Фантастика 2001 (fb2)


Настройки текста:



ФАНТАСТИКА 2001

ПОВЕСТИ

Сергей Лукьяненко
ПРОЗРАЧНЫЕ ВИТРАЖИ

«Прозрачные витражи», вольное продолжение «Лабиринта отражений» и «Фальшивых зеркал», не совсем обычное произведение. Его первая публикация произошла в Интернете, и написана была повесть в «интерактивном» режиме каждая главка публиковалась с интервалом в неделю, после чего автор знакомился с мнением читателей о новом фрагменте. Результатом этого стало наличие у повести двух финалов «красного» и «синего». Автор решил оставить оба финала и в печатном варианте повести так что читатель вправе сам выбрать понравившееся ему окончание произведения.

У меня есть конкретное предложенье —

Заменить все стекла на витражи.

Чтобы видеть в окне не свое отраженье —

А цветные картинки и миражи.

В этом деле есть одно осложненье —

Слишком много осколков и резаных ран.

Но зато фантастическое впечатленье —

Будто в каждом окошке цветной экран.

Но я вижу, тебя терзают сомненья —

Ты и в этой идиллии видишь обман.

Что ж, пусть кто-то из нас испытает прозренье —

Когда все миражи превратятся в туман.

Константин Арбенин
0000

В детстве эта игрушка была у меня самой любимой.

Паззл как паззл. Собираешь картинку из сотен кусочков разной формы.

Только этот паззл был прозрачным. Тоненький пластик переливчатых цветов, мутноватый — но если посмотреть на лампочку, то становится видна раскаленная нить спирали.

Я собирала свой паззл почти полгода.

Я сама!

Он был не для детей, как я теперь понимаю, слишком уж большой. Пять тысяч кусочков прозрачной пластмассы: малиновые и мраморные, лиловые и шоколадные, лазурные и морковные, лимонные и багровые, маренго и мокрая пыль, уголь и кармин. Картинка строилась неохотно, будто ее оскорбляло быть собранной восьмилетней малявкой, упорно копошащейся на полу в детской. Родителям я строго-настрого запретила убираться в комнате — ведь они могли разрушить возникающий под моими руками мир. Мама все равно убиралась, аккуратно обходя паззл, но только когда я была в школе.

А из радужных кусочков возникала стена. Каменная стена древнего замка, покрытая мхом, с выщербленной известью швов, с неяркой ящерицей, распластавшейся под лучами солнца.

И витражное окно. Полупрозрачное, нереальное, за которым угадывались смутные человеческие тени. Цветное окно, где рыцарь в сверкающих доспехах склонился перед прекрасной дамой в белом платье. Паззл еще не был закончен, но я уже могла часами любоваться рыцарем и его дамой. Меня смущало, что доспехи рыцаря, блистающие и великолепные, оказались чуть помяты, а кое-где — даже запачканы грязью. Меня удивляло лицо дамы — в нем не было восторга, скорее — печаль и жалость. И все-таки я смотрела на паззл, придумывая историю рыцаря и принцессы (ведь молодая дама могла быть только принцессой!). Я решила, что рыцарь только что вернулся из одного похода и собирается в другой. Вот откуда вмятины и грязь на доспехах, вот откуда печаль принцессы.

А разноцветные фигурки вставали на свои, единственно правильные, места. Загоралась радуга над рыцарем и принцессой. Рука рыцаря сжималась на рукояти меча. В светлых (как у меня!) волосах принцессы засверкал самоцветами гребень. Ящерица на стене обзавелась подружкой.

Родители перестали улыбаться, глядя на мою борьбу с витражом. Теперь и они любили тихонько постоять, глядя, как возникает цветное окно в серой стене. Наверное, порой они замечали нужные фигурки раньше меня. Но ни разу не подсказывали — так было заведено.

Я сама!

И настал день, когда я поняла — сегодня паззл будет собран. Осталось еще не меньше полусотни кусочков. Самых сложных, почти неотличимых друг от друга. Но я знала, что сегодня увижу картинку всю, целиком.

Я не стала обедать, а потом — ужинать. А мама не стала меня ругать, только принесла чай и бутерброды. Я даже не заметила, как их съела.

Кусочек вставал к кусочку. Цветная мозаика слилась в узор.

И остался последний кусочек — я уже знала какой. Прозрачный, с тремя выступами. Вовсе не главный, всего лишь прозрачный кусочек между склоненной головой рыцаря и тянущейся к нему рукой принцессы. Я протянула руку, пытаясь найти его на ощупь, не отрываясь от картины.

Коробка с фигурками была пуста.

Потом я перевернула комнату вверх дном. Потом я плакала то на руках у отца, то на коленях у мамы. Отец обещал, что напишет письмо в фирму, выпустившую паззл, и мне обязательно пришлют недостающий кусочек. И даже еще один паззл — в компенсацию. Мама перерыла мусорное ведро и вытряхнула пылесос. Хотя и знала, что там ничего нет.

Поздно вечером я вернулась в свою комнату, к почти собранному паззлу. Если не знать, что одного кусочка не хватает, то это было даже незаметно.

Теперь я знала правду. Знала, почему так печально лицо принцессы и почему так безнадежно-устало склонил голову рыцарь. Им никогда не коснуться друг друга. Между ними — пустота.

Я села на корточки, положила ладони на картинку. И повела левую руку — к себе, а правую — от себя.

Стена замка треснула, ящерку разорвало пополам, рыцарь рассыпался сверкающими кусочками доспехов, принцесса разлетелась белыми обрывками платья.

Пурпур, ржа, охра, старая медь, беж…

Радуга, цветная метель, крашеный снег…

Когда я впервые увидела дип-программу, то поразилась — как похож ее завораживающий калейдоскоп на старый паззл, рассыпающийся под моими руками.

Но тогда дип-программы еще не было. Ее изобрели тремя годами позже.

0001

У двери я на миг останавливаюсь, придирчиво оглядываюсь в зеркало. Ох и видок… Из зеркала смотрит на меня унылая дама лет тридцати, с брюзгливо поджатыми губами, намечающимся вторым подбородком — хотя фигура скорее костлявая, чем упитанная. Блеклые волосы собраны в тощий пучок, помада на губах слишком яркая, кричащая, а тени на веках — болотно-зеленые. Мышиного цвета платье, крепкие, будто у крестьянки, ноги в теплых чулках. Вроде как и не уродина, но…

Сексапильности во мне — не больше, чем в размазанной по тарелке остывшей овсянке.

Щелкаю свое отражение по носу и выскакиваю из дома. В отличнейшем настроении, бодрая и веселая.

А на улице — хорошо!

Воздух после короткого проливного дождя чистый и свежий, развиднелось и светит солнце. Тепло, но не душно. Во дворе бренчит на гитаре симпатичный парень, и очень хорошо бренчит. Когда я прохожу мимо, он поднимает голову и улыбается.

Он всем улыбается. Он не человек, а программа. Смесь справочного бюро, музыкального автомата и вахтера. Каждый уважающий себя дом Диптауна обзаводится чем-то подобным. Либо играют во дворе неправдоподобно вежливые и умилительные детишки, либо сидит на скамейке чинная старушка, либо длинноволосый живописец с мечтательными глазами стоит за мольбертом. А у нас — гитарист.

— Привет, — говорю я ему.

Иногда парень отвечает, но сейчас ограничивается лишь кивком. А я иду дальше. Можно взять такси, но тут недалеко, лучше пройтись. Заодно можно собраться перед беседой.

Дело в том, что на самом-то деле я ужасно трушу.

Диптаун всегда был для меня местом для развлечений. С тех пор, как в двенадцать лет я впервые вошла в глубину, тогда еще с папиного компьютера и без всякого комбинезона. Ну а когда у меня появилась своя машина, свой комбинезон — пусть даже «подростковый», без некоторых функций… Целоваться это не мешало.

И я носилась по глубине, прилипала то к одной компании, то к другой, дружила и ссорилась, храбро пила виртуальное шампанское, несколько раз виртуально выходила замуж и разводилась. В глубине были самые лучшие концерты — на исполинских аренах, над которыми кружились цветные облака и мерцали в такт музыке неправдоподобно яркие звезды. В глубине можно было посмотреть самый новый фильм задолго до его выхода на экраны — в роскошных пиратских кинотеатрах. В глубине можно было путешествовать — в каждой стране, в каждом городе находится человек, который делает виртуальную копию любимых пейзажей.

Конечно, были те, кто в глубине работал. Программисты, которым стали не нужны офисы. Тьма-тьмущая бухгалтеров, дизайнеров, инженеров. Преподаватели, обучавшие студентов со всего мира. Врачи, консультирующиеся друг с другом. Таинственные дайверы — конечно, если они есть на самом деле.

Но мне ни капельки не хотелось заниматься программированием или бухгалтерским учетом! Я даже учиться предпочитала по старинке. И поступила после лицея на юридический факультет: старомодный и солидный.

Но глубина все росла и росла. Ей уже не хватало неписаных правил. Ей потребовались законы.

И юристы.

Я сворачиваю с людного проспекта, прохожу маленьким сквером с заброшенным высохшим фонтаном в центре. Вокруг как-то пустеет, будто люди стараются обходить это место стороной.

Неудивительно. Тюрьмы никогда не пользовались популярностью. Даже виртуальные.

Обнесенное высоким забором с колючей спиралью поверх уныло-серое здание за сквером — это виртуальная тюрьма русского сектора Диптауна. Кто говорит, что мы отстаем от развитых стран? Может быть, в чем-то и отстаем, но пенитенциарная система всегда следит за прогрессом!

Подхожу к единственным дверям в стене — узкие металлические створки с крошечным окошечком-глазком. Нажимаю кнопку звонка. Пауза, потом слышится железный лязг, окошечко открывается. На меня мрачно смотрит крепкий парень, толстая шея распирает синий форменный воротник. Он не произносит ни слова, ждет. И я молчу, лишь подаю в окошечко документы. Охранник скрывается, теперь уже я терпеливо жду.

Много ли времени нужно, чтобы проверить подлинность документов в глубине? Немного, но куда больше требуется на торопливые звонки начальству.

Не возмущаюсь, жду. Поправляю прическу — будто с моим «крысиным хвостиком» что-то могло случиться. Я и сама, наверное, похожа на крысу: поджарую, злую, битую и травленую, привыкшую смотреть на мир без глупых иллюзий.

Ничего, так надо.

Дверь с грохотом открывается. Охранник козыряет и словно бы растерянно отступает в сторону, пропуская меня вперед.

За дверью — вовсе не тюремный двор, а полутемный коридор. Стена, судя по всему, толщиной метров пять. Это вовсе не показуха. Пока я иду, цокая каблучками по щербатому бетонному полу, в мой компьютер торопливо закачиваются нехитрые тюремные интерьеры. Коридоры, комнаты охраны и персонала…

Коридор кончается еще одной дверью. Охранник тянется, пытаясь открыть дверь, но я его опережаю.

И выхожу в тюремный двор.

Спортивная площадка и площадка для прогулок. Ухоженные клумбы вдоль дорожки, ведущей к тюрьме. Никогда не видела в России таких тюрем, ее проектировщик содрал дизайн с каких-нибудь американских, из самых новых. В такой тюрьме только перевоспитываться!

Охранник деликатно покашливает, я насмешливо смотрю на него. Вряд ли это настоящий служака из внутренних войск, повидавший настоящие тюрьмы. Здесь, в виртуальности, важны не физические данные.

— Идемте, — успокаиваю я охранника. — У вас всегда так безлюдно?

Мой доброжелательный тон охранника не успокаивает. Видимо, в сочетании с брюзгливо поджатыми губами и вечно наморщенным лбом доброжелательность кажется издевкой.

— Нет… не всегда… госпожа инспектор.

— Ничего, ничего, — говорю я так, что сразу ясно — очень даже «чего»!

Мы входим в помещение тюрьмы. Это административный этаж, и лишь решетки на окнах напоминают о суровой прозе жизни. Проходя мимо одного из окон, я провожу по стеклу кончиками пальцев. Так, чтобы немного лака с ногтей попало на стекло.

Охранник ничего не замечает.

Персонала немного — нам попадаются две женщины в форме и разболтанный молодой человек в грязноватом белом халате. Молодой человек долго смотрит на меня, будто размышляет, следует ли познакомиться, или лучше юркнуть в ближайшую дверь. Благоразумие берет верх, и он скрывается в двери с надписью «контрольная комната».

В настоящей тюрьме здесь помещались бы мониторы внутреннего наблюдения. Очевидно, здесь — то же самое. Мне становится интересно, и возле двери я впечатываю каблучок в пол сильнее обычного. Охранник оборачивается, делаю вид, что запнулась.

Крошечный термит, выбравшийся из каблука и деловито направившийся к двери, невооруженным глазом не различим.

Наконец-то кабинет начальника тюрьмы. У двери охранник останавливается, предоставляя мне инициативу.

Стучу по мягкой синтетической обивке, вызывающей воспоминания о тех незабвенных днях, когда квартирные двери делались из фанеры и дерматина, а не из легированной стали. И вхожу, не дожидаясь ответа.

Задержка почти неощутима, и все-таки она есть. Дверь открывается слишком медленно, будто пересиливаешь тугую пружину. Еще один сервер, а может быть — закрытый участок тюремного сервера… надо будет выяснить. Но сейчас я выбрасываю все это из головы и суховато улыбаюсь начальнику тюрьмы.

— Добрый день.

Начальник тюрьмы под два метра ростом, мордаст и широкоплеч, форма на нем сидит как влитая, грозно посверкивают звездочками подполковничьи погоны. Нетрудно иметь бравый вид в виртуальности.

— Ваши документы.

Молча подаю ему удостоверение, приказ из Управления по Надзору, командировочное удостоверение. Что ни говори, а это замечательное изобретение бюрократии — командировка в виртуальный мир. Может быть, именно поэтому большинство государственных учреждений располагается на «независимых» международных серверах? Куда приятнее быть командированным в виртуальную Панаму или Бурунди, чем в банальный Звенигород.

Жалко, что виртуальную тюрьму все-таки поместили на сервере МВД…

Пока подполковник просматривает документы, с любопытством оглядываю кабинет. Ничего интересного в нем нет, но все-таки… самый маленький штрих может быть полезен.

— Садитесь… Карина Петровна.

Он на глазах мягчеет. Наверняка глянул на год рождения.

— Первый раз с инспекцией, Карина Петровна?

Киваю. И с откровенностью круглой дуры добавляю:

— С виртуальной — да.

— Аркадий Томилин. Просто Аркадий. — Пожимаю крепкую ладонь. У него приятное рукопожатие, располагающее. — Честно говоря, я вначале напрягся.

Откровенность за откровенность…

— Виртуальные исправительные заведения — дело новое, непривычное. — Подполковник вольным жестом отбрасывает бумаги на стол. — И если их пытается инспектировать человек в годах, со старыми подходами, о глубине имеющий самые поверхностные представления… Вы курите, Карина Петровна?

— Курите, — разрешаю я. — Можно просто Карина.

Подполковник закуривает недорогие «21 век», в глубине распространяющиеся бесплатно. То ли демонстрирует свою простоту, то ли благоразумно не хочет привыкать к дорогим сигаретам — в реальном-то мире тоже захочется курить…

— Вы в курсе ситуации с виртуальными тюрьмами?

Еще один жест. Никто не любит называть место своей работы тюрьмой. Самые неуклюжие словосочетания вроде «исправительно-трудовое учреждение» пользуются большей популярностью.

— В общих чертах — в курсе, — говорю я с заминкой.

— Тогда общий экскурс… Да, Карина, Петр Абрамович еще преподает?

— Преподает.

— Сто лет не видал старика… Так вот, первые шаги в этом направлении сделали американцы, мы, как всегда, отстаем. Всем ведь понятно, что зачастую исправительные учреждения своей цели не служат. Не перевоспитывают человека, преступившего закон, а лишь озлобляют, сводят с криминальной средой… замкнутый круг, мы словно готовим себе новый контингент! А ведь в истории были, и неоднократно, примеры удачного перевоспитания преступников. Что такое Австралия, если вдуматься? Бывшая ссылка. Отправляли каторжников, ставили их в такие условия, что средством выживания становился честный труд, и добивались поразительных результатов! Каторжники создавали свое общество, перевоспитывались, население росло…

Почему-то мне очень хочется добавить про кроликов, которых тоже отправляли в Австралию. Но я молчу, лишь киваю.

— Цель идеальной тюрьмы — создать человеку условия для осознания своего проступка. Добиться катарсиса, настоящего покаяния. Но тут подход должен быть глубоко индивидуальный. Одному требуется заключение в одиночной камере и Библия под рукой. Другому — общение с людьми. Третьего надо просто научить читать, писать, дать хоть какую-то специальность! Но в обычной тюрьме такой индивидуальный подход невозможен. Вот в этом и смысл виртуальных тюрем. Квалифицированные юристы и психологи определяют, каким именно образом можно наставить преступника на путь исправления. И человек получает именно ту тюрьму, которая ему нужна! Необитаемый остров. Маленькую общину высоко в горах. Если требуется — то тюремную камеру, но чистую, сухую, теплую… Плюс — постоянные элементы психодрамы, целые спектакли, в которых они невольно участвуют, тем самым вставая на путь исправления…

Подполковник даже встает и начинает расхаживать по кабинету. Вожу за ним глазами, словно китайский болванчик.

— Итак, мы функционируем уже второй год. У нас более двухсот подопечных… все добровольно выбрали заключение в виртуальной тюрьме, разумеется. Контингент самый разный — от хакеров и распространителей нелицензионной программной продукции до убийц и насильников. В реальном мире их тела находятся в специальной тюрьме под Москвой… скорее даже это лазарет. Мы закупили специальные устройства, «дип-бокс», или глубинный контейнер. В них человек может находиться в виртуальности месяцами и даже годами. Дорого, скажете вы? Конечно! Но и обычное содержание под стражей обходится государству недешево. К тому же у нас на выходе будут получаться честные, осознавшие свою вину люди. А именно это наша цель. Не покарать преступление — оно уже совершено, а предотвратить преступления новые, вернуть обществу здорового, законопослушного гражданина…

Я все это знаю.

Хорошие и правильные слова говорит господин подполковник молоденькой инспекторше, первый раз прибывшей с проверкой в виртуальную тюрьму.

Вот только почему твои подопечные могут свободно выходить из замечательной виртуальной тюрьмы на улицы Диптауна? Или ты не подозреваешь об этом, Аркадий Томилин, офицер с прекрасным послужным списком?

Мне хочется задать этот вопрос, и я его задам. Но не сейчас. Потом.

А пока я слушаю — про великолепные системы безопасности, про защищенный от любых проникновений сервер, про психологов, медиков, про молодой персонал с незашоренным мышлением, про то, какие замечательные письма пишут родным вставшие на путь исправления заключенные.

0010

Нам подают чай. Суровая женщина в форме — на секретаршу она не походит, да и нет у начальника тюрьмы приемной. Наверное, работает в женском блоке тюрьмы.

— Чай хороший, — говорит подполковник. Кладет три ложки сахара, помешивает и добавляет: — Краснодарский. Мы используем виртуальные образы только российских продуктов.

Нашел чем гордиться!

Виртуальный патриотизм — это даже не смешно. Достаточно однажды разориться на настоящий чай, на те самые три верхних листика, вручную собранные с куста. Конечно, если ты олигарх из недобитых в начале века, то пей чай из тех, что «три доллара — грамм», хоть каждый день. Но на одну-то чайную церемонию скопить несложно. Зато потом наслаждайся настоящим чаем при каждом визите в глубину!

Но эти мысли я оставляю про себя. Пью чай. Не знаю, каков он для начальника тюрьмы. Для меня — мутноватая вонючая жидкость с плавающими поверх щепками. В такой чай и впрямь надо класть сахар, вгоняя в ступор настоящих ценителей напитка.

— Вы начнете с отчетности? — спрашивает подполковник мимоходом.

— Наверное. — Делаю вид, что размышляю. — Нет, наверное, вначале осмотрю условия содержания.

Начальник кивает. Либо ему все равно, либо хорошо притворяется.

— У меня с собой несколько сканеров, — добавляю я. — Знаете, есть мнение, что виртуальная тюрьма недостаточно защищена от побегов…

Аркадий смеется совершенно искренне.

— Побег? Куда, Карина? Ох уж мне эти динозавры от юриспруденции… Все наши подопечные спят крепким сном за высокими заборами. Вокруг — виртуальность!

— Да, — лепечу я, — но если убийцы и насильники смогут разбежаться по Диптауну…

— Предположим! — Подполковник готов идти мне навстречу. — Итак, кровожадный маньяк Вася Пупкин сумел убежать из виртуальной тюрьмы…

Бедный Василий Пупкин, автор учебника арифметики для церковноприходских школ! Не знал он, как жестоко расправятся с ним измученные задачками про бассейны и поезда ученики. Сделают его имя нарицательным, похлеще любого мистера Смита.

— И что же сотворит наш маньяк в виртуальности? — продолжает вопрошать Томилин. — А, Карина?

— Убийство, — предполагаю я.

— Виртуальное?

— А как же оружие третьего поколения? Которое убивает людей из виртуальности?

Понимаю, что стремительно падаю в глазах Томилина. Но ничего не поделаешь.

— Карина, года два назад ходили подобные слухи, — соглашается он. — Даже целые истории рассказывали. О том, как некий хакер погиб от виртуальной пули… Поверьте, шум был таким, что началось официальное расследование. Да, попытки конструировать «оружие третьего поколения» были. Но ничем не увенчались. Серьезные люди давно оставили эти исследования… разве что соответствующие службы еще сосут денежки из своих правительств.

— А если сексуальное насилие? — не сдаюсь я. — Ведь это в виртуальности возможно!

Тут подполковнику крыть нечем, и он сразу же теряет ироничность.

— Зато убежать из тюрьмы невозможно. Пожалуйста, проверяйте… я первый пожму вам руку, если вы докажете обратное.

Что-то я выхожу из роли. Старлей Карина, гордая от своей миссии, не должна отвлекаться на чай, пусть даже краснодарский, и бородатые анекдоты.

— Давайте начнем, — отставляю я чашечку. Чашечка красивая — черные с золотом розы на тонком фарфоре. Тоже отечественная, ясное дело.

— Следуйте за мной. — Голос Томилина тоже суровеет.


Идем долго. Не менее трех решетчатых дверей — сервер-гейтов, погружающих нас все глубже и глубже в тюремную сетку. Я демонстративно вожу вокруг сканером — вполне исправным и довольно надежным прибором. Все чисто. Никаких подкопов. Эдмон Дантес зря потратил бы свои молодые годы.

Тюремный корпус и впрямь построен по американскому образцу. Приличных размеров помещение, пассаж, где вместо магазинов — зарешеченные клетушки в три этажа. Неожиданности начинаются, когда мы подходим к первой камере. Она пуста.

— Подопечный в своем пространстве, — говорит Томилин. — Видите дверь?

В камере и впрямь есть одна деталь, выбивающаяся из привычного тюремного интерьера. Между сверкающим унитазом и жесткой откидной койкой — занавешенный плотной серой тканью дверной проем.

— Это и есть та самая «внутренняя Монголия»? — позволяю себе вольность. Ну должна же была трудолюбивая инспекторша ознакомиться с тюремным жаргоном?

— Да, — с легким удивлением отвечает Томилин. — Сержант!

Один из надзирателей, молчаливо следующих за нами, гремит ключами и отпирает камеру. Вхожу вслед за Томилиным.

— Не надо, — отмахивается подполковник от бросившегося к портьере сержанта. — Итак, Карина Петровна, весь наш контингент вправе отбывать свое наказание обычным образом, хотя и в виртуальности. Находиться в камере, работать в мастерской, посещать библиотеку и церковь… мы предоставляем услуги представителям пяти наиболее популярных конфессий. Однако есть и решающее отличие нашей тюрьмы от обычной. Каждый заключенный имеет собственное автономное пространство, как его неофициально называют — «внутреннюю Монголию». В каждом конкретном случае это пространство создается индивидуально, квалифицированными специалистами. Посещение вну… автономного пространства или же зоны катарсиса — это уже официальный термин — служит перевоспитанию преступника. Могу заметить, что случаи отказа от этой терапии крайне редки. Позвольте…

— Это не слишком бесцеремонно? — спрашиваю я.

И Томилин ощутимо меняется в лице.

— За находящимися в зоне катарсиса ведется непрерывное наблюдение. Они знают, что в любой момент надзиратель может прервать сеанс. Пройдемте.

Может быть, он начинал с патрульно-постовой службы?

Вслед за Томилиным я отдергиваю занавеску и вхожу в зону чужого катарсиса. В чью-то «внутреннюю Монголию».


А это и впрямь похоже на монгольскую степь!

Нет, я там не бывала. Даже через глубину. Но в моем представлении она так и выглядит: бескрайняя равнина до самого горизонта, каменистая земля с сухими стебельками высушенной злым солнцем травы, пыльный ветер, безоблачное небо. Очень жарко.

— Тс-с! — упреждает мой вопрос Томилин. — Вон там.

И впрямь, метрах в ста от входа — полощущегося прямо в воздухе серого полотнища, — сидит на корточках человек. Мы приближаемся, и человек оказывается тщедушным, с жиденькими волосами и нездоровой бледной кожей типом.

Перед ним сидит на земле крошечная рыжая лисичка — фенек.

Можно подумать, что они медитируют, глядя друг на друга. Но в отличие от человека лисичка нас видит. И когда мы подходим совсем близко — разворачивается и обращается в бегство.

Человек горестно вскрикивает и лишь потом оборачивается.

Лицо у него тоже самое обычное. С таким лицом трудно назначать девушкам свидания — не узнают, не выделят из толпы.

— Заключенный Геннадий Казаков, осужден районным судом города… — вскакивая и закладывая руки за голову, начинает он вытверженную назубок формулу.

А статья у него плохая. Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах.

— Я особый инспектор Управления по Надзору за исправительными заведениями, — говорю я. — Есть ли у вас жалобы на условия содержания?

— Жалоб нет, — быстро отвечает осужденный.

Во взгляде его не страх и даже не злость к тюремщикам. Раздражение! Самое настоящее раздражение человека, оторванного от очень важного дела ради какой-то ерунды. Больше ничего во взгляде нет.

— Пойдемте, — говорю я Томилину.

И мы оставляем Казакова в его «внутренней Монголии». Подполковник начинает говорить, едва мы выходим в обычную камеру.

— Это один из простейших, но на мой взгляд — изящный вариант зоны катарсиса. У заключенного есть выход в пустыню. Пустыня безгранична, но замкнута — попытавшись уйти, он вернется к прежнему месту. В пустыне обитает одна-единственная лисичка. Терпением и мягкостью заключенный может ее приручить. За последний год наш подопечный добился определенных успехов.

— Очень трогательно, — морщусь я. Постукиваю туфли каблуком о каблук — на пол сыплется мелкий сухой песок. — Хотя заключенный Казаков не очень-то похож на Маленького Принца. А что будет дальше?

— Когда он приручит лисичку, то сможет принести ее в камеру. Она станет совсем ручной, будет спать у него в ногах, бегать между камерами с записками… даже немножко понимать его речь. — Томилин чем-то недоволен, но рассказывает все-таки с увлечением.

— А потом?

— Вы догадливы, Карина. Потом фенек умрет. Он найдет ее в пустыне, дня через три после того, как лисичка перестанет приходить в камеру. И будет непонятно, то ли она умерла своей смертью, то ли кем-то убита.

Останавливаюсь. То ли от уверенного голоса начальника тюрьмы, то ли под впечатлением только что увиденного, но я представляю все слишком четко. Человек, стоящий на коленях перед неподвижным тельцем зверька. Крик, отчаянный и безнадежный. Пальцы, скребущие сухой такыр. И пустые глаза — в которых больше ничего нет.

Видимо, лицо меня выдает.

— Это нарисованная лисичка, — говорит подполковник. — Обычная программа «домашний любимец» с замедленным инстинктом приручения. Ее не надо жалеть, — он секунду медлит, потом добавляет: — а человека, зверски убившего свою жену, — тем более. Пережитый шок заставит его осознать, что такое боль утраты.

У меня на языке крутятся очень скептические вопросы. Но разве мое дело их задавать? Поэтому киваю, кручу вокруг сканером, уделяя особое внимание зарешеченному окну. Томилину смешно, но он старается не улыбаться.

Спасибо ему большое.

Мы проходим еще три камеры. В одной заключенный спит, и я прошу подполковника его не будить. Обитатели двух других странствуют по своим зонам катарсиса. Первая зона — город, где нет никого, вообще никого, но все время находятся следы недавнего присутствия людей. Я сразу угадываю, что город предназначен для еще одного убийцы. Вторая зона — что-то подозрительно смахивающее на симулятор автогонок. Здесь раскаивается в своем преступлении шофер, покалечивший в пьяном состоянии несколько человек. Не знаю, не знаю… мне кажется, что веселый усатый мужик просто старается сохранить профессиональную форму. Впрочем, ему осталось сидеть всего полгода. Вряд ли он решится бежать, даже если его большегрузный «КамАЗ» проломит нарисованный забор и выкатит на улицы Диптауна.

Но сканером я работаю старательно.

— Дальше — заключенные под стражу за экономические преступления, — говорит подполковник. — Будете знакомиться?

Можно подумать, что убийцы и насильники для меня более интересны.

— Конечно.

— Взлом серверов, кража информации, составляющей коммерческую тайну. В общем — хакер, — представляет подполковник отсутствующего обитателя камеры. — В зону катарсиса пойдем?

— Давайте заглянем, — говорю я, стараясь не выдать волнения.

На экране детектора по-прежнему горит зеленый огонек — все чисто. Но этот огонек не играет никакой роли. Он для тех, кто глянет на экран через мое плечо.

Ничего не значащая буковка F в углу экрана гораздо информативнее. Где-то рядом пробит канал на улицы Диптауна.

Ах какая замечательная идея — наказать хакера заключением в виртуальной тюрьме!

0011

Зона катарсиса хакера — подъезд многоэтажки. Грязноватый, с унылыми резиновыми ковриками у дверей. Почему у ковриков всегда такая тоскливая раскраска? Чтобы не сперли?

— Труднее всего перевоспитывать человека, совершившего экономические преступления, — сообщает вдруг подполковник. — Понимаете, Карина?

— Нет, не совсем.

— Ну посудите сами. — Он оживляется. — Вот простейший пример. Медицина лечит страшные болезни: оспу, чуму. А с банальным насморком справиться не может. Так и с преступлениями в экономической сфере: воровством данных, незаконным пользованием программами. Поймать правонарушителя, наказать его — мы в силах. Но убедить его, что поступать так нельзя… Во-первых, сроки заключения небольшие. Совершенно нет времени на работу с человеком…

Мне почудилось, или в голосе Томилина сквозит огорчение?

— Во-вторых, очень трудно убедить человека, что его действия аморальны. Даже христианских заповедей не хватает. Сказано «не укради», но разве человек крал? Он всего лишь скопировал информацию. Пострадал ли конкретный человек? По сути — да. Но объясни провинциальному программисту, что Билл Гейтс страдает от незаконного пользования «Виндоус-Хоум», что певице Энии нужны отчисления от продажи дисков!

Я смотрю на Томилина с удивлением. Вот уж не ожидала, что он слушает Энию! Такие, как он, должны слушать музыку раз в год. На концерте в честь Дня милиции.

— Но мы все-таки не сдаемся, — со скромной гордостью говорит Томилин.

Мы идем по лестнице, Томилин легонько толкает каждую дверь. Наконец одна поддается.

Входим.

Квартира. Как принято говорить — чистенько. Даже слишком уж аккуратно, учитывая доносящиеся детские голоса.

— Это квартира обычного российского программиста, — торжественно говорит Томилин, понижая голос. — Зовут его Алексей, жена — Катерина, дочь — Диана, сын — Артем. Имена, возраст, характер — все составлено на основе большой репрезентативной выборки. Это абсолютно стандартный программист.

У меня в груди шевелится смешок. Но я молчу, киваю.

— Алексей работает в фирме «Седьмой проект», занимающейся выпуском и локализацией игровых программ, — продолжает подполковник. — Но хакеры взломали сервер и украли новейшую игру, над которой программисты работали пять лет. Игра вышла на пиратских дисках, фирма на грани банкротства.

Вслед за Томилиным иду в гостиную. Мысли по поводу игры, которую делают пять лет, держу при себе.

А вот и наш программист. Он тощ, очкаст и небрит. Сидит на табуретке перед компьютером, на мониторе — строчки машинного кода. Судя по поведению Томилина, нас Алексей не видит. Впрочем, он и без того занят — положив руку на плечо конопатого мальчика, что-то втолковывает ему:

— Я понимаю, сынок. Мы обещали тебе велосипед, но нам с мамой сейчас очень трудно. У нас украли игру, которую мы так долго делали, и зарплату не платят.

— Но у всех ребят есть велосипеды… — горько отвечает ребенок.

— Ты ведь уже большой и сам должен понимать, — серьезно отвечает стандартный российский программист. — Давай договоримся, что к Новому году мы подарим тебе коньки?

Главное — не смеяться. Выйду из образа. Да и нехорошо — как-никак у ребенка горе!

— Хорошо, папа, — соглашается стандартный ребенок российского программиста. — Давай я помогу тебе отлаживать программу? И ты быстрее сделаешь новую игру.

— Давай, сынок. Если ее не украдут, то мы подарим тебе велосипед!

— Примерно такая вот психодрама, — шепчет мне на ухо Томилин. — Шоковая терапия.

Невесть отчего, но я вдруг вспоминаю старый-престарый фильм, еще коммунистических времен. Там действие происходило в пионерлагере, на сцене дети пели песню «На пыльных тропинках далеких планет…» А директор пионерлагеря, склонившись к важному гостю, шепнул…

— Эту песню Гагарин пел в космосе! — произношу я вслух. Непроизвольно. Само с языка слетело, честное слово!

И вдруг лицо Томилина едва заметно меняется. Вспыхивает и гаснет улыбка.

Вовсе ты не так прост, товарищ подполковник!

Но обдумывать это некогда. Я заговорила слишком громко — и из повернутого к нам спинкой кресла раздается досадливое кряхтенье. Кресло жалобно скрипит (и почему несчастный стандартный программист мучается на табуретке, когда есть другая мебель?). Над спинкой появляется сверкающая лысина. Потом — широкие плечи.

— Охо-хо… — вздыхает обладатель лысины, разворачиваясь.

Ну и шкаф!

Хакер вовсе не так толст и приземист, как мне показалось. Он просто широк. Тюремная роба на нем едва сходится, видна волосатая грудь.

— Заключенный Антон Стеков, — с вальяжной небрежностью, хотя и без заминки, закладывая руки за голову, говорит хакер. — Осужден…

— Осужден, — внезапно поправляет его Томилин.

— Осужден, осужден, — соглашается хакер. — По статье двести семьдесят два часть первая УК России…

На носу хакера — очки в тоненькой интеллигентской оправе. То ли линзы очень сильные, то ли он от природы пучеглаз.

Пока хакер отчитывается, пытаюсь понять, чем же он занимался. Неужели слушал сетования стандартного программиста стандартному ребенку?

Наконец до меня доходит. В углу едва слышно бормочет телевизор — старенький «Самсунг». Хакер всего-то смотрел новости!

— Я инспектор по надзору, — говорю я. — Заключенный Стеков, у вас есть жалобы?

— Есть, — косясь на начальника, говорит хакер.

— Я вас слушаю.

— Ленивчик не работает, — вздыхает Стеков и в доказательство демонстрирует пульт дистанционного управления от телевизора. — Нет, я понимаю, если это наказание такое — пускай будет. Но если просто недосмотр?

— Что-либо еще? — спрашиваю я, опомнившись. Слегка пристукиваю каблуком по полу — и крошечный термит устремляется к заключенному.

— Больше ничего, — с достоинством отвечает хакер. — Отношение самое благожелательное, харчи вкусные, постельное белье меняют регулярно, раз в неделю — баня.

— Я выясню, что можно сделать… с ленивчиком…

Томилин, с каменным выражением лица, ждет.

— Разрешите вернуться к отбытию наказания? — спрашивает Стеков.

Ожидаю со стороны подполковника какой-либо реакции, но ее нет. Мы покидаем хакера, выходим в подъезд, затем — в камеру.

— Храбрится, — неожиданно замечает Томилин. — Заключение в виртуальности для хакеров — самое неприятное наказание. Находятся в глубине, и при этом — никакой возможности взломать программы.

Киваю… и вдруг понимаю, что меня насторожило. Статья двести семьдесят два, часть первая. Исправительные работы на срок от шести месяцев до года, лишение свободы на срок до двух лет.

— Какой у него срок?

— Шесть месяцев.

— И… сколько осталось?

— Чуть меньше двух.

Не понимаю. Даже если хакер сумел выбраться из виртуальной тюрьмы — к чему такой риск? Отбывать наказание ему осталось всего ничего!

— Продолжим обход? — спрашивает Томилин.

По-хорошему стоит посетить еще пару камер. Исключительно с целью запутать Томилина. Смотрю на часы.

— У меня есть еще двадцать минут. Давайте. Сосредоточимся на компьютерных преступлениях, хорошо?


deep

Кружится перед глазами цветная мозаика. Не то пытаясь сложиться в картинку, не то рассыпаясь. Рыцарский меч, доспехи, протянутая рука, самоцветный гребень, ящерка на стене…

Но я знаю — в этом паззле недостает одного, самого важного, фрагмента.

Выход.

Я стянула шлем, расстегнула воротник комбинезона. В комнате было темно — так и не раздернула с утра шторы…

Встав и сладко потянувшись, я крикнула:

— Мама! Папа! Я дома!

Сквозь дверь донеслось что-то неразборчивое, заглушенное музыкой. С этими родителями беда! Как врубят свою «Машину времени» или других старичков — не дозовешься!

— Не слышу! — крикнула я снова.

Макаревич, сокрушающийся о невозможности изменить мир, притих.

— Дочка, ужинать будешь? Тебе накладывать? — подойдя к двери, спросила мама.

— Иду, — выскальзывая из комбинезона, сказала я. — Сейчас.

Ёжась под холодным душем — ничего нет лучше, чтобы опомниться от глубины, — я прокрутила в памяти тюрьму, Томилина, хакера Антона.

Нет, не сходится что-то.

Я выскочила из душа, промокнула с тела воду, швырнула полотенце прямо в бак стиралки. Влезла в старые, дырявые на коленках джинсы, надела старую рубашку — когда-то ее таскала мама, но она мне жутко нравилась.

— Карина!

— Иду, — отпирая дверь, пробормотала я. — Ну сказала же, сейчас…

Папа уже был дома. Сидел за столом, косясь одним глазом в телевизор. И не преминул спросить:

— Любимый город?

— Может спать спокойно. — Я плюхнулась на свою законную табуретку. — Папа, вот представь, что ты сидишь в тюрьме…

— Не хочу, — немедленно ответил папа.

— А ты попробуй. Тебя посадили на полгода, ну, за взлом сервака и кражу файла…

— Карина! — Папа многозначительно постучал вилкой по тарелке.

— За неправомерный доступ к охраняемой законом компьютерной информации, каковое деяние повлекло за собой копирование информации… — досадливо сказала я.

— Представил, — ответил папа. — Теперь представил. Дальше?

Разумеется, я не должна обсуждать с родными таких вещей. Ну… мало ли чего я не должна делать? Сажать «жучков» на Томилина я тоже не имела права.

— Тебе дали полгода в виртуальной тюрьме…

— Спасибо, что не вышку, — вставил папа. Поймал укоризненный мамин взгляд и улыбнулся.

— Полгода, — гнула я свою линию. — Четыре месяца ты отсидел. И вдруг нашел способ выбираться наружу, в Диптаун. Но если это раскроется, то статья будет как за обычный побег! Станешь ты прогуливаться по Диптауну?

— Это все твоя американская практика? — невинно спросил папа.

— Да не практика, я же неделю как вернулась… — начала я, но вовремя сообразила, что отец шутит. Стажировку в США я проходила в виртуальности, хотя очень надеялась на настоящую поездку. Вот и выслушивала каждый вечер про чудеса техники: «А дочка уже вернулась из Штатов? Надо же, какие быстрые нынче самолеты!» — Папа, я серьезно!

— Я не юрист, — скромно сказал папа. — И даже не зек.

— Папа…

Отец задумался.

— Мог бы и убегать, — сказал он наконец. — Если есть какая-то важная причина. Это наш хакер?

— Я абстрактно спрашиваю, — терзая вилкой котлету, спросила я.

— Так и я тоже. Это абстрактный русский хакер?

— Угу.

— Тогда он может быть влюблен, может распивать с друзьями пиво или убегать всего-то ради куража.

— А если хакер американский?

— Тогда он грабит банки, пользуясь имеющимся алиби, — уверенно сказал папа. — Чем не повод? Сесть в тюрьму на маленький срок и, честно отбывая наказание, заняться серьезным бизнесом.

— Карина, пять минут прошли, — напомнила мама.

У меня хорошие родители. Но правило, что о работе за столом не говорят, а если уж говорят, то не больше пяти минут, они соблюдают строго. Лучше и не спорить.

— Злые вы, уйду я от вас, — заявила я и протянула Клеопатре, маминой ручной крысе, сидящей у нее на плече, кусочек котлеты. Клео котлету понюхала, но не взяла.

— Не закармливай бедное животное, — строго сказала мама.

— Когда ты приведешь домой молодого человека и скажешь: «Я с ним уйду», мы будем счастливы, — добавил отец.

— Я припомню, — злорадно пообещала я.

— Виртуальные молодые люди не считаются, — уточнила мама.

Нет, это хорошо, когда родители сами программисты. Причем не такие стандартные, как во «внутренней Монголии» у Антона Стекова.

Но иногда мне хочется, чтобы они были больше похожи на родителей — а не на старшего брата и сестру. Впрочем, братья и сестры мне бы тоже не помешали…

— Этими детскими забавами я переболела, — сказала я. — Мне двадцать шесть лет, я старая крыса из эмвэдэшного вивариума. В виртуальности пусть влюбляются тины.

— Карина? — мягко спросил папа.

— Тинэйджеры!

— Карина?

— Прыщавые подростки! — Я бросила вилку так, что Клео на мамином плече вздрогнула. Хотела было сразу выскочить из кухни, но вначале открыла холодильник и схватила пакет молока.

— Не пей холодное! — напомнила мама.

— Поставь под кулер, пусть нагреется, — посоветовал отец.

— Папа? — ехидно спросила я, направляясь в свою комнатку.

— Под вентилятор системного блока, — быстро исправился папа. Но я уже скрылась за дверью.

0100

Терпеть не могу, когда мне пытаются устроить семейную жизнь!

И ведь была бы мужчиной — никто бы не удивлялся, что в двадцать шесть лет я занимаюсь карьерой, а не возней на кухне. Просто средневековье какое-то. Все родственники так и стараются с кем-нибудь познакомить, причем родители этому потворствуют.

У меня есть хорошая подруга, правда, мы никогда с ней не встречались в реале. Зовут ее Наташа, она русская, но живет в Австралии, уехала туда с родителями еще в детстве. Года два назад мы с ней обсуждали, когда стоит выходить замуж и надо ли это делать вообще. Как-то так получилось, что Наташа заговорила о лесбийском сексе. Мы пообсуждали эту тему немного и решили попробовать — вдруг у нас что-то получится? Подруги мы и так замечательные, а вдруг ко всему еще удастся организовать крепкую семью? Тянуть мы не стали, пошли в какой-то диптаунский ресторанчик, распили бутылку шампанского и попробовали поцеловаться. Я чмокнула Наташу в губы — и вдруг мне стало так смешно…

Ох и хохотали же мы! Только настроимся на серьезный лад, как полагается влюбленным женщинам, посмотрим друг на друга — и снова тянет смеяться. Никакой романтики. Так что мы выпили еще шампанского и познакомились с ребятами, сидевшими за соседним столиком.

Я вообще считаю, что семья — это пережиток довиртуальной эры. Но родителям этого никогда не объяснить.

Попивая холодное молоко прямо из пакета, я глазела на монитор и обдумывала жилищный вопрос, который в нашей стране всегда и все портит. Хотелось думать о хорошем. О том, что я разоблачу жуткую банду виртуальных преступников и получу премию — такую огромную, что куплю квартиру. Ну или выиграю в лотерею особняк, лимузин и яхту… это ведь куда вероятнее.

И тут на экране замигала панелька «жучка», а колонки противно запищали.

Ничего себе!

Я вскочила, запрыгала на одной ноге, втискиваясь в комбинезон. На мониторе уже развернулась карта Диптауна, а по ней невозмутимо плыла зеленая точка. Хакер Антон Стеков покинул хваленую виртуальную тюрьму и прогулочным шагом дефилировал по городу!

У меня несколько точек входа в глубину. Сейчас я нацелилась на портал в развлекательном центре, не самый лучший, зато прямо на пути хакера. Надевая шлем, попыталась вспомнить, какие там есть тела. Кажется, выбор у меня небогатый…


deep

Ввод.

Я вскакиваю с койки в маленькой, узкой, как пенал, комнатушке. Распахиваю стенной шкаф — на крючках болтаются две девицы. Одна вульгарная до безобразия, размалеванная и в дурацком старомодном платье. Вторая — слишком уж малолетка, в такой только на молодежную дискотеку идти…

Так, а в чем я сейчас?

Вполне симпатичная девушка, крепенькая, фигуристая, но по-спортивному. Пойдет. Такая должна понравиться Стекову.

Я пристегиваю на руку попискивающий сканер, замаскированный под часы, и выхожу из комнаты.

На прозрачный пол высоченного небоскреба, к скользящим в прозрачных шахтах прозрачным лифтам. Здание все из стекла, лишь арендованные комнатки темнеют, будто капли меда в сотах. Никогда не построить такого небоскреба — там, в настоящем мире…

Ныряю в услужливый лифт — и тот с головокружительной скоростью падает из поднебесья к улицам Диптауна. Страдающих боязнью высоты просьба не беспокоиться…

А сканер жизнерадостно пищит, стрелочка плавно разворачивается на экране. Хакер не стал брать такси, он просто идет по улице.

Нет, не могу поверить в свою удачу! Так быстро и легко обнаружить нарушение! Задание и без того было головокружительным: первая инспекция в первой виртуальной тюрьме. Понять не могу, как мне доверили, почему не послали бригаду опытных программистов — ведь есть у нас настоящие мастера, они бы тюрьму разобрали по байту, даже не заходя в глубину. А товарищ подполковник и его подопечные даже не заметили бы, что лежат на предметном стеклышке под микроскопом…

И тут меня посещает очень нехорошая мысль.

Слов нет, до чего нехорошая.

А с чего я взяла, что этого не происходит? Это ведь обычнейшая схема — к объекту разработки направляется неопытный сотрудник, «лопух» на жаргоне, а настоящие профессионалы работают тихо и незаметно…

Но сейчас задумываться об этом нельзя, нет на это времени. Я выхожу из лифта — и сразу же вижу Антона Стекова.

Нет, каков наглец!

Заключенный идет по улице в своем настоящем облике. Он даже переодеться не удосужился! Пользуется тем, что виртуальные тюрьмы — дело новое, о побегах никто и не слышал.

Я пристраиваюсь за хакером, пытаясь сообразить, что же мне делать. Связаться с полицией Диптауна? У меня есть идентификационный номер сотрудника МВД России, мне обязаны оказать поддержку. А может быть, проследить за Стековым? Конечно, наружка — не моя область, но…

«Карина, опомнись! — строго говорю я себе. — Не играй в сыщиков, ты эксперт, а не оперативный работник!»

Все так, но я продолжаю идти за Стековым. Ругаю себя, вспоминаю отчеты психологов — у людей, с детства находящихся в глубине, отмечается значительный психический инфантилизм, склонность играть, а не жить… И все-таки я иду за Стековым.

К счастью — недолго.

Хакер уверенным шагом направляется к столикам маленькой открытой кофейни. Навстречу ему встает высокий светловолосый мужчина — ну и вырядился кто-то, прям викинг из фильма… наверняка в реальной жизни — пузатый недомерок…

Стеков и незнакомец обнимаются, обмениваются какими-то репликами. Стараясь выглядеть непринужденно, я присаживаюсь за соседний столик. Отключаю у сканера звук, хватит ему пищать.

Неумело, непрофессионально… не обучали меня слежке…

Но вроде бы они на меня не смотрят.

Светловолосый здоровяк подзывает официанта, покупает у него пачку «Беломора» и удаляется. Идет он как-то неуверенно, пьяный, что ли? Едва не натыкается на меня и бормочет:

— Извиняюсь, птичка…

Отвечаю я не раздумывая, образ сам подсказывает манеру поведения:

— Лети дальше, орел…

— Как скажешь, птичка. — Светловолосый тип одаривает меня добродушным взглядом и удаляется.

Хорошо бы и его проследить. Но сейчас у меня нет при себе «жучков», да и ставить их опасно — могу спугнуть.

А Стеков за соседним столиком непринужденно допивает оставленный «викингом» кофе. Улыбается мне, потом встает и подходит:

— Извините, можно присесть?

Вот уж чего я не ожидала. С одной стороны — удача… с другой…

— Ну, попробуй… — отвечаю я. Девчонка я грубая, но зато откровенная и независимая.

— Заказать вам кофе? — спрашивает Стеков. Замечаю, что рядом стоит официант, терпеливо дожидаясь заказа. Официант — явная программа.

— Ну… — Я все больше и больше вываливаюсь из образа. Не вяжется поведение Стекова с его тайными вылазками из тюрьмы! — Закажи, — разрешаю я. — Черный, без сахара. А что ты так вырядился?

Нападение — лучшая защита!

— Вырядился? — с искренним недоумением спрашивает хакер. — Это обычная одежда заключенного.

— Ну и зачем ты ее напялил? — продолжаю я. Неужто скажет, что убежал из тюрьмы?

— Чтобы привлекать внимание. — Стеков улыбается. Странно как-то… улыбка словно другому человеку принадлежит… — Вы знаете, что в глубине появились тюрьмы?

— Нет, — быстро отвечаю я. — А что такого, если даже и появились?

— Вас это не шокирует? — Стеков снимает очки, смотрит на меня совсем не близоруким взглядом.

— Мало ли в мире тюрем…

— Так это в мире, — терпеливо объясняет Стеков. — Там много чего есть. Войны, к примеру. Прочая дрянь. Но вот удивительное человеческое свойство — всю имеющуюся гадость повсюду тащить за собой… Кстати, давайте знакомиться? Меня зовут Чингиз.

Надо же, придумал себе имя.

— Ксения, — ляпаю наугад. — Можно Ксюша.

Внутреннего протеста имя не вызывает. Грубоватая и крепенькая девица — типичнейшая Ксюша. Наверное, любит травку и старый рок…

— Вот и замечательно, — кивает «Чингиз». — У вас есть несколько часов времени?

— Смотря для чего, — уточняю я.

— Для прогулки, — серьезно говорит Стеков. — Вы ведь давно в глубине, верно? Я бы предположил — лет с четырнадцати.

— А сколько мне сейчас? — любопытствую я. Он и впрямь угадал.

— Двадцать четыре — двадцать пять. — Стеков даже не ждет подтверждения. — Понимаете, Ксюша, глубина накладывает свой отпечаток на поведение. Имея некоторый опыт, можно определить, как давно человек ходит в виртуальность.

Официант приносит кофе. Делаю маленький глоток и кокетливо киваю Стекову:

— Ты интересный. Давай прогуляемся.

Я все глубже и глубже вязну в разговоре. Сейчас надо хватать хакера с поличным, а я флиртую… но ведь у меня нет возможности позвонить в полицию, верно? Все слишком быстро происходит.

Стеков вновь цепляет очки на нос, встает, машет рукой, останавливая такси. А я мимоходом смотрю на окошечко сканера.

Стрелка указывает куда-то в сторону тюрьмы. Но уж никак не на Стекова!

— Черт! — кричу я, вскакивая. Чашечка летит со столика на каменные плиты тротуара, звонко разлетается вдребезги. Лже-Стеков с улыбкой оборачивается:

— Что случилось, Ксюша?

Я молчу. Мне хочется разреветься. Я дура, я самая настоящая дура! «Лети дальше, орел!» Меня провели так просто и изящно… стоило чуть-чуть пошевелить мозгами…

— Не надо так убиваться. — Лже-Стеков мягко берет меня за локоть. — Ничего ужасного не случилось, поверьте.

— Где он? — выпаливаю я.

— Тоха? Думаю, уже вернулся в тюрьму.

— Вы понимаете, что стали соучастником? — спрашиваю я. — Учтите, наш разговор пишется, и…

— Я по-прежнему зову вас на прогулку. — Лже-Стеков совсем не выглядит напуганным. — Кстати, вы не задумывались, Ксюша, зачем виртуальную тюрьму поместили в Диптаун?

Молчу. Все полетело кувырком, я вспугнула преступника, провалила инспекцию…

— Что стоило создать для тюрьмы отдельное виртуальное пространство? — продолжает лже-Стеков. — Никаких побегов, даже теоретически.

— Думаете, большие шишки наверху это понимают? — отвечаю я. И мысленно хватаюсь за голову. Что я делаю? Спорю с преступником, ругаю перед ним начальство!

— Понимают. Ну что, поехали?

Оглядываюсь — невдалеке, у перекрестка, стоит полицейский. Обычный диптаунский полицейский, крепкий, с располагающим добрым лицом. Белая форма, бляха с номером. На поясе кобура с пистолетом, наручники, рация. Стоит лишь крикнуть — и моего собеседника арестуют. Никуда он не денется.

Но я уже понимаю, что звать полицейского не стану. Стеков задал тот самый вопрос, что мучил и меня.

Почему тюрьма не изолирована?

И ответ лишь один.

Для того, чтобы было куда бежать.

0101

Такси петляет по Диптауну, повинуясь указаниям фальшивого Стекова. На первый взгляд — без всякой системы, но я замечаю — мы то и дело выскакиваем из российского сектора в японский, китайский, немецкий, американский сектора.

Путает след. Грубо, но эффективно. Конечно, если слежка не ведется на уровне провайдера.

И мой спутник думает о том же.

— Через кого ходишь, Ксюша?

— Я не Ксюша, — наплевав на все, отвечаю я. Гори оно огнем… — Меня зовут Карина.

— А меня Чингиз. На самом деле. Так через кого?

— Москва-Онлайн.

— Угу… — с явным удовлетворением заключает Чингиз. Не таясь, достает пейджер, не глядя на клавиатуру, набивает письмо.

Неужели у него есть сообщники среди провайдера?

А почему бы и нет? Москва-Онлайн — одна из самых популярных компаний. Если Чингиз серьезный человек — а он такое впечатление производит, — то мог заранее обзавестись знакомыми в самых популярных и крупных конторах.

— Остановите у памятника Последнему Спамеру, — командует Чингиз программе-водителю.

Я это место знаю. Была в глубине такая профессия — спамер. В невиртуальную эру они рассылали рекламные письма с арендованных на раз адресов. В начальный период глубины занялись рекламой лично. Создавали простенькие программы в виде обаятельных молодых людей и симпатичных девиц, которые бродили по улицам и приставали к каждому встречному: «Простите, вы еще не слышали удивительную новость? Открылся замечательный бордель «Интеллектуальная страсть»…»

Давили их долго. Отстреливала полиция, гонялись за ними провайдеры… Но уничтожили спамеров, только начав выдавать лицензии частным гражданам. Появилась еще одна профессия — охотник на спамеров. Как только люди сообразили, что заработать охотой на непрошеных рекламщиков проще, чем самой рекламой, число спамеров пошло на убыль. В ознаменование победы и воздвигли памятник, изображающий молодого человека с идиотской улыбкой, выпученными глазами и ворохом рекламных листовок в руках. Конечно, на самом-то деле спамеры иногда появляются. Но уже эпизодически, потому что награду за их уничтожение благоразумно не отменяют.

Такси останавливается у сквера, где и стоит вечно молодой рекламщик. На ступеньках у памятника люди потягивают пиво, общаются, и никто никого не донимает советами, как лучше потратить время и деньги…

Чингиз успевает выскочить первым и открыть мне дверцу. Оставляю его галантность без внимания. Находим свободную скамеечку, все с той же молниеносностью Чингиз отправляется в ларек за пивом. Над ларьком выцветший рекламный плакат: «Только сегодня пиво «Ледяной орел» распространяется бесплатно!»

Плакат висит сколько себя помню.

Его даже повесили нарочито потрепанным.

— Так что вы хотите мне сказать? — открывая пиво, спрашиваю я. — И учтите, все сказанное может быть использовано против вас…

— Карина, не против, если я сменю тело? — спрашивает Чингиз.

Молчу, ничего не понимая.

А Чингиз будто подергивается на миг туманом. Сидел рядом со мной кряжистый волосатый Антон Стеков, а вот уже — нет его. Взамен возникает прежний светловолосый красавчик.

Когда в кофейне Чингиз обменялся телами с Антоном, это меня не удивило. Это могло быть запрограммировано заранее. Чингиз ждал своего приятеля, и машина отработала на его приближение. Обычный набор заготовок, которые использует каждый уважающий себя хакер.

Но неужели и обратная смена тел была заранее заготовлена?

Проще поверить в это.

Потому что иначе — Чингиз является дайвером.

Тем самым фольклорным персонажем, умеющим по желанию выходить из виртуальности. Человеком, все время осознающим иллюзорность происходящего вокруг. Ему стоит лишь захотеть — и сквер вокруг превратится в обычную трехмерную картинку. Он может снять шлем, набрать на клавиатуре команду и сменить свой облик. Он может, глядя на нарисованный Диптаун, увидеть слабые места программного кода.

Много чего возможно… если дайверы и впрямь существуют.

— Я дайвер, — говорит Чингиз. — Если ты думаешь, что это была домашняя заготовка, — скажи, кем стать.

Качаю головой. Вот только маскарада мне не надо. Не в Венеции. Спрашиваю:

— И настоящий Стеков — тоже дайвер?

Это объяснило бы, каким образом он выбрался из тюрьмы.

— Нет. Он хакер. Очень хороший хакер… — Чингиз улыбается и добавляет: — Единственный член UGI, HZ0 и UHG одновременно.

— Они же не допускают совместного членства… — глупо возражаю я.

— А он везде под разными именами, — разъясняет Чингиз. — Впрочем, это к делу не относится.

— Относится! — возражаю я. — Как такой опытный человек мог попасться на мелком взломе? Я смотрела его дело — он совершил грубейшие ошибки! Да и преступление… смехотворное. Подчистка телефонной базы на сумму триста сорок три рубля шестнадцать копеек!

— Ну, Шура Балаганов в свое время попался на краже грошовой пудреницы, — загадочно отвечает Чингиз. Балаганов… смутно знакомое имя, но не могу вспомнить. Наверное, кто-то из легендарных хакеров… — Но ты права, Карина. Тоха нарочно попался.

— Зачем?

— Чтобы его арестовали, — с точностью и бессмысленностью программиста из анекдота отвечает Чингиз. — А потом мне пришлось дать взятку. Чтобы его осудили, а не ограничились штрафом.

— Зачем? — снова восклицаю я.

— Чтобы Тоха сел в виртуальную тюрьму, — терпеливо объясняет Чингиз. — А потом — начал совершать из этой тюрьмы прогулки по глубине. Канал был пробит нарочито грубо.

— Вы хотите дискредитировать саму идею виртуальной тюрьмы? — прозреваю я. Мой собеседник кивает. — Чингиз… но это глупо!

Я горячусь и понимаю это. Куда лучше было бы выслушать Чингиза. Но мне надо его переспорить — чтобы исчезло неприятное, дурацкое ощущение собственной неполноценности.

— Неужели вам это настолько неприятно? — спрашиваю я. — Мы все любим Диптаун, но подумайте — ведь своей брезгливостью, нежеланием быть рядом с преступниками вы отбрасываете этих людей на обочину жизни…

— Да при чем тут брезгливость? — удивляется Чингиз. — Я и сам преступник, если вы не забыли.

— Тогда почему вы против тюрьмы? Ваш приятель пожертвовал свободой, чтобы бороться с виртуальной тюрьмой! Разве это стоит таких жертв?

— Карина, почему тюрьма находится в ведении МВД, а не министерства юстиции, как положено?

— Проект начинался как следственный изолятор для лиц, совершивших преступления в глубине, — отвечаю я. — Понимаете, очень удобно было проводить следственные действия в самом Диптауне. Сейчас изолятор превратили в тюрьму, но пока идет эксперимент — подчинение тюрьмы не меняют. Странно, конечно, что тюрьму не отсоединили от всего Диптауна…

— Карина, вы знаете, как люди становятся дайверами?

— Нет. — Как загипнотизированная смотрю на него. А что, если он предложит мне…

— Стресс. Сильные эмоции. Отвращение. Страх. Ненависть. Тоска. — Чингиз запрокидывает голову и смотрит в безоблачное небо. Над этим сквериком всегда чистое небо, это не знаменитый «Le quartier des Pluies» во французском секторе… — Реже — восторг. Радость. Гораздо реже… Вы никогда не замечали, Карина, что в языке куда больше слов, означающих грусть? Печаль, хандра, кручина, тоска, сплин, меланхолия…

— Ну и что?

— Они экспериментируют над людьми, Карина. Пытаются создать дайверов.

— Кто — они?

— Не знаю. Какие-то умные ребята из МВД. Они и без того выходили на дайверов, особенно когда у тех было подобие своей организации, «совет дайверов». Просили что-то сделать, в чем-то помочь… обычно им не отказывали. Но, видимо, этого стало мало. Виртуальность стала слишком уж большой частью нашей жизни. Здесь есть все — банки, институты, корпорации, военные базы и штабы. А значит — нужны осведомители, агенты, шпионы. Дайверы нарасхват. Тех, кого удалось выявить и склонить к сотрудничеству, не хватает. Вот и пытаются создать новых.

Сильные эмоции?

Я вспоминаю убийцу, пытающегося приручить лисичку.

«Потом фенек умрет».

Значит, катарсис, товарищ подполковник?

Хакеры, запертые без доступа к своим любимым компьютерам — и при этом запертые в виртуальности! Убийцы и насильники, проворовавшиеся бизнесмены, сбившие пешеходов водители…

— Они все знают, что тюрьма стоит в Диптауне. Они мечтают вырваться… хотя бы на чуть-чуть, — говорит Чингиз. — А им устраивают стресс за стрессом. И пусть называют это психотерапией… цель у нее — превратить человека в дайвера.

— Какие у вас доказательства? — спрашиваю я.

— Неофициальные. — Чингиз улыбается. — И раскрывать своих информаторов я не стану. Но подумайте сами: комплект оборудования для каждого заключенного стоит около пяти тысяч долларов. Содержание — около четырех тысяч в год. С чего это вдруг МВД проявляет подобную щедрость?

— Люди с… с необычными способностями… — Почему-то я избегаю слова «дайвер». Это все равно что поверить в Бабу-Ягу или Деда Мороза. — Они и впрямь нужны. И замечательно будет, если эти способности сможет получить любой желающий.

— В свое время фашисты замучили тысячи военнопленных. Но наука при этом получила ценные данные. Карина, кому я должен объяснять, что эксперименты над людьми преступны? Сотруднику МВД?

Он очень серьезен.

— И что вы хотите от сотрудника МВД? — спрашиваю я. — Помощи?

— Вначале ответьте, Карина, вы разделяете мое мнение? Или всего-то не желаете спорить? — спрашивает Чингиз.

— Ну а что, если я совру? — спрашиваю я.

— А вы скажите честно.

Какая смешная просьба!

«Скажите честно»!

В Диптауне, в городе, где у каждого — тысяча лиц. В городе, где каждый придумывает себе новую биографию и новое имя. В городе, где выдумка нужнее правды.

А Чингиз смотрит на меня так, будто ни секунды не сомневается — я послушаюсь.

— Мне тоже все это не нравится, — говорю я. — Но что я могу поделать? Вы рассказали о заговоре едва ли не государственного масштаба! А понимаете, кто я? Год назад окончила университет. Специализируюсь на сетевых правонарушениях. Ни с того ни с сего мне поручили эту инспекцию… сказали, что есть серьезные сомнения в надежности тюрьмы. Все! Я напишу отчет, мое начальство даст ему ход… но если прикрикнут сверху — отчет ляжет под сукно. Никто меня не послушается, Чингиз.

— Это и не нужно. — Он улыбается и протягивает мне руки. — Арестуйте меня, Карина.

— Да вы с ума сошли! — Я невольно отшатываюсь.

— Арестуйте! — с напором повторяет Чингиз. — Проект мы не угробим. А вот вокруг тюрьмы шум поднимем. Мы с Тохой отделаемся условным сроком, это я вам обещаю. У меня хорошие адвокаты… и все продумано. А вот тюрьме — крышка. Газеты будут мусолить историю с побегом, граждане завопят от ужаса. Тюрьму либо прикроют, либо уберут из Диптауна.

— У меня нет права вас арестовывать!

— Вызовите полицейского!

Он все держит передо мной руки, словно ожидая щелчка наручников на запястье.

— Прекратите… — бормочу я.

— Ну вы же этого хотели, Карина! Вы же мечтали поймать беглеца! Ну так что же — ловите!

Я вскакиваю. Я позорно отступаю. А Чингиз вдруг падает передо мной на колени. Это какая-то невозможная смесь клоунады и искренности.

— Я прошу вас! Прошу выполнить ваш служебный долг! Задержать преступника!

— Да прекратите же, Чингиз! Не паясничайте!

Молодежь, сидящая у памятника, начинает нам аплодировать. Со стороны все это, наверное, походит на объяснение в любви… белокурый рыцарь склонился перед прекрасной дамой…

Я вздрагиваю, когда понимаю, что мне это напоминает.

— Хорошо, я помогу вам это сделать, — говорит Чингиз. — Я этого не хотел…

Он сует руку под полу пиджака — и когда рука возвращается, в ней блестит пистолет.

Но в следующий миг откуда-то из-за спины раздается хлопок. Лицо Чингиза заливает кровь — и он падает мне под ноги.

0110

— Давно ты со мной не советовалась, — сказал папа.

Мы сидели на кухне и пили чай. Мама спала, я не стала ее будить. Я бы и отца не будила — он сам проснулся, когда я выбралась из комнаты.

— Ты же все равно не ходишь в глубину, — пробормотала я.

— Когда-то ведь ходил, — ответил папа.

— А почему бросил? — болтая ложечкой в чашке с чаем, спросила я. Чай я всегда пью без сахара, но упорно опускаю ложечку. Так он быстрее остывает.

Я и раньше спрашивала отца, почему он так сторонится виртуальности. Хороший ведь программист, а живет словно в каменном веке, только электронной почтой и пользуется.

— У меня был неплохой бизнес, — внезапно ответил отец. Впервые ответил! — А потом… пришлось переквалифицироваться в управдомы.

Больше я спрашивать не стала. Наверное, папа работал на какой-то специфической операционной системе, и когда она перестала использоваться — не сумел вовремя переквалифицироваться.

— Что дальше? — спросил папа.

— Дальше… полиция набежала. Притащили сканеры, сняли след… говорят — стреляли чем-то незаконным, второго поколения. Видимо, пожгли машину основательно. Стали искать стрелка… да куда там…

— Тебя не заподозрили?

— Да нет… обыскали, но ничего.

— А его пистолет? — спросил отец.

— Зажигалка. — Я опустила глаза. — Самая обыкновенная зажигалка! Паяц…

Папа вздохнул. Покосился в темное окно. По улице, скользя фарами по мокрому асфальту, проехал автомобиль. Хороший какой-то, почти бесшумно проехал…

— Каринка, давай думать… Первое — как ты считаешь, этот Чингиз — он не врал насчет тюрьмы?

— Думаю, не врал, — призналась я. — Там что-то нечисто. Ну не станут наши такие деньги выбрасывать! Даже чтобы перед иностранцами пальцы раскинуть — не станут!

— Хорошо… — Папа воровато посмотрел на меня и спросил: — У тебя сигареты остались?

— Откуда? — Я округлила глаза.

— Карина…

— Сейчас, пап…

Курю я редко. Но пачка «Ротманса» в сумочке всегда болтается. Мы закрыли дверь кухни поплотнее и закурили. Курить с отцом было как-то неловко… последний раз подобную неловкость я испытала лет в десять, когда родители меня купали… и ничего я тогда не сказала, но только отец больше не заходил в ванную, когда я мылась.

— Второе. Дайверы — индивидуалисты, — вдруг сказал папа. — Куда большие, чем хакеры. Не станут они ради общего блага воевать… а вот ради того, чтобы остаться уникальными…

У меня начали гореть уши. Я думала точно о том же. Красавчик Чингиз мог говорить все что угодно, но, если копнуть поглубже, всюду обнаружится корыстный интерес. Всегда и везде.

— И ты веришь в дайверов, папа? — спросила я.

— Верю, Карина. Третье. — Папа посмотрел мне в глаза. — Если за виртуальной тюрьмой скрыт какой-то серьезный государственный проект… Дочка, это тебе нужно? Даже у свихнувшихся на законности и правах личности американцев… что говорить о нас.

— У меня есть задание, — сказала я. — Я должна составить отчет.

— Составь. Ты обязана была пользоваться «жучками»?

— Да. Как иначе наблюдать за персоналом?

— И что — персонал?

— Несет службу. — Я пожала плечами. — Качает порно из сети. В игрушки играет.

— Ну и прекрасно. Обнаружено неуставное несение службы… или как там у вас положено говорить? Ты ведь не должна была сажать «жучков» на заключенных? Ну и все. Нельзя пускать под откос собственную жизнь ради абстрактной справедливости!

— Папа, а ты не знал какого-нибудь Чингиза? — спросила я.

Папа покачал головой:

— Если и знал, то ничем он мне не запомнился. Да ты не беспокойся. Наверняка ты ему важнее, чем он тебе. Карина?

Я вскочила, распахнула дверь кухни. Прислушалась. Точно… где-то в комнате печально тренькал мобильник.

— Пап, сейчас…

Вот уж чего не хватало — так это ночных звонков. На работе я про мобильный не говорила, да и вообще номер знали немногие.

— Да! — хватая со стола телефон, ответила я.

— Привет. Нас прервали, Карина.

Чингиз!

Голос был его.

— Это не я, — быстро сказала я.

— Да уж знаю. Карина, нам надо встретиться.

— Сейчас войду. Где?

— Нет, лучше уж наяву. — Чингиз рассмеялся. — До настоящих пуль, надеюсь, дело не дойдет. А в Диптауне нас опять могут прервать. Я могу подъехать, если это удобно.

Где он достал мой адрес, я даже спрашивать не стала. Очевидно, там же, где и телефон.

— Лучше на нейтральной территории, — ответила я. — Давай… где-нибудь…

— Улица Пасечная, — сказал Чингиз.

— А где это?

— Не знаю. Сейчас проверю, есть ли такая вообще… Есть. У пятого дома по Пасечной улице, хорошо?

— Хорошо. — Я не колебалась. — Я выезжаю прямо сейчас. Там и встретимся.

— Оки, — весело сказал Чингиз. — До встречи.

Я отключила телефон. Посмотрела на дисплей — конечно же, у него стоял запрет на определение номера. Ладно, понадобится — выясним…

— Прямо сейчас?

Папа зашел в комнату вслед за мной. И все слышал.

— Не пустишь? — с вызовом спросила я.

— Нет, — отец покачал головой, — нет, Карина. И не подумаю.

Я с любопытством посмотрела на отца. В детстве я точно знала, что люблю маму и папу, что лучше них никого на свете нет. Потом… и сама не заметила, как перестала об этом задумываться. Не разлюбила, а просто перестала думать такими словами.

— Как за сленг меня чморить, так всегда… а лезть к черту на рога, значит, можно?

— Можно. Потому что ты все взвесила и приняла решение. Потому что это твоя работа… пусть я и не рад такой работе. А сленг — извини, но это детство!

— Что плохого, если в человеке остается немного детства? — строптиво спросила я.

— Оно не там должно оставаться, дочка. И кретин отец, которого не радует, что дети взрослеют.

— Спасибо, папа, — сказала я. — Знаешь, я все-таки очень тебя люблю.

Отец удивленно посмотрел на меня, глянул на часы.

— Полдвенадцатого… ты действительно поедешь прямо сейчас?

— Поеду, — твердо сказала я. — И вызывать группу поддержки не стану. Все равно не приедут, у нас не Америка.

Но вначале я достала из сейфа пистолет.

А потом пошла на кухню и взяла свои сигареты.


В машине, прогревая мотор, я достала из «бардачка» карту Москвы и стала искать улицу с милым названием «Пасечная». Старенькую «десятку» мне подарил три года назад отец, когда купил себе машину получше: корейскую «дэу» узбекской сборки. И пользовалась я «десяткой» с удовольствием, потому что метро никогда не любила. Но все равно Москва для меня так и осталась маленькими пятнышками вокруг нескольких станций метро и несколькими маршрутами, по которым я постоянно ездила: на работу, в супермаркет закупать продукты на неделю, летом — купаться на Медвежьи озера или на дачу…

Как в Диптауне. Там тоже знаешь только несколько любимых мест. Остальное видишь мельком, из окна такси, и даже не догадываешься: живые это районы или нарисованные декорации, прикрывающие плакат «место продается».

Я медленно выехала со стоянки, свернула в безлюдную улочку. Дождь усилился, тарабанил по прижавшимся к обочине машинам.

Странно. Уже почти нет разницы — между глубиной и реальностью.

Пространства в пространствах… если бы какой-нибудь злой шутник обладал избытком денег и времени — он мог бы соорудить для меня виртуальный мирок, копирующий Москву. Реальную Москву, в которой я бываю. Десяток магазинов, пяток квартир, два кусочка природы… Даже не пришлось бы возиться с театрами, консерваториями, библиотеками. Хотя с ними и не надо возиться — их аналоги в виртуальности есть.

Ну вот, началось! Раньше это называли дип-психозом, потом стали говорить «с матрицы съехал», сейчас в ходу совсем уж невинный эвфемизм «заблудился». Так говорят про тех, кто начинает путать реальный и виртуальный мир, сомневаться, что живет в настоящем мире.

Да чушь… невозможно это. Человек обязательно заметит подмену. Пусть я и болтаюсь между двумя точками — квартирой и работой, но людей-то меня окружает немало. Такой спектакль под силу устроить лишь солидной организации, а не отдельному шутнику. А зачем я сдалась организации?

Но настроение все-таки испортилось. Я подозрительно поглядывала по сторонам, в результате свернула под знак, нарвалась на гаишника, а тот еще ко всему оказался честным — и добросовестно выписал мне штраф. Зато потом, вручив квитанцию, подробно и четко объяснил, как мне ехать.

В результате минут через двадцать я была у дома номер пять по Пасечной улице. Загнала машину на тротуар, заглушила мотор.

Странно как-то. Ну, повесил он на меня «жучок»… или как-то еще вычислил. Но я про него ничего узнать не смогла. И вот так, с ходу, таинственный Чингиз решился на рандеву.

Интересно, на кого он реально похож? Обычно такие широкоплечие красавчики в реальной жизни оказываются тощими и сутулыми или толстыми и неуклюжими. Компенсация. Человек обязательно должен что-то компенсировать в виртуальном мире. Нехватку общения, телесные недостатки, душевную несостоятельность, в конце концов! Так что пусть уж лучше Чингиз окажется невзрачным, но обаятельным.

И в любом случае: сейчас что-то прояснится.

Я высунула из двери зонтик, раскрыла его, выскочила из машины. Включила сигнализацию. Огляделась. Да, вот дом номер три, а вот и дом номер пять… Я огляделась и почти сразу заметила, что в одной из машин, ночующих на улице, сидят люди. Не просто сидят, а оживленно спорят. Алел огонек сигареты, доносились даже какие-то реплики…

Есть такое понятие — виктимное поведение. Это когда жертва сама провоцирует преступление. И я бы ни одной девушке не советовала ночью первой соваться в машину, где сидят двое мужиков.

Но, в конце концов, я сотрудник МВД! Что другим нельзя, то мне положено.

— Извините. — Я постучала пальцем по стеклу машины. Хорошая машина, что-то здоровое и мощное, но в то же время — не набивший оскомину «мерс» или БМВ. — Чингиз?

Стекло мягко уползло вниз, я убрала руку. И вовремя — выглянул тот, кто сидел рядом с водителем:

— Да, Карина. Вы садитесь в машину.

У меня едва не подкосились ноги.

Это был Чингиз.

Один в один.

Прямо из Диптауна.

Только дырки во лбу не хватало.

0111

— Подумала, что заблудилась, — сказала я. Прикурила.

Чингиз кивнул, спрятал зажигалку. Он сидел на переднем сиденье, а место водителя занимал парнишка лет шестнадцати-семнадцати, хмуро бросивший мне «приветик» и больше в разговор не вступавший.

— Бывает. Все мы иногда этого боимся, — серьезно ответил Чингиз. Странная у него была манера говорить, словно все время чего-то недосказывая. Это немножко злило и в то же время — интриговало. — Я совершенно иначе тебя представлял, Карина.

— Ожидал увидеть старую мымру?

— Нет. Более… — Он задумался. — Более уверенную и жесткую. Карина, вы в курсе, что ваша миссия — отвлекающий маневр?

— Были такие мысли, — призналась я. — Так что происходит? И откуда у вас информация?

Второй вопрос Чингиз попросту игнорирует, зато на первый отвечает четко:

— Феномен дайверов изучали несколько государственных структур. От МВД и госбеза до налоговой полиции и министерства печати и электронных коммуникаций. Когда выяснилось, что прогнозированию эти способности не поддаются, обучить им тоже нельзя, то большую часть исследований свернули. Но тут в дело вмешалась случайность: у МВД оставался следственный изолятор в глубине. Несколько раз задержанным удавалось уйти оттуда в Диптаун, проявив самые настоящие дайверские способности. В чью-то умную голову и пришла мысль: превращение происходит, если человека припереть к стенке. Стали разрабатывать крупномасштабный эксперимент. Информация просочилась по верхам ведомств, и сейчас идет склока. Госбезу нравится сама идея — получить стаю подконтрольных дайверов, но не нравится упущенная инициатива. Налоговики и чиновники из министерства никаких дайверов не желают вообще. То ли из консерватизма, то ли понимают, что джинна в бутылке не удержать… В самом МВД тоже столкнулись различные интересы… Тебя направили в тюрьму для того, чтобы вызвать легкую панику. Сервер тем временем проверяют из реального мира.

— Тогда у вас есть союзники, Чингиз.

— Избави Боже от таких союзников! — полушутя-полусерьезно ответил Чингиз. — Наступят случайно и не заметят. Карина, глубина уже много лет живет по своим законам. Худо-бедно, но справляется. Создает новое общество, не разрушая старого. Берет из реального мира лишь то, что действительно жизнеспособно. Да, это своего рода анархия, и как любая анархия — глубина противостоит государственной власти. Карина, что должно быть в Диптауне — решают его обитатели. Должны ли там быть тюрьмы — тоже решать нам.

— Чингиз, — сказала я. — Дело ведь не в тюрьме. Дело в появлении новых людей. Хомо виртуалис. Человек сетевой. Соединяющий в себе два мира — настоящий и виртуальный. Одинаково свободный в обоих мирах.

— Карина, это время еще не пришло. Нельзя сажать на велосипед ребенка, не научившегося ходить.

— Чингиз, а это не ревность? Не страх дайверов потерять свою уникальность?

— Карина, это не ревность и не страх.

Мы замолчали. Паренек за рулем сопел, прощелкивая по приемнику одну за другой радиостанции. «Эхо Москвы», «Серебряный дождь», «Ретро»… Тот же самый набор, что и в глубине. Никакой разницы, местами реальный и виртуальный мир слились воедино.

Интересно, как в наше время выжили радиостанции? Тем более — в глубине. Ведь никаких трудов не составляет выкачать любую музыку, которая тебе нравится, а не повиноваться вкусу ди-джеев и ведущих. Но нет, мы продолжаем слушать радио. Морщимся, когда нам крутят попсу, ругаемся, наткнувшись на очередную рекламу, прыгаем со станции на станцию… и слушаем.

Может быть, человеку важна сопричастность? Сознание того, что именно сейчас, вместе с тобой, этой песне тихонько подпевают еще тысячи людей? Мы все индивидуалисты, мы все уникальные и неповторимые — но наедине с собой можем признаться, как трудно быть одному.

Паренек наконец-то бросил блуждать по эфиру. Остановился на станции, где уже кончалась песня.

И теперь я знаю, что там за дверью в лето,
Это место для тех, кто выжил зиму и осень.
Эти двери повсюду и в то же время их нету,
Без замка, зато с табличкой «милости просим».
Я нашел эти двери, когда собирался в ад,
Мне помог в этом деле его величество случай.
И с тех пор так и гуляю туда и назад,
Потому что вечное лето — это тоже скучно…

— Карина? — спросил Чингиз, когда Чиж перестал петь. Самого вопроса он и не задал, но все было понятно. Определяйся…

— Кто в тебя стрелял? — осведомилась я.

— Кто-то, имевший доступ к «Герани».

Я знала, что такое «Герань». Наша разработка, российская. Атакует машину, встраиваясь в сетевой протокол. Состоит на вооружении полиции Диптауна… и структур МВД.

— Чингиз, ничего я не смогу сделать, — сказала я. — Нарушать закон не стану, неужели не понятно? А в рамках закона… ну, выскажу свое особое мнение… кто на него посмотрит? Сам же говоришь — меня использовали для отвлекающего маневра. И тебя я арестовывать не стану, и Антона тоже. Вам же лучше, чтобы не стала. Потому что друг твой за виртуальный побег рискует получить реальный срок… Слушай, откуда у него такая говорящая фамилия?

— Стеков? Он всю жизнь был Стеклов. Но однажды потерял паспорт, а в электронной картотеке произошел какой-то странный сбой. И новый паспорт почему-то выдали на фамилию Стеков… — Чингиз помолчал. Сказал: — Карина, я и не прошу невозможного. Единственное, что нам нужно, — общественный резонанс. Шум. Заявление для прессы. Если оно будет исходить от меня, от любого частного лица — никто внимания не обратит. Сочтут выдумками желтой прессы. Вот если официальное лицо из МВД…

Как он не понимает?

— Чингиз, ты ведь сам говорил: глубина живет по своим законам. Создает новый мир, не разрушая старого. А ты хочешь, чтобы я смешала два мира! С методами реального мира полезла в виртуальный. Ты говоришь, тебе не поверят? Граждане Диптауна не возмутятся экспериментом над заключенными? Значит, так тому и быть. Любое общество имеет то правительство, которое заслуживает.

Очень неохотно, но Чингиз кивнул. Спросил:

— Тогда хотя бы скажи свое мнение.

— Я против того, что делается, — честно сказала я. — И надеюсь, что проект сорвется. И в отчете свое мнение выскажу. Но выносить сор из избы на потеху всему миру не стану.

— Честно, — сказал Чингиз. — Спасибо.

Я глянула на часы. Уже два, а еще ехать с полчаса…

— Я пойду. Приятно было… пообщаться.

— Извини, Карина. — Чингиз мрачно посмотрел на меня. — Но мы уже хватаемся за соломинку. За самые фантастические варианты. Срок приближается, сегодня уважаемый подполковник Томилин намеревается провести первые сеансы шоковой терапии.

— И получить первых дайверов?

— Да.

Я помедлила секунду и выбралась из машины. Дождь уже кончился, было свежо и тихо. В домах вокруг почти не осталось светящихся окон.

— Пока-пока, — вежливо попрощался со мной юный водитель. Идя к своей машине, я еще услышала, как он спросил у Чингиза: — Что теперь, к Леньке поедешь плакаться или к тем журналюгам?

Похоже, дайвер и впрямь в цейтноте… если готов всю ночь мотаться по знакомым и журналистам, пытаясь найти выход.

Мне вдруг пришла в голову аналогия, от которой я улыбнулась. Отважный рыцарь собрался сразить дракона. Но дракон оказался государственный, на содержании от королевского дворa, заботливо пестуемый на случай войны с соседями и даже имеющий положенные чины и награды. И вот теперь рыцарь, так и не рискнувший обнажить меч, бегает по дворцу, просит поддержки у фаворитов и фавориток, строчит докладные советникам, жалуется фрейлинам, пьет с герольдами и возмущается в людской. Как же так! Ведь дракон! Его положено мечом, да по загривку!

Дракон. Все правильно. И рыцаря жалко, и зверюга уж больно опасная, но если государственные интересы требуют…

Мои собеседники (если парнишку можно было причислить к собеседникам) уже уехали, когда я прогрела мотор и выехала с Пасечной. На пути к дому увидела знакомого гаишника, все так же зорко несущего службу.

Наивно все это, Чингиз, наивно… Дайвер мне понравился, и я почти во всем была с ним согласна. Но глупо надеяться, что можно победить государство. Еще наивнее думать, что государство можно переспорить.


deep

Ввод.

Рассыпается и складывается мозаика. Скользят разноцветные огни — глубина тасует свой паззл.

Как это случается с дайверами?

Будто встает на место тот, последний, кусочек паззла, который я не смогла когда-то найти? Который отделяет рыцаря от принцессы?

Не знаю. И не уверена, что хочу узнать.

Выхожу из дома. Эта точка входа выполнена в виде старинной беседки в парке. Парк слишком уж красив, слишком картинно неухожен… нет таких в настоящей Москве, а может быть, и нигде в мире нет…

Я иду по присыпанной крупным черным песком дорожке. Если пойти направо — там будет дорога из желтого кирпича. Если налево — самодвижущаяся дорога. Если повернуть назад — парк кончится, и потянется тропинка сквозь Вековечный Лес, где бродит беззаботный Том Бомбадил, а временами встречаются хоббиты.

Каждый из нас делает свой кусочек глубины. Творит мир — и дарит его другим. И чужая глубина не мешает твоей. И тюрьма Диптауну не помешает, что уж тут поделать — есть на свете тюрьмы. Зря паникует Чингиз…

Но все-таки на душе у меня нехорошо.

Я прохожу мимо «Старого суслика». Это очень милое кафе в стиле ретро, место богемное, пускай и не слишком известное. То есть я думаю, что прохожу, но останавливаюсь и решительно двигаюсь к дверям. Спала я мало, завтракать не стала, только глотнула антацида из бутылочки. Гастрит — такая же профессиональная болезнь у жителей Диптауна, как и «поехавшая матрица».

«Суслик» — пристанище российских обитателей глубины. И по раннему московскому времени народа здесь немного. Устраиваюсь за свободный столик, заказываю яичницу с ветчиной, апельсиновый сок и тосты.

Нет, ну кто мне мешал съесть то же самое в настоящем мире?

За соседним столиком — живописная парочка. Точнее, колоритен один из собеседников — он изображает сиамских близнецов, юношу и девушку, сросшихся боками. Рты открываются синхронно, жестикуляция общая — это нехитрая маска, надетая любителем привлекать внимание. Сиамский близнец изрядно пьян, и голос его гремит на все кафе:

— Ты скажи, неужто тебе «Хелицеры» не понравились?

Собеседник его, выглядящий вполне обычно, устало отбивается:

— Понравились, Лешка, понравились…

— И что? Нет, ну ведь все говорят «понравились»… ты рецензии читал?

— Читал…

— Лады, треть писал я сам, — самокритично признается сиамский близнец. — Треть — приятели. Но еще треть — ведь настоящие?

— Настоящие…

— Разве плохо я западников переделал? Там уже почти не видно, откуда ноги растут, совершенно самостоятельно все стало!

— Ну, кому не видно, а кому и очень даже… — туманно бормочет его собеседник, пытаясь сосредоточиться на йогурте.

— Ты скажи, разве что-то не так? Я ведь всех конкурентов раздолбал в пух и прах, по всем прошелся, будто бульдозер.

Бульдозеры грязи не боятся, ха-ха! Интригу такую закрутил, что финала вообще не нужно! Чего не хватает?

— Души, — слышится в ответ.

Невольно улыбаюсь, отворачиваюсь в сторону, чтобы не смущать сиамское чудо. Забавное место этот «Старый суслик».

Только фраза западает в голову. Сиамский близнец тем временем суетится и требует объяснить ему, что такое душа и как ее можно зафиксировать.

Да уж, научились бы душу фиксировать… какой замечательный простор для работы государственных служб…

Официант приносит мой заказ. Яичница прямо в сковороде, шипящая, в меру прожаренная, с прозрачными кусочками сала и нежными ломтиками бекона. Сок свежевыжатый, «витамины в нем так и прыгают», как говорил один мой знакомый.

— Чего-нибудь не хватает? — вежливо интересуется официант.

— Души, — невольно отвечаю я.

— Извините, нет в меню, — произносит официант невозмутимо. Растерянно смотрю ему в глаза.

Нет, программа.

— Спасибо, — говорю я. — Я знаю.

— Что-нибудь еще?

Медлю. Незачем мне ехать в виртуальную тюрьму. Материалов для отчета хватает. А знать результаты испытаний даже и не хочется.

Пусть белокурая бестия Чингиз мечется по Москве, пытаясь найти союзников! Это его дайверское дело. А я — простая сотрудница МВД. И влезать в разборки между ведомствами и отдельными начальственными шишками — мне для здоровья противопоказано.

— Закажите такси до русского сектора Диптауна, — прошу я.

1000

В этот раз меня пропускают в тюрьму без всяких задержек. Не таясь, отзванивают Томилину, докладывая о моем приходе. Через двор меня провожает очень молодой и интеллигентный охранник, такого легче представить в хорошем костюме за столом в серьезном офисе, чем в форме сержанта и с пистолетом на боку.

Сегодня внутренний двор тюрьмы заполнен людьми. Заключенных вывели на прогулку… И вот теперь их поведение знакомо. При моем появлении раздается легкий гул. Меня ощупывают оценивающие, жадные взгляды. Доносятся отдельные реплики — пристальному изучению подвергаются ноги, руки, грудь…

Видимо, ни одна «внутренняя Монголия» не дает возможности удовлетворить основной инстинкт. Интересно, как это сделано? Мне представляется, как хакер Стеков пытается приобнять «стандартную жену стандартного программиста», а та в ответ тает в воздухе… или превращается в зловонную зеленую жабу.

И все-таки реакция неправильная. Недостаточно сильная. Женщина, появившаяся на зоне, — это событие, это праздник на несколько недель. Здесь же изрядная часть заключенных не реагирует вовсе, остальные же — будто по привычке, по инерции, пытаясь завести сами себя… А я ведь не в теле угрюмой инспекторши, я в теле «Ксении» — очень даже заводной особы.

— Проблем с ними не много? — спрашиваю охранника, кивая на площадку для прогулок.

— Они спокойные, — соглашается охранник.

Словно в подтверждение его слов до меня доносится чья-то восхищенная реплика: «Нет, ты глянь, как попкой крутит! Гадом буду, тактовая не меньше тысячи, а канал — оптоволокно!»

Я даже спотыкаюсь.

Обидно!

«Ксения» такая пластичная из-за хорошего дизайна, а вовсе не из-за мощной машины!

Коридорами тюрьмы, уже укрывшись от взглядов заключенных, мы идем к кабинету Томилина. Я отсчитываю пятое от входа окно — на нем сидит один из моих «жучков»…

Сидел.

Окно чисто вымыто. Прямо-таки демонстративно вымыто, а для идиотов на узком подоконнике оставлена баночка «Лозинского». Как там гласит рекламный слоган? «Убивает даже неизвестные вирусы!»

Понятно. Товарищ подполковник решил сделать тонкий намек.

Но когда я вхожу в его кабинет, оставляя охранника в коридоре, мое мнение о тонкости намеков меняется.

На столе Томилина, рядом с телефонами, клавиатурой и дисплеем, бумагами, парой фотографий в рамочках, появился совершенно неуместный предмет.

Горшочек с геранью.

— Доброе утро, Карина!

Томилин — само радушие. Встает навстречу, галантно подвигает стул.

— Кофе?

— Краснодарский? — не удерживаюсь я от иронии. Но выходит жалко и неубедительно. Никак не могу отвести взгляд от герани.

…А смеется Томилин хорошо. Добродушно, словно бы приглашая присоединиться к его веселью. Людей, умеющих так смеяться, очень любят в компаниях — они любую неприятность превращают в забавное приключение.

— Нет, Карина. Самый заурядный бразильский. Растворимый порошок.

— Спасибо, с удовольствием, — соглашаюсь я.

Надо сохранять лицо. Надо продолжать играть. Надо отдать инициативу. Это не шахматы и не крестики-нолики. Тот, кто делает ход первым, проигрывает чаще.

— В этом теле вы мне нравитесь гораздо больше, — замечает Томилин мимоходом. Поднимает трубку телефона, командует: — Два кофе!

И застывает, устремив на меня любопытствующий взгляд.

— Я хотела бы еще раз пройти по тюрьме, — говорю я неожиданно даже для себя. Ну что мне искать?

— Давайте-давайте, — не спорит Томилин. — Если можно, то постарайтесь закончить к двум часам дня, Карина.

Светская беседа. Будто я могу пренебречь приказом, пусть и оформленным столь любезно.

— Конечно. — Я киваю. — Какие-то планы?

— Да. Первый сеанс катарсиса. — Томилин досадливо машет рукой. — Хотели несколько позже, но… обстоятельства заставляют торопиться. Слишком много ретроградов… вы же понимаете, Карина?

Я понимаю, конечно же, понимаю…

И смотрю на герань.

— Карина, вы любите цветы?

— Угу. Кроме герани.

— Почему так? — Подполковник искренне огорчен. — А вот мне герань нравится, Карина.

Он повторяет мое имя так упорно, что приходится ответить тем же.

— Аркадий, а вам никогда не казалось, что держать преступников в глубине — непредсказуемо опасно? — спрашиваю я.

— Мы ведь уже обсуждали…

— Я не о том. Никто не знает до конца, как действует дип-программа. Никто не понимает, что же все-таки такое глубина. Что происходит с сознанием, постоянно погруженным в виртуальность? Какие способности может обрести человек? Как влияют люди, находящиеся в глубине, на саму глубину?

— Дайверы… — Томилин улыбается. — Сетевой разум…

— Хотя бы! Легенды не возникают на пустом месте.

— Легенды создают люди. — Томилин достает сигареты. Мрачная женщина-охранник приносит кофе, бросает на меня косой взгляд и исчезает за дверью. — Карина, человеку свойственно придумывать страхи. Это защитный механизм, понимаете? Лучше бояться несуществующей опасности, чтобы она не застала врасплох. Любое устройство сложнее керосиновой лампы начинает вызывать подозрение. Вы увлекались фантастикой, Карина?

— Нет.

— А зря. Давным-давно, когда еще не существовало никакой виртуальности, когда компьютеры были большими, люди начали бояться электронного сверхразума. Его появление предсказывали и в объединенных телефонных сетях, и в примитивных ламповых… арифмометрах. Компьютеры совершенствовались, объединялись в сети, а разума — не возникало. Тогда стали бояться людей, которые сумеют общаться с электронной сетью на новом, недоступном большинству уровне, без всяких устройств ввода-вывода. Но время шло, а людей таких — не находилось. Легенды, Карина! Защитный механизм человечества. Все непонятное — потенциально опасно. Все непонятное — страшно.

— Но если такая вероятность есть? Хотя бы потенциально? Если этот самый сетевой разум уже существует, а мы просто не в силах заметить его проявления? Если дайверы есть, но таятся?

— Если дайверы есть, но таятся — то они вовсе не опасны. Это лишь любопытный феномен, подлежащий изучению. — Вот теперь Томилин говорит без иронии. — И пусть наши подопечные обретают ненормативные способности. Замечательно! У нас очень хорошие следящие системы, Карина. Мы сразу обнаружим происходящее. Разберемся, что и как произошло. А телесно весь контингент находится под бдительным присмотром… не хотите их посетить в реальном мире?

— Это не входит в мою компетенцию, — отмахиваюсь я. — Аркадий, ну а сам факт того, что в виртуальности находится толпа преступников? Если допустить, что сетевое сознание существует и формируется личностями тех, кто пребывает в глубине?

— Карина, мало ли в глубине бандитов? — серьезно спрашивает Томилин. — Господи, да что тут две сотни заключенных! Тысячи, десятки тысяч убийц, насильников, террористов, наркоторговцев пользуются виртуальностью! Вот кто ее формирует! И все попытки их обуздать… знаете, вводили такую международную программу: «СРАМ»?

Качаю головой. Нет, не помню…

— Она должна была отслеживать преступников по ключевым словам в электронной переписке, — морщась, поясняет Томилин. — А торговцев порнографией — по розовому цвету голых тел в видеороликах… И знаете, что произошло? Возникла мода — каждое самое невинное письмо писать на розовом фоне и сопровождать лозунгами, шапкой из фраз вроде «НЕТ ТЕРРОРИЗМУ! ВЗРЫВЧАТКУ ДОЛОЙ ИЗ ЖИЗНИ! НАРКОТИКИ — НЕ НАШ ВЫБОР, ПОКУПАЙТЕ ЙОГУРТ!» Через полгода программу свернули. Невозможно было контролировать все! Ревнители гражданских свобод торжествовали… а преступники продолжали резвиться в виртуальности. Легализовали бордели… создали электронную марихуану и виртуальный героин… обменивались планами терактов…

Я не слышала этой истории. И в голосе Томилина — настоящая горечь человека, вынужденного отступить перед несправедливостью.

— В новом, виртуальном мире нужны новые возможности для борьбы с преступностью, — говорит он вдруг. — Неожиданные. Революционные. Дающие кардинальное преимущество силам охраны правопорядка. Вы не согласны, Карина?

А я и не знаю уже, с чем согласна, с чем — нет. Нет, и Чингизу я не лгала. Средства, которыми пользуется Томилин, мне не нравятся. Вот цели… цели-то самые благие.

— Подготовили отчет, Карина? — интересуется Томилин, так и не дождавшись ответа.

— Я займусь им вечером. Разрешите еще раз проинспектировать заключенных?

Томилин устало прикрывает глаза. Нетронутый кофе на столе, горшок с геранью, фотографии… Я вдруг замечаю, что это фотографии пожилого мужчины и пожилой женщины. Очевидно, родители подполковника, а вовсе не жена и дети…

— Разумеется, Карина. Проверяйте все что угодно, сопровождающего я вам выделю…

Уже у дверей подполковник окликает меня снова:

— Карина!

Оборачиваюсь.

Пальцы Томилина медленно сминают цветок герани.

— Допустим, что я перестраховался. Испугался за вас. Понимаете? Бандиты могут быть сколь угодно обаятельны… в отличие от нас с вами. Но мы по одну сторону. Они — по другую. Этого… не стоит забывать. Приходите к двум часам, хорошо? Я надеюсь, ваше мнение изменится.

Пальцы его все комкают и комкают несчастный цветок. Не провинившийся ничем, кроме того, что есть у нас традиция называть оружие именами цветов.

Мне ничего не остается, кроме как кивнуть подполковнику.


Когда-то, едва узнав, что я собираюсь поступать в юридический, папа сказал мне… тогда я не приняла его слов всерьез, задумалась лишь позже. Нет, отец говорил не насчет опасностей работы следователя или эксперта. Он просто заметил, что, защищая закон, легче всего его нарушить. Именно для того, чтобы защищать. И что долг службы и обычная человеческая мораль начнут бороться у меня в душе… пока не победит что-то одно.

Нет, вначале я не поверила…

Но противней всего понимать, что никакой борьбы уже нет. Я выбрала. Чингиз с товарищами может быть сколь угодно красноречив. Даже прав… с общечеловеческих позиций. Вот только и Томилин прав — невозможно в виртуальности бороться с преступностью старыми средствами.

А еще… неужели я не хочу сама стать дайвером? Понять, увидеть… сложить свой паззл до конца…

Оставив охранника в камере Антона Стекова, я прохожу во «внутреннюю Монголию» незадачливого борца за свободу. Зря он отсидел срок, зря твой приятель раздавал взятки. Ничего вам не остановить. Даже побеги ваши снисходительно не заметят…

Стеков на этот раз не сидит перед телевизором. Разгуливает по комнате, размахивая руками и что-то вполголоса говоря. Я останавливаюсь на пороге «стандартной квартиры» и в недоумении смотрю на заключенного.

Он что, спятил?

Антон Стеков, преспокойно выбиравшийся из виртуальной тюрьмы в Диптаун, общался со своим фантомным окружением! С «программистом Алексеем» и его сыночком «Артемом».

— А я говорю — взять за шкирку и тащить в глубину! — почти ревет Антон. — Это что ж такое с Ленькой творится? Трудно ему быть Богом, етит его…

— Падла, не ругайся, — живым человеческим голосом отвечает «стандартный программист».

Ничего себе призыв не ругаться!

— Ничего, не маленький уже, — косясь на конопатого «Артема», бормочет Антон. Но тон все-таки сбавляет. — Обязаны мы его уговорить…

И в этот момент меня наконец-то замечают. Скучающий «Артем» оглядывается, видит меня и бормочет:

— Ну вот, дождались… Чингиз, гости!

1001

Удивляться на самом-то деле нечему.

Если есть канал «наружу», через который Антон Стеков покидал тюрьму, то он работает и в обратную сторону. Ну а выбрать в качестве тел марионеток, разыгрывающих перед Стековым свой убогий спектакль, более чем разумно. Унылый стандартный программист ничем не похож на Чингиза. Но это он. А в шкуре парнишки, наверное, тот юноша, что был с ним в машине.

Я захожу в комнату, сажусь на диван. Пытаться арестовать незваных визитеров — бесполезно. Это будет как раз тот самый «шум», который хотел поднять Чингиз. Томилин, видимо, не в силах перекрыть неизвестный канал и поэтому закрывает на него глаза.

— Карина, вы знали, что мы здесь? — спрашивает Чингиз. В чужом теле он угадывается только по интонациям голоса.

— Нет. Я хотела поговорить с Антоном.

Заключенный Стеков досадливо крякает и подходит ко мне.

Поправляет толстым пальцем очки и произносит:

— Вы уж извините меня, Карина.

— За что? — удивляюсь я.

— За то, что втянули вас в это дело. Моя была идея, если честно.

— Не помню, чтобы меня куда-то втягивали.

— Понимаете, — у Стекова по-прежнему смущенный вид интеллигента, отдавившего кому-то ногу в трамвае, — мы полагали, что персонал тюрьмы сам отреагирует на побеги. Но они замолчали этот факт. Как только поняли, что своими силами изолировать меня не смогут, — перестали обращать внимание на побеги. Пришлось подкинуть информацию о побегах на тот уровень руководства МВД, который не посвящен в проект… в результате вас и отправили с инспекцией…

Вот оно что!

Я как-то и не задавалась вопросом, откуда появилась информация о неладах в виртуальной тюрьме. А ее, оказывается, распространили сами заключенные.

— Не надо извиняться, Антон, — говорю я. — Я выполняла свою работу. Вся ваша затея была ребячеством. Но за нее вы сами себя наказали — лишением свободы.

— Не беда. Неограниченной свободы не существует, — философски отвечает Стеков. — Вы убедились, что цель этого… этого аттракциона — эксперименты по созданию дайверов?

— Антон! — вмешивается Чингиз. — Бессмысленно. Карина все понимает, но она не на нашей стороне.

— Кажется, не только я? — не удерживаюсь от иронии.

Против ожиданий они не спорят.

— Не только, — соглашается Чингиз. — У нас есть друг… он дайвер. Но его способности особого рода, они уникальны. Он может уничтожить тюрьму. Может сделать так, что никто из заключенных не станет дайвером.

— Откуда такие таланты? — спрашиваю я. Лицо Чингиза серьезно, но в сказанное мне не верится.

Чингиз пожимает плечами:

— Так уж получилось… он работает непосредственно с глубиной. Но он не хочет вмешиваться.

— Почему? — спрашиваю я с любопытством. Оставим восторженные эпитеты на совести Чингиза, допустим, что его друг и впрямь настолько силен.

— Он сказал почти то же, что и ты, Карина. — Чингиз смотрит на меня из зрачков «стандартного программиста». — Что нельзя смешивать настоящий мир и глубину. Что виртуальность — это новое общество, новая реальность, мир без государственных границ и языковых барьеров. Нейтральная территория, как принято говорить. Уголок будущего, тянущийся в наше время. Глубина выстроит себя сама, ее обитатели решат, что принять, а что отбросить.

— Молодец ваш друг.

— Какое-то время я подозревал, что ты — лишь одна из его масок, — признается Чингиз.

Пожимаю плечами. Бывает. Матрица поехала.

— Ты будешь наблюдать за экспериментом? — спрашивает Чингиз после паузы.

— Буду.

— Мы тоже, — кивает Чингиз. — Над Антоном экспериментов проводить не собираются. Сегодня назначены лишь три подопытных кролика.

Да, в недрах правительственного сервера Чингиз себя чувствует как дома. Но я не возмущаюсь, а задаю вопрос:

— И кто они?

— Их тебе демонстрировали. Убийца, который хочет приручить лисенка. Водитель, совершивший наезд. И еще один убийца, запертый в пустом городе.

— Ты даже знаешь, что с ними сделают? — спрашиваю я.

— Знаю. Лисенок умрет. Под колеса грузовика снова попадут двое детей. Убийца найдет умирающую женщину.

— Я их всех видела… — с удивлением говорю я. — Всех троих…

— Наверное, подполковник хочет сделать приятный сюрприз. — «Стандартный программист» улыбается жесткой улыбкой Чингиза. И я вдруг понимаю — он тоже готовит свои сюрпризы. Что бы ни говорили я или тот здравомыслящий супердайвер, но Чингиз из тех людей, которых невозможно остановить. Даже если он согласится, что глубина сама примет решение, это его не смутит.

Он просто объявит себя глубиной.

И будет решать за всех.

— Я вас покину, господа, — произношу я и встаю. Паренек в разговор так и не встревал — забавляется в углу комнаты со старой головоломкой, «кубиком Рубика». Антон Стеков печально смотрит на меня, временами беззвучно вздыхая. Ну а Чингиз в теле «стандартного программиста» — всего лишь говорящая кукла. — Антон, только один вопрос…

— Да? — скорбно спрашивает Стеков.

— Какого черта вы на все это пошли? Нет, я понимаю, высокие принципы, антигосударственные настроения, ваша натура анархиста… я прочитала личное дело. Но на полгода сесть в тюрьму! Зачем вам это?

Вопрос попадает в точку. Стеков начинает мяться, оглядывается на своих товарищей и даже словно бы немного краснеет.

— За вами еще что-то тянется? — спрашиваю я в лоб. — От чего вы прячетесь в тюрьме? Другое преступление или бандиты…

— О Господи, ну что за настырная женщина! — громко вопрошает Стеков. — Вот почему!

И он щиплет себя за могучее брюхо.

Ничего не понимаю, стою и растерянно взираю на смущенного, а оттого шумного и немного агрессивного хакера.

— Распустился я в последнее время! — с горечью сообщает Стеков. — Пузо отрастил, мотоцикл под задницей трещит, девушки в лицо смеются. Ты бы раньше меня видела, детка, я же стройный был, как молодой тополек! Ну нет у меня лишней силы воли, как выпью пива, так сразу аппетит разбирает. Пятнадцать килограммов за год набрал. Даже к врачу пошел, а тот говорит: полгода строгой диеты… разве ж я выдержу! А тут такая халява: питание строго по минимальным нормам, между едой куска не перехватишь, о пиве и вовсе забудь…

— Ну ты и крейзи! — радостно орет «сын стандартного программиста».

А Чингиз — тот и вовсе замирает в остолбенении.

Никогда не поверю!

Сесть в тюрьму, чтобы сбросить лишний вес!

— До чего дошло, книги про целлюлит стал читать, калории съеденные на калькуляторе высчитывал, из бани не вылезал, — продолжает убиваться Стеков. — Пробежки по утрам, прогулки перед сном… только аппетит нагуливал…

Тихо-тихо я пячусь к выходу.

Пожалуй, Антон Стеков и впрямь настолько нестандартный человек, что мог бы сесть на государственную диету…

А если и нет — то он не упустит случая поиздеваться над своими тюремщиками, высказывая такую версию.

— Психи! — только и говорю я, выскакивая из «внутренней Монголии» Антона Стекова.

И запоздало понимаю, что выдала реакцию, достойную шестнадцатилетнего оболтуса.

Сумасшедший дом. Нет, все мы, проводящие в глубине десятки часов, немного спятили. Но эта троица — совсем уж крайний случай!


Охранник моим пребыванием в камере Стекова не интересуется. Либо не знает, что на самом деле там творится, либо получил инструкции не вмешиваться. В кабинет Томилина я возвращаюсь за полчаса до назначенного срока.

Почему-то подсознательно я ожидаю увидеть там новые лица. Каких-нибудь высоких чинов, с натужной улыбкой напяливших шлем перед входом в глубину и теперь ведущих себя будто дети на конфетной фабрике.

Но Томилин один. Все-таки дело слишком скользкое, чтобы вышестоящие лица рискнули присутствовать. Попахивает от происходящего экспериментами на людях, ох как попахивает.

— Садитесь, Карина. — С прежней любезностью подполковник улыбается мне. Герани на столе уже нет, намеки кончились. — Как ваша экскурсия?

Видел ли он то, что происходило в камере Стекова?

Если хотел, то видел.

Значит, исходить надо именно из этого.

— Более чем полезная, — говорю я, и Томилин на мгновение хмурится. Пускай покрутит в голове разговор, попытается понять, что же меня заинтересовало. — Скажите, а что следует предпринять персоналу тюрьмы, обнаружив проникновение в тюрьму?

— Запросить пост охраны, — мгновенно реагирует подполковник. — Если следов проникновения не обнаружено, то на любых возможных посетителей не стоит обращать внимание. Даже если заключенный будет заниматься сексом с Мэрилин Монро или беседовать на философские темы с Чебурашкой. Кто знает, что там напридумывали психологи в зонах катарсиса?

Все понятно. Чингиз и Антон — жертвы собственной квалифицированности. Пока стандартные охранные системы их проникновения не замечают, Томилин может сколько угодно игнорировать неудобных визитеров.

Другое интересно: что он сделает, если хакер и дайвер учинят в тюрьме самый настоящий виртуальный бунт? Уж не это ли замыслил Чингиз в качестве собственного «сюрприза»?

Но это уже слишком серьезный шаг. За такое шестью месяцами не отделаться. И как бы меня ни раздражало их упрямство, но я мысленно молю их не делать таких глупостей.

Полковник куда-то звонит, и через минуту в кабинет входит молодой человек в грязноватом белом халате поверх штатской одежды. Кто-то из психологов? Или другой вольнонаемный сотрудник? Меня он раздражает, и я не сразу понимаю чем. Все дело в этой нарочито реальной одежде, несвежем халате и разболтанном виде.

Ну почему в глубине мы с легкостью готовы выглядеть хуже, чем есть на самом деле?

— Карина, Денис, — знакомит нас Томилин. Ни званий, ни должностей не звучит. — Все готово?

— Да, программы введены, — кивает Денис.

Я ожидаю, что мы пойдем в камеры «подопытных». Но Томилин набирает какую-то команду на терминале, и в одной из стен кабинета расползаются деревянные панели, открывая огромный экран.

— Карину очень интересует первый этап перевоспитания, — говорит Томилин. Не то с иронией, не то серьезно… — Карина, с кого начнем? У нас есть водитель, совершивший наезд на детей, катавшихся по тротуару на велосипедах. И двое убийц.

Мне не надо уточнять, что это за убийцы.

— Начните с водителя, — говорю я.

Экран будто превращается в окно — огромное окно, открытое в вечерний город. Обычные московские улицы, только людей немного. Здесь, в глубине, нет разницы между телеизображением и реальностью — и то, и другое иллюзорно.

Грузовик, что катится по улице, — обычный грузовик с пустым кузовом, с ободранной краской на кабине и грязным ветровым стеклом, несется совсем рядом — лишь протяни руку…

— Пускай детишек, Денис, — распоряжается Томилин.

И я чувствую к нему мимолетное уважение. За то, что он не сказал «пускай фантомы» или «начинай сеанс». Не спрятался за эвфемизмом.

Пускай это трижды нереально, пускай это лишь пляска электронов в кристаллах микросхем, но для того человека, что отбывает свой срок в виртуальной тюрьме, происходящее станет настоящим шоком.

1010

Виртуальная камера, которая показывает нам мчащийся грузовик, парит над машиной. Свет в кабинете Томилина меркнет, и у меня возникает ощущение киносеанса. Будто я смотрю свеженький голливудский боевик… один из тех, новомодных, где компьютерные образы самых популярных актеров всех времен и народов бродят в виртуальных декорациях… где мужественный Клинт Иствуд стоит плечом к плечу с импозантным Шоном Коннери и смазливым Леонардо ди Каприо… интерактивный фильм, где всю троицу можно усадить в лужу, а победит трогательный Чарли Чаплин…

Но этот фильм не интерактивен. Он режиссирован от первой до последней секунды. Что бы ни думал водитель грузовика.

— Ведь он совершил наезд в пьяном виде… — говорю я. — Ведь так?

— Он и сейчас нетрезв, — отвечает Томилин. — Для него были оставлены виртуальные бары.

— Но ведь невозможно повторить ту ситуацию с точностью, — не сдаюсь я.

— Почему? — удивляется Томилин.

И в этот миг грузовик сворачивает на перекрестке.

Будто отдернули занавес. Вечер сменяется днем. Широкий проспект — узкой улочкой, где и двум машинам-то не разъехаться. Тем более что навстречу бодро несутся несколько легковушек. Грузовик виляет, дергается, налетая на бордюр и выскакивая на тротуар.

А в нескольких метрах перед капотом едут на велосипедах двое мальчишек, уже начинающих оборачиваться на рев мотора.

— Оп, — говорит Томилин. Успевает сказать, прежде чем изображение дергается, переворачивается, начинает кружиться: виртуальная камера описывает немыслимую кривую, удерживаясь над кузовом грузовика.

Неужели в реальности возможно так выкрутить руль?

Скорость не так уж и высока. Сколь бы ни был пьян водитель, но он сбросил газ на повороте. Но удар все равно силен.

Капот сминается, втыкаясь в стену здания, грузовик разворачивает, он крошит стеклянную витрину, наполовину въезжая в продуктовый магазинчик. И я понимаю: что-то идет не так. Магазин не прорисован полностью, существуют лишь несколько метров перед витриной, а все остальное — серый туман, мгла без красок и форм. Из задравшегося вверх капота бьет пар и сочится бесцветная жидкость.

— Денис, — очень спокойно говорит Томилин, — я же просил…

— Да не мог он успеть повернуть, — отвечает Денис. — Все же обсчитано!

В его голосе слышится искреннее возмущение. Нет, вряд ли он психолог. Скорее программист, переводивший расплывчатые указания в цифровую форму.

— Скорость была тридцать четыре километра в час, радиус поворота… — бормочет Денис. Но Томилин жестом заставляет его замолчать.

А смятая дверь кабины со скрежетом открывается. Скорее вываливается, чем выходит, водитель. И не глядя на серый туман в глубине магазина, бредет сквозь стеклянное крошево витрины на улицу.

— Камеру сдвинуть! — рявкает Томилин.

Я не вижу, кто исполняет его команду. Возможно, у Дениса есть какой-то пульт, а может быть, нас слушают и другие сотрудники тюрьмы.

Но камера послушно сдвигается с места и плывет вслед за водителем.

И я начинаю смеяться.

Это уже не трагедия. Это фарс.

По улице все так же едут автомобили, все так же идут прохожие, не обращая никакого внимания на воткнувшийся в здание грузовик.

А нераздавленные велосипедисты продолжают ехать, с ужасом озираясь назад. Они едут на месте, колеса скользят по асфальту, сверкают спицы с красными кружками катафотов, длинные волосы одного из пареньков полощет на несуществующем ветру. Лучший в мире велотренажер.

Водитель обходит машину. Подходит к ребятам, смотрит на них, протягивает руку, словно намереваясь тронуть, — и тут же отдергивает. Достает мятую пачку «Примы», засовывает одну сигарету в рот, но забывает закурить и кричит:

— Бип! Бип-бип, вашу мать! Козлы, бип! Бип!

То ли он догадался, где камера. То ли это случайность — но он смотрит прямо на нас.

— Бип! — зло говорит Томилин. — Какой бип включил звуковой цензор?

— Но это же общее требование ко всем государственным учреждениям! — отбивается Денис.

Водитель, выронивший сигарету, достает другую. Садится на асфальт, закуривает, глядя на несущихся в никуда велосипедистов.

— Уберите… это, — командует Томилин. — Карина, прошу прощения.

— Бип, — говорю я с улыбкой. Именно «бип» я и хотела произнести.

— Смешно, — соглашается Томилин, когда гаснет экран. — Может быть, Карина, вы еще объясните, что это значит?

— Да если бы я знала…

На самом-то деле я догадываюсь. И готова поаплодировать Чингизу, устроившему свой сюрприз. Вот только…

— Наши визитеры изолированы? — спрашивает Томилин Дениса.

— Разумеется! — Видно, в этом программист уверен. — Стекова аппаратно отключили от глубины. А тем двоим задавили каналы. Начисто.

— Ну и какие версии? — спрашивает Томилин.

Ответа нет. И подполковник командует:

— Давайте второго!

— Какого именно?

— Давайте Казакова. Что там у него?

Экран загорается снова. Камера парит в небе, опускаясь кругами, будто хищная птица, выслеживающая добычу. Бесконечная степь, ломкая сухая трава, человечек, сидящий на корточках…

Каким бы он ни был преступником, но сейчас это лишь человек, приговоренный к одиночеству. Человек, держащий в руках маленького грязно-рыжего лисенка.

— Его стоило бы позже… — задумчиво говорит Томилин. — Впрочем…

— У вас ничего не выйдет, — вдруг говорю я.

Томилин оборачивается, выжидающе смотрит на меня.

— Не знаю почему. Но не выйдет. Вы чего-то не поняли.

— Все дайверы обретали свои способности в результате сильного стресса, — медленно и убедительно, будто преподаватель тупому студенту, говорит Томилин. — Случайного стресса! А эти… стрессы… они выверены и рассчитаны. Они не могут не подействовать.

— Они подействуют, вот только как именно…

— Посмотрим. Придушите эту лису! — поворачиваясь к экрану, говорит Томилин.

Еще минуту ничего не происходит. Заключенный осторожно и бережно гладит крошечного зверька. Камера опускается совсем низко, заглядывает ему через плечо — так, что узкая симпатичная мордочка лисички заполняет пол-экрана.

А потом черные глазки начинают тускнеть.

Лисица тонко пищит, вздрагивает и вытягивается в длину. Дергается пушистый хвост.

Человек будто не замечает этого. Рука касается меха, оглаживает зверька. И едва-едва угадывается в шуме ветра голос.

— Нет.

Ни печали, ни боли, ни ярости.

И ни капли сомнения.

Он не верит в происходящее, этот злодей и убийца. Настоящий, без всяких смягчающих обстоятельств, злодей…

Не хочет верить.

Не поверит никогда.

Я читала его личное дело. Я знаю, что он убил свою жену. Я знаю, что он любил ее. И до сих пор, наверное, любит. И себя он осудил куда раньше, чем люберецкий районный суд…

— Нет, — еще раз говорит заключенный, проводя рукой по тельцу лисицы. — Нет.

И пушистый хвост вздрагивает.

Стриженая голова опускается, человек касается губами мордочки лисицы. И крошечный язычок ласково лижет его щеку.

— Она отключена, — не дожидаясь вопроса, говорит программист Денис. — Да нет ее вовсе! В программе оживление не предусмотрено!

На экране — человек гладит лисичку.

— Выключите, — говорит Томилин. И смотрит на меня.

— Будете третьего… катарситъ? — спрашиваю я.

— Имеет смысл? — вопросом на вопрос отвечает Томилин.

Я медлю. Я действительно пытаюсь ответить честно. Хотя бы потому, что кто бы ни стоял за всей этой жестокой пьесой, какие бы амбиции ни кипели в министерских умах, но для Томилина этот проект — совсем другое. Заслон на пути преступности, сверкающий меч и надежный щит в руках правосудия, настоящие стражи порядка, штампованные супермены глубины.

И ради этой цели он без колебаний подвергнет муке преступников.

Без колебаний… но и без радости.

— Он тоже не станет дайвером, — говорю я наконец. — Он что-то сделает… я даже не знаю, что именно… говорите, умирающая женщина в пустом городе? Нет, вряд ли он ее оживит. Скорее — добьет.

— Ее невозможно добить, — почти робко вставляет программист Денис. — В том-то и дело… этот тип — он маньяк, он обязательно попытается, но…

— Лисичку невозможно было оживить, — напоминаю я.

— Так в чем дело? — уже не спрашивает, а требует Томилин.

— Я знаю только одного дайвера, — говорю я. — Но разве вам непонятно, в чем разница? Это же так просто!

— Свобода, — вдруг говорит Томилин. — Бип.

— Способности дайверов — они все исходят из одного, — киваю я. — Только из одного. Они не терпят несвободы. Потому и могут входить и выходить из глубины — когда захотят. Поэтому видят лазейки в программной защите. Вы кого угодно сможете воспитать в своей тюрьме… людей, которые будут убивать и оживлять программы, к примеру. Но только не дайверов. Потому что дайвер в виртуальной тюрьме — невозможен.

1011

Наверное, самое обидное вовсе не поражение. Полководец, который привел армии на поле брани, мечтает о победе. Но и к поражению он готов. А вот к тому, что вражья армия, о которой донесли разведчики, бесславно потонет при форсировании мелкой речушки или поголовно сляжет с банальной дизентерией, — к этому не готовятся.

Томилин долго смотрит на меня, прежде чем с неохотой кивает.

— Наверное, вы правы, Карина. Наверное. Но черт возьми, как вы поняли? Проект готовили серьезные специалисты… кто вы такая, что сумели понять?

— Кто я? — пожимаю плечами. Вопрос мне задали риторический, но почему-то я собираюсь ответить.

Кто я?

1100.0
«Лабиринт»
(Алый финал)

Кто я?

Я самая обыкновенная. Девочка компьютерного века. Одна из тех, кто учился буквам по клавиатуре. Одна из тех, кто рвался из дома не на улицу, а в сеть. Одна из тех, кто никогда не видел своих друзей. Одна из тех, кто привык быть кем угодно — вздорной грубоватой Ксенией, любопытной малолеткой Машей, писателем-детективщиком Романом, хакером Семой, солидной и умной Ольгой… меня было так много в глубине…

Я самая обыкновенная.

Просто я здесь живу.

А энергичный и умный подполковник Томилин — работает.

Да пусть я никогда не верила в дайверов! Пусть считала их сказкой. Но я же знала, о чем эта сказка: о свободе. О людях, которые не теряют себя в глубине. Не о волшебниках, творящих виртуальные чудеса, а о людях, научившихся жить в сети.

И пусть теперь я работаю в МВД, пусть у меня есть звание и должность, но я — гражданка Диптауна.

А уже потом — гражданка России.

— Я самая обыкновенная, — отвечаю я Томилину. — Только я здесь живу. Понимаете? Это плохо, наверное, что я здесь живу. Я, может, так и состарюсь в этом теле. И по службе никуда не продвинусь, мне это неинтересно. Зато я вижу то, чего вы не видите.

Томилин смотрит на Дениса, кивает, и тот быстро выходит. Косясь на меня… и вроде бы с симпатией.

Неужели он тоже доволен, что проект по созданию дайверов провалился?

— Начистоту… — хмуро спрашивает Томилин. — Вы довольны, что все так кончилось?

— Конечно, — говорю я. — Извините…

— Карина, но вы же понимаете, это ничего не изменит. Государству нужен контроль над глубиной. И не ради самого государства, ради мирных граждан, понимаете?

— Нет, не понимаю, — честно отвечаю я. — Ведь мы справляемся сами. Худо-бедно, но справляемся. Разве в настоящем мире у нас не осталось работы?

— Мы? — Подполковник интонацией выделяет слово.

И я киваю:

— Мы. Те, кто живет в глубине.

— Это ваш настоящий облик? — неожиданно спрашивает Томилин.

Таких вопросов не задают. Даже нижестоящим. Но я снова решаю ответить:

— Да.

— А у меня — не совсем. — Он внезапно улыбается. — Нехорошо получается… Ну и что вы напишете в отчете?

— Чистую правду, — отвечаю я. — Что ничего, заслуживающего служебного расследования, в тюрьме не обнаружено… за исключением мелких нарушений трудовой дисциплины. У меня, правда, были сомнения. Показалось, что в тюрьму ухитряются проникать посторонние. Но теперь-то я понимаю — это лишь часть программы перевоспитания осужденных.

Томилин кивает.

— Разрешите идти? — спрашиваю я. — Мне надо заняться отчетом.

— Я завтра буду в управлении, — говорит Томилин. — Со своим отчетом. В девять ноль-ноль. Насколько я понимаю… согласно правилам хорошего тона… мне надо показаться вам в настоящем облике.

Это так неожиданно и трогательно, что я с трудом сохраняю невозмутимое лицо.

Интересно, он мудр и седоволос или молод и энергичен?

Интересно, конечно…

— Половину ночи я провожу в глубине. А в девять утра еще сплю, — отвечаю я. — Извините. Конечно, если это приказ…

Томилин качает головой:

— Нет. Не приказ. Не смею больше вас задерживать.

И на какой-то миг мне кажется, будто я вижу его — настоящего. Не молодого и не старого. Человека лет сорока, который упрямо учился работать на компьютере, пытался постичь глубину — не из любви к ней, не из любопытства, а лишь потому, что был соответствующий приказ. Одинокого служаку, поднаторевшего в кабинетных играх, но тоже не из любви к ним, а ради того, чтобы делать свое дело.

Мне даже становится его жалко.

Но жалость — это не то, ради чего я готова просыпаться в девять утра.

— Всего доброго, — говорю я, прежде чем уйти.


Памятник Последнему Спамеру все так же облеплен молодежью. В глубине много памятников, совсем несложно получить кусочек места и воздвигнуть там все что угодно. Вот только популярность памятника отследить нетрудно. Неудачные, возле которых никто не встречается, густо засиживают голуби, потом зеленеет бронза и крошится мрамор, а под конец приезжает грузовик из мэрии Диптауна и вывозит неудачное творение на свалку. Свалка вечна и бесконечна. Длинные ряды никому не нужных скульптур… страшненькое место.

В общем-то это конец всего в глубине. Здесь слишком много неудачных творений. Собранных из сэмплов опер, написанных левой ногой книг, безумных философских теорий и мертвых картин. Все они уходят в никуда, в вечное хранение на бесконечных виртуальных свалках.

Но памятник Спамеру жив. И у его подножия очень мало свободных скамеек. Я нахожу лишь одну, беру в ларьке бутылку пива и сажусь — нарочито посередине скамейки, давая понять, что не жажду случайных знакомств. Ко мне и не подсаживаются. Мы научились уважать друг друга в глубине. Без бдительного надзора полиции, без суперменов-дайверов из МВД. Значит, мы что-то умеем?

Памятники — это место встреч. Мне никто не назначал здесь свидания, но это единственный памятник, у которого мы встречались с Чингизом.

И я сижу на скамейке. Пью холодное пиво — оно холодное ровно настолько, насколько это нужно. Смотрю в чистое небо. Когда я была маленькой, я однажды испугалась неба. Я с родителями была на море и однажды, растянувшись на спине, посмотрела вверх. Небо было таким бездонным и чистым, что я поняла — в него можно упасть. Оторваться от горячего песка, нелепо взмахнуть руками и полететь вверх — в небо, которое станет бездной. А над головой закружится перевернутая земля, и плачущие родители, и задравшие головы зеваки, и качающие ветвями деревья. Они не упадут в небо, ведь они не знают, что в небо можно упасть…

Как давно это было. А запомнилось. Вместе с паззлом, который я так и не смогла собрать. Вместе с первой влюбленностью, первой настоящей обидой, первым визитом в глубину, первым предательством…

— Разрешите?

Я скашиваю глаза на Чингиза. Киваю и чуть сдвигаюсь в сторону.

— Наверное, над нами стоит посмеяться, — говорит Чингиз вполголоса. — Все способности… они ничего не стоят, когда провайдер отключает тебя от сети. По одной лишь команде из МВД.

— А как ты вошел? — спрашиваю я.

— По старинке. С телефонной линии. — Чингиз садится рядом.

— Я вас не сдавала, — говорю я. — За вами следили с самого начала. Просто шум поднимать было не выгодно. Поэтому игнорировали… а когда стало нужно — отключили.

Он кивает. И молчит — хотя я понимаю, как ему хочется задать вопрос.

— А как ты меня нашел? — спрашиваю я. — На мне маркер?

Чингиз качает головой:

— Нет. Я подумал, что встречаться принято у памятников… Дашь глотнуть?

До палатки с бесплатным пивом — несколько шагов. Но я даю ему бутылку. И начинаю рассказывать то, что рассказывать не имею никакого права. То, как не становятся дайверами.

— Спасибо, — говорит Чингиз, когда я заканчиваю свой рассказ. — Спасибо. Я верил, что ты все-таки на нашей стороне.

— При чем тут я? Я же ничего не делала.

— Делала, — уверенно отвечает Чингиз. — Ты не хотела, чтобы у них получилось. Может быть, единственная из всех, кто наблюдал за экспериментом, — не хотела.

— Ну и что? Мало ли чего я не хочу.

— Глубина — это больше, чем принято думать, — убежденно говорит Чингиз. — Это не только среда обитания. Это что-то еще. Мы — частички глубины. Она становится такой, какой мы хотим ее видеть. Если бы все хотели заполнить улицы штампованными дайверами — это бы случилось. Но надо было, обязательно надо было, чтобы кто-то из следящих за экспериментом не желал успеха этой затее…

Смешной он. Взрослый ведь человек…

— Ну хорошо, пускай это все моя заслуга, — соглашаюсь я. — Уговорил.

Чингиз улыбается и возвращает мне пиво.

— Твой приятель, Стеков, он и впрямь отправился в тюрьму худеть? — спрашиваю я.

— Бог его знает. — Чингиз пожимает плечами. — Я не всегда понимаю, когда он серьезен. Он и сам, наверное, не всегда это понимает… Карина?

— Да? — все еще глядя в небо, отвечаю я.

— Из меня никудышный ухажер, — самокритично признает Чингиз.

Не сомневаюсь. На него небось еще со школы девицы пачками вешались. Такие учатся от подруг уворачиваться, а не ухаживать.

— Но виртуальное пиво — это не самое лучшее, что есть на свете, — продолжает Чингиз. — Можно пригласить тебя в ресторан?

Ух ты… Не было ни гроша, да вдруг алтын… И Томилин, и Чингиз.

— Чингиз, — отвечаю я, морщась. — Хочешь, расскажу историю?

— Расскажи.

— У меня была в детстве игрушка. Паззл. Очень красивый… там был рыцарь и принцесса… они тянулись друг к другу. Я его собрала… весь. Только одного кусочка не хватило. Между рукой принцессы и головой рыцаря. Понимаешь, этот кусочек забыли положить в коробку!

Чингиз молчит.

— Я, наверное, такая принцесса, — продолжаю я. — К кому ни потянусь — ничего не получается. И ты ко мне не тянись.

— Знаю я про этот паззл, — вдруг отвечает Чингиз. Голос его меняется, становится смущенным, даже виноватым. — Ты в курсе, что все эти мозаики нарезаются случайным образом, по рассчитанным на компьютере схемам?

— Ну…

— У тебя бывало так, что вместо одного кусочка ты вставляла другой? И он вроде бы даже подходил… зазор оставался, но крошечный, незаметный…

— Бывало.

— Так вот, однажды паззл раскроили очень неудачно. Его стало возможно собрать двумя способами. Если собирать неправильно, то получались щели — но совсем маленькие, незаметные. А в центре оставался пустой кусочек. Скандал был чудовищный, не меньше трети купивших паззл собрали его неправильно и засыпали фирму рекламациями.

— Врешь? — растерянно спрашиваю я. — Ну не могло так получиться!

— Случайно, может быть, и не могло, — признает Чингиз. — Но фирму хакнул по сети один молодой и не в меру бесшабашный русский хакер… он решил пошутить, посидел ночь за расчетами… и вовсе не задумался, что от этой шутки десять тысяч человек… Честное слово, Карина, потом я понял…

Как жалко, что виртуальная посуда не бьется!

Я обрушиваю бутылку на голову Чингиза, но он успевает отскочить.

— Ты жалкий, гнусный, бесчувственный, трусливый урод! — Я захлебываюсь в поисках подходящих эпитетов. — Ты!..

— Почему урод? — возмущается Чингиз, держась на безопасном расстоянии. — Карина, честное слово, я раскаиваюсь!

— Знаешь, как я ревела? — кричу ему. — У меня, может, с тех пор психическая травма!

За нами с любопытством наблюдает весь сквер. Включая прогуливающегося полисмена. Второй день подряд, на том же самом месте… Вот позорище-то…

— У меня есть знакомый психоаналитик… — Чингиз ловко уворачивается. — Карина, ну прости! Я тогда был молодой и глупый!

Я поворачиваюсь и гордо иду прочь от памятника. Из толпы кто-то улюлюкает. Чингиз догоняет меня и жалобно просит:

— Слушай, это ведь было пятнадцать лет назад! Да убей я кого — меня бы уже выпустили! Карина, чем я могу… искупить?

Останавливаюсь, меряю его взглядом. Говорю, чеканя каждое слово:

— Завтра. В восемь. У моего подъезда. С букетом цветов, и учти, розы я не люблю.

— В восемь… — страдальчески повторяет Чингиз.

— В восемь вечера, — уточняю я.

Не зверь же я, все-таки…

— Мне, право же, очень стыдно, — снова начинает Чингиз.

— Проваливай, и чтобы я до завтра тебя не видела! — командую я. Чингиз кивает — и растворяется в воздухе.

— Дайвер… — только и говорю я.

Прохожу еще несколько шагов — и начинаю смеяться.

Над собой. Над маленькой девочкой, которая хотела собрать паззл побыстрее и предпочитала не замечать неточностей. Придумавшей для себя целую философию. Над глупой девочкой, которая никак не хотела взрослеть.

Интересно, за сколько дней я сумею собрать паззл правильно?

1100.1
«Зеркала»
(Синий финал)

Кто я?

Самой бы хотелось понять. Все мы, предпочитающие жить в глубине, странные. У всех свои причуды. Но когда причуд становится слишком много, разница между ними стирается.

Ну что с того, что моя подруга занимается в глубине прыжками с парашютом, а в жизни боится высоты? Что с того, что мой первый виртуальный муж в конце концов оказался десятилетним украинским шалопаем? Что с того, что я иногда люблю зайти в лес, который раскинулся вокруг Диптауна — бесконечный и довольно-таки унылый лес, он просто «заполняет фон», — зайти, и бродить часами в клочьях серого утреннего тумана… там всегда утро, всегда полумрак, и конца этому лесу нет…

Все мы настолько странные, что становимся обыкновенными…

— Я самая обыкновенная, — говорю я Томилину. — Ну… я больше других брожу в глубине, вот и все… Может быть, потому и поняла.

— Денис, выйди, — глядя на меня, командует Томилин. — Знаешь… что делать.

Программист выходит. А Томилин делает шаг ко мне, крепко берет за локти, заглядывает в глаза, говорит, переходя на «ты»:

— Ты откуда, девочка?

Пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Без грубости, но и не вырваться…

— Вы же видели мои документы…

— Твои документы не стоят клавиатуры, на которой их набирали! В Управлении по Надзору нет сотрудницы Карины Опекиной!

Может быть, у него дип-психоз?

— Что же вы тогда меня не арестуете… — бормочу я, пытаясь высвободить руки. Когда человек «заблудился», с ним лучше не спорить. Надо переубеждать, надо быть логичным.

— Я сообщил… наверх… велели ничего не предпринимать. Сказали, что ты осуществляешь инспекцию… от другой инстанции. — Томилин вдруг отпускает меня, садится за свой стол. — Так откуда ты? ФСБ? Сетевая полиция? СБП?

Что за бред!

Но я не спорю. С больными не спорят.

— Какая разница? — дерзко спрашиваю я. — Вам же велели ничего не предпринимать?

— Откуда ты знала, что эксперимент не удастся? — вопросом отвечает Томилин.

— Я же сказала — догадалась! Я часто бываю в глубине. Я…

— Еще скажи, что это твой настоящий облик, — саркастически улыбается Томилин.

Молчу. Зачем спорить, если мне не верят заранее.

— Ну и каков результат инспекции? — спрашивает Томилин. — Что сообщите, Карина Петровна?

В имя он вкладывает столько иронии, что я поневоле чувствую себя виноватой.

— Чистую правду, — отвечаю я. — Что за исключением мелких нарушений трудовой дисциплины в первой виртуальной тюрьме не обнаружено ничего необычного. У меня, правда, были сомнения. Показалось, что в тюрьму ухитряются проникать посторонние. Но вы меня убедили, это часть программы перевоспитания осужденных.

— Все равно проект не закроют, — говорит Томилин, будто себя убеждая. — Определенные результаты есть…

— Какие результаты? — невинно спрашиваю я. — Сверхвозможностями в глубине обладают лишь бунтари. Одиночки, индивидуалисты. А это в тюремной камере не привьешь.

За моей спиной хлопает дверь, появляется Денис.

— Говори, — командует Томилин. — Нечего стесняться.

Я не вижу — чувствую, что Денис разводит руками. Зато слышу, как он виновато бормочет:

— Это не с нашей аппаратурой… канал скручен кольцом на шестнадцати серверах, и где он на сторону уходит — не понять…

— Эфэсбэ, — уверенно говорит Томилин, глядя на меня. — Так ведь? Знали, что мы порожняки гоняем, но молчали?

— Я не стану ничего отвечать, — быстро говорю я, пятясь к двери. — Всего доброго.

Денис быстро отстраняется, освобождая мне дорогу. И едва слышно произносит:

— У вас великолепная защита!

Почему-то мне вспоминаются осужденные, которые, глядя на меня, рассуждали о тактовой частоте процессора.

Но я не вступаю в дискуссию. Выскакиваю в коридор, быстро иду — мимо комнат персонала, куда подпускала «жучков», мимо охраны, мимо решетчатых дверей в тюремный блок.

Надо же! Меня приняли за проверяющего от ФСБ. От наших официальных союзников и негласных конкурентов… в пору рассмеяться.

И что за чушь насчет свернутого кольцом канала? У меня самый обычный канал входа, ну, может быть, чуть более профессионально поставлена защита, но не настолько, чтобы ее не вскрыли программисты Томилина…

Расслабляюсь я лишь на улице, в чахлом скверике перед тюрьмой. Вся ирония происходящего начинает доходить до меня. Томилин спятил. Или где-то ошибся. Или начальство, решив меня прикрыть, осадило не в меру ретивого подполковника.

Ну не могу же я не понимать, где на самом деле работаю?

Я присаживаюсь на ограждение высохшего фонтана. Закуриваю, мотаю головой и хохочу грубым смехом Ксении.

Надо же. Теперь будут во всем винить неповинных эфэсбэшников. Ну и пусть, мне с Томилиным детей не крестить. А штамповка дайверов сорвалась. И это правильно. Нет ничего страшнее, чем не вовремя поставленное на поток производство чудес. Не пришло еще это время — как не пришло время для термостойких сверхпроводников, для средства, продлевающего человеческую жизнь до трехсот лет, для раскрытия правды о разуме дельфинов и сбитых НЛО, для всех этих тайн — погребенных в самых секретных архивах сети…

И откуда я сама о них знаю?

Пытаюсь вспомнить, но воспоминания путаются, исчезают — оставляя томительное беспокойство.

Не надо об этом думать. Все это не важно.

Выбегаю на улицу, вскидываю руку и ловлю машину. Водитель терпеливо ждет, пока я размышляю.

Куда теперь?

К одной из точек выхода?

Или поискать незадачливых борцов во главе с Чингизом? Успокоить?

Вот только где их искать? Где они станут искать меня?

— Пожалуйста, к… — Я опять замираю на миг, размышляя. Может быть, к памятнику Последнему Спамеру? У памятников принято встречаться… я знаю… Или к виртуальному аналогу Пасечной улицы, где мы встречались по-настоящему? — На улицу Пасечную, Москва.

Водитель кивает — значит адрес существует. Ничего удивительного. Одним из самых грандиозных и амбициозных проектов мэрии Москвы было создание в глубине копии Москвы, нашумевший рекламно-туристический проект. Злые языки утверждают, будто на проект затратили столько денег, что можно было заново отстроить половину города…

Но это они преувеличивают. На два порядка.

Такси кружит по Диптауну. Выезжает на стык русского и американского сектора, к исполинской сверкающей арке, чей размах не оставляет сомнения в авторстве. Говорят, склонный к гигантомании скульптор последнее время создает свои творения исключительно в глубине…

Мы ныряем в арку и оказываемся на московских улицах.

Не все они прорисованы достаточно хорошо. Это уж как водится. Но иногда сходство с реальностью просто поразительное. Когда мы подъезжаем к Пасечной, я замечаю гаишника, стоящего на том же месте, где он был и в реальности — прошлой ночью. И вздрагиваю.

Нет, так и до дип-психоза недалеко…

У дома номер пять я расплачиваюсь с водителем, выбираюсь из машины. Никого, конечно же, нет. Не ждет меня здесь Чингиз, да и людей почти не видно. Улица выглядит как настоящая, ну и на том спасибо. Может быть, здесь жил один из программистов, работавших над проектом, вот и постарался…

Я подхожу к тому месту, где парковалась ночью. И замираю.

Ночью, наверное, был дождь. Виртуальный, конечно.

А здесь стояла машина. Прямоугольник асфальта более светлый, основной напор ливня пришелся на машину.

Нагибаюсь, поднимаю с тротуара размокший окурок. «Милд Севен». Что там курил Чингиз? Нет… не помню…

Бросаю окурок и брезгливо вытираю пальцы платочком.

Ничего необычного! Абсолютно ничего! Погода в виртуальной Москве меняется так же, как и в настоящей. Это обычная поддержка сервера, никаких сложностей. Ну и машины здесь ездят, создают фон. Простое совпадение.

Я же встречалась с Чингизом в реальности!

Ведь так?

Я сказала ему, что войду в глубину. Чингиз предложил встретиться в реальности. Я ответила… как же именно я ответила? Какой-то странной фразой… «на нейтральной территории»… Чингиз согласился, предложил этот адрес и проверил, существует ли он вообще.

Диптаун часто называют «нейтральной территорией»…

У меня вдруг начинает кружиться голова. Будто я смертельно устала. Или думаю не о том, о чем стоит думать…

— Карина?

Оборачиваюсь и смотрю на Чингиза.

На этот раз он приехал один. А машина та же самая. Теперь я могу ее разглядеть получше — «ягуар».

— Почему-то так и подумал, что найду тебя здесь. — Чингиз неловко разводит руками. — Вначале поехал к памятнику Спамеру. Не нашел, двинулся сюда… вот.

— Вас отключили? — спрашиваю я. Хочется спросить другое. Я говорю не о том! Я делаю не то! Но зато я делаю то, что… разрешено?

Кем разрешено?

— Да, — кивает Чингиз. — Все мои способности… они ничего не стоят, когда провайдер отключает тебя от сети. По одной лишь команде из МВД.

— А как ты вошел? — спрашиваю я.

— По старинке. С телефонной линии. — Чингиз морщится. — Ощущение, будто пересел на «жигули».

— Тоже машина, многие и такой не имеют, — машинально отвечаю я. Иметь машину в глубине — уже роскошь, одно время частный транспорт вообще запрещали. А уж иметь виртуальный «ягуар»… налог на него такой же, как и на настоящий. Так же как на виртуальные «Ролексы» и «Патек Филиппы», на виски сорокалетней выдержки… человеческое тщеславие живо и в глубине…

— Извини, не хотел обидеть, — искренне говорит Чингиз. — Ну… и что там?

— Ничего. У них все сорвалось, — отвечаю я. И начинаю рассказывать — про водителя, сумевшего вывернуть руль, про убийцу, оживившего лисичку…

Чингиз улыбается все шире и шире. Мне надо спросить его о другом… совсем о другом. О том, где же мы встречались на самом деле!

Но я продолжаю рассказ.

— Я надеялся на это, — говорит Чингиз. — Честное слово — надеялся.

— Почему? — спрашиваю я.

— Глубина — это больше, чем принято думать, — убежденно говорит Чингиз. — Это не только среда обитания. Это что-то еще. Мы — частички глубины. Она становится такой, какой мы хотим ее видеть. Если бы все хотели заполнить улицы штампованными дайверами — это бы случилось. Но мы не хотели — и глубина не позволила.

— Ты говоришь так, будто она живая, — замечаю я.

— А я думаю, что так оно и есть. — Чингиз даже не смущается своих слов. — Сеть стала слишком велика. Нельзя связать воедино миллионы компьютеров и ожидать от этого лишь количественных изменений. Мы оставляем в глубине свои следы. Слепки, отпечатки слов, поступков, желаний. Мы… учим ее, что ли? Отдаем частицу души… должна же глубина однажды осознать себя.

— Кем? — спрашиваю я. — Растянутой на весь земной шар паутиной проводов и миллионами компьютеров? Электронным Франкенштейном? Монстром, чудовищем, големом, коктейлем из спеси, амбиций, похоти, пустого трепа, заумного философствования? Ты думаешь, что подобная глубина сможет понять человека? А человек — понять такую глубину?

— Может быть, и не так, — отвечает Чингиз. — Мы ведь не думаем о том, что наш разум — это искорки на паутине синапсов между кашей нейронов. Мы осознаем свою личность, а не уровень гормонов в крови и противоборство древних инстинктов.

Он замолкает, достает сигарету из бело-синей пачки «Милд Севен». И прежде чем закурить, добавляет:

— Во всяком случае, у нас всегда есть выбор, кем себя осознавать. Человеком или големом.

— Чингиз, пойдем отсюда, — прошу я. — У тебя есть здесь любимый кабак?

— Но лучше в настоящей Москве. Есть такой уютный ресторанчик… — начинает Чингиз.

Я качаю головой. Мне кажется, что стоит сейчас закрыть веки и посмотреть в темноту — я увижу что-то, чего не хочу видеть. Бесконечную серую муть, кашу нейронов, помаргивающих огоньками синапсов.

И я не закрываю глаз.

— Начинаю бояться, что на самом деле ты… — Чингиз не договаривает.

Я беру его за руку. Рука настоящая, живая и теплая. Человек, а не голем.

— Чингиз, я не мужик, не малолетка, не старуха и не уродина. Я такая, какой ты меня сейчас видишь. Только такая. Никакой иной Карины не существует.

— Оки, — произносит он после краткой паузы. — Ты извини.

— Да ничего, — садясь в машину, говорю я. — Сегодня такой странный день… представляешь, Томилин решил, что я — проверяющая из другой инстанции, из ФСБ…

— Не произноси этого слова вслух, — шутливо отвечает Чингиз. — А с чего вдруг у подполковника такие тревоги?

— Ну… не смогли пробить мою защиту и проследить канал.

Чингиз кивает. И с уважением признается:

— Я и сам, если честно… попытался отследить тебя. До виртуальной квартиры дошел — и все. Замечательная закольцовка, я так и не понял, в чем фокус.

— Это папа, — без колебаний говорю я. — Он хороший программист. Поставил свою защиту.

— Серьезный папа, — соглашается Чингиз.

«Ягуар» трогается, я откидываю голову. Искоса смотрю на Чингиза.

Как он все-таки похож на рыцаря с моего старого паззла…

Этой мозаике никогда не сложиться до конца. Я знаю. Знаю, даже не закрывая глаз.

Но этого вовсе не нужно знать рыцарю и принцессе.

Андрей Дашков
ЗВЕРЬ В ОКЕАНЕ

1

Над океаном сгустилась ночь. Лил дождь — настоящий тропический ливень. Кархародоны[1] скользили во тьме, выписывая гигантские петли над северным мысом затонувшего острова Маркус. Одинокие охотники собрались в огромную стаю, кружившую в зловещем хороводе. Среди них были только взрослые особи, ни одной беременой самки. Это было противоестественно. Больших белых акул сопровождали синие — шавки по сравнению с десятиметровыми машинами смерти.

Акулы были очень голодны. Океан вокруг кишел рыбой — благодатные охотничьи угодья тянулись на многие десятки миль. Плотные рыбные косяки пересекали маршрут движения акул… и уходили невредимыми. Кархародоны не охотились. И это тоже было противоестественно…

Лютый голод и строжайший запрет питаться. Грань почти неодолимого инстинкта и жестокого принуждения. Кто-то контролировал кровожаднейших морских тварей — кто-то, готовивший нападение и оберегавший самок, которые приносят потомство. Была задействована система управления, законсервированная в течение миллионов лет. Этот «кто-то» затеял жуткую, возможно, катастрофическую игру — и пути назад уже не было.

Раздираемые неосознанными противоречиями, акулы ждали…

* * *

Все началось два часа спустя. Стая косаток[2] появилась с юга. Полноценная стая, а не боевой отряд. Киты-убийцы были упитанны и сыты после хорошей кормежки. Они дремали, медленно двигаясь в походном порядке — самки с детенышами в середине, взрослые самцы по краям. Это был величественный парад существ, уступавших в мощи разве что кашалотам или полосатикам, но ведь полосатики были практически беззащитны…

Стая косаток устремлялась на северо-восток и неуклонно сближалась с кархародонами. Когда их разделяло около полумили, кольцо акул распалось. Они выстраивались в линию, перерезавшую путь китам. Большие белые стягивались в компактную цепь, охватывавшую фланги китового порядка…

Тьма. Ничего, кроме тьмы. Ни единого проблеска света на всей темной стороне планеты — с тех пор, как астероид врезался в Землю, океан поглотил материки и вслед за этим угасла человеческая цивилизация. Ни единого проблеска — за исключением, может быть, пожаров на островах, радиоактивных пятен, молний или призрачного сияния биолюминофоров. И даже бог этого мира скрывался в тени…

Но огромные создания, двигавшиеся с устрашающей скоростью, знали о присутствии друг друга. С чем сравнить это знание-ощущение-сигнал? С тенью на экране радара? С дрожанием волосков на спине испуганного человека? С цепенящим ожиданием смерти в абсолютном мраке?..

В кархародонах пробуждалась агрессивность. Запрет питаться был внезапно снят. Более того, они получили недвусмысленный приказ убивать. Но кого? Неужели косаток?!. Акулы не рассуждали и не колебались ни секунды, несмотря на то, что поступивший приказ противоречил тысячелетнему порядку вещей. Для каждой твари существовал только темный коридор в ее непостижимом сознании, в конце которого маячила тень. Мишень. Жертва. На этот раз мишенями были киты-убийцы…

Обезумевшие белые бросились в атаку. Их сопровождала жадная свора синих, готовых к пожиранию чего угодно…

Но кто был инициатором этого чудовищного представления?

Нет ответа.

2

Память. Проклятая память!..

Моя беда в том, что я — парень, родившийся в корзине на спине кита-убийцы, — помню о вещах, которых не должен помнить, и знаю слишком много слов. Например, словечек типа «религия», «цивилизация», «порядок», «автомобиль», «континент». Ничего этого давно уже нет. Все рухнуло задолго до моего рождения. А я помню… Чудовищно. Это разъедает мою душу, как соленая вода разъедает металл.

Из слов я составляю фразочки. Фразочки порождают образы прошлого, а те, в свою очередь, порождают тоску. Тоска делает меня слабым и уязвимым. Все происходит помимо моей воли — само собой. Похоже, для меня это так же естественно, как дышать. Мне приходится напрягаться, чтобы задержать дыхание, когда я ухожу с косатками на глубину. Точно так мне приходится напрягаться, чтобы перестать думать. Но потом я начинаю снова. Присоединяю слова к словам. Нанизываю их на прерывистую нить своих странных воспоминаний. Получается «история». Моя личная история. Мне некому ее рассказать. Киты не интересуются ни прошлым, ни будущим. Они счастливы, как придуманные древними святые. Наше общение происходит без помощи знаков и слов. Иногда понимание становится невозможным. Часто мне бывает невероятно трудно — все равно что чужими руками ощупывать темноту…

Двуногие, которых я изредка встречаю, тоже ничем не интересуются. Самое важное для каждого из них — накормить себя и свое стадо. И для меня это важнее всего на свете — и все же я нахожу время подумать о всякой чепухе, даже о потусторонней. Порой мне кажется (я надеюсь!), что рано или поздно я встречу самку — женщину, которая будет иметь от меня детеныша. Так должно быть, это неизбежно, это закон существования, но, вероятно, не для нас, двуногих? Ведь я потомок тех безумцев, которые испоганили собственную планету.

Я часто наблюдаю, как спариваются косатки; все происходит на моих глазах, и при мне в стаде родился не один десяток китов. Кроме того, у меня ведь была мать; значит, я и еще неизвестная мне женщина должны зачать новую жизнь — не представляю себе, что все закончится с моей смертью. Неужели мир устроен так абсурдно? Я могу погибнуть в любой день, в любую ночь. Самый главный и страшный вопрос: что тогда будет с моими китами? Я люблю их, как самого себя. Возможно, даже больше. Они — это и есть я. Тени в сознании. Отделенные части моего тела. Мои инструменты. Мои слуги и хозяева моей жизни. Без них я не протяну и суток.

Однако бывают очень неприятные моменты, когда я теряю контроль. Киты безо всякой видимой причины молча уходят в бездну. Даже мой ближайший спутник становится неуправляемым. Самое главное: сверхглубокое погружение не должно застать врасплох. Если я сплю, то мгновенно просыпаюсь, отвязываюсь от корзины и всплываю, чтобы не задохнуться. Затем жду, цепенея от наступившей тишины. Что происходит внизу, я не знаю. И, похоже, не узнаю никогда.

Эти периоды «эфирного безмолвия» имеют различную продолжительность, к счастью, не превышающую нескольких минут. Затемнение наступает внезапно. Я чувствую, как связывавшие нас незримые нити, исходящие из моего мозга, удлиняются до бесконечности, и вдруг оказывается, что на другом конце каждой нити никого нет. Мое стадо будто растворяется…

Жуткие, непередаваемые мгновения. Я испытываю нечто похожее на удушье в черной глубине. Настоящий кошмар, и к тому же слишком реальный. Вообще-то во сне я легко пугаюсь, но ложный испуг быстро проходит. Наяву страх не отпускает очень долго. Это — постоянное напоминание о моем ничтожестве…

Такое случается нечасто, но вполне достаточно, чтобы загадка будоражила мое неизлечимое любопытство. Возможно, есть особые места в океане. Ловушки для простаков вроде меня. На первый взгляд, ничего не меняется… кроме самих косаток. Не знаю, давно ли созрела в головах этих тварей идея сверхъестественного существа, и созрела ли вообще. Не представляю даже, каким может быть ИХ сверхъестественное существо. Иногда мне кажется, что я сумел бы занять вакантное место, если бы не моя исключительная телесная слабость. Потом становится смешно при одной только мысли о чем-то подобном.

Вероятно, тут замешана какая-то темная религия; мне, живому недоразумению, недоступны чуждые культы, зыбкие храмы, скрытые от остального мира в вечно подвижной среде и запретные по самой своей природе. Мне не понять молитв, обращенных вниз — к тому, что таится в бездонном жидком космосе.

Или все гораздо проще: косатки страдают временным помутнением рассудка, чем-то вроде массового китового лунатизма. Пожалуй, это еще хуже, чем непостижимые ритуалы в бездне. Достаточно вообразить себе сомнамбул весом в несколько десятков тонн, представляющих собой самые совершенные орудия убийства… В такие минуты остается только надеяться, что их помешательство не продлится слишком долго, иначе я сам сойду с ума от одиночества — не обязательно физического. Или меня сожрет чужая стая, но это будет сравнительно быстрая и легкая смерть…

Чтобы немного отвлечься, я размышляю о том, какой прекрасной была жизнь в потерянном раю. Как мирно и спокойно текла она среди братьев и сестер! Как легко было, наверное, найти родственную душу! Как приятно все время находиться в пространстве, пронизанном светом солнца, любовью ближних, участием и пониманием!

Но первый же сигнал тревоги возвращает меня к реальности. В моем положении зевать не приходится. Опасность всегда где-то рядом. Тем не менее абстрактные фантазии неизбежны. Они заполняют пустоту. Они не вредны; может быть, они — часть чужого груза, доставшегося мне в наследство по нелепой ошибке. Груз нельзя бросить, и порой он бывает невыносимо тяжелым.

Никто не рассказывал мне обо всех этих бесполезных вещах. Я осознал их самостоятельно. Просто однажды закончился период слепоты и беззаботности. Надо быть странником, затерянным в океане, чтобы понять: я — ничто. Мать имела лишь косвенное отношение к моим нынешним проблемам; она успела преподать мне совсем другие уроки, прежде чем погибла.

Она научила меня общаться с китами, преодолевать инстинкты (ЧУЖИЕ инстинкты), задерживать дыхание, определять погоду, направление движения, места скопления пищи, изготавливать из рыбьих костей иглы и примитивный инструмент, вязать узлы, плести корзины из водорослей, выживать, в конце концов. В такой науке почти нет места словам. Ощущать кожей, повторять за матерью, «слушать» голоса косаток, следить за тем, как тьма рассеивается внутри…

У меня есть все, чтобы быть абсолютно счастливым. Вернее, нет ничего такого, что удерживало бы меня от поисков этого пресловутого счастья, и нет ничего, что можно было бы удержать. Я ни к чему не привязан и нигде не остаюсь надолго. Но я не чувствую себя свободным, а только отверженным. И тьма внутри меня никогда не рассеивается полностью. Я помню совсем другую жизнь и ношу в себе ужасное ощущение утраты.

Зато я совершенно не помню отца и почти ничего не знаю о нем. Подозреваю, что он исчез задолго до моего рождения. Мать ни разу не говорила об этом самце, может быть, единственном в ее жизни, не считая меня, конечно. Когда она слегка приподнимала экран, за которым были надежно спрятаны ее воспоминания, я улавливал лишь смутный образ чего-то полузвериного и связанные с ним ощущения. Жестокость, боль, принуждение, томление, страх, краткая вспышка наслаждения незадолго перед зачатием, подавление инстинкта, сумерки… Я свыкся с мыслью о том, что мой отец был чудовищем, после встречи с которым мать чудом выжила.

Лично я не стал бы пугать самку. О, я знал бы, что с нею делать! Во мне было столько нереализованной любви… Я был неотъемлемой частью стаи, но маленькая частица моего собственного существа предназначалась только для человеческой самки.

(Есть некая камера, скрытая в сознании. Темная, запертая комната, окруженная тройными стенами фобий и комплексов. Комната, в которую я побоялся бы войти и даже заглянуть, потому что там подстерегало безумие. Но я все равно не могу открыть запертую дверь. Ключ от нее — самка…)

Так что я — осколок прошлого. Может быть, в меня вселилась душа какого-нибудь неприкаянного бедняги, пережившего крах хорошо знакомого ему мира и обреченного теперь скитаться в чужом?..

Подобные мысли причиняют мне почти физическую боль. И еще одно: тому бродяге, который сидит во мне, не очень приятно сознавать, что по крайней мере телесно он уже не человек. У меня перепонки между пальцами рук и ног, я не подвержен кессонной болезни, мои раны быстро затягиваются в воде…

Тогда кто я?

Нет ответа.

* * *

Однажды утром меня разбудил зов Лимбо, пробивший пелену сновидения, словно метеорит из другой вселенной. Лимбо — это мой кит-носитель. Единственный, кому я дал имя. Зачем? Может быть, на тот крайний случай, если я потеряю внутреннее «зрение». Тогда Лимбо станет моим поводырем в абсолютно чуждой тьме, а единственным способом нашего с ним общения — звук. Я — настоящий паразит, но разумный и веду себя соответственно. Мы связаны глубоко и необъяснимо, сильнее, чем мать и дитя, сильнее, чем сиамские близнецы, хотя наша связь бесплотна.

Я открыл глаза. Кит всплыл к поверхности. Я прижимался ухом к его гладкой коже и ощущал близость нерва, регистрирующего изменение среды. Прямо передо мной открылось дыхало размером с мою голову, и Лимбо выдохнул с оглушительным «хух-х-х!».

Когда рассеялась завеса брызг, я увидел лодку, над бортом которой торчали человеческие головы. Лимбо слишком любопытен и не так циничен, как я; поэтому он принял почти вертикальное положение и стал осматриваться, высунувшись из воды. И не он один. Половина китов из моей стаи выставили наружу свои черно-белые конические головы.

Лодка в океане — чрезвычайная редкость, а лодка с двуногими — тем более. Лично мне было в высшей степени удобно; я стоял, опираясь на китовый плавник, и рассматривал чужих с полутораметровой высоты. Прежде всего лодка оказалась грубо обработанным каноэ с выжженной в древесном стволе полостью. Вправо и влево были вынесены поплавки для придания всему сооружению остойчивости — просто стволы потоньше. (Это означало… Черт возьми, я боялся даже думать о том, что это означало!..) Ничего похожего на мачту или примитивный парус. Весел тоже не было видно.

Люди, сидевшие в каноэ (их было двое), питались. Дело достаточно интимное, однако я — существо невоспитанное. Эти двое жрали торопливо и жадно, но, очевидно, не потому, что я оказался поблизости, и не потому, что они опасались за сохранность пищи. Люди попросту умирали от голода. Вероятно, они сходили с ума. У них не было ничего, кроме собственных зубов и ногтей, и они заглатывали куски окровавленного мяса, отрывая его от тела, лежавшего на дне каноэ. Для этого им приходилось низко наклоняться; они клевали, как два жутких поморника, даже не обращая внимания на то, что их шатающиеся зубы выламываются, а под ногтями кровоточит.

Я понял все, почуяв запах. Для Лимбо запахи атмосферы почти ничего не значат. Как и то, насколько сильно загрязнен или отравлен воздух. Он — дитя нового мира. Но сейчас мы находились в самых чистых местах Мирового океана, и слабый ветер дул от дрейфующего каноэ в мою сторону.

Последние сомнения рассеялись, когда один из людей поднес ко рту раковину, форму которой ни с чем не спутаешь. Это было человеческое ухо. Не слишком питательный и почти безвкусный хрящ (знаю по собственному опыту), однако человек сожрал и его. Второй в это время пил кровь — я слышал сосущие звуки, похожие на долгий сдавленный вдох через рот.

Меня мутило, но только от жары. В тропиках находиться вне воды было почти невыносимо. Глядя на двух безумцев, я ничего не чувствовал. Мне приходилось видеть и не такое. Например, то, как акулы потрошат молочного детеныша косатки…

Должно быть, я бесчеловечное и бесчувственное создание — венец творения, вернувшийся в колыбель. И кто знает, есть ли это новый, совершенный способ существования или быстрое и безнадежное угасание расы?

У меня нет сомнений в том, кому принадлежит мир. Безусловно, акулам и косаткам. Нам, двуногим, деваться некуда — суша поглощена океаном… может быть, за исключением миниатюрных и бесплодных клочков земли, на которых мы будем рвать друг другу глотки (если доберемся до этих благословенных мест). Во всяком случае, я пока еще не нашел ни одного острова, но вот оно, доказательство их существования, — сделанное из дерева каноэ. Лучше бы я вообще не умел думать обо всем этом!..

Кто-то из моих косаток поддел поплавок головой. Каноэ опасно покачнулось. Один из двуногих нечленораздельно завизжал и заколотил по воде рукой. Я окликнул его на единственном языке, который знал. Оба повернули ко мне перепачканные в крови лица. Самцы, черт бы их побрал!.. Кроме того, они были почти трупами. Их уже ничто не могло спасти. Окажись в каноэ самка, я бы, пожалуй, рискнул. А так — незачем.

* * *

Мне патологически не везет. Ни одной самки за восемь лет непрерывного движения! Сколько я проплыл с косатками за это время — сто тысяч миль? двести тысяч? полмиллиона? Во всяком случае, совершил несколько десятков кругосветных путешествий. А человеческую самку так и не нашел.

Иногда мои чресла разрываются от напряжения. Особенно когда совокупляется Лимбо и невольно предлагает мне разделить с ним его вожделение. Я становлюсь робкой тенью, проникающей в его сознание. И тогда мое восприятие смещается самым неприятным образом. Я перестаю казаться себе тем, что я есть. Я — урод, и у меня нет органа, чтобы любить ЭТО, висящее рядом со мной в грязной зеленоватой мгле. Происходящее смахивает на дурной сон, но сексуальная горячка более чем реальна. Я содрогаюсь, как животное с перебитым позвоночником; я теряю способность соображать. Меня засасывает в чрево темной звезды, а там — только морок, сладостная боль и гибель; я воплощаюсь в огромный китовый лингам, переполненный кровью, в слепого идола, предназначенного для содроганий и жертвоприношения возле источника жизни. Какая насмешка слепой природы! Я — тварь, обезумевшая от одиночества и невозможности разделиться на части, развалиться на куски, которые когда-нибудь потом, через сотни лет, будут точно так же метаться в безрезультатных поисках слияния… В конце концов я изливаюсь в океан, как миллионы самцов повсюду в эту самую секунду, но я оставляю за собой безнадежно мертвеющий след…

* * *

Любопытство китов было удовлетворено, а я вообще не любопытен. Я просто ищу любые зацепки, чтобы протянуть подольше. Двое умирающих в каноэ натолкнули меня на одну туманную мыслишку. Я загнал ее поглубже — вдруг пригодится?

Безжалостное солнце пробило пелену облаков, и всепланетный парник превратился в солнечную печь. Я ощутил перегрев и потерю влаги. Подозвал своего опреснителя, и мы немного порезвились в воде. Мне приходится целовать эту уродливую рыбину, чтобы выкачать из ее внутренностей пресную воду. По рассказам матери, некоторые одиночки предпочитают ловить опреснителей и вспарывать их накопительные мешки или же таскают за собой гроздья полудохлых рыб, нанизывая их на водоросль.

(По-моему, это глупость и расточительство. Тем более что опреснители были созданы и расселены в океане нашими великими предками — вероятно, для того, чтобы нынешние тупые и одичавшие двуногие вообще могли существовать.)

Конечно, мне пришлось потрудиться, прежде чем удалось подчинить себе этот экземпляр и сохранить его в стае, зато теперь у меня всегда вдоволь пресной воды. Я не люблю зависеть от дурацких случайностей. Много лун назад мы оказались в плохом месте. В очень плохом месте. (Мать никогда не привела бы туда стаю. У меня же не хватает опыта. Я еще не ощущаю плохих мест…) Я чуть не погубил своих китов, да и сам едва не подох от голода и жажды. Там я понял, что одного опреснителя явно недостаточно. В тот раз мой пресноводный мешок уцелел, и это было большой удачей…

Для меня водичка была в самый раз, а для косаток чересчур теплой, поэтому они ныряли поглубже, сохраняя единый курс. Ради Лимбо я подолгу держался на предельной глубине — пока не начинало казаться, что барабанные перепонки дали течь и в мозг просачивается окружающая мгла.

Несмотря на многолетние тренировки, я задерживаю дыхание не более чем на десять-двенадцать минут, но стараюсь компенсировать причиненные киту неудобства. В конце концов здесь я — всего лишь изворотливый гость, задержавшийся на чужой территории, гость, который может рассчитывать только на благосклонность судьбы и хозяев. Взаимная помощь и сотрудничество — вот мое кредо. (Словечко-то какое — «кредо»! У кого еще имеется это чертово кредо, хотел бы я знать! Во всяком случае, не у Лимбо.)

Под ложечкой засосало — я вдруг вспомнил, что не питался с самого утра. И косатки изрядно проголодались с тех пор, как нажрались акульего мяса. Лимбо уже всплывал за очередной порцией воздуха, но все, что я увидел с поверхности, это неразличимое пятнышко вдали. Кстати, погода портилась, поднималась волна. Киты повернули на запад в поисках пищи, а я не возражал.

Долго искать не пришлось — большой косяк кефали двигался встречным курсом. На этом косяке паслась самка серо-голубой акулы — нейтральная и не слишком возбужденная. Еды пока хватало на всех. Наблюдать, как охотятся косатки, — одно удовольствие. Загонщики сбивали кефаль в плотный шар, после чего китам оставалось только открывать пасти и таранить живую массу.

Мне Лимбо подбросил крупную рыбину с откушенной головой — больше, чем я мог бы съесть за день. И все же я набил брюхо впрок — неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз. Сознание ошибки, которая могла стать роковой, не оставляло меня. А тут еще одна из самок настроилась рожать. Пропустить это событие я никак не мог.

* * *

Разделение живых существ — вот что кажется мне самым непостижимым. Пока детеныш находится внутри материнского тела, я улавливаю лишь слабый ток специфической энергии вроде фона, который создают, например, скопления планктона. Но в момент выхода плода я ощущаю страшный психический удар, сопоставимый с шоком при тяжелом ранении. Вся беда в том, что чужая неосознанная боль превращается в моей несчастной голове в МЫСЛИ. Под черепными костями — настоящий инструмент пытки. В такие секунды я думаю о косатке-младенце: «Бедняга! Может, ему было лучше и вовсе не рождаться?» Отсюда недалеко и до бредовых размышлений о некоей ссылке, которую отбывает тот, кто помнит прошлое…

* * *

А между тем роды продолжались. Детеныш вышел на треть. Кстати, появлявшийся на свет «малыш» был длиннее меня раза в два с половиной. Тут случилась небольшая заминка. Самка волокла за собой бившегося в судороге младенца, как будто превратившегося в уродливый и обременительный придаток. Его безмолвные «крики» высверливали дырочки в моем мозге. От детеныша невидимыми пульсирующими сферами расходился ужас — бессмысленный и безнадежный. Его голову уже омывали струйки крови, туманившие воду…

Я понял, в чем дело: детеныш оказался слишком велик. Еще бы — ведь его отцом был Лимбо. Мать и младенец мешали друг другу всплыть, чтобы вдохнуть.

Я выскочил из корзины, как мурена из грота. Пока киты подталкивали рожающую самку снизу, я пытался извлечь детеныша, обхватив его туловище за грудными плавниками. Он был очень скользким и бился в агонии. (Ну и запах, ну и вонь!) Поблизости от него вода казалась теплым киселем. В разрывах кровяного тумана мелькал огромный пустой глаз…

Теряя сознание, я тянул детеныша вверх, к свету, и вдруг ощутил под ногами живую опору — тушу Лимбо, выносящего нас из воды. Наконец голова малыша оказалась над поверхностью. Он первый раз самостоятельно вдохнул. Спасен!.. Я все еще крепко держал его и слышал, как бьется чужое сердце. Оно уже сейчас было гораздо больше моего…

Вокруг раздавались затихающие свисты. Косатки постепенно успокаивались. Мать отдыхала после тяжелых родов и медленно плыла, едва шевеля плавниками.

И для меня пытка тоже закончилась. Испепеляющая боль отступила в темные коридоры, где был спрятан источник моей мнимой власти и подлинной мерзости. Теперь я мог радоваться пополнению своего стада. Моя радость была корыстной. Родился кит, самец, охотник, солдат. Сын Лимбо. Может быть, его рождение означало, что со временем меня — слабое, ничтожное существо — будут окружать и защищать косатки-гиганты. Эта новая жизнь продолжалась не без моей помощи.

Я еще не знал, насколько короткой она окажется.

3

…Сигнал тревоги поступил от косаток, плывших в авангарде. За ним последовал сигнал бедствия.

Поведение китов мгновенно изменилось. Животные очнулись от дремоты и устремились навстречу непредсказуемой опасности. Для них атака акул была кошмаром, происходившим в искаженной реальности. Косатки не отступили, хотя испытывали сильнейший стресс. Сила, более влиятельная, чем инстинкт, толкала их на преступление против собственной природы.

«Эфир» взорвался яростью и болью. Первый кит умер, разорванный на части в течение каких-нибудь пятнадцати — двадцати секунд. Большие белые нападали по двое, а синие гроздьями висли на жертве, не давая косаткам всплыть для выдоха и вдоха.

Даже если бы все происходило в ясный день, вряд ли можно было бы различить под водой хоть что-нибудь, кроме теней и вытянутых силуэтов, похожих на пальцы чудовищной руки. Зрение ничего не значит, когда запущен новый управляющий код. Спусковой крючок — запах. Запах был важнейшим кодом с тех пор, как существует кровь. А теперь ее было в океане даже слишком много…

Облака крови разрастались, стягиваясь в сплошную пелену. Пасти, похожие на израненные полумесяцы, с силой смыкались, терзая податливую плоть. Кровоточащие ошметки парили, медленно погружаясь в глубину. Ослепленные яростью кархародоны продолжали рвать издыхающих китов, в то время как косатки пожирали их желудки. Проглоченные куски тотчас же вываливались из выпотрошенных тел. Самой легкой добычей акул были детеныши. За ними охотились синие, безжалостные, словно стихийное бедствие.

Если синяя на свою беду попадалась киту-убийце на пути, тот попросту перекусывал ее пополам, но и тогда акульи челюсти все еще представляли собой угрозу — как брошенный в воду заряженный капкан…

Постепенно косатки организовали эффективную оборону и перешли в контратаку. Им помогали инстинкт, разум… и кое-что еще, какой-то непостижимый стимулятор, таившийся до поры во мраке. Они улавливали сигналы чуждого сознания. Если бы у китов было представление об ином мире, возможно, они сочли бы эти сигналы знамением свыше. Но мир был един и целостен, и в этом мире существовали союзники в трудном деле выживания.

Сражались все, даже подростки, в точности повторявшие движения родителей. Мобильные группы китов, прикрывавших друг друга от угрозы нападения сзади и сбоку, отсекали кархародона, после чего делали с ним то, что когда-то делали с землей экскаваторные ковши…

Белым было все равно — они не чувствовали боли. Инстинкт самосохранения оказался полностью подавленным.

Никто не отступил.

Бессмысленная бойня продолжалась.

* * *

Групповая тактика косаток начала приносить им успех. Синих акул киты убивали десятками. Белым вырывали жабры, откусывали хвосты, превращали рыб в обглоданные волокнистые хрящи, украшенные лапшой из внутренностей и отягощенные уродливыми сводами челюстей…

Самый большой кит — гигантский самец — охотился в одиночку. Его поведение было немыслимо коварным. Он убил несколько синих, но лишь потому, что те мешали ему плыть в нужном направлении. Не они были его целью.

Он появился на поле боя совсем недавно, опустившись с поверхности. Кит дважды обогнул сражающиеся стаи, двигаясь в отдалении. Потом снова всплыл и снова погрузился. Он искал то, чего сам не осознавал. Кархародона? Конечно, но далеко не всякого.

Самец не вступал в локальные схватки даже тогда, когда косаткам не помешала бы его помощь. Он проплыл мимо кровавых лохмотьев, в которые превратился его детеныш, растерзанный синими. Кит не мог позволить себе роскошь упустить главную добычу…

Завершив очередной круг, он набрал скорость и протаранил разбавленный кровью мрак. Черно-белая торпеда скользила в обильно приправленном китовым мясом и акульими плавниками бульоне. Вдогонку за ним бросились синие, но их вовремя перехватили. Здесь не было того, кого самец искал, и тогда он стал уходить на север. Ни один из его сородичей не счел его необъяснимый поступок позорным бегством.

* * *

Самец огибал подводную гору с востока. Шум схватки стихал вдали. Океан будто вымер. Многочисленные обитатели отмелей предпочли спрятаться. Невероятное скопление акул и косаток распугало рыбу на мили вокруг. Никогда не случалось ничего подобного.

Кит-убийца плыл почти бесшумно. Пустое море и первозданная тьма.

Только мелочь, зарывшаяся в донный ил, излучала ужас. Но в темноте гнездилось и нечто гораздо более страшное. Источник злой воли, наполнявший «эфир» волнами враждебности.

Самец завершал поиск. Тень возникла в бездонном колодце его сознания. Пока еще неразличимая опасность. Призрак ужаса. Шепот инстинкта, советующего отступить…

Он не увидел врага, он ОЩУТИЛ его присутствие. Холодная глыба приближалась с севера. Гигантский двадцатиметровый кархародон[3] медленно описывал незримый круг, прокачивая воду через жаберные щели. Только это и было причиной самого кошмарного звука в мире — шелеста запущенной машины смерти…

Враг был совершенен. Уже миллионы лет назад он достиг эволюционного потолка… Две рыбы-прилипалы — самец и самка — извивались на фоне грязно-белого брюха. Лоцман скользил, будто привязанный, на расстоянии полуметра от корявой пасти, наводя гиганта на невидимую цель. И странное дело — тонкий пунктир воздушных пузырей тянулся за акулой…

Ни одна из морских тварей не осознавала, что происходит. Самец большой белой был единственным в стае, не поддавшимся общему неистовству. Его жертва приплывет к нему сама — ему было ОБЕЩАНО это. Тоже знак свыше? Во всяком случае, кархародон был голоден, как никогда в жизни. Так далеко остались тюленьи пастбища и так близко безумие! Он мигрировал от опустившихся под воду берегов Австралии, присоединился к стае возле бывших Соломоновых островов, пересек экваториальный пояс. Слишком часто всплывал на поверхность. Зачем? Он не знал даже этого. И вот он здесь, но его миссия еще не завершена. Это всего лишь эпизод на пути к неведомой цели… Постоянный контроль, поводырь, связь, которой нельзя было избежать, — разве мало причин для бешенства? Он действительно был бешеной тварью — но на крепкой цепи. И даже немотивированное поведение приобретало зловещий мотив…

* * *

Они сближались лоб в лоб. Встречная скорость достигала пятидесяти узлов. К чему приведет столкновение на такой скорости двух многотонных тел? Этого еще никто не знал… Кархародон распахнул пасть пошире, готовый раздавить что угодно — хотя бы челюсти кита-убийцы. Но в последний момент тот неуловимым движением ушел в сторону и врезался самцу большой белой в жабры…

(Иногда мне приходится использовать чужой опыт, всю мерзость, скопившуюся в моих мозгах, чтобы уцелеть. Так было и в этот раз. Я «навел» Лимбо на кархародона-носителя, и я же изобрел атакующий маневр, а это уже смахивает на искусное манипулирование двадцатитонной тушей.)

…Из жаберных щелей струями ударила жидкость, невидимая в темноте, зато имевшая ЗАПАХ. Акуле было даже не важно чей. От сильнейшего удара кархародон опрокинулся на спину. Его отбросило в сторону. Несколько раз он перевернулся вокруг продольной оси, окутанный кровавым шлейфом.

Косатка не дала ему прийти в себя. Челюсти кита вонзились в боковой плавник, вырвав его, а заодно и пятидесятикилограммовый кусок мяса вместе с прилипалой.

Но кит почуял не только кровь и мясо. Его пасть оказалась забита водорослями. Густой, почти сплошной сетью из водорослей. И еще обрывками сплетенных из водорослей канатов. Самцу почудилось что-то смутно знакомое…

Вытолкнув из себя эту массу, кит-убийца продолжал терзать врага. Распорол ему брюхо, разорвал желудок, из которого вывалились непереваренные кости. Самец большой белой изогнулся и задел челюстями налитый жиром живот косатки.

Кровь. Еще больше крови… Кит содрогнулся от боли. Кархародон тоже — но в пароксизме удовлетворяемой страсти к пожиранию. Кит не дал ему утолить голод.

Последовала еще одна атака; зубы косатки пробили акулий глаз, содрали полосы кожи с огромной головы. Куски кожи, покрытой плакоидной чешуей, изранили ротовую полость кита, словно моток колючей проволоки, но это был бой без жалости к себе и до смертельного конца.

Неожиданно силуэт кархародона распался надвое. Самец-косатка не понимал, что происходит. Трепещущий организм устремился к поверхности, оставляя за собой бурлящий поток воды… и воздушные пузыри.

Издыхающий кархародон медленно погружался, перевернувшись вскрытым животом кверху. На всякий случай кит-убийца нанес еще один удар, вырвав ему жабры с неповрежденной стороны.

И вдруг кит ощутил взрыв боли в нервных клетках — боли, которая немедленно преобразилась в его мозгу в нечто большее. Это был искаженный мукой сигнал бедствия. Вопль отчаяния. «Воздух! Воздух!!!»

Самец содрогнулся так, будто сам задыхался. Но ведь он еще не нуждался в воздухе!

Тем не менее кит начал всплывать. Он догонял маленькое тело, отделившееся от акулы и неловко двигавшееся в чуждой среде…

И вот она — граница плотного и почти бесплотного. Жидкое зеркало. Текучий край мира. Сегодня не было этих жутких запредельных огней, сиявших над океаном. Только капли воды сыпались из мрака…

Кит всплыл на поверхность, с шумом выдохнул порцию зловонного воздуха и заскользил по кругу, выставив над водой хвостовой плавник. Внутри образовавшейся воронки появилось еще одно живое существо, неуклюже барахтавшееся, словно рыба с откушенным плавником. Тщедушное тело и мощнейшее излучение мозга…

Самец не стал его убивать. То, что существо скоро умрет, было так же верно, как то, что день сменит эту ужасную ночь. Приговор ему был подписан в ту самую секунду, когда оно заставило кархародона напасть на косатку.

Кит поплыл прочь от вопящего комка ужаса, бившего конечностями по воде. Он возвращался к своему стаду. Перед тем как нырнуть, самец почти целиком выпрыгнул из воды и вошел в нее по плавной дуге, чтобы доставить удовольствие союзнику. Он создал вокруг себя пенящийся поток, который смыл кровь и экскременты с сети, сплетенной из водорослей и канатов с регулируемыми петлями, опоясывавших его тело в трех местах…

4

В ту ночь спать уже не пришлось. Лимбо был ранен — не очень опасно, однако, кроме кожи и жира, слегка пострадали половые органы (оказывается, страх кастрации знаком не только мне).

Я отделался парой царапин, а также счастливым образом избежал контакта с акулой. В противном случае мог бы превратиться в освежеванную тушку. В результате столкновения меня швырнуло вперед, словно кусок засохшего дерьма из пращи. Хорошо еще, что я заранее ослабил петли корзины и вода смягчила удар… Когда кархародон задел Лимбо зубами, мне показалось, что металлические крючки выдирают из меня кишки и вонзаются в мошонку. (Кстати, я помню кое-что о крючках, гарпунах, китобоях…)

После схватки с акулами моя стая недосчиталась пятерых самцов, девяти самок, семерых детенышей. Мы потеряли загонщиков, кормящих матерей и две трети молодняка.

Что и говорить, это был страшный, подлый и хорошо рассчитанный удар, вполне достойный двуногого. Впрочем, я не уверен, что это именно двуногий кричал в темноте. И почему все произошло здесь и сейчас? Ведь время Противостояния еще не наступило. До Нового Вавилона оставалось три тысячи миль пути…

На исходе ночи косатки оплакивали погибших, наполняя пространство жуткими стонами, отгоняли уцелевших акул, искали отбившихся от стаи раненых китов и помогали им всплыть для вдоха. Пользуясь случаем, я доедал останки (какая все-таки вкусная штука — акулье мясо!). А потом мы продолжили свой путь на север.

Когда над океаном рассвело, я привязал себя к корзине, так что спинной плавник Лимбо торчал у меня между ног, и попытался заснуть. Во сне я дышу реже, чем обычно, но все равно гораздо чаще, чем киты. Лимбо давно привык к этому и поднимается на поверхность всякий раз, когда мне требуется воздух. Мой верный парень! — он знает, что мне нужно, лучше, чем реанимационная бригада… Киты тоже дремали. «Релаксация» — вот еще одно хорошее словечко из прошлого.

Вдруг мой кит забеспокоился, и его настроение почти мгновенно передалось мне. Вскоре я понял, в чем дело. Впереди появилось препятствие. Смутная тревога, испытываемая косаткой, по-видимому, означала, что когда-то Лимбо уже проплывал здесь, но препятствие не было отмечено на его внутренней «карте». Мне бы подобную систему ориентации! («Ну и что бы ты с ней делал?» — шепнул саркастический голосок моего двойника.)

Киты обменивались сериями щелчков и свистами. Почему-то я живо представил себе двуногих, переглядывающихся в замешательстве. Но КАКИХ двуногих? Себя… и свои точные копии — зеркальные отражения в застывшей воде. На большее даже моей больной фантазии не хватило.

Через пару минут и я начал улавливать аномалию — наличие прямо по курсу огромной магнитной массы. Затонувший корабль — не такая уж редкость, но все дело было в том, что эта штука находилась У ПОВЕРХНОСТИ.

Я был поражен и напуган. Попасть на пресловутый Плавучий Остров — это означало или рай для двуногого, или мучительную смерть.

Легенды о нем я слышал от матери с раннего детства. Они были столь же таинственными и неопределенными, как сказки о Древней Земле. Но Древнюю Землю еще не нашел никто, а Плавучий Остров видели многие. (Для матери больше двоих — это уже «многие».)

Искушения… Они слишком редки, чтобы я мог презирать их. Согласно легендам, на Острове живет большое количество самок, всем хватает пищи, а люди владеют совершенным оружием и не нуждаются в помощи китов. Если меня не убьют сразу, я окажусь в человеческой стае. И кто знает, какая стая лучше?

Наверное, те двое в каноэ — изгнанники. А может быть, они покинули Остров по своей воле. Как же сильно нужно пострадать, каким пыткам подвергнуться, чтобы решиться на такое? Это не укладывалось у меня в голове.

Мое воображение рисовало мне различные картины рая и ада. Рай всегда казался бездонной пропастью океана; в аду была застойная вода и дно мелководья, усеянное гниющими трупами. И любые варианты сводились к двум главным простым вещам: в раю я был свободен, в аду я становился рабом высшего существа. У меня хватало сообразительности, чтобы опасаться худшего.

Я представил себе, что попал на Остров и превращен в покорное животное вроде… кита из моей стаи, и некто, ориентирующийся в реальности неизмеримо лучше меня, управляет мною, а я не подозреваю об этом. Может быть, ОН даже ЛЮБИТ меня. Я сыт, доволен, имею самку и все необходимое. Под ногами — твердь; над головой — солнце; вокруг — воздушный простор, и можно непрерывно дышать… Хуже этого было только одно — погребение заживо в металлическом чреве.

Двуногие — особенно самцы — не внушали мне доверия. Скорее всего они похожи на меня. Тогда посещение Острова было бы безумием. И тем не менее… Я испытывал острую потребность совершить что-нибудь безумное, абсолютно неправильное. Проклятая натура! Я думал только о себе…

Ставка была очень высока, а выбор труден. Настолько труден, что я решил отодвинуть его на несколько часов. Три уникальных события в течение суток — это не могло быть случайным совпадением. Мне даже представилось, что моя жизнь сжимается, вмещая в краткий промежуток времени все то, что обычно происходит на протяжении долгих лет и десятилетий. Или не происходит вообще.

Нападение кархародонов, каноэ с голодными людьми, плавучий металлический объект… Что все это означало? Вероятно, стая больших белых охраняла кого-то? Или что-то? Может быть, теперь ЭТО принадлежит мне? (Поостынь, дружок. Съешь сырую рыбку, попей холодной рыбьей крови. А лучше — спи. Спи и увидишь сны правдивее самой жизни…)

Я принял решение во сне.

* * *

(Ох уж эти сны!

Чаще всего мне снится мать. У нее нет лица и нет плоти. Темный силуэт скользит рядом, среди осколков раздробленной луны. Но до него нельзя дотронуться, как нельзя прикоснуться к тени. Это наш совместный бесшумный полет в неописуемом мраке, перемежаемый странными картинами, неясными видениями и смутными пророчествами, — полет краткий или более-менее долгий. Его продолжительность не зависит от моих желаний. Мать находится в каком-то другом слое, нездешние потоки несут ее мимо меня со скоростью моей летаргии. Где-то совсем близко, за тончайшей, но непреодолимой завесой, существует чужой, холодный океан, в котором происходит то, от чего шевелятся волосы у меня на голове и леденеет спина. Там теперь странствует тень матери, совершая вечный путь среди потусторонних руин. Такой же путь, наверное, предстоит и мне… За нею мутящим разум шлейфом тянутся образы; ее сопровождает эфемерный и фантастический рой теней, а наяву в мое сознание проникают только жалкие эпигоны…

Когда мать пытается предупредить меня об опасности, она «показывает» мне Летучего Голландца. Не знаю, что означает второе слово, но встреча с Летучим Голландцем предвещает беду. Должно быть, я неизлечим — ведь он нисколько не пугает меня и лишь завораживает своей призрачной красотой. Есть нечто, гораздо более страшное…

Мать поведала мне о порождениях извращенной цивилизации древних. Они пытались создать жизнь на другой основе — не столь уязвимую и не столь короткую, как жизнь двуногих. Возможно, они знали о грядущей катастрофе и готовились к ней. И хотели спастись любой ценой — даже путем изменения собственной сущности. Но не успели. Последствия оказались непредсказуемыми.

И все-таки древние создали СУЩЕСТВО. Или только зародыш, муляж, модель существа. Они будто населили мертвый дом своими призраками. Ожило ли их создание? Этого тонкого момента я не улавливал. По крайней мере оно могло плодиться, копируя самое себя. Оно было раздроблено и в то же время едино. Размазано в пространстве, но обладало способностью к мгновенному реагированию на внешнее воздействие. Оно хранило в себе генетический материал большинства обитавших на планете существ. Зачем? Неужели до «лучших» времен?..

Его постепенное угасание нельзя было назвать приближением смерти. Скорее это была слишком долгая спячка. Кажется, оно пребывало в пассивном ожидании некоей трансформации, или радикального изменения среды обитания, или перерождения, или наступления «другого сезона». Может быть, оно нуждалось в «пище», «материале», «катализаторе», «возбудителе активности»? Не знаю. Но вот это и пугало меня. Я боялся того часа, когда спящий восстанет из своей плавучей могилы. Или колыбели? Во всяком случае, его пробуждение будет означать конец нашего мира…

Однако, кроме страха, я испытывал еще и жгучее любопытство. Я ловил себя на том, что хотел бы присутствовать при этом… Что же означали образы, посланные из прошлого, как не предупреждение, сигналы «Будь осторожен!!!», «Держись от него подальше!!!»?

Мать часто напоминала мне об этом создании.

Почему-то она называла его Ноем.)

* * *

Но сегодня мне снился кошмар, недавно пережитый наяву. Кархародоны снова шли в атаку. Теперь это были не призраки в мерцающем сознании Лимбо (иногда я проникаю туда как насильник в дом невинности и тогда сам кажусь себе призраком); теперь это были МОИ затаенные страхи, счета, предъявленные к оплате в самый неподходящий момент, ловушки, которые живое существо ставит самому себе, когда все другие препятствия уже пройдены…

Древние, как океан, твари охотились за мной — и я не винил их в этом. Акулами руководил инстинкт. Но что такое инстинкт, если не закодированное послание из прошлого? Для меня это одновременно предупреждение, оставленное матерью-природой в непостижимых глубинах акульего мозга, и моя предсмертная записка, отпечатанная в извилинах собственного серого вещества.

Даже во время схватки мне не было так страшно, как теперь, в кошмаре.

От слепящего ужаса спасала ночная тьма, а сейчас я ВИДЕЛ их — созданий, нарушивших древний кодекс поведения. Приоткрытые пасти (рваные гноящиеся раны) приближались с четырех сторон… Обнажались полукружия челюстей, усеянных зубами, которые были похожи на ряды кресел в амфитеатре, сооруженном для кровавых представлений (моя чертова эрудиция услужливо подсовывала мне самые нелепые сравнения!)… Я слышал гулкие подводные звуки — «чомп! чомп! чомп!»… И была эта вечная, не рассеивающаяся муть перед глазами — такая грязная по сравнению с хрустальной прозрачностью воздуха… Однако там, НАВЕРХУ, меня неизменно охватывают сильнейшие приступы агорафобии — даже тогда, когда я, трусливо озираясь, вползаю на какой-нибудь чудом уцелевший плот в поисках самки…

Короче говоря, кархародоны начали жрать меня — пока еще во сне. Я обнаружил, что увеличился в размерах, раздулся, будто мертвый кит, и всплыл, превратившись в отвратительную розовую массу. По моему животу бродили давно вымершие чайки и, злобно косясь, выдирали клювами кусочки мяса. А снизу — снизу питались большие белые… Надо мной парил альбатрос; его силуэт пересекал диск ослепительно сиявшего солнца. Во всем этом была непостижимая красота. Как в человеческой музыке, которой я никогда не слышал наяву…

Под конец отчаяние пронзило меня снизу доверху ледяной иглой. Игла парализовала дыхательный центр; я превратился в сгусток мертвых клеток, от которого отделился скат-манта — моя темная душа — и ушел в глубину, взмахивая «крыльями». А мертвая плоть всплыла к адской прозрачной голубизне и облакам — как всякая дохлятина…

На границе сна и смерти меня поджидала тень Лимбо — невинного счастливчика, не подозревающего о том, что и он должен умереть. Он проникает в мои сновидения всякий раз, когда хочет сообщить нечто важное. На этот раз кит сохранил информацию, извлеченную неведомым мне образом из сознания издыхающего кархародона.

Древний монстр, убитый Лимбо, был не единственным и не самым смертоносным представителем своего вида. Где-то осталась самка, носившая в своей матке чудовищные эмбрионы, самка, на которую двуногий пастух успел воздействовать неизвестным кодом. Мегалодоны размножались под его контролем. То были будущие хозяева будущего мира. А это означало, что шансов дожить до зрелости у меня было не больше, чем у раненой сельди, оказавшейся под пристальным вниманием акулы-молота…

Мой страх был настолько сильным, что даже во сне меня настигло оцепенение. Страх поднимался из ледяного мрака, как гигантский кальмар, опутывал тело своими липкими желеобразными щупальцами, застилал вязкой жижей далекий тускнеющий свет…

5

После кошмарного сна меня ожидал сюрприз — на этот раз приятный. Правда, я, глупец, не сразу понял, какой подарок преподнесла мне судьба, и чуть было не упустил редчайший шанс.

Оказалось, что не все мои киты отдыхали или совершали печальный ритуал. Один молодой любопытный самец отправился на место схватки Лимбо с мегалодоном, привлеченный затухающими сигналами. Он был еще глупее меня, этот шестиметровый малыш. Он вполне мог попасть в ловушку и нарваться на уцелевших акул, до сих пор пребывавших под воздействием кода агрессии. Тогда уже никто не успел бы приплыть ему на помощь. Мы находились слишком далеко.

Была и другая опасность, еще не знакомая мне. Я осознал ее гораздо позже, а косатки, наверное, не осознают никогда. Марионеткам неведомо, к чьим рукам или мозгам тянутся незримые нити…

Он принес ЭТО в пасти — нечто полудохлое, жалкое, поставившее на кон все и безнадежно проигравшее… Смерть для такой безрассудной твари — закон, приговор океана, итог противодействия слепой природе. Но я был прозревшей частью этой самой природы. И прозрение оказалось настолько ошеломляющим, что на некоторое время я потерял контроль.

Существо пробыло в воде в одиночестве больше полусуток. Если бы не косатка, оно протянуло бы еще совсем немного. Жажда, голод, усталость, а может быть, и помешательство сделали бы свое дело. Вместе с ним пошли бы ко дну мои надежды. Но и самец обошелся с существом не слишком деликатно. Что ж, его можно понять — для него этот отчаянно трепыхавшийся кусок мяса был неразрывно связан с кархародонами, с образом ВРАГА…

Жизнь покидала существо, и, вероятно, оно уже не представляло никакой ценности. Но инстинкт оказался мудрее. Самец уловил некую связь, подобие между моими излучениями и аурой обреченной на смерть твари…

Я увидел ЭТО, едва разомкнув веки после кошмара. Двуногий в челюстях косатки — зрелище необычное, исключительное. Интересно, давал ли кит ему дышать? Если нет, мне оставалось только осмотреть труп.

Когда малыш подплыл ближе и вынес добычу на поверхность, мне показалось, что медуза ужалила меня пониже спины. Я рассматривал ТЕЛО. Я увидел перепонки между пальцами, выпуклые молочные железы, широкие бедра, округлый живот, темный треугольник в паху… САМКА!!!

Я мгновенно сопоставил облик существа с обликом единственной двуногой самки, которую я знал за всю свою жизнь, — своей матери. Что касается физиологии, подобие было несомненным. А эта к тому же была совсем молодой, хотя и похожей на мертвую рыбину. Мертвую?!..

Через секунду шок прошел. Я испугался, что уже слишком поздно. Если она погибнет, я не прощу себе этого. До конца своих дней я буду считать себя идиотом, и это будет вполне заслуженно.

Когда малыш разжал челюсти, на плечах и боках самки обнаружились лиловые цепочки кровоподтеков от его зубок. Она была без сознания. Я схватил ее за ноги и втащил в свою корзину. Ее кожа была скользкой и холодной. Старый вертикальный рубец пересекал ребра. Трудно было понять, что оставило такую отметину.

Я наспех привязал самку к корзине (оказалось, что тут тесновато для двоих, и мелькнула опережающая события мыслишка, что придется плести новую!), затем проверил дыхание. Еще ни разу я не спасал ни одного захлебнувшегося двуногого и действовал по наитию. Я надавил ей на грудь, и изо рта выплеснулась вода пополам с зеленоватой жижей.

(Мои ладони касались этих прохладных, гладких, упругих выпуклостей.

В глазах потемнело. Конечно, я не на шутку возбудился. Поцелуй в твердые посиневшие губы вовсе не казался мне приятным. Вместо этого у меня возникло страстное, непреодолимое желание облизать все ее тело и узнать, как пахнет выделяющийся секрет, — желание настолько дикое и неукротимое, что я начал делать это и опускался ниже, и судорога вожделения сводила мои челюсти, и ласки стали укусами, и сморщенные от холода соски самки оттаивали у меня во рту… Я был неумелым, но жадным. Если бы сейчас напали большие белые акулы, от меня было бы не больше толку, чем от младенца…)

А где-то за сотни миль от моего исступления она хрипела, с рвотным кашлем извергая из легких остатки воды. Она бешено дергалась, пока ее мышцы непроизвольно сокращались. Возможно, я привязал ее слишком туго. Ее глаза открылись… Некоторое время в них была только боль, муть, бессознательное колебание на границе тьмы и света. Содрогание… Потом зрачки сфокусировались на мне…

К тому моменту я справился с собой. Невозможно ласкать самку, когда она то ли мучительно возвращается к жизни, то ли бьется в агонии. И самым важным для меня вдруг оказалось одно: чтобы она выжила. То, что еще совсем недавно она была моим смертельным врагом, не имело никакого значения. Враг превратился в добычу победителя. Я владел ею безраздельно и знал, что сделаю с ней все, что захочу. В любое время. Мое желание стало менее острым, но ни в коем случае не угасло. Просто теперь я был уверен: самка никуда от меня не денется.

Она смотрела и все еще не понимала, где находится. Наверное, она испытала гораздо более сильный шок, чем я, когда леденящие объятия смерти вдруг сменились моими по-животному грубыми ласками… Я видел свои отражения в ее глазах цвета вечернего южного неба. Я ничего не мог сказать о ней, кроме того, что она ниже, тоньше, слабее меня, ее волосы более густые и более темные, а кожа светлее, чем моя.

Я воспринимал мощную красоту косаток, хищную красоту акул, хрупкую красоту кораллов, нежную красоту китовых младенцев, но о человеческой красоте я не знал ничего. До сих пор не с чем было сравнивать. Даже собственное лицо я видел только изредка и только в дрожащем зеркале воды. Что красиво, а что уродливо в двуногих? У меня еще не было стереотипов на этот счет.

Пока мы разглядывали друг друга, у меня внутри пульсировало что-то — тлеющий ком желания, бесформенное солнце надежд, предвкушение и ожидание нового, измененного, согретого теплом человеческого присутствия существования… А в ее зрачках были только страх и ненависть. В какой-то момент мне показалось, что она попытается укусить меня, но она была еще слишком слаба…

Лимбо шумно выдохнул, и она вздрогнула от неожиданности (это тебе не акула, стерва!), сжалась, невольно принимая позу эмбриона, и заскулила.

В этом звуке было что-то невыразимо тоскливое, жалобное, безысходное. Я ударил ее по щеке, чтобы прекратился скулеж. Она замолкла и спрятала голову, закрывшись ладонями. Я чувствовал, что она покорно ждет смерти.

Сопротивление действительно было бессмысленным — наверняка она уже видела черно-белые силуэты китов из моей стаи, скользившие рядом с Лимбо. А если и не видела, то, без сомнения, улавливала сигналы, без которых невозможно управлять носителем. Она тоже следила за тенями внутри головы, под закрытыми веками.

Но что, если ее мозг был «настроен» только на акул? Тем лучше. Тогда она полностью в моей власти, и можно не опасаться подвоха. К тому же я надеялся рано или поздно выяснить причины странного поведения акул и думал, что виновница беспредела — у меня в руках.

Горечь и ликование соперничали в моем сознании, раздирали его на конфликтующие части. На одной чаше весов — смерть китов; невосполнимый урон, нанесенный стае; отдаленная, но страшная угроза, которую представляли собой эмбрионы мегалодонов; в конце концов, моя нечистая совесть. На другой — встреча с Плавучим Островом; победа над акульей стаей. И главное, я нашел то, без чего постоянно ощущал свою ущербность, — половину, предназначенную мне самой природой.

6

Плавучий Остров был огромен. Его размеры поражали мое неразвитое воображение. Я рассматривал его с безопасного (как мне казалось) расстояния, и все равно он занимал четверть горизонта. Сверху он был плоским, словно брюхо камбалы, лишь кое-где торчали наросты, похожие на коралловые рифы слишком правильной формы. Он имел грязно-серый, «неживой» цвет.

Ничто не нарушало тишины. Ничто не двигалось, если не принимать во внимание почти незаметного дрейфа гигантской массы. И все же я понимал, что это не может быть творением природы. Я видел айсберги. Я залезал на них, ел снег и пил талую воду. Так вот, эта штука была чем-то совершенно другим.

Вначале я предпочел обследовать подводную часть Острова. Косатки казались мелкими рыбешками рядом с ней. Под поверхностью я мог видеть только малую часть бугристой мохнатой стены, обросшей водорослями и ракушками. С одной стороны имелся каплевидный выступ величиной с голову полосатика, а с противоположной, до которой Лимбо пришлось плыть целую минуту, торчали два странных предмета, напоминавших огромных окаменевших медуз с мантиями в виде четырех скрученных лепестков. Только они были сделаны не из камня.

Впервые за очень долгое время я снова прикоснулся к металлу. Ощущение неприятное. И все же, если верить рассказам матери — а у меня до сих пор не возникало причин им не верить, — это было нечто, созданое моими предками. Их возможности и способности вызывали уважение, даже преклонение. Но не у Лимбо.

Мне с трудом удавалось удерживать его поблизости от того, что вполне могло бы стать со временем моим плавучим идолом. Или церковью, блуждающей в океанских просторах, — ведь благодаря присутствию «переселенца» я уже не считал себя дикарем. Оставалось только придумать удобную религию и обратить в новую веру других двуногих. Кто-то должен умереть для достоверности. А затем воскреснуть…

Я и не догадывался, что мои игривые мыслишки вскоре отзовутся горьким чувством вины.

Да, меня неодолимо притягивал безжизненный памятник, воплощавший в себе целый утраченный мир. Безжизненный? Насколько безжизненный? Странный дух витал вокруг него — дух чего-то уже не живого, но и не окончательно мертвого. Только один раз я столкнулся с подобным явлением — при случайной, мимолетной встрече с Белым Кашалотом.

* * *

За краткость встречи я благодарил судьбу. Белый Кашалот — это даже не легенда; это приобретающий форму призрак невнятной фобии, тоже доставшейся мне по наследству…

Он проплыл мимо, будто айсберг, почти такой же «холодный» и безразличный ко всему. Будто пятно во сне, размытая морда дьявола, которую невозможно ни с чем отождествить и потому невозможно узнать — и лучше никогда не увидеть ее четко…

Нас разделяло расстояние в несколько корпусов. Косатки почти не обратили на него внимания, словно это и впрямь была лишь туша дохлого кашалота. Но я смотрел, не в силах отвести глаз; я разглядел необъяснимое, и я чувствовал присутствие потусторонней жизни, тлеющей внутри невообразимо древнего тела. Никто не может жить так долго; ЭТО и не было непрерывной жизнью, а только демоном, пробуждающимся в момент соприкосновения с чьим-нибудь податливым разумом.

А у меня был податливый разум. Сны о прошлом, фантазии о будущем, сплошная воспаленная рана настоящего… Но тут не надо было ничего придумывать, ни о чем фантазировать — все было воплощено в Белом Кашалоте. Я видел предостаточно.

Из его морщинистого горба торчали чужеродные предметы, обезобразившие древнее совершенство. Скрученные гарпуны образовывали темный крест на вершине белоснежного холма. При виде этого символа смерти и веры заныла моя душа…

Ни один плавник не шевелился; кашалот двигался будто по инерции. Что это за инерция, презирающая трение и время, инерция, длящаяся веками?..

Меня не покидало ощущение, что он возник буквально из ничего за мгновение до нашей встречи. По мере сближения красота перетекала в уродство. Или все это было лишь игрой света и тени. Глубокие трещины избороздили лоб; челюсть была свернута набок; потухший глаз показался мне затычкой в плавающем кожаном мешке.

Тень Белого Кашалота таяла. Обернувшись, я следил за нею. Один из молодых китов моей стаи проплыл СКВОЗЬ нее. Я невольно сжался. Я уловил содрогание чужой плоти и мгновенный морок, охвативший сознание косатки…

Ничего не случилось. Вернее, ТОГДА ничего не случилось. Странности с тем молодым китом начали происходить гораздо позже…

* * *

Но сейчас металлическая стена передо мной была неоспоримо реальной — нерастворимой твердью, о которую можно было при желании разбить себе голову. Она возвышалась над водой на несколько десятков по всему периметру Острова. Препятствие абсолютно непреодолимое для того, у кого нет присосок или крыльев. Никаких лестниц, углублений, свисающих с борта канатов. Только монотонные ряды заклепок — наверное, их были миллионы.

Я понял, что мне никогда не попасть на Остров, если только… меня не впустят сами хозяева. Кое-где я заметил узкие щели в корпусе, образовывавшие замкнутые четырехугольники. И это выглядело так, словно фрагменты стены могли поворачиваться или раздвигаться. Скорее всего Плавучий Остров так и останется развенчанным мифом, напоминанием о том, что все красивые легенды — ложны.

Вблизи Остров уже не был красивым, хотя то, что таилось за его стенами, все еще притягивало меня, разжигало проклятое любопытство. Я получил очередной урок: обыденным, опасным и даже пугающим может оказаться предмет самой отстраненной мечты, когда вожделенная цель наконец достигнута. Как всегда, реальность далека от иллюзий. Идеал незаметно искажается, огрубевает и превращается в очередное препятствие на пути. И затем держит, будто крючок, который трудно извлечь. Цена освобождения — сильная боль. А на горизонте — уже новые дразнящие миражи, к которым тянется душа с ее неутолимой жаждой перемен.

Но я не прилагал никаких усилий к поиску Острова, я просто наткнулся на него. Страшная мысль о том, что обитатели Острова могут обнаруживать китовые стаи и охотиться за нами, еще не приходила в мою голову. Я был потрясающе наивен во всем, что касалось двуногих. Ничего удивительного — они были для меня гораздо более таинственными существами, чем любые твари, живущие в океане.

Самка спала, привязанная к корзине на спине Лимбо. Она была достаточно измучена, пока боролась за жизнь в одиночку. Я с удовлетворением заметил, что она обладает навыками рефлекторной задержки дыхания. Это уже стало почти инстинктом, как и многое другое. Ее сон не прерывался ни на секунду даже тогда, когда косатки погружались под воду.

И еще я заметил, что сигналы Лимбо слегка изменились. Появление самки не прошло бесследно. Мой кит-носитель действовал так, словно я раздвоился. Я «видел» свое смазанное «отражение» в зеркале его мозга. Теперь на «отражение» накладывался слабый фон, создаваемый ответными излучениями еще одного человека. Мне предстояло изучить этот эффект и понять, как это отразится на моем правлении. Нет ли опасности перехвата власти?

* * *

Раздался оглушительный грохот. Несвоевременное самокопание — такая непростительная глупость! Положение изменилось мгновенно. Тонны воды сдвинулись, увлекаемые в открывшиеся пустоты, и вместе с ними ускорилось время. Теперь имели значение только сиюминутные вещи. Например, стремление выжить любой ценой. То, что жизни китов и моя собственная находятся под угрозой, я понял сразу же.

Часть подводной металлической стены опрокинулась куда-то внутрь Острова. Я не мог вообразить себе такую мощь. Создалось стремительное течение — коридор диаметром в несколько десятков метров, в жидких границах которого водяной поток приобрел чудовищную скорость. Даже гиганта Лимбо швырнуло вперед, и он развернулся вокруг продольной оси. Я с трудом удержался у него на спине, вцепившись в ячейки корзины. На всякий случай я хотел быть поближе к самке, опасаясь, что веревки не выдержат и ее смоет. Неужели я дорожил ею больше, чем китами? Жалкий похотливый червяк!

Очень скоро стало ясно, что нас засасывает в темный металлический грот с ровными стенами, испещренными такими же рядами заклепок, как и снаружи. Лимбо отчаянно сопротивлялся; его даже не требовалось стимулировать. Что-то невыразимо страшное таилось в конце темного, горизонтального, четырехгранного туннеля.

Хуже всего было то, что я не мог определить источник опасности. Она была размытой и излучалась отовсюду, будто весь этот проклятый Остров был единым гигантским мозгом! Вещество, а не существо. Нечто, лишенное уязвимых органов и самих тел, однако сохранившее все функции биологических организмов и перераспределившее их непонятным для меня образом. Подвижное, невероятно мощное, жестко контролируемое, но… неживое. Древнее и непостижимое. Вот он, настоящий реликт из прошлого! Я ожидал от своей случайной находки чего угодно, только не этой бессмысленной попытки уничтожения, и готовился к смерти.

И опять Лимбо спас меня. Несколько долгих секунд он боролся с течением, и стены не двигались относительно нас, из чего я заключил, что встречные скорости кита и потока сровнялись. Напор жидкой массы оказался настолько сильным, что я был вынужден закрыть глаза. Тело проснувшейся самки дрожало у меня под рукой. Дрожь ужаса. Я легко отличал ее от озноба…

Вскоре нам обоим уже не хватало воздуха. Если бы всасывание продолжалось чуть дольше, мы погибли бы от удушья еще до того, как очутились бы в громыхающем чреве. Огромная металлическая заслонка снова провернулась вокруг оси и перерезала поток.

У меня в мозгу взорвалась боль. Это был «вопль» отчаяния молодого кита, которого засосало в черный коридор. Теперь уже никто не сумел бы ему помочь. Нас разделила стена, непроницаемая для плоти. Однако, к моему сожалению, она совсем не была препятствием для волн ужаса, захлестывавших меня.

И опять я чувствовал то же, что, наверное, чувствует родитель, теряющий своего ребенка. Груз вины еще тяжелее, чем сама потеря. Отсюда недалеко и до ненависти к себе. Я был всему причиной; я отвечал за все…

Жалобы, сигналы бедствия и гулкие стоны тревоги затихали по мере движения кита во «внутренностях» Острова. Все больше экранов разделяло нас. Насколько я понимал, пленник прикладывал тщетные усилия к тому, чтобы изменить направление движения. Туннель был слишком узок, и косатка не могла в нем развернуться. Самец будто оказался внутри «кровеносной» системы стального чудовища. И некое «сердце» перекачивало воду вместо крови…

Испуганная стая отплыла подальше, потеряв только одного кита. Рыба-опреснитель тоже уцелела благодаря тому, что находилась далеко от всасывающего жерла. Все могло закончиться гораздо хуже.

Но кто сказал, что все закончилось? Я с трудом удерживал Лимбо на расстоянии, с которого мог видеть борт Острова сквозь мутную пелену воды. Я улавливал последний устойчивый образ, переданный пленником, — лабиринт, из которого нет выхода. Зато есть центр лабиринта. То самое «сердце».

И там происходит НЕЧТО.

Преображение.

* * *

Чего я ждал? Предсмертной вспышки активности? Новой информации? Хотел увидеть труп? Убедиться в том, что кит мертв? Я понимал: мне никогда не разгадать тайну Плавучего Острова, даже если я буду сопровождать его десятками лет и время от времени приносить жертвы на алтарь своего дурацкого любопытства. Не хватит ли одной?

О том, чтобы проникнуть внутрь после начала очередного цикла всасывания, не могло быть и речи. Я не герой и не самоубийца. Говоря по правде, я смертельно боялся этой штуковины, олицетворявшей безумную и извращенную цивилизацию древних… Удивительно только, что от них осталось лишь ЭТО, а не целые архипелаги плавучих клоак, в которых они продолжали бы свою губительную для океанских тварей деятельность. Кажется, я догадывался, в чем дело. Выходит, не так уж они были могущественны, раз погибли. Волна была причиной их смерти. Волна, последовавшая за Небесной Карой и ставшая Карой Морской.

Внутри Острова происходило что-то, почти недоступное моему сверхчувственному восприятию. Я впервые столкнулся с системой, которая функционировала по другим законам. Ее излучение не содержало полезной информации, хотя сама система оказалась фантастически сложной. Отделившийся от меня призрак-разведчик блуждал среди неопределенных форм в тщетных поисках аналогий.

Спустя четверть суток сигналы плененного кита стали очень слабыми и слились с неразличимым фоном. Это была не смерть. Напоследок я уловил даже оттенок УДОВОЛЬСТВИЯ. Что-то воздействовало на мозг косатки, но иначе, чем это сделал бы я, пытаясь облегчить страдания или избавить от страха. Я передавал бы эмоции, а самцу ввели в организм некое вещество. Способ грубый, однако гораздо более действенный. Впрочем, это порождало пугающую неопределенность и даже… надежду на контакт. С кем? С этим плавучим монстром?! («А почему бы и нет?» — закрадывалась мыслишка, казавшаяся гнусной, но я не знал почему.)

Итак, я ждал, прикованный к Острову цепями неизвестности. За это время стая дважды охотилась. Для косаток мало что изменилось. Но я воспринимал случившееся как брошенный мне вызов. Возможно, это лишнее свидетельство моего комплекса неполноценности. Я искал враждебную сознательную силу, которая притворялась частью слепой природы и проявляла себя под маской неотвратимости. И сама смертельная угроза могла быть только одной из ее гримас…

На следующее утро моя самка уже чувствовала себя гораздо лучше. Я отвязал ее и досыта накормил рыбой. Напоил. Оказалось, что она умеет пользоваться живым опреснителем. Потом я овладел ею. Она была покорной и тихой. На какое-то время я забыл о своих потерях, забыл обо всем. Да, почти так я и представлял себе слияние. Чего-то не хватало, но, может быть, полная гармония придет со временем?

После я испытал физическую усталость, опустошенность и вместе с тем — невероятное облегчение. Самка освободила меня от демонов, которые росли в подсознании, будто черные жемчужины внутри раковин моллюсков…

Потом я наблюдал за Островом, а самка изучала мою корзину. Она наверняка отличалась от той, которые плетутся для носителей-акул, но отличия невелики. Похоже, Остров не произвел на самку особого впечатления. Она взглянула на него лишь мельком. Она интересовалась близкими и конкретными вещами. Все непонятное и отдаленное для нее просто не существовало.

Наверное, такова природа всех самок. С их помощью мы снимаем напряжение и освобождаемся от демонов, пока цепи, выкованные нашим же вожделением, не образуются снова. А самки тем временем заботятся о хрупких гнездышках и создают иллюзию благополучия.

Несколько раз Остров извергал из себя зловонную жидкость, образовавшую черную маслянистую пленку на поверхности океана. Иногда выпускал вверх столбы дыма… Я задавался праздными вопросами. Например, мне было интересно, способен ли этот плавучий гроб производить хоть что-нибудь, кроме отбросов?

Вопрос оказался не таким уж праздным. Ответ я получил вскоре.

* * *

Когда снова раздался грохот, напоминавший близкий гром, стая была на действительно безопасном расстоянии. Я не повторяю ошибок дважды. Впрочем, на этот раз направление потока было обратным. Врата металлического ада отворились, чтобы выпустить многие сотни тонн воды, заполнявшей лабиринт. Происходящее чем-то напоминало извержение подводного вулкана, только вместо лавы лилась горячая жидкость.

Как только нас коснулись первые обжигающие струи, Лимбо нырнул вниз, в холодные слои. Казалось, мы познали новый способ убийства. Но был и другой вариант: обитатели Острова (или единственный обитатель, составлявший с ним взаимопроникающее целое) пытались нас отпугнуть… Бурлящий поток нес с собой мертвеющие водоросли, мелких полусварившихся рыбешек и какие-то обломки, не имевшие ничего общего со здешними донными отложениями.

Несколько минут мы парили в глубинных сумерках, пока наверху происходили перемешивание, теплообмен и выравнивание температуры. Потом стало еще темнее — мы очутились под черным непрозрачным пятном, тянувшимся за Островом. Я чувствовал: еще немного — и мне понадобится воздух. А самка была уже на пределе, и я приказал Лимбо двигаться к границе пятна и чистой воды как можно быстрее.

В том месте, где кит вынырнул, вода была отвратительно теплой. Но я испытывал дискомфорт не только по этой причине. Какие-то новые «тени» внезапно возникли на моем внутреннем горизонте. Откуда они взялись? Я догадался об этом почти сразу же. И я сомневался в том, что стая готова к новой схватке.

Впрочем, при любом раскладе, даже самом безнадежном, взрослые косатки знали свое дело. Киты начали перестраиваться в боевой порядок.

Я попытался сконцентрироваться на чужих «тенях». Десять особей. Не акулы. Не косатки. Не кашалоты. Не двуногие. Черт меня возьми, их слабое излучение не было похоже на излучение ни одного из знакомых мне существ! Ровный, безэмоциональный фон, изменявший свои параметры только в момент реагирования на приказ. И я отдал первый приказ, хотя это могло повлечь за собой непредсказуемые последствия.

Мать рассказывала мне о таких дьявольских штучках древних, как мины. Столкновение с ними означало почти неминуемую гибель. Некоторые из них таились в глубине на привязи, образуя целые заграждения, а другие блуждали по воле океанских течений… Так вот, эти твари, исторгнутые из чрева Острова, было словно разумные мины — малоуправляемые и смертельно опасные. Однако канал для взаимодействия был открыт, и я нащупал его.

С громадным трудом мне удалось заставить тварей отвернуть и двигаться параллельным курсом. Потом я направил Лимбо в их сторону.

По мере сближения меня охватывал мистический страх, сменившийся постепенно трепетом благоговения. Я присутствовал при акте творения, вернее, мне был предъявлен непосредственный результат. Это было поистине сверхъестественно!

Твари оказались в пределах видимости. Внезапно я узнал своего молодого кита, попавшего в ловушку Плавучего Острова, — его размеры, контуры плавников, строго индивидуальную форму «седла», — только теперь он отбрасывал десятикратную тень. Десять особой, идентичных во всем, вплоть до мельчайших деталей. Даже их движения и излучения были синхронизированы.

Можно было подумать, что это какой-то фокус с отражениями, но я уже понимал, что отражения тут ни при чем. Если присмотреться, становилось заметно, что и движения этих новых созданий были не столь гладкими, как у прототипа, — при сохранении прежней амплитуды каждая фаза состояла из отдельных частых рывков, которые всегда следовали друг за другом в одинаковом ритме, будто «мышцы» были частями хорошо отрегулированного… (Я знал слово «регулировать», и я знал слово «механизм». Теперь я, кажется, догадывался, что они означали в прошлом.) И еще кожа…

Я решился подплыть совсем близко. Как передать ощущение от прикосновения к одному из этих «китов»? Его кожа была МЕРТВОЙ и не регенерировала, хотя через мельчайшие отверстия на поверхность выдавливалась какая-то смазка, снижавшая трение о воду. И даже смазка пахла чем-то чужим.

Но то, что таилось под оболочкой, было гораздо загадочнее, чем эффективный и быстрый способ точного воспроизведения внешнего вида моего потерянного кита.

Каждый член этой маленькой странной стаи обладал частицей его расщепленного разума. Но самого самца уже не существовало! Кто может понять это? Во всяком случае, не я. Не знаю, что сделали с ним во чреве чудовищного Острова, каким образом удалось скопировать его и воспроизвести в нескольких экземплярах, откуда, в конце концов, взялся нужный материал, — однако в результате появились муляжи, абсолютно схожие между собой. Внутри них был металл и что-то еще. Вещество, аналогов которого не существовало в природе. Магнитное поле Земли оказывало на него влияние и даже могло испортить «настройку». Возможно, Остров желал заполучить и пастуха, но воспроизвел пока только кита, посчитав его неким исполнительным органом…

Меня осенило. Грех было не воспользоваться ситуацией. И я начал рискованную партию, надеясь, что вдали от Острова все обернется в мою пользу. Я решил взять муляжей с собой, сделать их частью стаи. Я назвал их Группой — ведь они обладали слаженностью и внутренней целостностью. Они были как пальцы, растущие из одной нематериальной ладони, и потому лишь КАЗАЛИСЬ отделенными друг от друга.

Сперва они держались обособленно, хотя совсем скоро впервые приняли участие в охоте. Потом до меня дошло, что в каком-то смысле они учились у живых существ, и значит, я лил воду на чужую мельницу. Если муляжи и нуждались в пище, то перерабатывали ее совсем иначе. Внутри каждого из них был источник энергии — почти вечный по человеческим меркам. И я предположил, что Группа пригодится мне во время Противостояния. Это будет мое тайное оружие, может быть, последний шанс. Или в крайнем случае охрана — гораздо менее уязвимая, чем мои киты. Позже я узнал, что могут сделать стальные зубы муляжей, а глубина их погружения казалась мне просто нереальной.

Однако поддерживать с ними контакт было очень трудно. Особенно в первые дни. Контакт никогда не был полноценным — все равно что управлять протезом вместо настоящей руки. Со временем я научился формировать и посылать простые недвусмысленные команды. Чем проще был приказ, тем быстрее они реагировали на него и тем лучше был результат. До некоторых пор «лучше» означало более эффективную охоту…

Иногда мне становилось страшно. Мне казалось, что отмирает та часть моего нефизического существа, которая находится на периферии стаи, проникает и сливается с такими же «тенями» косаток и… муляжей. Безусловно, я не мог считать их просто идеальными куклами, созданными для какой-то жуткой неведомой игры и подаренными мне Островом для противоестественного развлечения.

Впрочем, игрой тут и не пахло. Я вел себя как последний кретин.

Я принял этот сомнительный дар и лишь намного позже понял, что дар предназначался не мне. Я должен был научить Группу всему тому, что умела стая, состоявшая из живых китов, а затем… Затем, возможно, начиналось самое страшное, потому что истинные цели Острова навсегда остались для меня тайной.

Слабость вынуждала меня быть коварным и порождала изощренность в методах. Мне не приходилось выбирать. Я сражался и добывал себе пищу, используя любые доступные средства. Но если раньше я извлекал пользу из сосуществования с косатками, то теперь я применил закон жизни к НЕЖИВЫМ созданиям. Возможно, это намерение и было порочным изначально. Такой порок являлся неизбежным следствием и неотъемлемой чертой КОНТРОЛИРУЮЩЕГО разума.

7

Месяцы спустя.

До Нового Вавилона осталось всего несколько десятков миль. Чем он ближе, тем хуже я сплю. Меня терзают неразрешимые вопросы. Призраки все чаще проникают в сновидения. Я вынужден разговаривать с ними. Наши «беседы» продолжаются наяву.

Чтобы избавиться от назойливого внутреннего диалога, я стараюсь уделять стае как можно больше внимания. Зачем лгать себе? Я готовлю их к Противостоянию и вероятной смерти. И все сильнее убеждаюсь в том, что не ошибся: муляжи — идеальные солдаты. Они лишены страха и не испытывают интереса к самкам. Обладают ли они вообще способностью к воспроизводству вне Плавучего Острова? Этого я не выяснил до сих пор и вряд ли выясню когда-нибудь.

Моя самка вполне освоилась в китовой стае. Она сплела себе корзину и теперь плавает на спине двенадцатилетней косатки, с которой установила тесный контакт. Возможно, свою роль сыграло и то, что они обе беременны. Роды еще не скоро — косатка носит плод шестнадцать месяцев. Даже не знаю, хорошо это или плохо — что-то подсказывает мне: во времена Противостояния выживут далеко не все.

Тогда ради чего этот долгий бессмысленный путь?

Один из тех самых неразрешимых вопросов. Казалось бы, океан беспределен, пищи хватит на всех, плыви в любую сторону и живи свободным. Но нет. Притяжение Нового Вавилона сильнее моего рассудка, моей воли и даже моего инстинкта самосохранения.

Не я один жертва этого притяжения. Мое знание об этом столь же иррационально, как и само влечение. Мать, например, погибла раньше, чем сумела добраться до назначенного места. Мне понадобилось десять лет, чтобы ощутить то, что влекло ее туда. Смахивает на не вполне осознанное рабство. Хуже только самоубийство. Что это — способ регулирования нашей численности? Вероятно, далекие предки позаботились о том, чтобы мы не расплодились сверх всякой меры…

Величайшее таинство или величайшая глупость? Другого шанса не будет ни у кого. Все мы, уцелевшие пастухи, паразиты и отщепенцы, находимся в равных условиях. Подозреваю, что кто-то повелевает нами, даже если этот «кто-то» — какой-нибудь сверхинстинкт угасающего рода двуногих. Иначе откуда наше неукротимое стремление к Вавилону — стремление, которое возникает во всех душах одновременно? Зов настигает тех, кто находится в самых отдаленных уголках океана, на расстоянии тысяч миль друг от друга. Зов всегда своевременен — успеют все, как бы долог ни был путь. А когда стремление возникает, уже не надо задумываться о поиске направления. Круиз-контроль и компас — в моей голове. И не только в моей.

Возможно, истинная причина — неизвестное излучение. Ни один из нас не способен его уловить. Оно воздействует на бессознательном уровне, и, значит, мы тоже всего лишь рабы прошлого, дергающиеся под влиянием электрических импульсов, словно отсеченные конечности. А если изменить масштаб и взглянуть на поверхность шарика, то мы — будто магнитная пыль, передвигающаяся вдоль силовых линий. Пыль, возомнившая себя самодостаточной…

Проклятие! Зачем мне дано догадываться о запретных вещах? Я сам дорого дал бы за то, чтобы оставаться в неведении. Я завидовал китам и своей самке. Но уже готов был нарушить табу.

* * *

С ночи той памятной битвы с кархародонами мне удавалось избегать встреч с другими стаями китов или акул. Иногда мы были вынуждены делать огромный крюк или даже прятались, используя подводный рельеф. Я не мог рисковать. Моя стая и без того была ослаблена, а преждевременно пускать в ход «тайное оружие» было бы глупостью. Вероятно, это и называлось когда-то военной хитростью? На самом же деле я начал осознавать (в редкие моменты просветления) свою собственную маниакальную сущность, но, конечно, ничего не сумел поделать с этим. Кто может изменить меня? Только тот, кто фиксирует изменения. Неужели мое сознание должно подвергнуться расщеплению? Ради чего? Я не знал.

А между тем интенсивность «шума» нарастала. «Эфир» заполняли сотни, тысячи теней. И «голоса». Некоторых сигналов я вообще не понимал. Что же будет в окрестностях Вавилона? Полный хаос?.. Только бы не угодить в засаду! Или — что еще хуже — в смешавшиеся стаи китов, ослепленных, потерявших ориентиры и охваченных паникой…

Хорошо, что моя самка не озабочена подобными проблемами. Похоже, будущее мало ее волнует. Ее потребности всегда конкретны, а завтрашний день существует для нее лишь с точки зрения удовлетворения этих потребностей. Заметно округлившийся живот уже мешает ей свободно двигаться. Мы не разговариваем — то есть не обмениваемся словами. Она знает совсем немного слов, да и то на каком-то чужом языке. Я даже не пытался их выучить или навязать ей хотя бы часть своего богатого лексикона. Нет смысла. Мы прекрасно общаемся, передавая друг другу образы. Образ мгновенно порождает эмоцию. А порой содержит в себе некое зерно, прорастающее сразу же или спустя некоторое время. Я называю это «замедленной передачей». Странная и эффектная штука — можно, например, ощутить чужую боль или оргазм спустя сутки…

Слова ничтожны. По этой же причине я не даю самке имени. Пока она просто самка. Означает ли это, что я ценю ее меньше, чем Лимбо? Запрещенный вопрос! Она — это любовь, наслаждение и надежда, а Лимбо — это жизнь здесь и сейчас. Может случиться так, что сохранить обоих не удастся. В глубине души я знаю, каким будет мой выбор, если действительно придется выбирать. И она, наверное, знает тоже… Поэтому наши тени никогда не сольются полностью. Внутри у каждого есть раковина, которая не раскроется ни при каких обстоятельствах, показав постороннему съедобную беззащитную мякоть…

Например, мне так и не удалось выяснить, почему стая кархародонов напала на косаток в ту ночь, когда самка едва не погибла. Я тщательно препарировал ее воспоминания, но обнаружил лишь слабое эхо чужого сигнала, не имевшего ничего общего с акульими.

Код принуждения. Я сам пользовался им неоднократно. Похоже, самка находилась под чьим-то контролем. Над этим стоило задуматься всерьез. Кто был пастухом двуногих? Где прячется это великое существо? Обладает ли оно плотью? И вообще — существо ли это?

Нет ответа.

* * *

Во время очередной охоты поблизости появился одиночка на десятиметровой акуле. Оказалось, что это самец. На сей раз мне удалось определить его пол на большом расстоянии, хоть в этом и не было моей заслуги. Он излучал, как целое стадо китов. Судя по всему, Новый Вавилон тоже был его конечной целью.

Акула — серьезный союзник и отличное оружие, но это всего лишь одна пара челюстей. Тем не менее чужак смело вторгся в наши «угодья». Я восхищался такой наглостью, однако у него вряд ли был хотя бы мизерный шанс. Он проявил еще большую наглость, когда попытался заполучить мою самку. Отчаянный парень! Спустя некоторое время я изменил свое мнение и готов был признать в нем серьезного соперника. Само его намерение свидетельствовало о том, что он обладает гораздо более избирательным и дальним «видением», чем я.

Несколько часов он двигался вслед за нами, придерживаясь параллельного курса. Когда стая уплотняла рыбные косяки и выстраивалась для этого, образуя огромную дугу, одиночка напал на дальний от меня фланг, где паслась косатка с моим двуногим сокровищем на спине. Это был неглупый ход, тем более что «эфир» был до крайности засорен сигналами охотников и повсюду раздавался грохот, плохо действовавший на мои барабанные перепонки, — это косатки глушили рыбу мощными ударами хвостовых плавников. Так что мне было не до тотального контроля.

Поначалу казалось, что чужак просто хочет получить свое на подготовленном, сбитом косяке. Это не могло быть поводом для конфликта. Изредка я наблюдал даже некое взаимодействие между стадами косаток и одиночными акулами. Их объединяли инстинкты охотников. Но сейчас чужаком применялась уже известная мне и вполне осознанная тактика — он «придерживал» акулу, запрещая той охотиться…

Моя самка вовремя почуяла что-то неладное и привязалась к корзине дополнительными веревками. Беременная косатка не является полноценной боевой единицей. Поэтому парень на акуле едва не достиг своей цели.

Он имитировал маневр одного из китов-загонщиков и оказался на расстоянии нескольких корпусов от кита-носителя. Потом последовала стремительная атака сбоку и снизу. В последний момент акула перевернулась на спину и разорвала косатке брюхо.

У меня в голове взвыла сирена смерти. Мгновение раскалывающей череп боли — и затем ярость… Лимбо протаранил косяк, рванувшись к месту коварного нападения. Я-то знал, что уже поздно. Косатку не спасти, а значит, оборвалась еще одна цепь жизни, которая могла протянуться в бесконечность. Но тогда мне было не до сожалений. То было время для гнева и мести. Гнев оказался бы бесплодным, а месть — нереализованной, если бы не… Группа.

Дело в том, что муляжи не охотятся. Я хочу сказать, что они не охотятся ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Пища не является для них целью, хотя они в совершенстве овладели всеми приемами индивидуальной и коллективной охоты. Муляжи изредка пожирают рыбу и даже дохлятину — и перерабатывают все без остатка. Подозреваю, что они могут длительное время обходиться вообще безо всякой подпитки. Их запасы энергии огромны — и это не биоэнергия. Поэтому и всплывают они крайне редко — не для дыхания, а для вентиляции. По правде говоря, они превосходят живых китов в быстроте и точности наведения. А теперь у меня появилась возможность проверить их в схватке с реальным и сильным противником.

Акула терзала косатку, когда появился первый муляж. Издыхающий кит медленно опускался в облаке крови; акула была в неистовстве (она явно находилась ВНЕ контроля), ее корзина была пуста, а двуногий уже карабкался к моей подруге, которая безуспешно пыталась всплыть.

Запутавшиеся веревки и канаты едва не сыграли с ней плохую шутку — она могла оказаться придавленной к трупу и вскоре погибнуть от удушья. Узлы были самораспускающимися — надо только точно знать, за какой конец потянуть. Я не понимал, почему она задержалась на глубине. Позднее выяснилось, что петли были разорваны акульими зубами и корзина превратилась в мешок с узкой горловиной. Самка застряла основательно.

(Вот так судьба — попасть в ловушку и задохнуться в корзине, сплетенной своими руками! И я ничем не сумел бы помочь…)

У чужака было преимущество передо мной. Он находился совсем близко и видел все это своими глазами. К тому же акула-носитель не была его единственным оружием. Вероятно, суровая жизнь приучила одиночку полагаться только на собственные силы и изобретательность. В этом смысле он был гораздо более самостоятельным, чем я.

Он держал в руке что-то вроде костяного ножа из обломка нароста рыбы-пилы. Штука смехотворная… пока остаешься под защитой косаток или акул. Если же по воле случая окажешься «один на один» с двуногим, почти наверняка победит тот, кто владеет этим заостренным куском кости. Всего лишь подобие зуба, но зато какое! (Останусь жив — обязательно подумаю над этим. Может быть, пора позаботиться о том, чтобы уменьшить свою зависимость от китов? Кроме того, нож поможет мне в одиночку справляться со всякой мелочью.) Сейчас чужак воспользовался им, чтобы удержаться на гладком боку косатки, безжалостно вонзая свое оружие во вздрагивавшую в агонии тушу.

(Образ этого ублюдка моя самка передала мне гораздо позже, спустя много часов после схватки, но когда это все-таки произошло, я содрогнулся — он оказался удивительно похожим на «призрак» моего отца. Та же ослепляющая страсть, та же агрессивная, необъяснимо жестокая сила, та же безудержная, тупая настойчивость, не останавливающаяся ни перед чем — даже перед угрозой уничтожения…)

И он добрался до самки, схватил за длинные волосы и перерезал петли, удерживавшие ее в корзине. Потянул за собой вверх, чтобы вдохнуть воздух. Одновременно мощным лучом послал приказ акуле следовать за ним. У него действительно оставалось совсем мало времени и узкий коридор в пространстве для того, чтобы попытаться уйти с добычей от преследования китов-убийц. Да, этот парень обладал чудовищным влиянием! Оторвать голодную акулу от истекающей кровью жертвы — для этого нужен сверхконтроль.

Акула ринулась за ним к поверхности; за нею тянулся рассеивающийся кровавый шлейф, а из открытой пасти выпадали клочья мяса. В этот момент муляж буквально вспорол акулу от хвоста до жаберных щелей каким-то немыслимым приемом, использовав свою нижнюю челюсть, как многолезвийный нож. Подоспели еще двое его «собратьев»: один рвал акулу, другой занялся двуногим. Тот, по-видимому, уже понял, что неоправданно рисковал и потерял все. Он вполне мог прикончить мою самку просто так, от злости, — влечение к смерти и хаосу доминировало в его излучениях.

Между тем акула продолжала сражаться, несмотря на смертельные ранения и вывалившиеся внутренности. Муляжи упорно и методично рвали ее на куски — БЕЗ моего приказа. Их челюсти работали будто ковши со скоростным приводом, соскребавшие мясо с акульих хрящей…

Третий муляж настиг двуногого у самой поверхности и легко перекусил его пополам. Мне оставалось только надеяться, что самка при этом не пострадала (Лимбо все еще находился слишком далеко, хотя и плыл на максимальной скорости).

Она действительно почти не пострадала — если не считать неглубокой тройной раны на бедре от стальных зубов муляжа и царапин, оставленных ногтями двуногого. Чужак не успел нанести ей последнего удара ножом. Вместо этого он пытался ударить кита в глаз. Он промахнулся и попал ниже.

Представляю себе охватившие его панику и суеверный страх, когда костяной клинок, пробив тонкий слой искусственной кожи, сломался о металлический каркас! Ну а в следующее мгновение уже сам двуногий был разрезан пополам мощными челюстями.

Он жил еще пару секунд, и мне никогда не забыть той кошмарной волны концентрированного ПОНИМАНИЯ, которая обрушилась на мой разум. Его сверхмощный излучатель почти заставил меня поверить, что и со мной происходит нечто ужасное, непоправимое, окончательное. Адская боль распиливала меня на куски; яростное солнце некоего нового, интуитивного и безнадежно запоздалого прозрения вспыхнуло в мозгу, распустилось цветком с тысячью жалящих лепестков, и еще чернее стала река жизни, впадавшая в леденящее море смерти, — но еще мгновение она судорожно текла под небесами бесконечного сожаления и лунами, отражавшими свет истинного бытия…

* * *

Все было кончено. Еще три трупа появились в океане. И никому не стало от этого лучше…

Моя самка в шоке. Дважды она побывала на грани жизни и смерти. Что-то нарушилось. Но что? Может быть, шаткое равновесие между необходимостью убивать ради еды и чудовищными аппетитами безумия?

Несмолкающий зов Вавилона снова гнал меня и стаю на северо-восток. Самка временно расположилась в моей корзине.

Краткий ритуал в наступающей темноте.

Вечер.

Прощание с погибшей косаткой.

Ночь.

Утром мы были уже далеко.

8

Если это окрестности, то каков же сам Вавилон?!

Зрелище было поистине завораживающим. Подо мной и вокруг меня — вечность, воплощенная в камне. Полет, пойманный в ловушку безмолвия и безвременья. Или мгновение, затянувшееся до конца времен. Место, где глупые преувеличения вдруг приобретали настоящее значение. Не случайно предки говорили когда-то: «увидеть ЭТО — и умереть». Вероятно, для меня ЭТИМ станет Новый Вавилон.

Чуждый, почти инопланетный пейзаж. Канун Противостояния. Глина еще в руках творца. Донные пески — свалка секунд, символ незапущенного времени. И повсюду парили гигантские тени в зеленоватой мгле, будто дирижабли в пасмурный день, отразившиеся в очках слепого (откуда этот образ? — я уже давно не задаю себе подобных вопросов). Эскадрильи, флотилии, рои, армады, стада, заблудившиеся праведники на поводу у слепцов, солдаты на тихом призрачном параде, паразиты, привлеченные ядовитой приманкой и собравшиеся на последнюю трапезу… Не иначе, действовало перемирие, воцарившееся во всех мозгах одновременно. Даже в самых примитивных. Вроде мозга моей самки. Она нашла себе новую подругу среди косаток и удивительно быстро сплела корзину. Должен признать, кое в чем она гораздо расторопнее и ловчее меня. Но эта ее тягостная невосприимчивость к прекрасному…

Вавилон таился где-то впереди, прятался в неразличимой пелене, за гранью прозрачности, а пока что мы плыли над каньонами и кратерами, сквозь ажурные башни и сводчатые галереи, петли эстакад, застывшие керамические леса, мимо возникающих из сумрака мостов и опрокинутых многоярусных пирамид. Справа от меня слаженно двигалось большое стадо кашалотов, слева — стая серо-голубых акул. И что самое странное, неисчислимые косяки сельди и кефали тоже плыли в сторону Вавилона. Должно быть, гостеприимные хозяева позаботились о пище для нас…

И вот впереди забрезжил свет. Это было похоже на то, как если бы солнце взошло под водой. Косатки «переговаривались» высоким тоном, означавшим любопытство. Призрачное сияние почти заворожило их. Все мы, живущие в соответствии с природными циклами, находились в необычном состоянии временного смещения. До восхода «настоящего» солнца оставалось еще несколько часов; была ночь новолуния, и сверкающая корона казалась не меньшим чудом, чем явление Ангелов. Ангелы сулили покой, мир, безопасность, любовь… Что-то изменилось во мне под влиянием этого света: размягчался костяк, растворялся невидимый панцирь. Это было прощением, возвращением в потерянный рай…

Впервые в жизни я видел ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ свет, если не считать молний… и сновидений. Но молнии были лишь краткими проблесками во тьме, сновидения — слишком туманными, а тут миллионы вспышек слились в непрерывное ликующее свечение, и волшебные лучи проникли в мои зрачки. Это был какой-то новый сигнал, световой код — и немедленно очнулся от спячки тот бродяга, который сидел во мне и знал куда больше, чем мог знать обыкновенный пастух, проживи он в океане хоть триста лет. Его (или меня?) охватила такая тоска по всему утраченному, недоступному, запретному, что хотелось завыть. И одновременно возникло совершенно незнакомое мне убийственное ощущение БЕЗДОМНОСТИ — и это в мире, где нет и не может быть приюта!..

Я ненавидел себя. Я пытался выдавить из души эту ненужную мне тень прошлого, которая отравляла все мое существование, наполняла его чужими призраками, чужими чувствами, чужой неутоленной тоской и болезненными воспоминаниями. В том числе о Вавилоне. Я думал, что Вавилон — это рай? Тупая скотина…

Фейерверк света. Океан света. Вода стала жидким светом…

Купола на дне.

Мне показалось, что они расцветают, протягивая в бесконечность тысячи лучей-лепестков. Да, это был мой дом! Мой дом, оставленный несколько поколений назад. Я вернулся. Примешь ли ты меня?..

От картины, открывшейся внизу, захватывало дух. Купола были прозрачными, и под ними был… воздух. Тонкий слой какого-то вещества отделял жидкую среду от воздушной. Стекло. Теперь я увидел, что такое стекло. Оно — как чистейшая затвердевшая вода, похищенная часть небосвода, нетающий лед. И за этой надежной стеной было все то, что я считал разрушенным, уничтоженным, погибшим, сметенным Большой Волной…

Щемило сердце, тонко вибрировала многоликая душа. «Иллюзия, иллюзия», — нашептывала мне самая мерзкая из моих теней. И она еще не задала главного вопроса: «ЗАЧЕМ МЫ ЗДЕСЬ?».

Очарованный странник… Как близко было осуществление мечты — и как скоро последовало крушение надежд! Город открылся мне — город в прекрасной подводной долине. Его образа не было в моей памяти — он был обещанием будущего. Живая, плодородная земля расстилалась под куполами. Фермы, дороги, сады, леса, жилища двуногих, стада четвероногих… Какие-то диски парили в ИХ небе, и каждый излучал нечто особенное — нерассказанную историю, которая могла быть подлинной. Эти истории казались мне куда более интересными, чем мое прозябание наяву или даже мои сновидения. То был город грез…

Я погубил его.

* * *

Так начинаются штормы — с темной полосы на горизонте.

Переселение в рай вдруг обернулось адом. Гигантская тень появилась вверху. Она надвигалась с юга. Магнитная масса и обтекаемая форма исполина — этого было достаточно для отождествления. Стальные стены, каплевидный выступ, люки, винты, рубившие воду, ультразвуковые импульсы… Плавучий Остров, запрограммированный на уничтожение жизни. Его сопровождали мегалодоны. Десятки мегалодонов, возвращенных в океан, проскочивших немыслимым образом сквозь игольное ушко времен, преодолевших пропасть в миллионы лет, которая разверзлась между периодом их господства в океане и сегодняшней ночью…

У моей стаи не было шансов. Каждый мегалодон был в полтора раза длиннее Лимбо, а Лимбо — гигант среди косаток. Откровенно говоря, шансов не было ни у кого из тех, кто услышал зов Вавилона.

Теперь я начал прозревать. До меня дошел смысл Противостояния. Мы должны были послужить живым щитом. Ангелы собирались пожертвовать нами ради того, чтобы их свет сиял вечно. Я ничего не имел против, но разве не я стал невольным врагом всего того, к чему стремился? Я нес в себе зародыш истребления.

И связь между Островом и муляжами тоже стала для меня очевидной. Она не прерывалась ни на секунду с тех пор, как Группа объединилась со стаей. Я слишком поздно понял кое-что очень важное: пастух не обязательно находится снаружи. Главный пастух — всегда внутри. Он может поделиться властью на какое-то время, но в конце концов получает все — тело, мозг, душу.

Кто, как не я, привел муляжей к Вавилону? Они и Остров были глухи к зову, и меня использовали в качестве лоцмана. Я совершил роковую, непростительную ошибку. Я впустил демонов через черный ход. А вслед за ними явился их настоящий хозяин — и постучал в парадную дверь.

…Остров был примерно в миле от меня, когда открылись его донные люки. Оттуда вывалились бочкообразные предметы, продолговатые снаряды и устремились вниз. Кто-то из пастухов, находившихся поближе, бросил своих косаток на перехват, но снаряды сыпались, как градины. Их было слишком много.

В жутком безмолвии лопнула гигантская прозрачная скорлупа. Звук дошел до меня не сразу.

Это был конец света.

* * *

После первого же взрыва глубинной бомбы я надолго оглох, а после третьего потерял сознание.

9

Когда я очнулся, уже не было ни Нового Вавилона, ни Плавучего Острова, ни мегалодонов, ни муляжей. И не было большей части моей стаи, в том числе опреснителя. Если в ближайшее время не отыщется замена, неизбежна мучительная смерть от жажды посреди океана воды. Но даже об этом я думал совершенно равнодушно. Мысли возникали и исчезали, как пена…

Внутри — зияющая пустота. Противоестественная тишина. В «эфире» — однообразный фон всеобщего шока.

Покалеченный Лимбо вынес меня на поверхность. Мертвый штиль. Духота. Жестяной диск солнца над свинцовым океаном, усеянным обломками и трупами. Корзина порвана акульими зубами, и я чудом удержался в ней…

Раны Лимбо ужасны и до сих пор кровоточат. Не знаю, выживет ли он. А пока в его сознании прокручивается документальный фильм. Неужели для меня? Скорее всего да. Это жестокий урок. Наказание. Пытка, которую я заслужил…

Я не хочу «видеть» недавнего прошлого, но не могу поставить экран. Отказаться? Любой ценой помешать киту? Закрыться от надвигающегося кошмара? Это выше моих сил. Я вынужден пережить то, что пережил Лимбо, иначе совершу новое предательство. Я опять становлюсь свидетелем последнего Противостояния, пропущенного через ЕГО восприятие, — и на этот раз мне не спрятаться в черном гроте обморока.

Я «вижу», как один за другим взрываются и гаснут купола. Гигантские пузыри устремляются вверх, а стремительные потоки шириной в полмили обрушиваются на благодатную землю с расколовшихся стеклянных «небес», смывая все на своем пути, обнажая дно до самого камня. Для ангелов это хуже потопа, ибо нет ни малейшего шанса спастись…

Океанские твари, обезумевшие от грохота, мечутся в бурлящем хаосе. Многие потеряли ориентировку и становятся легкими жертвами муляжей. Тем может повредить только прямое попадание осколка или взрыв в непосредственной близости, который разорвет их на части. Пока что им везет…

Мегалодоны держатся поодаль от города; они гораздо менее уязвимы, чем киты. Вероятно, контроль над ними осуществляется по другим каналам. Акулы охотятся за уцелевшими в этой бойне. Похоже, роли уже распределены, и мне остается быть статистом, вытесненным не только из борьбы, но даже из того времени…

Две или три объединившиеся стаи китов-убийц пытаются оказать сопротивление. Пока я нахожусь в отключке, Лимбо присоединяется к ним. Образ косатки с моей самкой в корзине возникает внезапно и так же внезапно гаснет. Я успеваю понять, что она жива, во всяком случае, БЫЛА жива на тот момент, когда попала в поле зрения Лимбо. Червь шевелится внутри — то ли страх, то ли… радость, которая вполне может оказаться преждевременной.

Снова взрывы торпед и глубинных бомб — теперь они сливаются в непрерывный гром. Ровный умиротворяющий свет сменился зловещими багровыми зарницами. Они сверкают не только внизу, но и вверху — и это не гроза над океаном. Новый Вавилон обороняется; я замечаю несколько попаданий в Плавучий Остров. Один взрыв очень сильный; после него возникает зарево, похожее на закат, — горит разлившаяся жидкость. Горит океан — и я вижу это снизу глазами Лимбо!

Для косатки это зрелище совершенно противоестественное, запредельное; к тому же мы оба оказываемся в огненной ловушке. Огонь прямо над нами. Киту необходимо всплыть, чтобы сделать вдох. Лимбо устремляется к далекой границе пылающего пятна. Нас преследует мегалодон, а наперерез двинулся муляж…

(Видения настолько реальны, а ощущения настолько сильны, что я инстинктивно пытаюсь контролировать своего кита-носителя — сейчас, спустя несколько часов после битвы, как будто мой контроль может быть спроецирован в прошлое! На самом же деле я болтаюсь, привязанный к корзине, оглушенный, бессознательный — только досадная помеха, создающая киту дополнительные трудности.)

Лимбо делает резкий разворот, пользуясь тем, что мегалодон не столь маневрен, и атакует снизу. Эта туша, возникающая из тьмы, так огромна, что кажется, ее невозможно поразить… Удар сомкнувшихся челюстей. Яростный рывок. Облако крови… Скорее назад. Чешуя обдирает китовую глотку. Боль — как взрыв внутри. Вспышка в мозгу. Жала, вонзающиеся в каждую чувствительную клетку. Алмазная крошка, царапающая нервы…

Невзирая на испепеляющую боль, Лимбо выдирает кусок мяса из брюха мегалодона, делает рывок вверх и буквально прилипает к акульей спине. Где, когда, от кого он научился этому приему? Во всяком случае, точно не от меня.

Пока мегалодон один, лучше держаться совсем близко к нему и чуть сзади. Мы оказываемся в мертвой зоне; он не может достать нас, как бы ни вертелся. Лимбо повторяет все его маневры с абсолютной точностью и с ничтожным запаздыванием. Эта безнадежная игра продолжается до тех пор, пока кит не начинает испытывать острую нехватку воздуха. В этот момент нас настигает муляж — маневренный и почти неуязвимый.

Теперь наше спасение только в скорости. Остается надеяться, что муляж уступает живому киту хотя бы в этом. Лимбо летит, вспарывая воду, — ведь смерть близка как никогда. Я болтаюсь в корзине, лишь увеличивая сопротивление. И муляж, этот стальной демон, догоняет нас. Работать челюстями на такой скорости немыслимо; возможен только таран. Мне кажется, что это я получаю страшный удар в корпус, который ломает несколько ребер. Даже если бы Лимбо вынырнул, он не сумел бы вдохнуть. И не сможет еще долгие секунды…

Время замедляется, превращается в черную, липкую, вязкую массу — слишком вязкую, чтобы двигаться сквозь нее. Вдобавок она пылает; повсюду мои обнаженные нервы, сплетенные с нервами Лимбо; повсюду боль, темный огонь, горящая, но не сгорающая паутина страха…

Муляж делает плавный разворот и нападает сверху. Хорошо рассчитанный ход; его следующая цель — пастух, центральный мозг стаи. С Лимбо он закончит после…

Открывается пасть. Я вижу две треугольные арки, усеянные зубами… Отблески на металле… Даже сейчас, когда все позади, у меня заледеневает живот. Это гипноз смерти, паралич, отказ организма от сопротивления…

И тут муляж ОТКЛЮЧАЕТСЯ. Как иначе назвать это внезапное омертвение? Его плавники, челюсти и даже зрачки перестают двигаться в один и тот же момент. Кажется, я догадываюсь, что происходит. Плавучий Остров поврежден, канал связи нарушен, управление прерывается. Отказ, остановка, дисфункция, летальный исход… Однако многотонная масса сохраняет инерцию, и муляж, атакующий сверху, врезается в Лимбо перед спинным плавником.

Удар приходится в область дыхала. Косатка содрогается. Удушье похоже на черного осьминога, сидящего в легких. Он разрастается, меняет цвет на кровавый и густо-фиолетовый, запускает щупальца в мозг, в другие органы, в мышцы, в плавники кита-убийцы, в МОИ конечности…

Мы оба задыхаемся, а Лимбо слепнет. Нарастает гул, который не имеет ничего общего с внешними звуками. Мимо нас медленно проплывает тонущая туша муляжа. Если мы и движемся куда-либо, то это уже за гранью инстинкта. Жажда жизни преодолена. Лакуна в сознании кита…

Возможно, нас просто выносит на поверхность взрывной волной. Судорога. Воздух ощущается вначале как ледяной ком в моей глотке, потом он проваливается внутрь и тает, превращаясь в светящуюся жидкость, а от нее распространяются лучи (или струи?) света, выдавливающего хищную тьму в ее потусторонние убежища…

Возвращается зрение. До самого горизонта — пылающий океан под бледным пологом утренней зари. Плавучий Остров окутан жирным дымом и почти не виден. Он идет ко дну. Дым клубами поднимается к гаснущим звездам и образует гигантское грибовидное облако. Кое-где мелькают отдельные вспышки, и время от времени раздается механический рев на одной тоскливой ноте. Это сигнал бедствия, подаваемый Островом, — в данном случае абсолютно бессмысленный. Помощи ждать не от кого.

В глубинах океана рыскают осиротевшие твари. Или наконец свободные? Сияние Нового Вавилона померкло — может быть, навсегда.

Я снова теряю дом, не успев обрести его, побывать в нем. Значит, я проклят и должен смириться с этим. Отныне ничто не имеет цены, кроме поддержания жизни, продолжения рода.

* * *

…Раненый мегалодон догоняет и атакует Лимбо. Я улавливаю лишь то, что отфильтровано восприятием кита. Информации не хватает. Образы ущербны.

Я пытаюсь определить, что с эмбрионами, где они спрятаны, насколько хорошо охраняются. Неужели я всерьез собираюсь найти и уничтожить их? Неужели с меня не достаточно? Но живых… живых остановить труднее, чем муляжей.

Рядом с нами — четверо уцелевших китов. Короткая схватка — на этот раз действительно ПОСЛЕДНЯЯ. Косатки рвут мегалодона с разных сторон, словно… волки, завалившие крупную дичь.

(У меня в мозгу возникает картинка из прошлого, уже не принадлежащего бродяге-переселенцу. Белый неподвижный покров. Стеклянные деревья. Маленькая луна. Снег. На нем — синие тени и черная кровь. Вокруг — желтые глаза. Визг. ОХОТА…)

Слепящая ярость захлестывает Лимбо. Разливается пурпур, пронизанный сверкающими молниями боли. В нем тонет все. У меня больше нет возможности «видеть» и заново переживать это. Я погружаюсь в какую-то субстанцию, которая мягче и податливее воды…

Где моя самка? Хочу ощутить ее прохладные ладони на своем разбитом, пылающем лице. Кажется, я чувствую прикосновение… Последняя мимолетная ласка.

Но что это?!

Голова Белого Кашалота появляется из окутывающего меня мрака. Совсем близко морщинистая кожа альбиноса и его недобрый красноватый глаз.

Здравствуй, посланник смерти! Ты приплыл, чтобы забрать меня в океан теней?..

Кажется, я мог бы ухватиться за обломки гарпунов и обрывки линей — они образуют что-то вроде корзины, сплетенной самими подводными течениями. Туша задевает меня, но кто-то из нас бесплотен. Я ощущаю только порывы леденящего ветра, дующего ВНУТРИ меня…

Внезапно ветер стихает. Мой час еще не настал. Плыви мимо, чем бы ты ни был!..

Я падаю в темноту.

Спасибо тебе, бархатная ночь!..

10

Это была она — Древняя Земля. Место, о котором сложены самые старые и самые непонятные из легенд. Кусок огромной суши, занимавшей когда-то треть земной поверхности и делившей океан на части. Представить себе безводные просторы той великой тверди, а главное, существование двуногих в тех условиях я был не в состоянии. Это было невообразимо, как жизнь в облаках.

Впрочем, раз все закончилось столь плачевно, значит, жизнь была слишком тяжелой и пришла к закономерному концу. Чужая среда обитания. Наверное, они — я имею в виду двуногих тех давних времен — так и не сумели приспособиться к ней и превратились в настоящих демонов. Они попытались изменить природу, перекроить ее под себя. А ведь мать рассказывала еще что-то о космосе, о летающих металлических островах, о кораблях, уносивших демонов на обратную сторону небес — в мир пустоты, где нет даже воздуха…

И вот результат. Атака извне разрушила бездушный организм планеты, а все, что пытались потом сделать демоны для своего спасения, вызывало лишь судороги обреченного пациента на операционном столе — реакцию на вмешательство неумелого хирурга, задевшего скальпелем нервные узлы.

Мои прямые предки благоразумно отступили, признали свое поражение, вернулись к началу. Основным правилом стало: не вмешиваться. Вместо грубого воздействия — тонкое вплетение; вместо стремления изменить, исказить замысел естества — подспудное влияние, проникновение, растворение, приспособление…

Я пожинал плоды чужой выстраданной мудрости, но сам-то был полуживотным с душой дикаря, ограниченным, голодным, жаждущим чего-то невнятного и постепенно сходящим с ума от воспоминаний, передающихся по наследству как тяжкий груз (крест?), который предстоит нести сотням поколений в наказание за нелепую гордыню погибших.

Но ТА ли это Древняя Земля, о которой рассказывала мать? Может быть, их на самом деле несколько, и каждый счастливчик, увидевший сушу, привнес в легенду что-то свое, оттенок личной мечты о покое, изобилии, счастье?

Даже если я ошибался, какая разница? Я достиг пристанища. Сомневаюсь, что у кого-либо еще был такой выбор — выползти на берег предков или до конца своих дней скитаться в океане.

Земля была не такой уж большой — моя стая замкнула круг меньше чем за сутки. Оно и понятно. В противном случае найти этот клочок суши было бы гораздо легче.

Вначале мы держались в отдалении от берега. История с Плавучим Островом научила меня осторожности. Я стал благоразумным, вероятно, даже излишне благоразумным.

Основание горной гряды находилось на недостижимой глубине. За миллионы лет сгладился рельеф пологих склонов. На отмелях было полно моллюсков. Рыба также водилась в изобилии. Во всяком случае, мои косатки не испытывали недостатка в пище. Я чувствовал, что им нравится это место. Осмелев, они заплывали в залив и терлись животами о дно мелководья.

Раны Лимбо затянулись почти полностью. На вид это был прежний могучий и матерый самец. Он несколько раз спасал мою жалкую жизнь. Я в вечном, неоплатном долгу перед ним. Хорошо, что он не знает об этом… Не так давно мы обменялись душами, и я почувствовал: что-то необратимо изменилось в нем. Страшный опыт не проходит бесследно, и шрамы остаются не только на коже.

Порой мне кажется, что ему тоже снятся жуткие сны — о прошлом, о войнах, о демонах, о смерти, о Белом Кашалоте, — и я (грязное создание!) мог бы даже «подсмотреть» их, однако всякий раз отказывался от этой затеи, потому что начинал ощущать приближение НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОГО. Его легчайшее прикосновение ужасало. Оно стремилось поглотить меня целиком, лишить разума, превратить во что-то непредставимое. Я не знал, благословение это или проклятие, но готовился к худшему. Да, я трусливо «прятался», втягивая обратно в свой мозг невидимые всепроникающие «щупальца», как только возникали эмоции, для которых еще не придуманы названия в моем языке.

И все равно мы стали еще ближе друг другу, если такое вообще возможно, и достигли полного взаимопонимания. Лимбо был сверхосторожен и подозрителен, как… двуногий. Он подолгу «изучал» подводные окрестности гряды, прежде чем приблизиться к ней. Опасности не было. Но я не торопился.

Я испытывал какую-то робкую надежду. На что? Я не мог осознать этого до конца. После всех потерь, безумной бойни в Новом Вавилоне, крушения иллюзий я нуждался в опоре, в чем-то, во что можно верить. Оказалось, мое сердце не истлело. Я еще мог испытывать радость. И что может поддержать лучше, чем незыблемая твердь? «Скоро, скоро ступлю я на Древнюю Землю!» — думал я и… оттягивал этот момент. Потом наконец решился и направил Лимбо к восточному берегу.

И радость моя была омрачена.

* * *

Первое, что открылось моему взгляду, когда Лимбо вынырнул, это песчаный пляж, а на нем — мертвые дельфины. Они выбросились на берег совсем недавно, и туши еще не начали разлагаться. Было время отлива; вода отступила, обнажив их почти полностью. Издали они казались серо-белыми холмами, испещренными пятнами и морщинами, а вблизи — чужеродными массами плоти, вопиющим уродством на фоне золотистого песка и зелени того непередаваемого оттенка, который я не видел никогда и нигде под водой. Эта струящаяся легкая зелень торжествующе парила в голубом небе, купалась в лучах солнца, соперничала в легкости с облаками. Глядя на нее, я забывал о смерти.

Но смерть была тут, внизу, передо мной — нелепая, необъяснимая, противоестественная смерть целой стаи дельфинов…

Я поймал себя на том, что ищу взглядом фигуру двуногого. В моем сознании демоны были неотделимы от самой идеи уничтожения. У меня не было сомнений, что это работа пастуха. Он заставил дельфинов совершить самоубийство, но зачем? Если он сошел с ума, то покончил ли он и с собой тоже?

Зловещий знак. Смерть дельфинов подействовала на меня угнетающе. И хотя я догадывался, что чайки быстро сделают свое дело, а после очередного шторма на берегу не останется даже костей, тот первый день в раю так и запечатлелся в моей памяти как День Мертвой Стаи.

(Да-да, чаек здесь было множество; оказалось, что птицы не вымерли. Раньше я видел их в своих снах — злобные, белые, хищные, острокрылые тени, — а теперь, наяву, они стали для меня живыми символами свободы и надежды, пронизывающими голубой простор. И значит, прошлое иногда возвращается, принося с собой не только боль утраты, но и силы жить. И еще осознание: есть то, что недолго пребудет со мной, а потом, в вечности, — ВМЕСТО меня. Я хотел бы разбить тайное зеркало внутри себя, отражающее свет в обоих направлениях, — чтобы не видеть ни рая, ни ада, и просто довольствоваться каждым прожитым мгновением, пусть даже среди ужасающей пустоты.)

Однако и пустота заполнялась новыми сигналами. Я закрыл глаза и сосредоточился на поиске. Лимбо медленно нес меня у самой поверхности по длинной дуге вдоль рифа, прикрывавшего вход в залив. В рифе были подводные ворота — настолько широкие, что в них могли пройти несколько полосатиков. Риф был искусственным. Я успел достаточно увидеть в Вавилоне, чтобы не ошибиться. Но меня интересовал не риф.

«Сигнал-ощущение-знание». Вдоль этой цепочки блуждали тени еще неизвестных мне существ, живущих на суше. Как всегда, я «видел» лишь пятна — на этот раз чрезвычайно слабые и размытые. Каналов связи с ними, по-видимому, не существовало. Птицы, четвероногие и еще какие-то твари, похожие на двуногих, но хвостатые. Мне было ясно, что они не обладают ни человеческим разумом, ни человеческой изощренностью. Наземные животные были не опаснее моих косаток. А в воде они вообще оказались бы беспомощными.

Однако любой обитатель суши имел преимущество передо мной. Как только мои слабенькие ножки, не привыкшие носить тяжесть тела, ступят на берег, я превращусь из властелина китов-убийц в потенциальную жертву.

Это был еще один повод, чтобы задуматься о выборе. Но Древняя Земля настойчиво звала меня — шумом ручьев, бегущих с гор, радугами над водопадами, прохладной тенью сумеречных лесов, голосами птиц, запахами влажных листьев… И даже луна, взошедшая под вечер, звала меня. Сверкающий круг всплывал среди нарождающихся звезд, вызывая сладкий ужас перед мимолетностью, эфемерностью существования и в то же время странную уверенность в том, что смерти не существует. Замирало сердце, будто я был ребенком, впервые услышавшим волнующую и таинственную сказку. Древней Земле не требовалось ничего, чтобы изменить меня; она сама по себе была преображающим волшебством. В моих генах был закодирован отклик на эту утраченную красоту, и теперь зов звучал неотступно; земля влекла меня неудержимо…

* * *

Моя самка выбиралась на берег, двигаясь неуклюже и неуверенно. Каждый шаг давался ей с видимым трудом. Огромный живот обвис и тяжело колыхался. Это было единственное в своем роде сочетание красоты и уродства. Уродство — от настоящего, от тяжести, от неудобства; красота — от будущего, от зачатой жизни. Тоже воплощение очередной мечты.

Двойня. Она носила двойню. Я знал это наверняка, даже не касаясь живота ладонями. Я закрывал глаза и «видел» переливающиеся тени зародышей на фоне гораздо большей материнской тени. Все трое были погружены в пульсирующее облако, опутаны чудесным коконом, в каждой полой нити которого перетекала жизнетворная энергия…

Мои дети. Разнополые. Самка и самец. Что-то невероятное. Я не знал, что буду делать, когда начнутся роды. Я мог помочь косаткам, но смогу ли помочь двуногой матери?

(Кстати, кровавая бойня в Новом Вавилоне подействовала на нее не так сильно, как я ожидал. Во всяком случае, в последнее время я не улавливал и тени угнетенности или подавленности. В некотором смысле самка гораздо устойчивее и практичнее самца. Она-то лучше меня знает, буквально ощущает каждой клеткой тела, что «жизнь продолжается», несмотря ни на какие ужасы, — ведь у нее внутри теперь две новые, растущие жизни.

Вероятно, дело еще и в том, что она не пыталась ничего искать и лишь следовала пути, предначертанному для нее слепой природой, — и это соответствие примиряло ее с самыми кошмарными сторонами действительности. Она бездумно и непротиворечиво исполняла свое предназначение и порой казалась мне существом, наилучшим образом приспособленным к нашим бесцельным скитаниям… Зачем ей Древняя Земля? Что ей призраки Древней Земли, тревожащие меня не только ночью, но и днем? И нужна ли ей вообще земля? Может быть, все то, что я ищу снаружи, где-то вне пределов досягаемого, она носит в своем простом сердце? «Дом», приют, отдохновение, надежду, покой (хотя бы на время!) и — страшно выговорить! — лекарство для моей вожделеющей души, которое когда-то называлось любовью… Чтобы не было так страшно ждать и умирать.)

…Она сделала всего несколько шагов и опустилась на песок, тяжело дыша. Ее ноги дрожали. Как я и думал, наша с нею беда — слишком слабые нижние конечности. Она наверняка захочет рожать в воде, и я представлял себе степень опасности. Детеныши могут захлебнуться. С одним бы я еще кое-как справился, но ведь их ДВОЕ. И оба должны выжить. Обязаны. Нас слишком мало, чтобы позволить себе роскошь потерять хотя бы одного.

А ведь я уже мечтал об отдаленном будущем. Я неизлечимый мечтатель. Без мыслей о будущем я мертв, я просто моллюск, защищенный от окружающего мира более или менее прочной раковиной… Я заглядывал на много лет вперед. Мои дети вырастут. Если не найдется пара каждому из них, неизбежно кровосмешение. Каким будет ИХ потомство? Окажется ли оно жизнеспособным? Смогут ли они общаться с косатками и управлять стаями?

СТАЯМИ?

Что я подарю своим детям? Землю или океан, в котором идет извечная охота? Куда их потянет, как неудержимо тянуло меня? Найдут ли они свой Вавилон, прежде чем тот будет разрушен? Покинут ли они меня и мать, навеки уплыв в темные просторы, чтобы просто совершить жизненный цикл и сгинуть без следа? Или преодолеют зов океана-колыбели и тоже услышат гораздо более тихий, но настойчивый зов Земли? И тогда они станут Адамом и Евой новой расы. А потом…

Потом, возможно, последует изгнание из вновь обретенного рая. Однако на этот раз не будет ни змея-искусителя, ни яблока от древа греха. Если только демон-змей-уродец-самоубийца не сидит в каждом из нас изначально, с самого рождения…

Какой судьбы хотел бы я для них и для себя? Не знаю… Слишком недавно ступил я на Древнюю Землю, и еще не вполне освоился на суше. Хотел ли я человеческого понимания, близости, единства — всего, что возможно в маленькой семье, но утрачивается в большом племени? С некоторых пор то, что творится в мозгах двуногих, настораживало, почти пугало меня. С китами все ясно. Они дети — сильные, прекрасные, чистые, наивные и счастливые дети. Двуногие не такие. Я знал это по себе, знал это по своей самке. Мы звери, худшие звери в океане. Останемся ли мы зверями на земле?


Ноябрь 1997 г.; ноябрь 1998 г.; июль — август 1999 г.

Синякин Сергей
ШПИОН БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ,
ИЛИ ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ФСБ

Повесть с маленькими преувеличениями

Рыцарям плаща и кинжала народов и стран всех времен посвящается

Автор просит не обвинять его в святотатстве и не предавать анафеме. Используемые им в повести образы всего лишь маски, которым каждый читатель может дать имена и фамилии любых политиков. Главное, чтобы они отвечали его знанию и пониманию того, что мы называем жизнью. Вся жизнь — театр, а люди в нем актеры.

Часть первая
НА ОСТРИЕ

1

Обнаружив себя в Чистилище, полковник Федеральной Службы Безопасности Сергей Степанович Двигун тут же отказался от всосанного с молоком матери диалектического материализма и принялся лихорадочно вспоминать, как правильно крестятся — слева направо или наоборот.

Религиозные изыскания покойного контрразведчика прервал некто в белом и с огромными крыльями за спиной. Заглядывая в какую-то бумагу, некто спросил:

— Двигун Сергей Степанович здесь?

Шустрые ангелочки зашныряли среди унылых душ, и полковник понял, что прятаться бесполезно. Естественно, что он объявился. Белокрылый вгляделся в измученный недавней агонией лик покойного полковника, придирчиво сличил его с фотографией на бумаге и приказал:

— Следуй за мной, раб Божий!

За хрустальными воротами Чистилища открылось мрачное черное пространство. С левой стороны сияли золотом и самоцветами сказочные чертоги, над которыми многоцветным коромыслом провисла радуга. С правой стороны высились закопченные производственные здания, и над ними гуляли багровые сполохи и стоял черный смог.

Наделенный аналитическим умом полковник Двигун прикинул, куда его поведут, и резонно рассудил, что рассчитывать на райское блаженство ему не следует. От этой печальной мысли Сергею Степановичу стало тоскливо, и он вздохнул.

— Раньше надо было думать! — назидательно сказал белокрылый провожатый.

Где-то в стороне ухнул неожиданный разрыв и сухо протрещала автоматная очередь. «Узи», — привычно отметил поджавшийся тревожно Двигун. Творению израильтян ответили сразу несколько «Калашниковых». «Однако!» — Полковник покосился на белокрылого.

— Армянские боевики, — не замедляя шага, пояснил тот. — Засели, паразиты, у моста Сират и души мусульманских умерших на него не пускают, В мусульманском секторе волнения, праведники и те бунтуют, а о грешниках и говорить нечего — оружия требуют!

Покосившись на полковника, провожатый с улыбкой спросил:

— Непривычно?

— Бред! — честно признался Сергей Степанович. — Может, я все еще в реанимации?

— На том свете ты, раб Божий! — успокоил белокрылый. — А точнее сказать — на этом!

— А вы?.. — Душе полковника захотелось откашляться.

— Я думал, что мне нет нужды представляться, — укоризненно сказал провожатый. — Я — архангел Гавриил, полковник. Как же так? Ты же одно время по религиям специализировался?

— По службе, — виновато и смущенно сказала душа полковника. — Я в религиозных общинах больше антигосударственными элементами интересовался. Не до архангелов было!

Некоторое время они шли молча.

— Так меня в Ад? — робко поинтересовался Двигун. Архангел покосился на понурившуюся грешную душу, хотел сказать что-то малоприятное для нее, но в это время впереди все засияло и стал виден огромный трон. Архангел молодцевато подобрал крылья, шагнул к трону и зычно отрапортовал:

— Душа покойного полковника Двигуна пред Тобою, Господи!

Полковник и опомниться не успел, как оказался перед белобородым и полным старцем, в белых одеяниях восседающим на троне. Что-то удивительно знакомое было в дородной обрюзгшей фигуре восседающего на троне Бога. Полковник вгляделся и едва не вскрикнул от удивления. Неужели?

— Здравствуйте, Леонид Ильич!

Густые кустистые брови высоко вздернулись.

— Чего-о?

— Виноват, Господи! — попытался вытянуться строевым соколом оплошавший полковник.

Господь раскатисто захохотал.

— Так ты Меня с ним? Меня? С этим вашим? Ты с ним Меня спутал? — Бог ткнул пальцем в потупившуюся душу. — Хо-хо-хо! Ну, полковник, уморил! Ну насмешил! Ты Библию открывал когда?

Двигун затрепетал.

— По долгу службы, Господи! — казенным голосом признался он.

— Материалист, значит?

— Материалист, Господи!

Бог перестал смеяться, насупил брови и строго оглядел мятущуюся грешную душу.

— Садись. — Рука Господа величаво указала на ступеньку трона.

Что делать душе материалиста из ФСБ, узнавшей, что ее ожидает Ад? Полковник Двигун покорно присел, глядя снизу вверх на задумавшегося о своем Бога. Впрочем, смотреть снизу вверх полковнику было не привыкать.

И все-таки…

Двигун украдкой оглядел Бога. Все-таки похож Он был на…

Очень похож!

2

С утра его все раздражало.

Он шел пустыми коридорами, брезгливо разглядывая закопченные стены, испещренные хулиганскими надписями. Коридоры выглядели, как метро в Бронксе. Если не хуже.

Грязь, устаревшие котлы, измученные непосильным трудом черти — все это делало данный круг Ада похожим на все остальные.

«Бедлам! — злобно думал он. — Не-ет, я этим хозяйственникам подрежу кисточки на хвостах! Все разворовали! Все! На прошлой неделе исправного испанского сапога найти не могли, т-твари!»

От удара копытом дверь распахнулась, и Сатана ввалился в пыточный зал. Надзиратели и заплечные так и порскнули в разные стороны, только фасонисто завитые кисточки хвостов мелькнули.

— Старшего! — рявкнул Сатана.

Словно вторя его крику, из ближайшего котла послышался страшный рев, не уступающий по мощи архангельским трубам. Из булькающего парящего кипятка вынырнул по пояс распаренный краснорожий толстый мужик, молитвенно заломил руки и с воплем: «Господи! Помилуй мя грешного!» — снова с головой ушел в пузырящуюся ВОДУ.

Рядом с котлом возник блоковый. Копыта надраены, новенькая кочерга на плече, розовый пятачок блестит, глаза преданные — так и едят начальство: не блоковый, а половой из земного трактира, только что полотенца на локте не хватает. Грешник все орал и пытался выскочить из котла, хватаясь за его края мясистыми пальцами, и блоковый принялся сноровисто лупить по этим пальцам кочергой.

— Отставить! — приказал Сатана, и блоковый покорно замер, вскинув кочергу на плечо. — Новенький?

— Так точно! — отрапортовал блоковый. — Вчера поступил. Архиепископ Тулузский.

— Архиепископ? — удивился Сатана. — За что же его к нам? Вроде не по чину…

— Прелюбодействовал, Владыка! — доложил блоковый.

— Бабник, говоришь? — Сатана с любопытством вгляделся в безумное лицо толстомясого архиепископа, продолжавшего выпрыгивать из бурлящего кипятка.

— Такой озорник, Владыка! — хихикнул блоковый. — Скотиночки симпатичной не пропускал, не говоря уж о прихожанках. От СПИДа и помер.

Сатана хмыкнул, и свита, окружившая его почтительным полукругом, угодливо подхватила смех.

— Занятное у него, должно быть, досье, — сказал Сатана и лениво шевельнул когтем. Рядом с Владыкой Ада возник услужливый Ваальберит с раскрытой записной книжкой. Он был генеральным секретарем Ада и стоял во главе службы архивов. Шутки ради на заседаниях, назначаемых Сатаной, он всегда появлялся в образе архиерея.

— Подготовь мне досье на этого типа, — приказал Сатана. — Полистаю на досуге. И скажи своим канцеляристам, чтобы на фотографии не скупились!

— Будет исполнено. Владыка! — Ваальберит отступил, делая в записной книжке лихорадочные пометки.

Блоковый, улучив момент, накрыл котел тяжелой чугунной крышкой, и вопли истязаемого стали почти не слышны.

Оживление прошло.

Сатана угрюмо оглядел обшарпанные стены пыточного зала, покрытые многовековой копотью котлы и снова нахмурился:

— Серость! Убогость! Срам!

Не закончив осмотра, Сатана направился к выходу. Свита нестройной толпой поспешила за повелителем.

Блоковый вытер выступивший между рогами пот, с ненавистью лично подкинул несколько лопат угля и серы под котел грешника, а от себя всыпал ему через клапан в кипящую воду горсточку жгучего кайенского перцу — пусть повоет, тварь сластолюбивая! С Повелителем Ада шутки плохи — попадешь под горячую руку, разжалует из блоковых в рядовые надзиратели, вечность тогда тебе на Холодных складах контролировать грешников, что уголь и серу разгружают!

Сатана между тем прошел в свои апартаменты, поджав хвост, сел в кресло, вытянул нижние лапы и, разглядывая лакированные копыта, погрузился в мрачные размышления.

Надоело все. Вонь эта серная надоела, вопли грешников в ушах стояли, а жалобы чертей вообще поперек горла были. Светлой жизни хотелось Сатане, как в детстве, на небесах. И от детских, еще ангельских воспоминаний Сатане стало так горько, что он позвонил в колокольчик и сказал вошедшему Адрамелаху:

— Иуду ко мне. Немедленно!

3

Полковник Двигун стоял перед зеркалом, угрюмо разглядывая кривые желтые клыки и нервно стригущий воздух розовый пятачок, трогал лапами витые рожки, вертел хвостом и все более мрачнел. Не нравилось полковнику его новое обличье. Да и кому такое обличье могло понравиться?

Но еще больше Сергею Степановичу не нравилось задание Бога. Однако выбирать не приходилось. Прошлые грехи лежали на плечах его погонами с двумя просветами. Прощение, как и райское блаженство, еще требовалось заслужить. Впрочем, было в полученном задании что-то льстящее его самолюбию. Обмануть самого Сатану! А главное, в случае успеха грешник Двигун вполне мог рассчитывать на звание святого!

— Любуешься? — Архангел Гавриил брезгливо перешагнул хвост новоявленного демона, с видимым отвращением оглядел его клыкастую морду. Красавчик, красавчик, нечего сказать.

Он поправил образок на груди.

— Пора, полковник!

— Как — уже?! — Пятачок Сергея Степановича нервно шевельнулся.

— А ты думал, что вечно будешь здесь нектар сосать? — усмехнулся в бороду архангел. Он оглядел понурую фигуру новоявленного демона, метущего хвостом по полу, и подбодрил подопечного: — Не дрейфь, полковник! Все у тебя получится. Таких прохвостов я еще не видывал. Уж если ты не справишься, другим за это и браться не стоит. Я Богу так и сказал!

Архангел покровительственно похлопал демона по косматому плечу.

— Присядем на дорожку?

Присели.

Однако торжественного молчания не получилось. Двигун нервно дернулся и, щелкнув клыками, попытался достать раздражавшую его блоху.

— Пора, — с сожалением сказал он. — Все равно не отсидеться.

— Это ты правильно, — похвалил его архангел. — Как ни крутись, а дело делать надо!

Чистилище располагалось на пересечении пространств, и в Горловине свистел ветер времени. Сергей Степанович Двигун промерз и злобно ругался. Сейчас ему хотелось быстрее добраться до Ада и согреться у первого же котла. В более отдаленное будущее полковник, будучи прагматиком, никогда не заглядывал.

Эшелон с серой был похож на бриллиантовую комету, несущуюся из космической тьмы в узкую Горловину. Полковник с трудом догнал его и, пытаясь уцепиться, едва не лишился хвоста и одного рога.

Оказавшись на площадке, Сергей Степанович огляделся.

Как и ожидалось, поезд повернул к Аду. Мелькнули жуткие морды пограничных херувимов. Стороной пролетел Полуночный Ангел с контрабандным нектаром или даже амброзией, которую он выменивал на нектар у олимпийских богов. Трепеща крылышками, на выход из Чистилища пролетел Голубь с веточкой мирры в клюве. Старый греховодник торопился на очередное свидание.

Показались мрачные закопченные строения. Из-за языков багрового пламени Ад был похож на металлургический завод.

Мелькнул покореженный семафор, потянулись серые от пыли станционные строения «Ада сортировочного», как значилось на перекошенном трафарете.

На станции поезда ожидали прибывшие на разгрузку серы грешные души. Полковнику показалось, что в толпе он узнал знакомые лица. Но если рассуждать по совести, где еще было находиться его друзьям и товарищам?

4

Скука одолевала Сатану.

Он полистал досье архиепископа и брезгливо отбросил его в угол. Ну грешил, ну скотоложничал святой отец. Что с того? Даже цветные фотографии, изобильно иллюстрировавшие грехи архиепископа, не развеселили Князя Тьмы. Грязной свиньей смотрелся на фотографиях святой отец. Грязной свиньей, а не грешником.

Сатана положил лапы на стол и внимательно оглядел когти. Пора было опять отправляться к парикмахерше из «Кич-Жоржа-Куафюр». Впрочем, чего греха таить — не в Раю же! — нравилось Сатане заглядывать к этой бойкой девице. К хвосту и копытам любовника парикмахерша относилась с полнейшим равнодушием, а рога иной раз. даже пыталась использовать в их интимных забавах. Ля фам, ля фам… Сатана усмехнулся своим воспоминаниям. И знал ведь он, отлично знал о девяти любовниках бойкой куаферши, и про шефа жандармерии знал, и про седенького кюре, и о моряках марсельских. И все равно тянуло темнейшего князя к этой грешнице.

Сатана задумчиво поцарапал когтями стол. Может, действительно плюнуть на все и отправиться к куаферше?

Он прошелся, задумчиво потирая лысину меж рогов. Все равно в последнее время вокруг одни неудачи. И просвета не видно…

И совсем уже темнейший князь решил отправиться на Землю, но в это время в дверь кабинета предупредительно постучали.

— Донесение от Иуды, Владыка! — сказал вошедший Леонард. Сатана уважал этого демона как специалиста по черной магии и колдовству. Ему поручалось проведений шабашей и разведывательных операций. Даже выглядел Леонард солидно: сейчас он предстал перед повелителем Ада в образе огромного черного козла с тремя рогами и лисьей головой, — Иуда докладывает, что Троица с вашим планом согласна.

5

Полковник Двигун смешался с толпой и выбрался к бревенчатому пакгаузу. Опыт работы в органах позволил ему не привлечь к себе внимания бесов из охраны, а что касается грешных душ, то кто из них обратил бы внимание на еще одного демона, появившегося среди охраны?

Да, на разгрузке серы работали немало знакомых полковнику людей. Был здесь валютчик из Москвы, разрабатывавшийся когда-то Сергеем Степановичем. Его еще, кажется, к «вышке» приговорили… Среди вкалывающих грешных душ мелькнула характерная душонка следователя Ставропольского управления тогда еще КГБ Нехлюдова, забившего насмерть восемь подследственных и отданного под суд за присвоение имущества арестованных. Не сориентировался, дурак, что оставлять себе, а что отдавать вышестоящему начальству. За то и пострадал…

Мелькнули в толпе хорошо знакомые полковнику когда-то всесильный министр Абакумов и следователь Хвост, пробежал ретивый Рюмин, а перед Игнатьевым Сергей Степанович едва не вытянулся в строевом приветствии. Только усилием воли и сумел себя сдержать, а не то обязательно привлек бы к себе внимание Погонял.

Страшно сказать, но встречались в рядах грешных докеров и совсем уже ответственные работники, с которыми полковник Двигун при жизни не общался, но которых хорошо знал по портретам в газетах и на стендах красных уголков. Погонялы их нещадно хлестали бичами, но не то чтобы они злобились особенно, просто бичи свои Погонялы всегда были готовы применить по самому пустяковому поводу, а отказ от работы вообще расценивали как неприкрытый бунт и покушение на устои родного Ада.

Полковник выбрался из полосы однообразных вонючих пакгаузов и обнаружил, что стоит на берегу широкой реки. Медленно катила река черные воды, и похожа она была этими водами на сибирскую речку Белая, загаженную отходами трех горно-обогатительных комбинатов.

Полковник сел на берегу.

Маленький кривоногий демон с изъеденными кариесом клыками, сейчас он был особенно жалок. Был он чужим среди своих, а ему еще предстояло стать своим среди чужих.

Задумчивый и грустный полковник сидел среди зарослей асфоделий и разглядывал серую пустоту за рекой.

6

Господь расхаживал по кабинету и, заложив руки за спину, сосредоточенно насвистывал полюбившийся ему земной марш «Когда святые идут на небеса». Миссия полковника Двигуна, отправленного в Ад под видом демона, тревожила Бога. Многое зависело от расторопности земного прохиндея. Жизнь в Аду оставалась загадкой для Бога. Ревниво сторожил свои тайны Сатана. Помнится, как выступал он против опубликования «Божественной комедии». Цензорам мешки с золотом предлагал, рукопись у Данте Алигьери выкрасть пытался. Вергилия на рудники сослал. М-да… Вот и пришлось к нему аса политического сыска посылать, расторопного человечка, о благе своем не забывающего.

И должен был этот расторопный человечек ответить на важный вопрос: действительно ли Сатана, ничему не научившись за истекшую вечность, планирует заговор против него. Бога, а если и в самом деле планирует, то какими силами для задуманного комплота располагает и каким образом поганые замыслы свои в жизнь намеревается воплотить?

Пока полковник, которому было обещано за выполнение задания звание святого, молчал.

Бог остановился, задумчиво оглядывая Эдем.

Неподалеку от трона бичевался старец Евлампий. Схимничеством и подвижничеством, просидев сорок лет на акридах, Евлампий получил право на райское блаженство. Но длительный срок подвижничества отрицательно сказался на старце. Психика его не выдержала и теперь вместо того, чтобы вкушать прелести жизни в Эдеме, старец постоянно постился и бичевал себя тайно пронесенной в рай волосяной веревкой.

На зеленой лужайке расположился райский исполнительный комитет в лице Троицы. Каждого из них Бог в свое время создавал для решения определенных задач, а после выполнения предоставил созданные ипостаси самим себе. Троица тут же объединилась, объявила себя райисполкомом и всюду подчеркивала, что является ипостасями Бога Единого. Бог смотрел на деяния Троицы сквозь пальцы. Пусть забавляются! Но в последнее время поведение Троицы стало его смущать. Не доверял Господь декларативному и склонному к демагогии Сыну, не верил медленно спивающемуся Духу, с осторожностью относился к неразборчивому в любовных связях Голубю. Господь даже приказал Гавриилу приглядывать за ипостасями. Береженого Бога Бог бережет!

Архангела Гавриила Господь увидел издалека. Блистал Гавриил доспехами и улыбкой.

— Ну? — нетерпеливо подался ему навстречу Господь.

— Прошел! — выдохнул Гавриил. — Прошел он, Господи! С первой попытки прошел!

Господь осенил архангела Благодатью.

— Да Я и не сомневался в этом прохиндее, — небрежно заметил он.

7

Многоярусная казарма для чертей и демонов низших рангов была похожа на Содом, Общение с грешниками не делало обитателей Ада более добродетельными. Повсюду валялись бутылки из-под спиртных напитков, среди которых преобладали пузатые емкости «Адской святости». Глянцево блестели кучки порнографического хлама.

Два молодых развязных черта издевались над уборщиком из грешных душ. Тот пытался мыть полы, но черти этому препятствовали, раз за разом опрокидывая ведро с водой, а когда грешник наклонялся, чтобы собрать воду с пола тряпкой, черти, обидно хихикая, поддавали ему копытами в выставленный и откляченный зад.

Толстый каптенармус изучил предписание и показал бывшему полковнику его место. Он даже помог освободить тумбочку от скопившегося в ней хлама.

— Доложишься демону Круга, — сказал он. Полковник Двигун подобострастно скалил клыки, поджимал хвост и всем своим видом показывал, что со служебной дисциплиной он знаком не понаслышке.

— Зовут-то тебя как? — почти душевно поинтересовался каптенармус.

— Смоляк, — назвал фамилию своего бывшего сослуживца Сергей Степанович.

— Смоляк? — Каптенармус подмигнул новому товарищу и боднул воздух. — Из бывших котельных, что ли? Проштрафился, братила? Да ты не тушуйся — дело обычное и поправимое. Тут многие из бывших. В преферанс играешь?

Играл ли полковник Двигун в преферанс? Странный вопрос — это все равно что спросить, не выпивают ли сотрудники госбезопасности. Разумеется, Сергей Степанович играл в преферанс. Он и в кинга играл, и в секу, и в двадцать одно, и подкидным дураком в хорошей компании не брезговал.

— Вот и славно, — благодушно сказал рыжий каптенармус, почесывая шерсть на ляжке. — У нас тут компашка неплохая подобралась. Вечерами мы на пятом ярусе собираемся. В каптерке у Длиннорыла. Он, браток, тоже из бывших. Как говорится, из князей — в грязи… Да ты сам увидишь. Отменный чертила!

Бывший полковник госбезопасности, а ныне демон-охранитель 2-го разряда, призванный к строевой службе в Аду, с удовлетворением отметил, что пока внедрение осуществляется успешно, вот он и приятелем, кажется, обзавелся, в компанию его приглашают. А в хорошей компании да за коньячком у многих языки развязываются.

В том, что картежники преисподней коньяком за игрой не брезгуют, новоявленный демон Смоляк ни капельки не сомневался. Кто же будет всухую шлепать картами о стол? Карты без выпивки — как женщина с огурцом, обман сплошной, а не удовольствие!

8

Иуда долго обнимался с ипостасями, особенно усердно тиская когда-то преданного им Сына. Тот прижимал к груди рыжую голову предателя, забрасывая Иуду бессвязными расспросами:

— Наши-то как? Киаифу давно видел? А Понтия? Он как себя чувствует? А Мария, Мария-то там как? Иуда степенно поцеловал его в щеку.

— Как себя в котле чувствовать можно? — рассудительно сказал он. Мучаются, естественно. Дни в покаяниях проводят. Тебе вот привет передавали. Сам-то ты как?

Сын помрачнел, опасливо огляделся и склонился к уху своего бывшего апостола.

— Как себя здесь чувствовать можно? — вздохнул он. — Вино по талонам, на все разрешения необходимы. Хламиды и хитоны раз в год выдают. — Он снова вздохнул и признался: — Очень я, брат, по Марии скучаю…

— Поцелуй тебе передавала, — сообщил Иуда, помялся немного и спросил: На меня не сердишься?

Сын Божий печально усмехнулся.

— А чего мне на тебя сердиться? Сам ведь не раз говорил: не судите и не судимы будете. Да и не ты все это затеял, понимаю, что по нужде поступал.

— Спасибо, — со слезою в глазах поблагодарил Иуда. — А то у меня на душе почти две тысячи лет паршиво было. Веришь, глаз из котла показывать не хотел.

— А говорили, что ты в центре Коцита в пасти у самого Сатаны…

— Кто говорил-то?

— Да Данте, который, значит, Алигьери.

— Ну, значит, приврал. Ты же знаешь, темнейший князь мухи не обидит. Да и брезгливый он. Разве такой станет что-то в пасти держать? Он тебе привет передавал. Догадываешься, о чем речь?

Сын Божий многозначительно прикрыл глаза.

— Все-таки решился?

— Потом расскажу. — Иуда придвинул к собеседнику дорожную сумку с наклейками Чистилища. — Хлебушка тебе передал.

Сын Божий сел, достал из сумки батон белого хлеба, разломил его и обнаружил в хлебе бутылку, обернутую пергаментом. Пергамент он торопливо спрятал за пазуху, бутылку положил за себя.

— Наших позвать надо, — сказал он.

— Петра не зови, — опасливо сказал Иуда. — Злой он. Тогда в саду никто и опомниться не успел, а он ухо рабу первосвященника Малха отрубил. И меня он не любит. Все знает, а не любит. И ненадежен он, Изя. Помнишь, как трижды за ночь от тебя отрекся?

Иуда вздохнул.

— Эх, доля! Я сделал все, как сказано было, а меня за то в Ад и клеймо предателя на все времена, он, гаденыш, трижды за ночь отрекся, а ему — ключи от райских врат. Где справедливость, равви?

— Так задумано было, — сказал Сын Божий. — И ты Петра не замай. Я ему верю. Он только с виду колеблющийся, а в душе ведь истинный камень!

— Поступай как знаешь, — проворчал кариотянин. — Только предупреди, чтобы не лез он ко мне со своими претензиями.

— Хлеба много привез? — сменил тему Сын Божий.

— Двенадцать батонов. Как раз на Тайную вечерю!

— Сам знаешь, апостолам твои двенадцать батонов как слону дробинка, хмыкнул учитель.

— Это тебе не красное милетское, — возразил кариотянин. — Пшеничный, неразбавленный…

— Дидима жалко, — вздохнул Сын Божий. — Он же ничего, кроме виноградных вин, не употребляет.

— Это для души, — упрямо возразил посланник Ада. — А спирт для дела!

— Да, — словно о чем-то незначительном вспомнила ипостась. — Слушок прошел. Говорят, что папаша кого-то в Ад отправил. Говорят, мужик этот настоящий профессионал!

— Это хорошо, что ты мне сказал, — отозвался Иуда. — Найдем мы этого разведчика. Наши весь Ад на уши поставят, но того, кто нужен, найдут. Сейчас соглядатаи ни к чему.

Сын Божий внимательно оглядел своего бывшего апостола.

— Огрубел ты там, Иуда, — подметил он. — Тверже стал, стержень в тебе появился.

— Так ведь со дня смерти по полной программе в Аду гоняли, — поежился собеседник. — Котел, смола, гвозди, олово расплавленное, сера… Лучше не вспоминать!

9

В каптерке у Длиннорыла было уютно, и даже Железная Дева, стоявшая в углу в окружении разнообразных пыточных приспособлений, не портила этого ощущения. К Деве и иным приспособлениям, вроде испанского сапога демон Смоляк отнесся с практичностью бывшего сотрудника госбезопасности.

Сегодня было скучно. Компании не получилось, и Длиннорыл со Смоляком пили коньяк. Расписывать вдвоем пульку — все равно что играть в бильярд одному. Нет в такой игре никакого азарта.

Длиннорыл был настроен поговорить.

Был он безобразно лохмат, и кисточка хвоста у него неухоженной была, а копыта были сбитые и безо всякой лакировки. Даже не верилось, что совсем недавно он занимался дипломатией и только волею обстоятельств опустился на адское дно. Казалось, что он в этой обстановке родился и жил вечно. Но рассуждал он классически трезво, и в формулировках его чеканных сразу чувствовалась выучка.

С осторожностью и дальновидностью оперативного работника демон Смоляк направлял беседу. Осторожно намекнул он на возможность райского блаженства, пытаясь прощупать падшего демона на предмет возможной вербовки. Полномочий на то ему никто не давал, но демон Смоляк резонно полагал, что победителей и здесь никто не судит.

— Райское блаженство! — Длиннорыл фыркнул в стакан и макнул в коньяк рыло. — Ты мне, Смоляк, всех ихних гурий и праведниц посули, я распятие целовать стану, воду святую выпью, а в рай не пойду!

— Что так? — с показным равнодушием спросил Смоляк, пытаясь наколоть на вилку скользкий соленый грибок.

— У них же там сплошной учет! — Длиннорыл хлебнул коньячку, красные глазки его привычно увлажнились и заблестели. — Даже формулировка такая есть, мол. Рай — это учет и контроль. Ты думаешь, что у них, скажем, захотел гурию, иди и пользуйся? Вот тебе! — Длиннорыл сложил когтистую лапу в непослушный кукиш. — У них, браток, на гурий талоны, на амброзию и нектар талоны… А ведь моча, Смоляк, никакой крепости, сам пробовал… На арфы у них списочная очередь, хитоны раз в год выдают. Коньяк пить — грех, водочка и самогон — вообще подсудное дело. Застукают, тут же в Чистилище отправят, херувимам на воспитание. Ты, Смоляк, в Раю не был, а мне приходилось, когда я в демонах внешних сношений служил. А собрания ихние? — Длиннорыла скривило. — Не хочешь идти на собрание, так заставят! Шесть часов в сутки у них распевание псалмов и гимнов. Распевание, говорю, а не распивание! Славословиями приходится заниматься, а то ведь в нелояльности уличить могут. Не-ет. — Длиннорыл погрозил пальцем, плеснул себе в стакан и ткнулся и пряную жидкость розовым мокрым пятачком. — Ихняя жизнь не для чертей. Мы черти простые, а там за карты — в Чистилище, за журнальчики невинные, — он ткнул лапой в порнографический хлам, — в Чистилище! Ляпнешь что-нибудь про… нимбоносца… вообще хана

Длиннорыл откровенничал. Новоявленному демону любопытно было слушать откровения старого черта, а контрразведчик, еще живущий в нем, морщился — не о том, не о том беседа шла! И все прикидывала гэбэшная душа демона, как ей направить разговор в нужное русло.

Длиннорыл еще больше понизил голос.

— Этот… с нимбом… думаешь, он сам безгрешный? Во! — Кукиш снова ткнулся в рыло демона Смоляка. — Этот его голубок, так он и не голубь даже, а истинный бык-производитель, только с крылышками. Кого он только матерью не объявлял, а сам лишит бабу невинности и фр-р-р… — Длиннорыл неопределенно махнул лапой, — ворковать о непорочном зачатии. И кровушка на нем, гадом буду. Помню, один поэт о нем всю правду узнал и поэму правдивую написал…

— Что за поэт?

Длиннорыл задумался.

— Не помню, — признался он. — Курчавенький такой, смуглый. Предок у него еще из эфиопов был, а поэма «Гаврилиада» называлась. А вот как зовут… — Длиннорыл опять задумался, потом безнадежно махнул рукой. — В общем, когда этот узнал, поэта смугленького под пулю по его указанию подставили. Этот, который поэта замочил, у нас посмертное отбывает. Данко его фамилия. А сам он блондин. Такие вот, брат, дела!

— А наш? — провел очередную разведку Смоляк.

— Наш… — Длиннорыл положил мохнатую лапу на плечо товарища. — Ты, Смоляк, случаем, не стукач?

— Нет, — чистосердечно и почти правдиво ответил за демона полковник Двигун. За годы службы в ГБ полковник вербовал не одного информатора, но сам ни на кого не работал. Разве что начальству докладывал о грехах сослуживцев. Но это он совершал по долгу службы, а потому подобные действия к стукачеству он не относил.

— Я тебе так скажу. — Длиннорыл пьяно покачнулся. Чеканность первоначальных формулировок исчезла, перед полковником сидел быстро пьянеющий алкаш, каких Сергей Степанович немало повидал в московских забегаловках. — Все они одним миром мазаны. Кто он, наш-то? Падший Ангел, понял? Ан-гел! Бог его попер, когда они во взглядах на эволюцию не сошлись. А потом, конечно, Мария… Баба, я тебе скажу, не для плотника, конечно, Поначалу ей тот мозги непорочным зачатием пудрил, голубка своего подсылал. А наш, он попроще действовал, он женщин получше знал, еще с Евой Адаму рога наставлял! М-да… Говорят, этот самый Сын, он нашему сын, а тому, значит, как и Иосифу, — пасынок…

Длиннорыл снова прильнул к стакану.

— Эх, братан, — прохрипел он. — Мне такие тайны ведомы, что меня давно уже могли того… Например, спящему в ухо святой воды капнуть, или еще каким способом… Веришь?

— Верю, — сказал Смоляк. — Длиннорыл, а святая вода… она что, действительно опасна?

— Ты откуда взялся, дурилка? — Старый черт на мгновение протрезвел.

— С рудников, — сказал по легенде Смоляк.

— Конечно, — видимо, позавидовал Длиннорыл, — откуда у вас на рудниках святой воде взяться? Эта самая святая вода, брат, честному демону аннигиляцией грозит. С-слышал про такое? Долбанет так, что от любого чес-стного черта только мокрое мес-сто останется. С-страшнее с-святой воды только святой лед бывает или, скажем, с-сущ-шеная пятка левой ноги п-праведника…

Смоляк понятливо кивал, с ужасом припоминая, в каком углу его кожаного передника вшита ампула со святой водой. Шерсть на нем встала дыбом, и это могло бы вызвать подозрения Длиннорыла, но старый черт уже не обращал на перепуганного демона внимания. Уткнувшись рылом в тарелку с грибами, бывший демон внешних сношений спал и постанывал во сне. Хвост его судорожно подергивался, ноздри его ставшего фиолетовым пятачка со свистящими хрипами выдыхали алкоголь.

Смоляк снова представил себе, что произошло бы, разбейся ампула, зашитая в переднике, и холодные мурашки забегали под его снова вставшей дыбом шерстью.

10

Иуда, облаченный в белую хламиду, прогуливался по райским кущам, держа под мышкой золоченую арфу. Был кариотянин в прекрасном настроении и с нетерпением ждал начала вечери. Немного смущала Иуду встреча с Петром. Тот, кто за ночь трижды отрекся, вполне мог сделать это и в четвертый раз. Но равви виднее. Сам Иуда решил просто держаться подальше от неразумного апостола.

Мимо пролетели несколько ангелов из добровольного общества содействия Божьему промыслу. Иуда присел в тени кипарисов, ударил по струнам арфы и запел девятнадцатый псалом Давидов. Добровольные помощники собрались уже лететь дальше, когда молодой, а потому и самый ретивый агнец Божий узрел, что певец нарушает установленный в Раю тихий час. Мгновенно вся стайка спланировала вниз.

— Нарушаем? — молодецки повел крылами старший.

— Господа славлю, — кротко сказал Иуда.

— В тихий-то час?

— Славословие времени не знает, — с достоинством заметил Иуда. — Слова сами из души рвутся.

— Может, пусть поет? — робко сказал пожилой и тихий ангел с калмыцки раскосыми глазами.

— Да ты что? — напустились на него остальные. — Гавриил что сказал? Нарушающий Божий установления есть тайный враг Господа и слуга Лукавого!

Иуда еще оправдывался, но в ангельских глазах добровольных помощников уже вспыхнули опасные огоньки, и ангелы, обступив дерзкого нарушителя райского распорядка, начали теснить его крепкими плечами да надкрылками. И пахло от ангелов амброзией и птичьим пометом.

— Вот тебе именем Господа! Вот тебе!

11

Выйдя на связь с Полуночным Ангелом и передав ему очередное сообщение для Гавриила, Смоляк вернулся в свой Круг Ада. Он долго проверял, выясняя, нет ли за ним хвоста. Не того, что продолжался от крестца и причинял покойному полковнику определенные неудобства, а того, который, будучи обнаруженным, означал провал и был чреват куда более серьезными муками.

Хвоста он не обнаружил, и это успокаивало. Однако спокойствие было преждевременным. На площади имени Дракулы демона окликнули. У постамента, на котором, опираясь на осиновый кол, бронзово сутулился знаменитый вурдалак, стоял уже знакомый Смоляку черт.

— Новость слышал? — спросил черт.

— Какую?

— Перерегистрация началась, — сказал знакомый черт. — Для проведения полной вакцинации Уфира.

Уже знакомые мурашки забегали под шкурой демона Смоляка. Он понял, что слишком поторопился. Рапорт об успешной легализации в Аду оказался преждевременным. Над было спасаться. Бежать надо было, только вот куда?

— У тебя документы в порядке, Смоляк? — спросил знакомый черт.

— В порядке, — солгал демон. — В порядке у меня документы.

— Что-то ты плохо выглядишь, — сказал знакомый черт. — Наверное, ты слишком много времени в каптерке у Длиннорыла проводишь.

12

— Хорошая смоковница, — сказал Иуда, с удовольствием доедая сладкую сочную смокву. — Не то что в Гефсиманском саду!

— Это на которой тебя повесили? — прищурился Сын Божий. — Плохая была смоковница. Высохшая.

Иуда помрачнел.

— Не люблю вспоминать. — Он прилег под деревом, закинув руки за голову. — Больше других суетился Матфей. Он же тогда апостолом не был. Рассчитывал место мое занять. И ведь занял, стервец!

Он задумался.

— А я ведь не хуже их был, — подумал он вслух. — Я бы тоже Евангелие смог донести… В лучшем виде! Сжато, конспективно! Веришь?

— Было уже, — сказал Сын Божий. — Сжато и конспективно. Кодекс строителя коммунизма назывался.

— Побаиваюсь я встречи с апостолами, — сказал Иуда.

Как они меня примут?

— Объяснишься, — ушел от прямого ответа собеседник. — А я тебя поддержу.

Иуда открыл глаза и внимательно оглядел смоковницу. Хорошая была смоковница, крепкая, с надежными толстыми ветвями.

— А вот и наши, — сказал Сын Божий, вглядываясь в приближающуюся толпу из-под руки. Весело звенели арфы. Народ готовился к празднику.

Иуда сел.

Апостолы приближались. Братья Зеведеевы, Фома Дидим, Варфоломей, Иоанн, Иаков, Матфей. Но Иуда смотрел лишь на хмурый лик Петра, оставившего ради старой компании ответственный пост райского привратника. Ничего хорошего мрачный лик Петра не сулил.

Шумная компания принялась рассаживаться под смоковницей, готовясь к вечере. Запахло шашлыком, пахлавой и солеными бананами. Сын Божий достал первую из бутылок, что доставил Иуда.

— Приступим, братья, — хорошо поставленным и звучным голосом сказал он.

Рядом с ним появились Голубь и постоянно меняющий свои очертания Дух.

— Собрались мы здесь не случайно, — сказал Сын Божий и к месту щегольнул своей же цитатой о рабах человеков.

— Хватит образованность показывать, равви, — сдавленно сказал Иаков. Все мы тебя хорошо знаем. Дело говори!

x x x

— Однако есть и неприятные известия, — нахмурил чело архангел.

— Говори! — приказал Бог.

— В Рай по личному приглашению Сына прибыл Иуда.

— Багаж его досмотрели? — поинтересовался Господь. — Обыск на таможне провели?

Архангел гулко всплеснул крылами.

— Да какой у него багаж. Господи! — смиренно сказал он. — Красное милетское и двенадцать хлебов.

13

Стоял демон Смоляк прикованным к стене, и рядом пыточный бес неторопливо перебирал инструменты, призванные, помочь испытуемому в признаниях.

В углу пыточной камеры храпел Длиннорыл, в каптерке которого задержали шпиона. Демон еще не протрезвел после недавних обильных возлияний, а пытать пьяного демона все равно что козла доить — мороки много, а молока все равно не добудешь.

Вельзевул задумчиво покусывал кончик хвоста, пронзая лжедемона ледяным ненавидящим взглядом Взгляд этот наводил ужас на задержанного. «Сознаюсь! лихорадочно думал рогатый разведчик. — Сейчас же, пока не искалечили!»

«А дальше что? — насмешливо спросил внутренний голос. — Котел с кипятком, смола и сера на всю оставшуюся Вечность?»

Иногда трусость рождает героя. Сознание того, что за признанием последует вечная пытка, помогло Сергею Степановичу выстоять. Он орал, хрюкал от боли, молил Вельзевула о пощаде и даже пытался укусить пыточного беса, но стойко молчал о полученном в Раю задании.

Вельзевулу надоело быть зрителем, он подошел к демону Смоляку, схватил его за рога и заглянул в маленькие поросячьи глаза, в которых плескался ужас.

— Ты будешь говорить, козел?

Демон Смоляк испуганно хрюкнул и обморочно закатил глаза. Вельзевул не сомневался, что перед ним райский разведчик.

Беспринципность и подлость демонов ему были хорошо известны. Любой из них уже давно выложил бы все, что ему было известно, и даже немного приврал бы к сказанному. Этот же молчал. Тревожно было Вельзевулу; уж не проведал ли Господь о миссии Иуды?

Он отпустил пленного, и тот сполз по стене на пол.

— В камеру! — приказал Вельзевул. — Инструменты держать в готовности.

Мельком взглянув на храпящего Длиннорыла, Вельзевул пнул демона ногой.

— Этого тоже в камеру! — хмуро приказал он.

14

— Нет, — сказал Петр. — И не уговаривайте. Это не по мне. Я против Бога не пойду.

— А я кто, по-твоему? — поднял брови Сын Божий.

— Бог, — твердо сказал Петр. — Но и он — Бог!

Святой Дух хватил спирта, покривился и саркастически сказал:

— И я — Бог! — Он облачно ткнул в Голубя, лениво клюющего финик. — И он — тоже Бог! Так против кого мы предлагаем выступать?

— Не знаю, — честно признался райский привратник. — Если Ты, Господи, един во всех лицах, то нужно ли вообще выступать?

— Вот и я тебе толкую, — сказал Сын Божий. — Выступая против меня, ты тем самым меня поддерживаешь. Апостол Петр одурело глянул на него.

— Давайте подойдем к вопросу философски, — рассудительно сказал Фома. Вспомним закон единства и борьбы противоположностей, вспомним закон отрицания отрицания, и тогда нам будет ясно, что, ведя борьбу с Богом, мы одновременно поддерживаем Его. Следовательно, свергая Бога, мы одновременно сажаем Его на Небесный Престол.

— Бред какой-то! — сказал грубый Иаков Воанергес. — Где ты эти законы выкопал? У Аристотеля?

— Диалектический материализм, — признался Фома, и апостолы яростно завопили. Чужеродным телом смотрелся этот самый диалектический материализм в идеальном мире, угрозой этому миру он выглядел.

— Ты, Фома, лошадь позади сохи ставишь, — мягко заметил Иоанн. Сказано, что вначале было Слово!

— Чье Слово? — победительно глянул Дидим.

— Бога, конечно.

— А Бог? — Фома торжествующе засмеялся. — Он-то и есть первоначальный материальный объект!

Завязался теологический спор, незаметно переведший в яростную потасовку. За Дидима было четверо апостолов, за идеализм единым фронтом выступили все остальные. Иуда, как и полагалось гостю и парламентеру, держал нейтралитет.

— Хватит! — учительским командным голосом остановил потасовку Сын Божий.

Апостолы принялись приводить себя в порядок, поправляя хламиды и пряча еще гудящие от ударов арфы.

Сын Божий повернулся к райскому привратнику.

— Теперь понимаешь? — модулируя голосом, проникновенно сказал он. — Не может Бог против самого себя выступать!

— Может! — неожиданно встав на материалистические позиции, сказал Петр. — Может, если ему все надоело!

15

Демон Смоляк пришел в себя.

Тело ныло, козлиная шерсть кое-где была содрана, когти на лапах обломаны. На хвост вообще было жутко смотреть. Ну как, по вашему мнению, должен выглядеть хвост, за который испытуемого подвешивали к потолку?

Как-то некстати ему вспомнилась работа в привилегированном Первом Управлении тогда еще КГБ. Двигун тогда в Канаде работал. Активно действовать боялись — не дай Бог, засветишься, вышлют в Союз, станешь тогда невыездным и — прощай, заграница! Поэтому принцип был один: не усердствовать. Ах какое было славное время! И за хвост никто никого не подвешивал, и лапы никто не ломал!

Разведчик, кряхтя и постанывая, сел, шмыгнул пятачком и огляделся.

Камера была маленькой, с единственным топчаном, на котором сейчас спал Длиннорыл. Стены были исписаны заговорами от побега. Да и не нужны были эти надписи, зря, что ли, на воротах этого учреждения писалось с незапамятных времен: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» Но оставлять надежду Сергею Степановичу не хотелось. Забыв о собственной кончине, он страстно желал жить.

Сев рядом с храпящим Длиннорылом и охватив лапами рогатую голову, Смоляк мрачно задумался.

«Пропал! — тоскливо подумал он. — Пропал я! Что будет? Что будет?»

Видимо, он причитал уже вслух.

— Котел будет со святой водой! — сказал проснувшийся от этих причитаний полковника Длиннорыл. — И меня он тоже ждет. За то, что не раскусил тебя, райская образина, не доложил о тебе куда следует вовремя! — Демон безнадежно махнул лапой.

Смоляк прошелся по камере и заметил свой кожаный передник.

Машинально он поднял его и надел.

— Предложения есть? — спросил Длиннорыл. — В Аду с нашим братом-предателем строго. «Двое суток на приговор, и марш-марш на Запретный двор. Двадцать граммов святой воды — ты не бес и не ангел, ты — дым!» процитировал демон чьи-то стихи, и от прозвучавших в камере строк Смоляку стало совсем страшно.

Непроизвольно он зашарил лапами по переднику в поисках карманов и наткнулся на продолговатый предмет, вшитый в верхнюю часть передника на уровне груди. Ампула была цела! Цела!

— Святая вода, говоришь? — Он встал. — Ничего! Мы еще им покажем! Ну-ка, Длиннорыл, скажи мне, куда выходит эта стена?

16

Сатана угрюмо выслушал Вельзевула.

Демон-хранитель, не значащийся в списках Ада… Что это? Случайность? Или бардак, обычный для Ада? Хорошо, если это обычный для Ада бардак, не зря ж твердят, что демонов легионы. И при этом никто не может сказать, сколько же их на самом деле. Надо проверить все. Тщательно проверить. Стойкость неизвестного демона поразила и Сатану.

— В средствах себя не стеснять, — приказал он. — Делайте все, что сочтете необходимым, но этот демон должен заговорить. Что Иуда?

— Молчит, — коротко сообщил Вельзевул.

— Ладно, подождем, — после некоторого молчания сказал Сатана. — А с этим лжедемоном разберитесь немедленно. Выясните все его связи в Аду. Обязательно установите подлинную личину.

Он посидел, задумчиво постукивая когтями по подлокотнику кресла.

— Хотел бы я знать, — задумчиво сказал он. — Хотел бы видеть, что сейчас делает Господь!

17

Бог в это время беседовал с верным Гавриилом.

Агент, посланный в Ад, неожиданно замолчал. И замолчал он сразу после того, как доложил об удачной легализации в нечистой среде. Чертов полковник! А может, действительно чертов? Подл, беспринципен, жаден — вполне на двурушника тянет. И ведь есть чем его Сатане прельстить, есть! Например, грешницу симпатичную подсунуть. Когда-то такое уже было. Как того прощелыгу звали? Точно, Лаврентием его звали. Помнится, заслали его в Ад, так он быстренько во всем разобрался, во всем признался Сатане и теперь, говорят, плещется в кипятке с самыми красивыми куртизанками. И этот мог по стопам Лаврентия пойти, они, эти тайные агенты, одним миром мазаны!

Настроение портилось.

— Что нового в Раю? Гавриил заглянул в сводку:

— Поют, Господи. Тебя все славословят. В Эдеме, правда, небольшой конфликт случился.

— Что там еще? — нахмурился Бог,

— Мелочь, Господи. Мусульмане с закавказскими христианами подрались. Место отдыха не поделили.

— Что предпринял?

— Послал херувимов для наведения порядка. После херувимов там все в обнимку ходят, славословия хором поют. Аллах херувимам благодарственное письмо прислал.

— Как Он там?

— Суннитов с шиитами мирит. Мартышкин труд, Господи! Ваххабитов пытается перевоспитать, а то они уже стали правовернее самого Аллаха.

Гавриил помялся.

— Говори! — приказал Бог.

— Иуда с Троицей встретился. Устроили вечерю с участием всех апостолов. Все как обычно — пьянка и мордобой.

— Не верю Я Троице, — задумчиво пожевал губами Бог. — Глаз да глаз за ними нужен. Нет, Гаврюша, неспроста этот самый Иуда приехал! А эти ипостаси… Святой Дух амброзией злоупотребляет, Голубь все не остановится, да и Сын этот…

— Да это ж все Ты, Господи! — удивился архангел.

— Я? — Бог подумал. — Ну Я, — ворчливо сказал Он. — И все-таки не верю Я им!

— Значит, ты, Господи, себе не веришь?

— Не знаю, — растерянно сказал Бог. — Время такое, никому верить нельзя. Иуда себя как ведет?

— Как обычно. Господи, — сказал архангел. — Целоваться ко всем лезет.

18

Рвануло так, словно взорвался экспериментальный газовый котел в пыточно-конструкторском бюро Ада.

Смоляк метнулся в образованный взрывом проем и бросился бежать, слыша за собой дробный топот копыт. Погоня! Смоляк прибавил ход. Кожаный передник хлестал его по коленям, сердце рвалось из груди, ноздри пятачка с лихорадочным свистом втягивали воздух.

Преследователи не отставали.

Смоляк миновал Серую пустошь, где в свободное время обитатели Ада занимались обменом и покупкой вещей. Здесь можно было купить все — от запретной амброзии до Тайных Заклятий Мира Перевоплощений, которые за ту же амброзию охотно уступали ракшасы далекого таинственного мира.

Преследователи нагоняли, и полковник уже изнемогал, но мысль о новых, еще более жестоких пытках подстегивала его, заставляя еще проворнее перебирать копытами и все более и более увеличивать скорость. Инстинкт гнал демона на задворки Ада.

Мелькнули корпуса, где грешники изготавливали драконов, големов, гномов и прочую нечисть, выпускаемую на Землю.

Открылся пустырь, за которым медленно несла свои черные воды река. Беглец затравленно метался по берегу, но спасения не находил.

Дробный топот копыт за его спиной стих. Демон Смоляк опустил рогатую голову и повинно поднял когтистые еще вчера лапы.

— Ты никак в плен сдаешься? — послышался за спиной знакомый голос, и Смоляк радостно встрепенулся. За его спиной стоял судорожно дышащий и загибающийся от усталости Длиннорыл.

— Чего уставился? — выдохнул Длиннорыл. — Думаешь, мне в котел со святой водой хочется?

— Все равно пропали, — сказал Смоляк. Длиннорыл оглядел берег.

— Тут бочки должны быть, — уверенно сказал он. — Из-под солярки. Когда я в ПКБ работал, мы их всегда сюда вывозили.

Уложенные в ряды бочки открылись за ближайшим поворотом. Длиннорыл грохнул копытом по нижней, и бочка отозвалась гудящей пустотой.

— Годится! — прохрипел демон.

Через несколько минут две бочки лениво покачивались на черной воде, медленно удаляясь от берега. Осторожно выглянув из бочки. Смоляк увидел выбегающих на берег и строящихся в ряды Загребал с длинными баграми в цепких лапах.

Демон снова спрятался. В бочке едко воняло соляркой.

— Куда плывем? — спросил он Длиннорыла.

— Кажется, нам хана, Смоляк, — прохрипели из соседней бочки. — Как это я забыл! Слышишь шум впереди?

Демон Смоляк прислушался. Впереди слышался мерный шум, словно кто-то огромный мочится на камни неиссякающей струей.

— Что это?

— Смерть это наша, — гулко сказали из соседней бочки. — Это водопад, Смоляк!

Демон Смоляк разобрал только первое слово, остальные слились для него в сплошное «бу-бу-бу». Смоляк с ужасом прислушался к шуму и забил копытами в звонкое дно бочки.

— Не хочу! Не хочу!

И в это время все убыстряющееся течение подхватило бочки, закружило их и понесло туда, где уже явственно грохотала падающая с высоты вода.

19

Иуда звонко чмокнул Петра в щеку. Петр брезгливо утерся.

— Снова за свое? — проворчал он.

— Я к тебе с миром, — укоризненно сказал Иуда. — Ну, предал однажды. Так когда это было? Что же мне теперь и прощения нет? Ты же знаешь, что я не по своей воле к первосвященнику отправился. Думаешь, мне хотелось нашу компанию сдавать?

— Знаю я тебя, — мрачно сказал Петр. — Ты и сам за милую душу заложишь, а потом станешь обстоятельствами прикрываться! Я не Он, это Он тебя простил, а я никогда не прощу. Знаешь, каково висеть головой вниз?

— А ты на смоковнице висел? — парировал Иуда. — И кто вешал? Свои же вешали, вот что обидно было! Но все позади, брат, наши распри теперь ни к чему. Дай я тебя поцелую! — Он снова потянулся наглой рыжей мордой к аккуратной бородке райского привратника.

Тайная вечеря подходила к концу.

Святой Дух пил на брудершафт с Иаковом. Старика совсем развезло, и он был почти бесплотен, но серебряную чашу с разбавленным спиртом держал крепко.

Сын Божий шушукался с Иоанном. Тот внимательно слушал и время от времени согласно кивал.

Голубь что-то ворковал женственно красивому Варфоломею.

Остальные апостолы сидели под смоковницей живописной группой. Фома Дидим — бородатый весельчак и философ — бил по струнам арфы, и вся честная компания нестройно ревела неприличную частушку:

Я с друзьями нынче пью
под смоковницей в Раю.
И молюсь усердно Богу:
дай мне на ночь недотрогу!

— Отстань! — снова гневно вспыхнул Петр. — Все-таки не пойму я! Если я с вами за Бога, то как же мы можем быть против Него? А если мы против Него, то как же мы можем быть за?

— Не ищи логики, — несколько обиженно сказал Иуда. — Ты Сыну Божьему веришь?

Апостол Петр хрустнул пальцами.

— Ох не знаю я, кому верить! — задумчиво сказал он.

Ох не знаю!

А под смоковницей ревели радостно и освобождение, как всегда поют не отягощенные трезвостью, а потому и излишней стыдливостью души:

Подарил мне солнце Бог,
но подарок не помог.
Вот возьму я и звезду
поменяю на…

— и это последнее слово нетрезвая компания выводила с особым смаком и старательностью, а ангелы и херувимы испуганно облетали смоковницу, под которой с нетрезвыми праведниками гулял Сам — в виде Духа, Голубя и Сына.

20

Полковник Двигун открыл глаза, пытаясь сообразить, где он находится.

Где-то вдали ревела вода. Он обнаружил, что оброс шерстью, вместо рук у него были лапы с обломанными когтями, а растоптанные копыта нижних конечностей — в липкой грязи. От шкуры омерзительно несло соляркой.

Рядом, наполовину вывалившись из бочки, лежал и слабо постанывал самый настоящий черт.

— Длиннорыл, — подумал полковник и сразу вспомнил все.

Лучше бы было находиться в амнезии или вообще не приходить в себя.

Длиннорыл пошевелился, сел и недоуменно огляделся.

— Смоляк! — ахнул он, заметив полковника. — Где мы? Неужели проскочили?

Со стороны водопада сквозь рев воды донесся пронзительный вой: Загребалы и Погонялы снова вышли на след беглецов.

Рядом с ними был узкий вход в темную пещеру.

— Рискнем? — спросил полковник демона. Они протиснулись в пещеру. Пещера была небольшой и опять же заканчивалась расщелиной.

— Вот так. — Длиннорыл сдавленно хрюкнул. — Ты хоть знаешь, куда мы попали, Смоляк?

— Откуда? — буркнул тот.

— Это же Провал! А там дальше — вход в Тартар!

— Куда? — наморщил шкуру на лбу полковник Двигун.

— Тартар. Место, где Титаны обитают!

Смерть была позади. Но покойнику ли бояться смерти? Гораздо страшнее была неизвестность, что ждала демонов впереди.

Но выбирать не приходилось.

— Рискнем? — снова спросил полковник. Длиннорыл покачал рогатой головой. Морда у него была тоскливая.

— Я лучше сдамся. Ну, может, повезет нам, и выберемся мы с тобой на поверхность. Куда нам там деться, Смоляк? Посмотри на себя со стороны. Тебя ж там сразу в банку с формалином засунут. Или в Ватикан сдадут. Там уж тебя помучают! Или в анатомичку, к патологоанатомам… Нет, лучше уж от лап своих пасть, чем людям в руки попасться!

Вой Загребал приблизился и стал похож на рев пожарных машин, спешащих к месту возгорания. Двигун снова ощутил страх.

— Давай! — Он подтолкнул Длиннорыла к темному Провалу.

Среди беспорядочных каменных глыб и причудливых соляных наростов уже порхали рыжие бабочки чадящих факелов.

— Ну! Давай же! — Полковник с силой толкнул Длиннорыла в Провал и не удержался на краю сам. Они полетели во тьму. Рев Загребал стремительно удалялся. Падали беглецы бесконечно долго, пока вдруг не оказались у выхода на темную бесконечную и сумрачную равнину. По равнине метались исполинские тени. Ушибы, полученные демонами, не оставляли сомнений в конце пути.

— Хана нам с тобой. Смоляк, — вздохнул Длиннорыл. — И зачем я, рогатый идиот, за тобой побежал?

— Держи хвост пистолетом, — сказал Сергей Степанович. — Все еще впереди!

— Это точно! — уныло согласился черт. — Все впереди! При этом он смотрел куда-то за спину товарища по несчастью.

Двигун обернулся и увидел исполинский глаз, любопытно заглядывающий в расщелину со стороны равнины. Глаз медленно моргнул, и вокруг него опасно зашевелились бревна ресниц.

— Высматривает, — устало вздохнул Длиннорыл.

— Кто?

— Титан, конечно. Кто еще в Тартаре может быть?

— Да он же нас не видит! — внезапно догадался Длиннорыл. — Мы для него слишком малы.

Длиннорыл внезапно зашевелил ноздрями, повел рылом назад и принюхался.

— Та-ак! — зловещим голосом сказал он. — Быстро, Смоляк! Быстро! Глазки его безумно зашарили по пещере.

— Ты чего? — удивился полковник.

— За мной! — заревел Длиннорыл и бросился к черной нише в каменной стене. Копыта его звонко цокали о камни, высекая из них искры. Беспокойство демона передалось и Сергею Степановичу. Двигун метнулся за демоном. Теперь и он уже чувствовал все усиливающийся запах серы и керосина. Едва они укрылись в нише, как по пещере, где они только что находились, метнулось бушующее пламя. Языки его лизнули глаз любопытствующего исполина. Титан снаружи яростно заревел. Вокруг все стало содрогаться, с грохотом посыпались камни, а Титан все ревел от боли и пытался взломать вход в пещеру своими чудовищными ручищами.

Демоны прижались друг к другу. Пахло паленой шерстью.

— А вот теперь нам точно хана! — почти радостно сказал Длиннорыл. И полковник с ним безоговорочно согласился.

21

Господь сидел на траве рядом с троном, выдувая облака, и любовался их причудливыми формами. А чему вы удивляетесь? Самое обычное занятие для того, кто сотворил мир и сказал: «Я доволен!»

Гавриил спланировал вниз.

— Я здесь. Господи!

Бог не обернулся.

— Знаю, что здесь, — сказал Он. — Молчит?

— Молчит, Господи!

— Не тому мы доверились, — покачал головой Бог. — Не тому, Гаврюша!

— Может, обстоятельства какие? — предположил архангел.

— Какие? — возразил Бог.

Гавриил недоуменно приподнял крылья.

Бог оставил свое занятие.

— Этот где? Все целуется?

— Спят они, Господи. Прямо под смоковницей.

— И Троица? — вздернул брови Господь.

— Троица не спит, — доложил архангел. — Троица в карты играет.

— В преферанс? — заинтересовался Бог.

— В подкидного дурака.

— И кто чаще сдает?

— Больше сдает Голубь. — Гавриил усмехнулся. — Но не унывает, птица такая, напевает все: «Не везет мне в картах, повезет в любви!»

Бог помолчал.

— Слушай, — сказал Он. — А может, мне их?.. А?

— Не поможет, — рассудительно возразил архангел. — Мучениками станут. Они уже, Господи, и так на Земле по всем церквям на иконках красуются.

— Ситуация… — сказал Бог.

— Подождем, — оптимистично сказал Гавриил. — Вечность впереди!

Бог, вздыхая, забрался на трон и небрежным движением руки отправил облака на Землю.

— Скучно Мне, — сказал Он тоскливо. — Может, Мне потоп устроить?

— Воля ваша, — покорно отозвался архангел. — После Хиросимы и Нагасаки я уже вообще ничему не удивлюсь.

— Это не я, — сказал Бог. — Это оппонент устроил. Я тут ни при чем.

Он посидел, глядя вдаль, потом вслух подумал:

— Может, Я зря беспокоюсь? У Сатаны жизнь трудная, но интересная. Все-таки не в Раю живет, а на переднем крае! А, Гавриил? Что скажешь?

— А зависть? — напомнил архангел. — Из зависти на что только не пойдешь!

Бог снова тяжело вздохнул.

— Честно говоря, — сказал Он, — это я ему завидовать должен!

Строго взглянул на архангела.

— А этого гэбэшника ты все-таки поищи, — приказал Он. — Тревожно Мне. Что-то Мы с тобой пропустили, Гавриил, чего-то недосмотрели! Найди его, Гавриил!

22

А чего его было искать? Полковник и сам себя никогда бы не нашел такая их с Ддиннорылом тьма окружала. И в этой тьме расхаживали Титаны и Гиганты, только уворачиваться успевай, чтобы не раздавили.

Можно было бы использовать свои сверхъестественные способности, взлететь и одним броском добраться до полей Орка. Полковник так бы и поступил, не укажи ему Длиннорыл на гарпий, что сидели на голых и острых, как клыки, выступах скал. Гарпии свирепо ругались между собой, и сразу видно было, что маялись они от безделья, а потому никогда бы не пропустили двух пролетающих мимо демонов.

Пока они пробирались по равнине, Длиннорыл просветил полковника насчет Титанов и Гигантов. После рассказа черта Сергей Степанович на исполинов поглядывал с некоторым презрением. Неудачники уважения не заслуживают. Что толку в мощи, если ходишь в побежденных? В конце концов, что есть Тартар? Обыкновенная тюрьма для необыкновенных существ. И сидели в ней Титаны за обычную политику: нечего было против Зевса выступать, если уверенности и веры в победу не чувствуешь!

— Не могу я больше! — сказал Длиннорыл. — Пусть они меня задавят, но я должен отдохнуть!

— Далеко еще? — поинтересовался Двигун.

— А я откуда знаю? — удивился Длиннорыл. — Чужая территория! Я ведь здесь тоже в первый раз!

Неожиданно вокруг посветлело.

С разных сторон всходило сразу несколько лун. Великаны нестройными толпами двигались куда-то на запад. Сергей Степанович чувствовал это, хотя и не мог определить сторон света.

Устало он закрыл глаза, пристроился за камнем и сразу же уснул. Ему приснилось, что он сидит в президиуме какого-то собрания. Только что он закончил речь, и ему аплодируют. Разнобойные хлопки становились все мощнее и слаженнее, они перешли в овации, и в это время кто-то резко толкнул полковника в бок. Он возмущенно открыл глаза и услышал злой шепот Длиннорыла:

— Не храпи, гарпий приманишь!

С трудом они встали.

Никто их специально не преследовал, и луг впереди казался совершенно безопасным, но безопасность эта была мнимой. Демоны понимали, что никто их из загробного мира не выпустит, и осознание этого наполняло их сердца леденящей тоской.

23

— Шесть килотонн, — прикинул Сын Божий. — Должно хватить!

— Хватит, — уверенно сказал Иуда. — В ПКБ Ада прикидывали.

— На какое число намечено мероприятие?

— На двадцать шестое апреля.

— К Пасхе подгадываете? — цинично усмехнулся Сын Божий. — А стоит ли затягивать? Он и так целыми днями с трона не слезает!

— А тут уж наверняка. Пасха — это митинг затяжной. Концерт с участием Джона Ленонна, Элвиса Пресли, Вертинского и Утесова. Он же меломан и такого зрелища никогда не пропустит!

— Это точно! — согласился Сын Божий. — А дальше что?

— А дальше за дело придется вам браться, — сказал Иуда. — Всем трем ипостасям. Переходное правительство, выборы… Как обычно.

— Это мы организуем! — пообещал собеседник. — Все будет демократично. Как ты думаешь, кого выберут?

— Ты еще сомневаешься? — укорил его Иуда. — Некого больше, один Ты у нас!

24

Сатана любовался коллекцией черепов.

Настроение было хорошим, только что Голубь доставил в условленное место сообщение о происходящем в Раю. Чего же не отдохнуть от трудов неправедных?

Первыми экспонатами коллекции шли черепа римских пап.

Аникест, утверждавший, что женщины должны быть общей собственностью. Что ж, он и в выпивке знал толк!

Сикст III, уличенный в кровосмесительстве и изнасилованиях. Крепкий был мужчина, настоящий самец!

Лев I, разрешивший отцам продавать своих дочерей в наложницы. Тот еще был папа!

Пелагий II, умерший от венерической болезни. Тоже был весома достойный грешник!

А это чья головка? О-о, Иоанн VIII! Этот вообще драгоценная реликвия, настоящая жемчужина коллекции! Этот даже однажды влюбился в женатого мужчину и попытался его похитить. За что и получил молотком по голове. Да, без него в Аду было бы куда скучнее!

Сатана прошелся по галерее. Убийцы, мошенники и сексуальные маньяки всех рангов и мастей смотрели с фотографий и портретов на хозяина Ада. Биографии каждого из них Сатана знал наизусть, как знают собственные партитуры музыканты, как запоминают свои стихи поэты. В конце концов, и сам Сатана был великим художником Греха!

И в это время вошел Вельзевул.

— Задержанный сбежал, — доложил он расстроенно. — Тайком пронес в камеру ампулу со святой водой, подорвал стену и бежал.

— Значит, он был оттуда, — сказал Сатана.

— Достоверно не установлено, Владыка, — сказал Вельзевул. — На пытке молчал.

— Плохо пытали, — проворчал темнейший князь. Вельзевул только развел лапами на этот справедливый упрек.

— Почему не задержали? Где были Загребалы? Что делали Погонялы? Где все твои черти, наконец?

— Они ушли через Тартар, — неохотно признался Вельзевул.

— Через Тартар? — Сатана посветлел. — Ну, от греческих богов они так просто не уйдут. Но ты сказал — они?

— С ним в камере Длиннорыл был, — признался Вельзевул. — Наш мастер на все руки. Их вместе взяли. Сатана вскинулся.

— Длиннорыл? — Череп Сикста полетел в подручного. — Догнать! В котле со святой водой сварю, если ты их упустишь!

Вельзевул ничего не понимал. С ужасом он смотрел на гневающегося повелителя, понимая, что случилось нечто страшное и непоправимое. И в первую очередь случившееся грозило крупными неприятностями ему, Вельзевулу.

— Догнать! — Сатана ударил лапами о стол. — Все силы бросить на поимку!

Он снова ткнул обеими лапами в стол.

— Здесь! Здесь они должны находиться! Живыми или мертвыми! Слышишь?

Часть вторая
БЕГЛЕЦЫ И ПРЕСЛЕДОВАТЕЛИ

1

Нина Семеновна Двигун загнала машину в гараж и заперла двери. Бледно-розовый от цветущих абрикосов сад благоухал.

Нина Семеновна поднялась по ступенькам дачного крыльца, отперла дверь и вошла в коридор. После смерти мужа она была на даче во второй раз. Сегодня у нее были причины, чтобы приехать сюда без детей.

Бросив сумочку в кресло у входа, Нина Семеновна прошла в спальню. Здесь ничего не изменилось. На тумбочке рядом с постелью лежала зажигалка «Ронсон» и начатая пачка «Винстона». Нина Семеновна присела на постель и закурила, задумчиво оглядывая комнату.

Покойный муж был хозяйственным мужиком и немало оставил вдове — дачу, машину, квартиру на Кузнецком мосту, сберкнижку с кругленькой суммой и приличную сумму в долларах. Достойный муж, он и ушел из жизни достойно.

Однако на даче Нина Семеновна находилась не для того, чтобы предаваться печальным воспоминаниям об усопшем супруге. Она ждала любовника. А что вы еще хотите от моложавой дамы, которую наконец осчастливил своим уходом пожилой и ревнивый муж?

Время от времени Нина Семеновна нетерпеливо поглядывала на часы. Ее стародавний приятель Дмитрий Туломин, актер одного из московских театров, должен был подъехать с минуты на минуту. Нина Семеновна притушила сигарету и лениво сбросила халат, с томным удовольствием разглядывая себя в зеркало.

В кабинете мужа послышался шум. Нина Семеновна насторожилась и торопливо надела халат. Грабители? Это было исключено, дачный поселок надежно охранялся милицией. Кто же мог быть, кроме нее, на даче? Неужели Митенька приехал раньше?

Сняв туфли, Нина Семеновна подкралась к двери кабинета. Таинственная улыбка блуждала на ее полных чувственных губах. Она осторожно приоткрыла дверь и…

Дачную тишину прорезал дикий женский крик. Нина Семеновна бросилась прочь от кабинета. Она бежала, по-женски косолапо разбрасывая ноги и опустив голову. Со всего размаху она уткнулась во что-то теплое и лохматое и снова дико завизжала, отбиваясь от схватившего ее за плечи человека.

— Нина, что с тобой? — Человек прижал женщину к себе. — Успокойся, милая, успокойся! Что случилось?

Нина Семеновна, всхлипывая и причитая, подняла на любовника (а это был именно он) полные ужаса глаза и выдохнула:

— Митя, Митенька… — Она теснее прижалась к любовнику. — Митя…

— Да что с тобой?

Женщина снова всхлипнула и неожиданно деловито сказала:

— Митя, в кабинете у Сергея черт!

2

Полковник Санютин вошел в свой кабинет не в лучшем расположении духа. И было от чего — все дела покойного полковника Двигуна Достались именно Санютину, и без того не испытывавшему к покойному коллеге добрых чувств.

Войдя в кабинет, Санютин замер. На рабочем месте Двигуна… Нет, ему не показалось. На рабочем месте покойного сидел деловитый черт. Сейф полковника был открыт, и черт быстро, но без особого интереса листал пухлое оперативное дело, не обращая на вошедшего никакого внимания.

Любой фельдшер, мельком взглянувший сейчас на полковника Санютина, поставил бы диагноз безошибочно и точно — столбняк!

— Что это значит? — пришел в себя полковник.

— А ты кто такой? — поднял рогатую голову от секретнейших бумаг неожиданный посетитель.

— Я-а? — подавился звуками полковник. — Ну, наглец! Это ты кто такой и как сюда попал? Что ты здесь делаешь? Черт неожиданно спокойно признался.

— Дела изучаю, — сказал он.

В руке полковника Санютина сам собой оказался табельный пистолет Макарова.

— Руки? Э-э-э… Лапы на стол!

— Да ты, полкаш, рехнулся! — развязно сказал черт. — Какие руки? Какие лапы, родной? Кого ты стволом пугаешь?

— Шутник! — гневно раздул ноздри полковник Санютин, не сомневаясь, что перед ним человек в искусно пошитом костюме. — Решил маскарад устроить?

Черт ловко прыгнул к полковнику, вырвал из его рук пистолет и бросил его на стол.

— Не пыли, сявка! — сказал он. — Ты лучше скажи, где Двигун?

— В могиле, — мрачно сказал Санютин. — Где ему еще быть? Иди ты знаешь куда?

— Полкаш, — черт хмыкнул, — ты не забывайся. У тебя же не Вечность впереди! Или праведником себя чувствуешь?

Праведником полковник Санютин себя не чувствовал, а потому промолчал.

Ряженый, в чем полковник Санютин уже начал сомневаться, негромко пробормотал: «Не знает он ни черта… Да, собственно, чего от них еще ждать можно?», обошел стол, похлопал лапой по плечу полковника и, осклабившись до коренных зубов, сказал:

— До встречи, полкаш! Я тебе еще припомню твое гостеприимство!

Сказав эти слова, черт исчез, оставив после себя явственный запах серы и упавшего в обморок полковника ФСБ Санютина, который наконец осознал, что перед ним не переодетый диверсант, а самый настоящий представитель Ада.

3

Разумеется, что черта на даче не оказалось. Туломин обнял вздрагивающую женщину и ласково сказал:

— Тебе показалось, Ниночка. Ты просто переволновалась. Возьми себя в руки.

Нина Семеновна, все еще всхлипывая, поцеловала любовника и подошла к раскрытому настежь сейфу. В сейфе лежали какие-то бумаги, коробочка с патронами, красочный порнографический журнал, и стояли две бутылки коньяка одна початая, другая с горлышком в серебряной фольге.

— Но кто-то же рылся в бумагах! — резонно сказала хозяйка. — Ключ был только у Сергея, и дома я его не нашла.

Актер заглянул в сейф, налил себе из початой бутылки, нервно выпил и пробормотал:

— На шпионаж это похоже, Ниночка. У тебя нет телефонов начальства твоего покойного супруга? Я бы на твоем месте им обязательно позвонил.

4

Сатана обошел Люцифера.

Главный сыщик Ада смотрел в пол, уныло подметая ковер кисточкой хвоста.

— Простое дело никому доверить нельзя, — пренебрежительно сказал Сатана. — Дебилы, а не работники!

Люцифер не оправдывался.

— Ну? — Сатана обидно наступил на хвост сыщика, вернулся в кресло и посмотрел демону в глаза. — Зачем ты полез в кабинет и на дачу покойного? Для чего всех переполошил?

— Надо же было его связи отработать, — упрямо сказал Люцифер. — Ведь что получается? — Он принялся отгибать сжатые в кулак когти. — У нас его нет, в Зазеркалье тоже его нет, в Раю, как выяснилось, его тоже ищут. Именно его к нам Господь направил. Эллинские боги молчат. А время идет! Вот мы и решили его делами поинтересоваться, выяснить, на кого он может в Европе выйти. А что нам эти сделают? Отправят они Санютина в санаторий от горячки или неврастении подлечиться, а потом — на заслуженный отдых его. Ему все равно скоро к нам. А о дамочке и говорить нечего — обычная истеричка, только что мужа похоронила…

— Кретин ты! — с наслаждением сказал Сатана. — Ты хоть понимаешь, что теперь об этом инциденте и Бог знать будет? И сразу поймет, что мы его агента раскусили. Понимаешь, дубовая твоя голова?

Люцифер тоскливо вздохнул и оглянулся на дверь.

— Виноват! — сказал он. — Разрешите идти?

— Убирайся, — устало сказал Сатана. — Иди хоть к Богоматери, только на глаза мне больше не попадайся! Если ты беглых демонов не поймаешь, я тебя в родовые демоны загоню! Ты только представь, чем будешь в гинекологиях заниматься!

5

Унылы были асфодельские поля! Длиннорыл охватил лапами мохнатые колени и сказал:

— В жизни не видел более печального места. Здесь тоскливее, чем в Раю!

Полковник Двигун сорвал асфоделину, прикусил ее острым клыком и сморщился от полынной горечи.

— Что же дальше делать будем?

— Думай, — дернул плечами демон. — Ты меня сюда затащил!

По бесконечному лугу бесконечными колоннами маршировали бесплотные тени.

— Смоляк, — с видимым интересом спросил Длиннорыл. — Ты только не обижайся, уж очень мне интересно — ты человек или из чертей все-таки?

— А что? — повел пятачком полковник Двигун.

— Да просто ведешь-ты себя так… Порой мне кажется, что ты из бывших людей.

— А если из людей? — хмыкнул Сергей Степанович.

— Тогда ты засланный бес, — сказал Длиннорыл. — На Бога работаешь?

Полковник промолчал.

— Дурак ты, — с сожалением сказал Длиннорыл. — Явился бы к Сатане, повинился… Знаешь, какие ты бы себе уступки выторговал? А так — и сам не за понюх серы пропал, и меня погубил. Кто мы теперь? Демоны павшие, прикинь — даже не ангелы! Эх, Смоляк, не на ту ты лошадку поставил! Твоему Богу считанные дни в Раю командовать. Там теперь наши жить будут!

— С чего ты взял? — лениво поинтересовался демон Смоляк. — Или тайна?

— Да какая там тайна! — махнул лапой демон. — Назад ты уже не попадешь, на Землю не прорвешься… Сказать тебе, что ли?

— А мне оно нужно? — сказал Двигун, скаля клыки. — Как говорится, кто умножает знания, тот умножает печали. Тебе покрасоваться хочется, а мне печали умножать?

— Да если хочешь знать, то эту операцию я разрабатывал, — не слушая собеседника, возгордился демон. — Шесть килотонн под задницу, так рванет, что от твоего Бога только нимб останется!

— Диверсия? — осторожно спросил Двигун.

— Заговор, брат! Настоящий заговор! И осуществит его Троица. Сам понимаешь, вторые всегда на место первых стремятся! Закон природы!

Двигун зевнул, обмахнулся хвостом.

— Дела… — лениво сказал он. — Но постой! Бог ведь и Троица — это же одно и то же, только ипостаси разные!

— Болтовня! — авторитетно сказал Длиннорыл. — Церковники напутали, сам Он все время темнил… Ты эту историю хорошо знаешь?

— Какую?

— Божественную. Нет, Смоляк, ты все-таки из людей, они все такие тупые! Бог когда-то разделил свою сущность на несколько ипостасей. Ну, нужно ему все это для чего-то было! Тогда и повелось — считать Бога Единым, но в нескольких ипостасях. А ипостаси между тем развились в самостоятельные личности и существуют сами по себе. Причем каждая из них получила далеко не лучшие божественные черты. А правило до сих пор существует — считать каждую ипостась Богом Единым. Понял? Ты-то в Раю долго был?

— Две недели, — сказал полковник и понял, что проговорился.

— Из дохляков, значит, — засмеялся Длиннорыл. — На Земле кем был?

— В контрразведке работал, — окончательно раскрылся Двигун.

— Какой страны?

— В России я работал, — сказал полковник, — в КГБ, а затем в ФСБ. Слышал про такие организации?

— Серьезные фирмы, — кивнул демон. — Но, помнится, вы там к нашему ближе были, чем к Богу. Помнится, вы одно время монастыри закрывали, попов давили, в церквях склады делали…

— Осознали, — жестко сказал Двигун. — А ты в Аду кем был?

— Я-то? — Длиннорыл ухмыльнулся. — Я, брат. Демон на все руки. Последнее время в министерстве интриг служил.

— В каптерке? — язвительно спросил Сергей Степанович.

— Не веришь? — почему-то обрадовался черт. — Вот и я говорил Сатане, что никто не поверит!

6

Зевс Громовержец встретил Меркурия близ белоснежного храма своего имени. Гонец был в кипенно-белой тунике и в сандалиях с золотыми крылышками. В числе иных занятий Меркурий частенько сопровождал мертвых в черное царство Орка, неудивительно, что повелитель Ада обратился за помощью именно к нему.

— Чего они хотят? — поинтересовался Громовержец.

— Невозможного, Зевс! Они просят допустить их в Тартар и Орк для поимки двух беглых демонов. Зевс усмехнулся.

— И что эти демоны натворили?

— Тут они темнят, Громовержец, — сказал Меркурий. — Они говорят, что беглые демоны угрожают сложившемуся мировому порядку.

— Двое демонов? — Зевс покачал лохматой седой головой. — За кого они принимают жителей Олимпа?

— Что им передать, Громовержец?

— Передай им, что за всю историю существования Олимпа на наши территории не ступал ни один рогоносец, — сказал Зевс и слегка порозовел. И не ступит впредь!

— А что делать с Демонами?

Зевс подмигнул Меркурию, радуясь, что его замечание о рогоносцах осталось вне внимания молодого бога.

— А с двумя беглыми рогоносцами мы в состоянии управиться и сами. Я думаю, что от Плутона и его подручных эти демоны не уйдут.

7

— Чушь! — сказал раздраженно генерал-майор Демин. — Чушь собачья!

Ему только что доложили о посещении нечистой силой кабинета и дачи покойного полковника Двигуна. Генерал-майор в нечистую силу не верил. Он вообще ни во что в последнее время не верил. И были к тому причины!

Шла очередная реорганизация госбезопасности, начатая новым руководителем этой службы Грудятиным. Расформировывались управления, смещались начальники, и в этих условиях Демину меньше всего хотелось, чтобы его заподозрили в психической неполноценности. Конечно, дальше пенсии его никто не послал бы, но при постоянной девальвации рубля жизнь на пенсию была весьма и весьма проблематичной.

— Чушь! — убежденно сказал Демин.

«Боится старый хрен, — понял Санютин. — За место свое боится. А значит, и делать ничего не будет!»

Генерал-майор отечески заглянул в глаза полковнику и предложил:

— А что, Андрей Андропович, не отдохнуть ли вам с супругой недельку за рубежом? Здоровье поправите, заодно и дельце одно деликатное провернете. Согласны?

«Покупает», — понял Санютин, но вслух ничего не сказал. Против сделанного ему предложения мог возразить только законченный идиот, альтернативой такому предложению было лишь длительное лечение в дурдоме. А уж о психбольницах Санютин был наслышан, сам во время работы в Пятом управлении не одного диссидента туда лечиться отправлял.

Поблагодарив за предложение, Санютин вышел.

Некоторое время генерал-майор Демин размышлял, докладывать ли ему о случившемся новому начальнику, или все-таки погодить. Так ничего и не надумав, Демин вызвал по селектору секретаршу и велел ей принести чаю с лимоном.

8

Бог восседал на троне, наблюдая за течением стихийного несанкционированного митинга обитателей Рая, который начался точно в назначенное время.

Демонстранты все шли и шли. Многие были с иконами святых угодников или кого-то из Троицы. Мелькали плакаты с бодрыми призывами «Слава Богу!», «В единстве — сила Рая», «Наша цель — райское блаженство», «Воплотим решения Бога в жизнь!» и тому подобная уже изрядно надоевшая идеологически-религиозная шелуха.

Над колоннами верующих реяли ангелы, разбрасывая цветы и манну небесную.

Рядом с троном шло представление, напоминающее о том, как Сын Божий пятью хлебами и рыбами накормил несколько тысяч человек. Роль хлебов и рыбы исполняли товары, которыми отоваривались граждане в порядке живой очереди. В основном это была амброзия и нектар.

Выступали ветераны христианского движения. Толпа бешено аплодировала великомученице Прасковье, долго не отпускала одного из первых проповедников Савла, качала Фому Аквинского, Иоанна Кронштадтского, а уже знакомый нам схимник Евлампий с удовольствием демонстрировал праведникам приемы самобичевания.

Бог поискал взглядом Троицу. Никого из ипостасей поблизости не было. Зато неподалеку он увидел крепкого еще Иакова. Старый патриарх с упоением рассказывал слушателям о своем единоборстве с Богом, показывая искалеченную в поединке ногу. При этом он так привычно врал о том, как укладывал Бога на лопатки, что Господь пожалел о не доведенном до конца деле — одноногим патриарх выглядел бы более назидательно!

У подножия трона сидел архангел Гавриил. А быть может, и Михаил. Господь их всегда путал. Трон охраняли херувимы, и их жуткие львиные морды отпугивали наиболее рьяных и назойливых праведников.

— Как ты думаешь, — спросил Бог, — они от всего сердца ликуют?

— Конечно, — сказал архангел, оказавшийся все-таки Михаилом. — Радуются праведники райскому изобилию и демократическим свободам. Но еще больше они радуются тому, что могут наконец лицезреть Тебя, Господи!

Архангел посмотрел куда-то вдаль и торопливо взлетел. Не иначе, как порядок полетел восстанавливать.

Внизу продолжали выступать ораторы.

Речи их были торжественны и глубокомысленно пусты. Сводились они обычно к одним и тем же тезисам: «…всеобщей радости лицезрения Бога в преддверии Пасхи. Перед Богом Единым заявляем мы о верности заповедям Господним. Мы понесем истины христианских догматов в Вечность… Никогда не изменим идеалам нашей религии… Мы помним мучеников за христианскую веру, разорванных дикими зверями, закопанных живьем, сожженных на кострах, распятых или иными способами отдавших жизнь за торжество христианской религии… Мы будем чтить заветы Господа нашего, будем защищать догматы христианского учения, не жалея сил, а если потребуется, то и самой жизни…»

Бог жестом подозвал к себе еще одного архангела, который и оказался Гавриилом.

— Слушай, братец, там подсократить ничего нельзя?

— Что Ты, Господи! — возразил архангел. — Это же стихийное проявление христианской любви праведников к своему Создателю, и на него отведено четыре часа двадцать восемь минут.

— Устал я, — пожаловался Бог. — Что там у нас?

— Все как обычно, — сказал Гавриил. — Полковник молчит, ипостаси бухают.

— А Иуда?

— А что Иуда? — спросил Гавриил. — Отдыхает Иуда.

— Ты бы с ним поплотнее поработал, — сказал Бог. — Санкционирую.

Привстав с трона, он привычно поприветствовал праведников.

Толпа заметила движение Божьей десницы и восторженно заревела.

— Любят они Меня все-таки, — прочувствованно вздохнул Бог и смахнул набежавшую вдруг слезу. — Праведники…

Идущие внизу колонны слаженным хором пели:

Мы рождены
для светлой райской жизни,
идем туда, куда нас Бог ведет;
лучами солнце радостнее брызни
и растопи неверья черный лед!

И такое ликование было в голосах праведников, что Господь не выдержал и подтянул общему хору: «Все выше, и выше, и выше!..»

9

— Воет! — озабоченно сказал Длиннорыл. — Слышишь, Смоляк, воет!

Полковник давно уже слышал этот протяжный вой, от которого становилось зябко.

— Волки, наверное. — Своей репликой Сергей Степанович вызвал кривую ухмылку демона. Странно было видеть, как свиной пятачок набок своротило.

— Ну, Смоляк, ты как загнешь! — сказал демон. — Откуда здесь волки возьмутся?

— А кто же это, по-твоему, воет?

— Откуда я знаю? Кто там, в асфодельских полях, выть может? Цербер трехголовый или Тифон с Титием…

Шуршащая мгла прижимала демонов к земле. У горизонта вспыхивали языки пламени.

— Ад? — спросил полковник.

— Воды Флегетона пылают, — небрежно пояснил демон. Он оскалился и принялся нервно что-то искать в шерсти на груди.

— Ты всерьез надеешься выбраться? — спросил он.

— Конечно.

— А дальше что?

— Посмотрим. — Подполковник почесал между рогами. — Ты сам говорил, что на поверхности мы приобретем сверхъестественные способности. Думаю, что они помогут нам добраться до своих.

— До каких своих? — горько засмеялся демон.

Полковник Двигун снова почесался.

— Действительно, — вслух подумал он. — Куда это я пытаюсь добраться?

10

Сын Божий дремал под смоковницей, положив голову на арфу. Голубь опустился на плечо спящего и клюнул Сына Божьего в шею. Тот поморщился, но не проснулся. Голубь клюнул спящего еще раз.

— Отстань, дятел! — отмахнулся сонно Сын Божий. Однако глаза открыл.

Голубь топорщил перья, клюв его был открыт, а в бусинках глаз плескался откровенный страх.

— Иуду взяли!

Сын Божий сел.

— Кто? Где? Когда?

Голубь задергал шеей, по-индюшечьи надувая зоб.

— После митинга за ним херувимы пришли. По приказу Гавриила.

— За что?

— Никто не знает. — Голубя качало. — Увели, и все дела. Сам понимаешь, архангелы берут без постановлений.

— Наших видел?

— Петр на воротах, остальные тоже на свободе. Одного кариотянина взяли. Ох продаст он нас, нутром чую — продаст!

— А Дух где?

Голубь пожал крыльями.

— Может, случайность какая? — Сын Божий посмотрел на свою ипостась. Он ведь после вечери с запашком был.

— Так у него же виза! — закрутился на месте Голубь.

— Вот и вышлют его в Ад за нарушения правил временного проживания в Раю, — предположил Сын Божий.

— Хорошо бы, — проворковал Голубь. — А если нет?

— Не каркай. Голубь все-таки, а не ворона.

— Зря, зря я с вами связался! — тоскующе проворковал Голубь. — Зря!

— Перестань ныть! — с досадой сказал Сын Божий. — Где Иуду держат, узнал?

— В санатории для нарушителей райского режима, — вздохнул Голубь.

11

Начальник ФСБ Грудятин был не только демократичен, но и полностью централизован.

— Почему не доложил? — обрушился он на генерал-майора Демина, который от неожиданного разноса забыл о радикулите и обрел выправку выпускника военного училища. — Ваше дело доложить о случившемся, а выводы предоставьте другим!

— Так ведь речь не о шпионе шла, а о черте, — виновато оправдывался генерал-майор.

— А вот это уже не ваше дело, — резко бросил Грудятин. — Для того у нас и Тринадцатое управление создано. И там есть кому разбираться в ситуации. Докладная Санютина у вас?

Генерал-майор достал из папки злополучный рапорт и пришпиленное к нему скрепкой заявление вдовы полковника Двигуна.

— Так… — пробормотал Грудятии, просматривая предъявленные документы. — Где сейчас Санютин? Генерал-майор смущенно побагровел.

— За рубежом, — сказал он, тоскливо ожидая, что сейчас ему поставят в вину и командировку Санютина.

— Монте-Карло? — поинтересовался начальник ФСБ.

— Мадрид, Ницца, Афины, — доложил генерал-майор Дремин и, отводя глаза, добавил: — Обычный маршрут связника.

Грудятин побарабанил пальцами по столу, но промолчал.

— Ну хорошо, — сказал он. — Вы свободны. Занимайтесь своими делами. А документики оставьте, я их кому следует передам, — добавил он, видя, что генерал-майор открывает папку.

Генерал-майор Демин щелкнул каблуками и отправился в ресторан «Прага», ибо ошалевший ум его требовал немедленного и вполне законного стакана выдержанного коньяка.

12

В это время полковник Санютин, передав у музея «Прадо» резиденту «дипломат» с валютой, пребывал в прекрасном настроении. В кармане его шуршали доллары от продажи черной икры, вывезенной из России с дипломатической почтой. Да и валюта, выделенная на поездку родимым Управлением, настроения тоже не ухудшала.

Жена ожидала Санютина в Ницце.

Полковник насладился испанской кухней в небольшом загородном ресторанчике и прогулялся по супермаркетам, заглянув под конец дня в посольство, чтобы передать коллеге приобретенные в магазинах вещи. Вечером его ожидала коррида.

Коротая время, Санютин отправился в Музей инквизиции, созданный ловким испанским мошенником для выколачивания валюты из туристов и испанских трудящихся.

В музее было тихо, прохладно и почти безлюдно.

Полковник разглядывал орудия производства инквизиторов с профессиональным интересом. Что ни говори, а допрашивать в средние века с их слабой технической оснащенностью умели! Санютин не сомневался, что в отрицаловку у следователей инквизиции никто не шел. Закончив осмотр Железной Девы и испанского сапога, полковник перешел к созерцанию гравюр, рассказывающих о способах применения этих технических устройств. В это время рядом повеяло жаром. Санютин обернулся и увидел высокого плечистого мужика в странном белом одеянии, поверх которого сверкал панцирь. За плечами мужика горбом выпирали сложенные белые крылья. Странный посетитель протянул руку к испанскому сапогу и неожиданно для себя увидел Санютина. Приложив палец к губам, мужик заговорщически прошептал: тс-с! — для наглядности и укрепления взаимопонимания продемонстрировал разведчику огромный извилистый меч. Санютин сразу же проглотил возглас изумления, чувствуя, как он холодной лягушкой ворочается в животе.

Любитель Средневековья схватил с подставки испанский сапог и исчез, оставив после себя слабый запах ладана.

Полковник был в достаточной степени умудрен житейским опытом, поэтому он быстро и незаметно удалился от пустого постамента, чтобы избежать неприятных расспросов музейных служителей.

Мужик, укравший испанский сапог, был странно знаком полковнику Санютину. Выйдя из музея, полковник долго вспоминал, откуда он знает похитителя, но так и не вспомнил.

13

— Цербер! — жарко выдохнул Длиннорыл.

Полковник Двигун увидел за языками пламени, встающими над Флегетоном, странное существо, похожее на собаку, но ростом с породистого жеребца и с тремя головами на длинных шипастых шеях. Клыки у Цербера были такие, что клыки самих демонов казались в сравнении с ними мелкими кошачьими зубками.

— Как бы он до нас не добрался, — озабоченно прохрипел Длиннорыл.

— Харона надо найти, — продемонстрировал знание греческих мифов Двигун.

В сером небе пронеслась стайка химер.

— Что-то они разлетались, — отметил Длиннорыл. — Не нас ли ищут?

Полковник подумал о том же, но признать это было страшно. В воздухе стоял мерзкий запах, рев Цербера не давал сосредоточиться, и в довершение ко всему где-то неподалеку послышался скрежет, словно кто-то с трудом свинчивал проржавевшую гайку.

— А вот и Тифон! — представил невидимого автослесаря асфодельских полей Длиннорыл. — Да, Смоляк, пора псалмы петь. Вы же, когда на смерть идете, всегда псалмы поете?

— Может, когда-то и пели, — скривил рыло полковник. — А теперь «Интернационал» поем или «Варяг»!

14

— Это беззаконие! — возмущенно орал Иуда. — Что вы мне инкриминируете? Я с друзьями повидаться приехал! С друзь-я-ми! Это запрещено? Я их почти две тысячи лет не видел!

— После того, как они вздернули тебя на смоковнице? — прищурился Гавриил.

— Друзей не выбирают, — набычился Иуда. — Я скучал по учителю!

— Которого ты предал? — снова уточнил архангел.

— Это была не моя идея, — отрезал задержанный.

— Значит, соскучился? — Архангел покачал головой. — В декларации указано, что вслед за вами пришел двухтонный контейнер. Что это был за груз и где он сейчас?

— Господи! — Иуда выразительно вздохнул. — Да подарки там были друзьям. То, се… Да я же давно все роздал! Подарил, понимаете?

Гавриил заглянул в плутоватые глаза бывшего апостола и со стуком водрузил на стол испанский сапог. Иуда побледнел. Несомненно, он знал, что это за приспособление.

— Нет, — выдохнул Иуда. — Второй раз я Его не предам!

— Та-ак! — с растяжечкой сказал архангел. — Уже теплее!

15

— Так точно, — сказал начальник Тринадцатого управления ФСБ. — Было два запроса. Из Ада о возможности экстрадиции двух демонов, если те объявятся на территории России, и из Рая — о предоставлении возможного политического убежища, но уже одному демону по кличке Смоляк?

Он положил оба документа перед Грудятиным.

Тот надел очки, внимательно изучил документы и поднял на подчиненного веселый взгляд.

— А ведь темнят они, Моисей Адамович! Ох темнят! Вы запрашивали о случившемся нашу потустороннюю агентуру?

16

Это был конец.

Полковник Двигун понял это, когда Тифон скульптурной застыл в километре от них, жадно нюхая воздух.

— Идиот, — вслух обругал себя полковник. — Ну грешен, ну заповеди нарушал. Подумаешь, котла с кипятком испугался! Другие же терпят, и ты бы привык!

И таким заманчивым и недостижимым показался ему сейчас Ад, что полковник едва не заплакал.

Тифон медленно приближался.

— Глянь, — некстати толкнул товарища Длиннорыл, — голые бегут!

По асфодельскому лугу шла колонна голых атлетов. Затесаться в эту толпу красавцев у двух обросших шерстью кривоногих демонов не было ни единого шанса. Чертополохами смотрелись бы в этой толпе черти, сорняками в букете благоухающих роз.

Тифон снова заскрежетал.

— Интересно, куда они? — спросил Длиннорыл.

— Не знаю, — процедил полковник. — Я с местными обычаями не знаком… Он вдруг схватил демона за мохнатую лапу. — Гляди, колесницы!

И впрямь — от серого горизонта мчались наперегонки многочисленные колесницы. Переглянувшись, демоны бросились им наперерез.

17

Сатана оглядел Люцифера.

— Ну, охотничек, — ехидно скривился он, — порадуй успехами!

— Они еще из Орка не выбрались, — пробурчал Люцифер. — Нечем пока хвастать.

— И что? — Сатана обошел Люцифера. — А ведь они здесь должны быть! Здесь, понимаешь?

— Так нас Зевс в Орк не пропустил, — развел лапы и перепончатые крылья Люцифер.

— Вы обращались к Зевсу? — Казалось, что Сатану вот-вот хватит удар. Значит, этот интриган уже кое-что знает? Люцифер! Ты соображаешь, что ты натворил?

Люцифер еще ниже наклонил голову. Хвост его нервно постукивал по полу.

— Ты! — Сатана взял его за козлиную бородку. — Ты выдал этим недоумкам с Олимпа высшую тайну Ада! Ты вручил им оружие против меня! Идиот!

Он оглядел присутствующих.

— Все бросить! — приказал он. — Заняться поисками. Запомни, рогатый дурак, если демоны не будут схвачены, ты потеряешь все.

Стоявший у него за спиной и наблюдавший за выволочкой товарища Вельзевул казенно добавил:

— Тем более что нашими беглецами заинтересовались и на Земле, — и раскрыл перед повелителем папку, сделанную из кожи Каина.

— Заварил кашу, стервец! — Сатана пнул Люцифера копытом. — Теперь жди неприятностей!

Вельзевул протянул повелителю еще одну бумагу.

— В Раю взяли Иуду, — доложил он, окончательно добивая поджавшего хвост Люцифера.

Сатана бессильно откинулся в кресле, достал из воздуха сигару, прикурил от когтя правой лапы, выпустил едкий и плотный клуб дыма и будничным голосом произнес:

— …!

18

Дух менял свои очертания.

Да, смесь амброзии, нектара и спирта была действительно гремучей. Разговаривать с ним было бесполезно.

Не менее жалкое зрелище представлял Голубь. Старый греховодник топорщил перья, взволнованно раздувал зоб и потерянно ворковал:

— Ну, зачем, зачем я с вами связался? Летел бы сейчас к Марианне… или к Клотильде… или к Изауре… Да к просто Марии, наконец! — Похоже, святую птицу заклинило на женских именах.

— Иуда меня не предаст, — без особой уверенности сказал Сын Божий.

— Как в Гефсиманском саду! — съязвил Иаков. — И ведь как целуется, стервец!

— Не ерничай! — одернул товарища Фома. — И без тебя тошно!

— Второй раз не распнут! — ухмыльнулся Иаков. — Может, семи смертям и бывать, но на крест больше не пошлют!

— Что делать будем? — оглядел соратников Сын Божий.

— Надо сдаваться, — вслух подумал Матфей.

— Спасать Иуду надо! — девичьи закраснелся Варфоломей и пощекотал Голубя под крылышком. Голубь немедленно выгнулся, надул зоб и привычно заворковал, шаркая лапками. — Если мы его не спасем…

— И как мы это сделаем? — прищурился Сын Божий. — На приступ лечебницы пойдем? С арфами наперевес?

— Заговорит кариотянин, — раздумчиво бросил Иаков, — все мы туга заскучаем.

— Ты с жаргоном завязывай, — посоветовал Сын Божий. — Среди нормальных людей сидишь, а не заезжих барыг на дорогах к Самарре шелушишь. Дело серьезное.

— Вот и я говорю, — кивнул Иаков. — Стремно, брат.

— Банда путчистов! — с отвращением сказал на миг протрезвевший Дух. Смотреть на вас отвратно. На кого помыслили руку поднять?

— Зачем я с вами связался? — заныл Голубь. — Жили себе… Ну, славословили, конечно, не без того. Так ведь ему нравилось! А теперь что?

Варфоломей снова погладил его, и Голубь потянулся к апостолу клювиком.

— Хватит ныть, — решительно сказал Иаков. — Надо идти Иуду с кичи вынимать!

— А если херувимов подкупить? — поинтересовался молчавший до того Левий Матвей.

Все повернулись к бывшему мытарю.

— Был я у лечебницы, — сказал практичный апостол. — Поглядел я на жизнь херувимскую. Морды у них львиные, сами они велики и жрать постоянно хотят. А мяса в Раю нет! Надоело им, поди, на финиках да акридах сушеных сидеть. Не очень на них пожируешь!

— Да где мы мясо-то возьмем? — вынырнул из небытия Дух. — Я уж и сам его вкуса не помню!

19

Двое нежились под солнцем.

— А чего Тебе, Господи, хочется? — простодушно спросил архангел Гавриил.

Бог зевнул и откровенно признался:

— А ничего Мне, Гаврюша, не хочется. Скучно Мне!

— Я вчера Иуду допрашивал, — сообщил архангел.

— Молчит?

— Молчит. Второй раз, говорит, я Его не предам.

— Значит, есть чего предавать, — заметил Бог. — Нажать надо. Крепенько нажать.

— Не по-Божески будет, — усмехнулся Гавриил.

— Да ну? — удивился собеседник. — А разве Мною где-нибудь сказано «не пытай»? Что Господу страдания неправедной души? Я и в Потоп сожалений не чувствовал. Грешник мучиться и страдать должен, и все равно, где он страдает, — в Аду или в Раю. Нажми на него, Гаврюша, крепко нажми!

— Нажимал уже, — признался архангел.

— И что же? Молчит?

— Воет…

Они помолчали. Вокруг жужжали пчелки, трудолюбиво собирая нектар с цветочков, боролись среди березок косолапые славные медвежата, ласточки быстрокрылые в небе летали. Лепота кругом. Одно слово — Рай.

Вдали слышались звон арф и протяжное пение, сопровождаемое возгласами «аллилуйя!».

Бог пожевал губами.

— Частушки, говоришь, про меня пели?

— Пели, Господи!

— Не помнишь? Люблю, брат, народное творчество.

Гавриил задумался и пропел не лишенным приятности голосом:

Мы в Раю — одна семья:
Бог, архангелы и я,
Вот бы нас увидел Брэм,
обсмеялся б, старый хрен!

— Что-то они не то поют, — задумчиво проворчал Бог. — На митингах они иное горланят.

— На проповедях и Ты, Господи, другой, — возразил архангел.

Бог снова надолго замолчал.

Удивленный его долгим молчанием, архангел заглянул в одутловатый Лик не спит ли?

Бог не спал.

— Чудны дела Мои, — задумчиво сказал Он. — Но их дела еще чуднее. Я тут на днях в Чистилище с душами усопших российских демократов встречался. Интересно, понимаешь. Спрашиваю их: в Меня веруете? Веруем, кричат, веруем, Господи. А давайте, говорю, ко мне философски подойдем. Нет, кричат, не согласны мы к Тебе, Господи, философски подходить. Ладно, говорю, тогда давайте к вам философски подойдем. Как вы себе Вселенную представляете? Бесконечна она, говорят, Господи, и ты, Боже, в центре ее. Хорошо, говорю, особых возражений нет. Согласны вы, что слово Мое — закон? Согласны, говорят, конечно — закон! В Библии, мол, так и сказано: вначале было Слово. Слуги Мои, спрашиваю, вершат над вами суд праведный? Тут у них разногласия пошли, до хрипоты они спорили, но со Мной согласились. Так вот, говорю, как вы назовете общество, в котором правит один человек, законы его исполняются неукоснительно, а следят за соблюдением этих законов верные слуги, а остальные безмолвствуют и повинуются? Смотрю, молчат и ждут слова Моего. Смелее, говорю им, смелее. Называйте вещи своими именами. Они с неохотой такой, вразнобой, но признали — это, Господи, тоталитарное общество, а ты, выходит, — диктатор. Правильно, говорю. Так как же вы, верующие в свободу, идеалом своим считаете тоталитарную систему, а диктатору поклоняетесь и догматически в него веруете? — Бог глухо засмеялся.

— А дальше что? — спросил Гавриил.

— Неинтересно Мне с ними стало, — сказал Бог. — Направил я их всех к Моему рогатому оппоненту. За поклонение ложному кумиру, понимаешь…

— Господи, — сказал архангел. — Да этак можно всех наших праведников туда отправить!

— Всех нельзя, — строго сказал Бог. — Глупо наказывать тех, кто верует не раздумывая. А вот думающие, они, дружок, самый опасный народ. Думающие да сомневающиеся в праведники не годятся. Блудливы они в помыслах своих, от того блуда революции случаются…

Он снова замолчал, глядя в небесную синеву с коромыслом радуги от горизонта к горизонту.

— А насчет желаний… — Он протянул руку, и на пухлой ладони глянцево засветилось большое красное яблоко. Господь с видимым удовольствием надкусил фрукт и закончил: — А что Сам не смогу, ангелы притащат!

— Трудно Тебе, Господи?

— Скучно. Спел бы еще частушечку. Только поприличнее, все-таки Богу поешь!

— Неприличности частушке смак придают, — не согласился архангел. — Без неприличности частушка, что ария из оперы — тоска и серьезность.

Он подумал немного, припоминая частушки апостолов, и задорно грянул:

Бог постом меня замучал,
у Аллаха — гурий тучи.
Ежель бабы не найду
в мусульманство перейду!

— Охальники! — проворчал Бог. — Таким ли в Раю жить? Старые заслуги спасают!

20

А теперь представьте себе следующую пропозицию. Серый луг, заросший асфоделеями. Два взмыленных и измученных черта. Впереди дорогу им перерезали колесницы с покойными героями Эллады, слева приближается Цербер, справа пыхтит и плюется пламенем Тифон. И назад не побежишь, там Флегетон полыхает.

Демонов била дрожь. Полковник Двигун нервничал. Не хотелось полковнику умирать еще раз, да, видно, судьба выпадала такая. Хмуро и зло он посмотрел вверх.

Не орленок из пионерской песни парил в небе, хмурые и злые гарпии сварливо ругались с небес.

— Хитрый ты был демон, Смоляк, — вздохнул Длиннорыл. — Честно говоря, я порою тобой восхищался. Но похоже, что и твоему везению конец пришел!

Полковник затравленно оглядывался.

Внезапно он схватил демона за шерстистую лапу:

— Крылатые лошади! — ахнул он. — Никак Пегасы?

Длиннорыл взглянул и отвернулся.

— Не суетись! — сказал он. — Примем конец как должное. Ну, горбатые лошади пасутся! Мне о таких знакомый аравийский джинн рассказывал. Верблюдами они называются.

— Сам ты верблюд! — воспрянул духом полковник. — А ну за мной!

Долгое время им не удавалось поймать даже самого хилого Пегаса. Животные разбегались, но не взлетали. Наконец Длиннорыл предложил прикинуться таким же Пегасом. Или, на худой конец, кентавром. Полковник ухватил демона за талию, прижался рогами к его пояснице и принялся бодро помахивать хвостом. Со стороны их странная фигурка скорее напоминала задорного бычка, но тем не менее уловка удалась. Бодрой рысью они вбежали в мирно пасущийся табун. Вам когда-нибудь удавалось стоя дотянуться до луговой травы? Длиннорыл это сумел.

Пощипывая траву, он зорко следил за ближайшим Пегасом, время от времени путаясь лягнуть бодающего его полковника.

Пегас приближался.

— За гриву его хватай! — шипел полковник.

— Не при рогами, — мычал, скаля клыки, Длиннорыл. — Поясницу пропорешь!

Пегас недоуменно оглядел странное животное. Длиннорыл проворно потянулся к траве, и Пегас равнодушно отвернулся от демонов.

— Давай! — Демоны рванулись к крылатому коню, цепко впиваясь лапами в его роскошную гриву.

— Стоять! — привычно заорал полковник, но тут же поправился: — Тпру! Тпру, волчья сыть!

Он и сам бы не сумел объяснить сейчас, откуда взял это название.

Цербер был уже совсем рядом. Свившись в кольцо, поднялся над травой красноглазый Тифон, довольно потирая хищные лапы.

— А-ах! — застонал полковник, впиваясь клыками в шею Пегаса. Любимец поэтов гневно заржал, поднялся на дыбы и, распахнув два белоснежных крыла, поднялся в воздух.

Взвыл на три голоса Цербер. Злобно зашипел Тифон. Что-то завопили голые атлеты и наездники с колесниц. А крылатый конь уже плавными кругами набирал высоту, унося на своей широкой спине двух измученных демонов.

21

Начальник Тринадцатого управления ФСБ покачал головой.

— Не стоит нам с американцами вязаться, — сказал он. — Сами управимся.

— А вот тут мы вас поправим, Моисей Адамович, — сказал укоризненно Грудятин. — Время конфронтации давно прошло. Сейчас наблюдается тенденция к сотрудничеству спецслужб. Недавно мы открыли свои архивы для ЦРУ, через несколько лет и они нас к своим секретам подпустят. А методу СМЕРШа мы отвергаем, это не наша метода, не демократическая. Это, прямо скажем, наследие сталинского тоталитаризма. — Он встал из-за стола, подошел к окну и поманил начальника Тринадцатого управления. — Чей памятник на площади стоит?

— Скульптора Церетели, наверное, — сказал тот. — Других наш мэр не признает. Если хотите, я уточню.

— Даллесу стоит памятник, — сказал Грудятин. — Как Дзержинского свалили, так через несколько лет на тот же постамент Даллесу памятник и поставили. А вот скульптор действительно Церетели, тут вы, Моисей Адамович, не ошиблись. А где наш Дзержинский? Где наш Железный Феликс?

— Понял, — сказал главный специалист по сверхъестественным силам. Разрешите идти?

— Генера-ал. — Грудятин смахнул с погона подчиненного невидимую пушинку. — Вспомните, с каким трудом наша страна добывала американские секреты! Сколько разведчиков мы потеряли, сколько валюты было затрачено! Страшно вспомнить! Отныне все будет по-другому ЦРУ будет поставлять секреты своей страны нам, а мы будем информировать их о наших секретах. Никакого риска! Все будет дешево и сердито. Совсем недавно я встречался с ихним Полби, и мы в основном договорились по всем вопросам. Это будет новая эпоха в деятельности разведки. Вы согласны со мной, генерал?

— Так точно! — рявкнул начальник Тринадцатого управления. Как старый служака он отлично понимал, что свое мнение может иметь только отправленный на плаху или написавший рапорт об отставке. — Разрешите идти?

Грудятин взял подчиненного за пуговицу кителя.

— Я понимаю, — сказал он. — Уязвленное самолюбие профессионала. Я, бывший сантехник, сделал для сотрудничества двух спецслужб больше, чем работавшие до меня специалисты. Но поймите, что я смотрел на все свежим взглядом и смело сломал устоявшиеся и замшелые стереотипы.

Он отпустил пуговицу, сел за стол и приказным тоном добавил:

— Готовьте встречу Санютина и Холанда. Санютин сейчас в Европе, Холанд тоже, к тому же они старые заочные соперники, и сотрудничество пойдет им на пользу. У меня все. Вы свободны, генерал!

Начальник Тринадцатого управления вышел от своего шефа в полуобморочном состоянии. Такого он не видел со времен правления Никиты Сергеевича Хрущева. Мало того что Санютин не являлся его подчиненным, теперь он еще должен был организовать встречу чужого сотрудника с кадровым иностранным разведчиком. И указание на эти действия он получил в устной форме. Не стоило и гадать, чья голова полетит в случае неудачи.

Начальник ФСБ Грудятин остался в кабинете один. Со стены на него насмешливо щурился Феликс Дзержинский. Грудятин ощутил смятение и неловкость и, чтобы справиться с охватившими его чувствами, показал портрету язык.

В кабинет робко заглянула секретарша.

— Владимир Ефремович, — доложила она. — В душевой кран течет.

— Да-а? — приятно удивился Грудятин.

Открыв служебный сейф, он достал из него набор инструментов.

— А ну покажите мне этот кран, — попросил он и доверительно сообщил секретаршею — Сейчас вы увидите работу настоящего профессионала!

22

Полковник Санютин выбежал из изумрудно-бирюзового Средиземного моря, спортивно пробежался, стараясь не обращать внимания на полногрудых и длинноногих красоток в бикини, и вытянулся рядом с супругой на горячем песке.

На полковнике были японские плавки с игривым изображением морды грозного тигра. Супруга не раз отмечала, что в этих плавках Санютин был бы похож на настоящего мужчину, не будь морда у тигра такой плоской. Глаза полковника прикрывали модные солнцезащитные очки, и никто бы никогда не догадался, что на европейском пляже беспечно загорает русский разведчик, если бы на левом бицепсе полковника не были изображены карта, бутылка и голая женщина, снабженные лаконичной надписью на русском языке «Вот что нас губит!».

Связной опознал полковника по этой татуировке.

В строгом черном костюме, в накрахмаленной рубашке и в китайском галстуке, он присел рядом с Санютиным. Вид связника особого опасения не вызывал. На каждом пляже можно найти хоть одного строго и даже чопорно одетого человека, поэтому лучшей маскировки для курьера трудно было придумать.

— Кажется, шторм начинается, — внятно произнес связник обусловленную фразу по-французски.

Соседи изумленно посмотрели на него и уставились на спокойное море.

— Жаль, что Айвазовский умер, — по-французски отозвался Санютин. — Он бы его отобразил!

Связной, не обращая внимания на еще более изумленные взгляды окружающих, поставил на песок портфель.

— Здесь документы и билет до Афин, — сказал он. — В день прилета у входа в Акрополь вас будет ждать мужчина с пластинкой Муслима Магомаева в руке. Он спросит: «Вы любите оперу?» Вы должны ответить: «Нет, я тащусь от эстрады». От этого человека вы получите все необходимые для следующего задания инструкции.

— Что случилось? — Полковник беспокойно сел.

Человека в черном костюме поблизости не было. Отдыхавшие по соседству иностранцы подозрительно смотрели на Санютина, негромко переговариваясь.

— Русский мафиозо… — услышал Санютин. — Апаш!

Супруга медленно повернула к Санютину округлое, но еще не утратившее привлекательности лицо:

— Что случилось, мышонок?

— Я уезжаю, — сказал полковник. — Прямо сейчас.

— Далеко?

— В Грецию. Ты, Анюта, отдыхай. Я быстро обернусь. Жена снова лениво подставила лицо жаркому южному солнцу.

— Оливкового масла купи, — сказала она, не глядя на мужа. — В Греции оливковое масло дешевое.

23

Свистнула стрела и на излете по плавной дуге полетела вниз. Пегас шарахнулся, молотя крыльями холодный вязкий воздух, и потянул за реку, выбрасывающую вверх багровые языки пламени.

— Не достанут! — уверенно сказал полковник Двигун. — Теперь бы еще сесть где надо!

Длиннорыл вдруг заорал, отмахиваясь от кого-то лапой. Полковник глянул через плечо демона и увидел безобразную гарпию, которая пыталась впиться в нижнюю лапу демона чуть выше копыта.

— По морде ее! По морде! — Полковник пытался исполнить пожелание лично и едва не свалился с широкой спины Пегаса.

Чуть ниже крылатого коня кружилась стая жутких созданий, яростно ругающихся по-гречески. Снизу за воздушной схваткой наблюдали Тифон и Цербер. Эти своего никогда бы не упустили, и полковник понял, что рисковать не стоит.

Гарпии снова пошли в атаку.

Полковник сорвал с себя кожаный передник и принялся отмахиваться им от крылатых монстров. При этом он грозно бодал воздух.

— Кыш! — рычал он. — Кыш, твари пернатые!

Демон Длиннорыл удачно врезал копытом в старушечий подбородок одной из гарпий, и та, беспорядочно разбросав черные крылья, словно сбитый самолет, пошла вниз. Товарки кинулись спасать ее, на время оставив косматых всадников в покое.

— Ладья! — заорал Длиннорыл в острое ухо товарища. — Ладья, Смоляк! Вниз надо!

Полковник склонился к трепетному уху скакуна.

— Вниз, милый, вниз! — принялся умолять он держащегося в воздухе Пегаса. — Нам вниз надо! Вниз, дорогой!

Пегас не обращал внимания на его мольбы. «Стихами надо! — обожгла сознание полковника внезапная догадка. — Он же с поэтами постоянно якшается, привык к стихотворному изложению мысли!»

Ничего подходящего, однако, не приходило. Одни глупости вроде «Наша Таня громко плачет…».

Вот черт! Полковник оскалился, до смерти напугав решившуюся на атаку одинокую гарпию. Стихи! Давай! Давай, Сережа! Стихи!

И вдохновение отчаяния породило следующие строки:

Пади, как лист осенний винограда,
на древний луг близ медленной реки.
Пегас! Родимый! Мне к Харону надо!
Поля мне асфоделевы горьки…

Конь величаво взмахивал огромными крыльями, не обращая внимания на творческие потуги наездника. Полковник застонал. Гарпии пошли в очередную атаку.

Отчаяние подстегивало не только воображение, но и память. «Гекзаметр! осенило вдруг полковника, который в жизни ничего, кроме Юлиана Семенова и служебных приказов, не читал. — Греки-то в основном гекзаметр использовали!» Сергей Степанович догадывался, что это озарение, возможно, пришло свыше. Но времени на изъявления благодарности Всевышнему не оставалось.

Слушай, Пегас, нам пора опуститься на землю,
глупо поддаться порывам слепого Борея.
Черное облако смерти уже небеса покрывает.
Только Харон нас спасет, тот, что машет рукою…

— продекламировал полковник, отбиваясь кожаным передником от вновь пошедших в атаку гарпий.

О чудо! Крылатое животное, вняв его поэтическим мольбам, легло на крыло, словно всю жизнь служило в Аэрофлоте воздушным лайнером. Полковник облегченно выдохнул и хлопнул лапой по лохматому плечу Длиннорыла:

— Живем, братец! Живем! Быстро ищи лодку!

24

Носатый и смуглый греческий таксист содрал с полковника Санютина пятнадцать долларов за доставку из аэропорта, и Андрей Андропович подумал, что если траты будут расти так стремительно, то жене придется вместо оливкового масла обойтись подсолнечным.

Разместившись в гостинице, Санютин поспешил к явочному месту. У входа в Акрополь стоял мужчина в черном костюме и обмахивался большой пластинкой Муслима Магомаева. Видно было, что здесь он стоит уже давно.

Санютин проверился.

Слежки за ним не было.

Купив у разносчика мороженого твердый рожок с разноцветными холодными шариками, Санютин вернулся к связнику.

— Вы оперу любите? — поинтересовался связник.

— Я от эстрады тащусь, — небрежно сказал отзыв Санютин.

— Мороженого не купите? — спросил связник. — Запарился уже. Третий час жду.

— Что же вы этак экипировались? — поинтересовался Санютин.

— Да ничего другого не было, — с досадой признался коллега. — Вы же знаете наше хозяйственное управление, они там все партиями закупают. Не в меховом же монгольском халате идти на встречу?

Связник сунул пластинку полковнику.

— Все инструкции на пластинке. После прослушивания поломайте пластину на куски и смойте в унитазе. В воде она растворится. — Он потными глазами посмотрел на полковника и пожаловался: — Мороженого хочу!

— У меня валюты в обрез, — твердо сказал Санютин. — Только для выполнения задания. А разве вам на поездку ничего не выделили?

— А я на эти деньги журнальчиков разных накупил, — объяснил связной. У нас в Торжке ничего подобного нет.

— Не расшифровываетесь, — опасливо огляделся по сторонам Санютин. — Вы не на улице Горького.

Связник посмотрел в уверенные и твердые как сталь глаза полковника Санютина и понял, что не только мороженого, стакан содовой безо льда он отчего не дождется.

25

Попробуйте пронести мимо мясокомбинатовского вохровца три свиные туши, не заплатив тому соответствующей мзды, и вы поймете, каково пришлось апостолам, доставляющим через Чистилище мясо для подкупа херувимов.

По предложению хитроумного Луки туши обрядили в хитоны, и апостолы с песнями двинулись через проходную Чистилища, держа ряженые холодные туши под передние обрубки. Рыла прикрыли нимбами, чтобы не сразу бросались в глаза.

Чистилищный был холоден, деловит и сух.

С отвращением оглядев нетрезвую компанию, он сказал:

— Придется доложить Гавриилу!

Лука душевно обнял чистилищного за сложенные крылья.

— Брось ты! — сказал он. — Ну, подгуляли ребята малость. С кем не бывает? Мы ведь и вас не забыли, «Смирновской» ящичек привезли.

Глаза чистилищного на мгновение вспыхнули.

— Предлагаете взятку должностному лицу? — спросил он и весело добавил: — Беру!

Оглядев компанию, чистилищный проявил бдительность.

— А что ж это у вас так — кто поет, кто не поет? И нимбы перекошены…

— Да нарезались по самый пятачок, — беспечно махнул рукой Лука. — С кем не бывает?! Открывай ворота, братила, отсыпаться пойдем. Не до песен ребятам, им бы до Рая добраться!

Привратник Петр встретил друзей без особого восторга. Ох не нравилось все это святому Петру! А ну как обнаружатся туши в Раю? Кому отдуваться? Сразу ведь ясно будет, кто разрешил их в Эдем протащить. Привратник тоскливо посмотрел вслед удаляющейся компании, истово перекрестился и прошептал:

— Господи, пронеси!

26

Сатана расхаживал по кабинету, держа речь перед пустыми стульями. Для публичного выступления время еще не пришло, но ведь Цицерон и тот, говорят, постоянно тренировался! Обретавшегося у него в первом круге Цицерона темнейший князь почитал за образец оратора.

— …поэтому Ад много демократичнее Рая, — сказал Сатана и сам удивился высказанной мысли. — Меня всегда раздражал присущий Богу вождизм. Поведение-Саваофа возмутительно, он и на Земле пытался насадить свои порядки: то с помощью Потопа, то организуя охоту на ведьм, то проводя в земные массы идеи крестовых походов. А его поддержка тоталитарных общественных систем? Ведь оно не случайно, господа и товарищи! Все его Царствие Небесное — оплот самого ярого тоталитаризма! Псалмопения и славословия праведников — не более чем идеологическая шелуха и нажим на Душевные массы. Пора отделить зерно от плевел. Только демос — простые грешные души, нарушавшие и нарушающие его насквозь фальшивые заповеди, способен создать подлинно справедливое общество, основанное на уважении каждой единичной души и общекультурных ценностей!

Он говорит «Не убий!» и провоцирует крестовые походы, резню среди верующих в него, ориентирует людей на сладостный ему вождизм, во имя которого люди убивали себе подобных миллионами!

Он говорит «Не укради!» и спокойно наблюдает, как меньшинство нагло и бессовестно обворовывает большинство. Спросите его, каким образом возвысился в Египте Иосиф и не только он один!

Он говорит «Не сотвори себе кумира», а кем он подает себя, уж не единственным ли приложением любви миллионов? Себялюбец, требующий к себе постоянного внимания, требующий молитв и славословий себе, — вот кто есть Бог!

Он говорит «Не прелюбодействуй». А имеет ли он право на это, он, возжелавший жены плотника, соблазнивший земной благоуханный цветок ради своих, мягко говоря, сомнительных целей? К чему он стремился, выводя своей ипостасью Голубя? Уж не к бесконтрольному ли греху и прелюбодеяниям?

Бог провозгласил заповеди, которые сам же нарушает!

И мы вправе спросить себя, а нужен ли нам такой Бог? И мы должны честно ответить на свой вопрос: нет, такой Бог нам не нужен! Что может быть противоестественнее тоталитарного Рая с его мнимыми Равенством, Братством, Свободой и Солидарностью? Что может быть хуже Рая, в котором поклоняются одному, слушают одного, молятся одному, где насильно введено вегетарианство, где праведник бесправен, а потому несчастнее любого грешника? Да, наши грешники кипят в котлах, их мажут смолой и дегтем, но муки они испытывают за свою прошлую свободу! А праведники жили свободой будущей, которую они так и не обрели.

Мы должны освободить души умерших от цепей внутреннего рабства!

Свобода для всех и для каждого должна стать нормальным законом загробной жизни. Только реальные свободы и возможность греха ведут к единению миллиардов умерших!

— Прекрасная речь! — льстиво сказал проскользнувший в кабинет Вельзевул. — Без сомнения, она нашла бы самый горячий отклик в сердцах обитателей Рая! Вы блистательны, Владыка!

— Чего тебе? — хмуро спросил Сатана.

— Люцифер вылетел на Землю. Судя по всему, нашим беглецам удалось покинуть Орк. Мы тут прикинули, Владыка. Нельзя допустить их контакта с Богом или священником. Вдруг этот лжедемон расколол Длиннорыла?

— Что вы предприняли? — сухо спросил Сатана.

— Мы подняли на ноги своих людей в ЦРУ, ФСБ и в Моссаде. К сожалению, в греческой контрразведке у нас крепких позиций нет, они там больше с олимпийцами якшаются. Мы тоже пытаемся добиться соглашения с олимпийцами, но пока безуспешно. Возможно, что Зевс сам желает захватить беглецов и использовать их в своих целях.

— Этого допустить нельзя, — хмуро бросил Сатана. — Вельзевул, мы должны опередить всех. Они все поступают так, как им выгодно!

Он прошелся по кабинету, сцепив лапы за спиной и взмахивая хвостом, словно рассерженный кот.

— Что с Иудой?

— Молчит наш Иуда, — удрученно сказал Вельзевул.

— Запросите по официальным каналам, — нехотя сказал Сатана. Потребуйте его выдачи. В конце концов он всего лишь грешник. Или сообщите, что Иуда по подложным документам бежал из котла. А ответственность возложите на беглых демонов. Мол, потому и бежали, что испугались ответственности за ротозейство!

27

— Ты будешь говорить, отрыжка дьявола? Иуда тоскливо смотрел в окно. С расположенного неподалеку озера доносился звон арфы, и молодой сильный голос выводил:

Играй, моя арфа, играй.
Вокруг расстилается Рай.
Но мне отчего-то
на Землю охота
в далекий и солнечный край…

— Ну? — Гавриил сделал знак херувиму, и тот принялся деловито подкручивать винты испанского сапога. Иуда терпеливо и привычно застонал.

— Что ты знаешь о планах Сатаны? — Гавриил вбивал в сознание Иуды свои вопросы, точно гвозди. — Замешаны ли в его делах ипостаси? Какова роль Голубя? Куда он летает на самом деле?

Иуда сосредоточился на песне.

У Вечности я на краю
душевную боль изолью.
Из райской неволи
мне хочется в поле
Земли, о которой пою…

Архангел тоже прислушался, помрачнел и приказал стоящему у входа ангелу:

— Певца изловить и направить в клинику. Рай ему, подлецу, не нравится! На Землю ему захотелось!

Вернувшись к делам, Гавриил хмуро оглядел посланника Ада.

— Будешь говорить, рыжая сволочь? — недобро спросил он.

— Ничего я не знаю, — плачуще сказал Иуда. — В гости я приехал, в гости!

28

Служба в госбезопасности, к сожалению, обучению гребле на лодке не способствовала. Длиннорыл же, будучи Демоном на все руки Министерства интриг, как ему и полагалось, увлекался теннисом. Неудивительно, что лодка то кружилась на месте, то шла боком, а весла вздымали высокие и бестолковые фонтаны волн.

С покинутого демонами берега бессильно грозил кулаком и слал проклятия Харон. Гарпии, увидев, что демоны ускользают, куда-то унеслись и возвратились с большими гранитными обломками в лапах. Выстроившись в кильватер, они поочередно пикировали на угнанную ладью и метали в нее принесенные глыбы. Старушечьи подслеповатые гарпии меткостью не отличались, и подземная река была в фонтанах воды. Происходящее удивительным образом напоминало бомбежку израильтянами Суэцкого канала, где Сергей Степанович одно время был инструктором дружественных египетских войск.

— Греби! Греби, мать твою! — хрипел полковник.

Длиннорыл старался, но от его судорожных гребков лодка двигалась короткими толчками, то и дело стремясь лечь на обратный курс.

Сброшенный гарпией обломок взметнул фонтан воды совсем рядом с лодкой, и полковник, потеряв голову, согнал демона с весел. Страх — неплохой учитель: короткими толчками полковник погнал лодку к спасительному берегу.

Гарпии исчезли, истратив свой боезапас.

— Давай, Смоляк! Давай! Еще немного! — орал Длиннорыл, восторженно лупцуя хвостом по корме. — К берегу, Смоляк! К берегу!

— …! — донесся с противоположного берега зычный голос седобородого Харона. В минуты душевных волнений греческий язык так же велик и могуч, как и русский. Все было понятно без перевода. Старый речник стоял среди зарослей асфоделей и грозил беглецам вздернутыми вверх кулаками.

29

Полковник Санютин уединился в номере гостиницы, включил проигрыватель и поставил звукосниматель на черный диск. Зычный и уже полузабытый голос Магомаева печалился о том, что «вьюга смешала землю с небом», потом послышалось шипение, потрескивание, и спустя небольшую паузу голос певца продолжил:

Должен Санютин быть готовым
встретиться с Холандом Иовой.
К нам сообщенье пришло из Ада,
и мы не верить не можем ему!
Будут с Олимпа рваться черти,
каждый достоин только смерти,
дома полковника ждет награда,
если поймет он, что и к чему…

Санютин дослушал пластинку, снял ее с диска проигрывателя, изломал на мелкие куски, которые согласно инструкции спустил в унитаз. Сквозь шум воды послышался требовательный и вместе с тем очень вежливый стук во входную дверь. Санютин вышел в прихожую и открыл дверь. На пороге номера стоял моложавый атлетически сложенный мужчина и, улыбаясь, смотрел на постояльца гостиницы.

— Здравствуйте, Антуан! — сердечно сказал атлет, закрывая за собой дверь.

Полковник Санютин узнал в нежданном посетителе своего старого заочного противника. Перед ним стоял знаменитый Иова Холанд, агент ЦРУ, выкравший секреты российского космического челнока «Буран», склонивший к употреблению наркотиков Ясира Арафата и сделавший безбожником иранского аятоллу. Вообще за Иовой Холандом много чего нехорошего водилось!

— Вы ко мне? — поднял светски брови полковник Санютин.

— Вы любите оперу? — белозубо улыбаясь, спросил американец.

30

— Костей много! — брюзгливо сказал херувим, с видимой жадностью оглядывая свиные туши.

— Мяса без костей не бывает! — отрезал Левий Матвей. Ему, как бывшему мытарю, было доверено торговаться с херувимом. Собирать подати было трудно. Левий Матвей в своем деле был великим профессионалом.

Херувим вел себя так, словно находился в мясных рядах рынка. Он ворочал туши, сыпал малопонятными апостолам терминами типа «огузок», «брюшина», «окорок», «грудинка», и было видно, что противостоит бывшему мытарю не менее крупный специалист.

— Мало, — безапелляционно сказал херувим. — Рисковать местом из-за трех маленьких и даже, скажем, не свиней, а подсвинков…

Все рушилось.

Сын Божий тоскливо глянул на Левия Матвея.

Левий Матвей был невозмутим.

— Подсвинки! — передразнил он херувима. — Полнокровные настоящие свиньи. Ты еще их поросятами назови! Не нравится, так не бери, а товар не хай. На него другие покупатели найдутся.

Он всплеснул руками.

— Три прекрасных полновесных свиньи за одного никому не нужного калеку! Не берешь и не надо! Иди к Гавриилу, может быть, у него больше получишь!

Он повернулся к херувиму спиной, показывая, что торг окончен.

Сын Божий не выдержал.

— Может быть… — нерешительно начал он, и херувим с живостью повернулся к новому оппоненту.

Толчок в спину вразумил ипостась, и Левий Матвей вновь овладел положением.

— К Гавриилу, — сказал он. — Я думаю, в Раю и помимо тебя много любителей свежей свининки найдется?

Херувим вздохнул и задумчиво почесал подбородок левой средней ногой. Видимо, перспектива получить сырое мясо от архангела показалась херувиму столь же вероятной, как и снегопад в пустыне в разгар лета, и он заколебался.

Львиная морда херувима стала умильно кошечьей, передние лапы торопливо накрыли свиные туши.

— Согласен, — сказал херувим. — Уж и поторговаться нельзя!

— Не на рынке! — отрезал мытарь. — Когда мы получим нашего калеку?

Херувим подумал.

— После вечернего допроса, — сказал он. — Но свинок вперед!

Риск, конечно, был, но минимальный. Как всем известно, херувимы не лгут. Все-таки они больше львы, чем кошки. Оставалось надеяться, что во время допроса Иуда не скажет ни слова.

31

Бог прогуливался по аллее. Вдоль аллеи зеленели стройные кипарисы. Архангел Гавриил следовал за ним, чутко вслушиваясь в молчание Господа. Молчание ничего хорошего не предвещало.

— Хорошо бы новую Вселенную сотворить, — вздохнул Бог. — Только куда эту девать? Архангел промолчал.

— Что нового? — поинтересовался Бог.

— Запрос пришел из Ада на Иуду, — доложил архангел. — Требуют вернуть бежавшего грешника.

— Бежавшего? — Бог хмыкнул. — Ты ответ им подготовил?

— Жду указаний, Господи!

— Сообщи, что Иуды в Раю не обнаружено. Мол, апостолам о местонахождении Иуды ничего не известно, не сторожи они брату своему. А как там сам Иуда?

Архангел покачал головой.

— Стоит на своем. Орет, что в гости приехал.

— Выяснили, что он провез в Рай?

— Нет, Господи. Досмотр груза не проводился. Видимо, сунули в Чистилище кому надо.

— Ты виновных накажи, — сказал Бог. — Вплоть до опускания в смертных. Что у тебя еще?

— Апостолы вчера в Рай вернулись поддатыми.

— Почему не доложили своевременно? — поднял бровь Бог.

— Некому было докладывать, — признался Гавриил. — Вся дежурная смена Чистилища перепилась!

— Дисциплинка у тебя, — уколол Бог. — Пьют, колются… А ведь Чистилище — это лицо Загробного мира! Всю смену направь чистить «черные дыры»!

— Уже направил, Господи!

— Вплотную займись Иудой, — приказал Бог. — Прижми его, заставь говорить!

— Прижму, — пообещал Гавриил.

— Наш-то как? — вопросительно и с надеждой глянул Бог.

— Молчит, — глухо сказал Гавриил.

32

Демоны ждали наступления сумерек.

— Бог меня побери! — одобрительно выругался Длиннорыл. — Упрям ты, Смоляк! Прямо Джордано Бруно! Ты мне скажи, ради чего стараешься, ради каких наград пупок рвешь?

Полковник не ответил.

Он наблюдал, как из трещины, неожиданно рассекшей склон горы, выбираются странные красно-желтые механизмы, похожие на трехногие циркули.

— Это еще что за хреновина? — вслух удивился он. Длиннорыл взглянул и помрачнел.

— А это опять по наши души, — хрипло сказал он и вытер сразу вспотевший пятачок. — Боевые треножники Гефеста. Сейчас зажмут!

— Слушай, Смоляк, — неожиданно спросил он. — Как ты думаешь, у чертей есть душа?

Вступать в теологический спор полковнику не хотелось, и он снова промолчал.

Длиннорыл сел и принялся вытряхивать из свалявшейся шерсти сухие травинки.

— Надоела мне эта гонка, — сказал он, нервно и широко зевая. — Мечемся, как заправленные ведьмы. А по мне, так лучше котел со святой водой. Там муку один раз принимать!

Медные треножники олимпийского кузнеца рассыпались по склону горы и двинулись сверху вниз, прочесывая местность.

— Сматываться пора, — сказал полковник.

— Беги. — Демон лег на спину и принялся желтым клыком задумчиво прикусывать длинную травину. — Мне бегать надоело. Я в плен сдамся.

— Кому? — Полковник махнул лапой в сторону треножников. — Железякам этим?

— А вот кто первый найдет, тому и сдамся, — сказал демон.

— Черт с тобой, пропадай! — Полковник привстал, готовясь к рывку, и в это время сверху на демонов обрушился рев авиационного мотора. Демоны вскинули морды. Красно-белый похожий на легкую бабочку самолетик скользил над склоном горы. Он был так близко, что в застекленной кабине было видно сидящих в самолете людей.

Пилот полковнику Двигуну был хорошо известен. Пилотом был Нова Холанд, удачливый агент ЦРУ. Его фотографии не раз помещались в ориентировках госбезопасности. Именно Холанд разоблачил друга полковника Двигуна майора Косарева, работавшего в Афганистане под именем моджахеда Гассанбея. К Иове Холанду полковник Двигун питал личную неприязнь. Но не появление американского разведчика потрясло полковника. Что Холанд? Он был врагом. Но рядом с ним… Полковник озадаченно протер маленькие красные глазки. Ошибки не было. Рядом с Холандом с ручным пулеметом в обнимку сидел бывший сослуживец Двигуна полковник Санютин. Вот он заметил их, высунул ствол пулемета в приоткрытую раму кабины и приготовился открыть огонь.

— Вот сволочь! — Полковник Двигун некстати вспомнил, что прямо перед его кончиной полковник Санютин занял у него тридцать долларов, которые так и не отдал. — Вот дерьмо!

Сейчас он даже забыл, что умер две недели назад и похоронен на Ваганьковском кладбище. «Это он специально, чтобы долг не отдавать! Все знают, какой он жмот!» — зло подумал Сергей Степанович и бессильно оскалился на целящегося в него товарища по работе.

Сухо простучала первая очередь, и камни рядом с демонами обрызгало расплавившимся серебром.

Длиннорыл вскочил.

— Бежим! — толкнул он щерящегося в небо товарища. — У них пули на нечистую силу! Хрен тут в плен сдашься!

Подгонять Сергея Степановича демону не пришлось.

33

Сатана наблюдал за происходящим на Олимпе.

Едва на склоны Олимпа высыпали треножники Гефеста, Сатана заволновался. Нельзя было допустить, чтобы беглые демоны попали в руки коварного Громовержца.

Пикирующий на демонов самолет несколько успокоил темнейшего князя. Агенты не давали беглецам прорваться к вершине горы, где они могли проскочить мимо треножников Гефеста, внизу же беглецов поджидали подготовленные к действиям в земных условиях Загребалы.

— Люцифер! — позвал Сатана.

Явился, однако, предупредительный Вельзевул.

— Люцифер лично руководит операцией на Земле, — доложил он.

— Исправляет собственные ошибки, Владыка!

— Не упустите их! — предупредил Сатана. — Живыми или мертвыми, но возьмите их! — Он немного подумал и добавил: — Лучше мертвыми! Мертвые всегда хранят секреты лучше живых.

34

Гавриил осторожно коснулся плеча дремлющего Бога. Архангел рисковал: после единоборства с Иаковом Господь никому не разрешал касаться себя и запросто мог поразить дерзкого ослушника молнией. Вот и сейчас Он испуганно дернулся и открыл глаза.

— Что? Что случилось?

— Сообщение с Земли, Господи!

— Вечно ты не вовремя, — нахмурился Бог. — Докладывай!

— В районе Олимпа дежурными ангелами-наблюдателями зарегистрировано присутствие нечистой силы. Кроме того, впервые за два тысячелетия на склонах горы появились боевые треножники Зевса.

— Ты только погляди, — удивился Бог. — Действуют еще! Вот что значит работа настоящего мастера!

— В районе Олимпа слышна стрельба, — продолжал доклад архангел. Предположительно стрельба ведется из ручного пулемета, состоящего на вооружении армии Соединенных Штатов Америки.

— Думаешь, это он? — поинтересовался Бог.

— Очень похоже, — сказал Гавриил. — Ну наглец! Через олимпийцев пошел! Ну кто мог этого ожидать, Господи?

— Помочь надо, — вслух подумал Бог. — Прикрыть как-то. Все-таки наш человек, от Адама, как говорится.

— Чревато осложнениями, — рискнул возразить Гавриил. — Нас могут обвинить во вмешательстве во внутренние дела Ада.

— Не нас, а Меня, — поправил Бог. — Ты, мой хороший, гордыню-то придержи, не ставь себя вровень с Господом! А если он получил необходимую информацию?

Гавриил свел крылья в белый горб.

— Думаешь, не стоит? — посомневался Бог. — А знаешь, пожалуй, ты прав. Мы пока в эту драку не полезем. Пусть сам выкручивается. На то он и разведчик, боевая единица, значит, в себе. Подождем малость.

— У него прекрасное личное дело, — уклонился от прямого ответа архангел.

— Что Иуда? — поинтересовался Бог.

— Молчит, — кратко выдохнул архангел.

— Возишься ты с ним, — с досадой сказал Бог. — Ты бы праведника из ментов или полицейских нашел, они бы этого грешника за час раскололи бы!

— Ну Ты даешь, Господи! — не удержался архангел. — Где ж Ты среди ментов да копов праведников-то увидел?

Бог пожал плечами, сдвинул поудобнее нимб и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что аудиенция закончена. Не открывая глаз, Он пробормотал:

— А парочку ангелов-хранителей ты все-таки пошли. Пусть они по возможности за человечком приглядят!

35

Полковник Санютин ловил в перекрестие прицела скачущих по склону горы чертей. Многое повидал полковник на своем боевом посту, но такого! Вздернув хвосты и скалясь на самолет, заходящий для новой атаки, по склону Олимпа дробно скакали черти.

Очередь!

Мимо!

— Давай! Давай! — по-русски закричал Холанд, разворачивая легкую машину для новой атаки. — Давай, Антуан! Уйдут!

— …юшки! — ответно заорал Санютин и снова прильнул к прицелу. Сейчас я их обоих положу! Демоны продолжали свой отчаянный бег.

x x x

— Не могу! — стонал Длиннорыл, екая на бегу селезенкой. — Не могу больше! И откуда они, суки, взялись? Во, опять летят!

Полковник Двигун поджал хвост и лихо перепрыгнул через расщелину, злобно скаля клыки. Он и сам не мог понять, откуда у него берутся силы.

Самолет шел прямо на них.

— Заговаривай! — хрипло каркнул Двигун. — Заговоры вспоминай!

— Какие заговоры? — ответно провыл Длиннорыл. — Если у них пули из серебра, то уж крестов-то у них, сук, по всему телу навешано!

— Самолет заговаривай! — крикнул Двигун.

— Верно! — Длиннорыл хлопнул себя лапой меж рогов. — Голова у тебя. Смоляк! Сейчас! Сейчас я их, козлов, приложу!

Холанд и Санютин ничего не успели понять.

Самолет перестал слушаться управления, встал на хвост и хвостом вперед пошел к изумрудно-серому склону горы. Несколько секунд спустя самолет врезался в горный склон. Души погибших разведчиков, едва успевшие катапультироваться из мертвых тел, вознеслись в небеса, отчаянно споря между собой о том, кто повинен в случившемся.

Полковник Санютин посмертно получит «Героя России», Иову Холанда американский конгресс наградит «Пурпурным сердцем», и это немного успокоит их души, бредущие в колонне грешников из Чистилища в Ад.

36

Иуда пришел в себя.

«Проклятый Гавриил! — злобно подумал он. — Ты у меня еще подставишь правую щеку, когда я тебе врежу по левой! Я с тобой еще разберусь раз и навсегда!»

Он сел, чувствуя боль во всем теле.

В коридоре послышался топот, и в комнату, где лежал Иуда, ввалился что-то жующий херувим.

— Живой? — поинтересовался он.

— Был живой, — хмуро отозвался Иуда. — Две тысячи лет тому назад.

— Ходить можешь?

— Не пробовал, — процедил Иуда. — Обувь больно тесная оказалась, — и он кивнул на лежащий неподалеку испанский сапог.

Херувим оглядел пленника внимательными глазами, по-кошачьи сузил зрачки и покачал головой. Львиная морда его была озабоченной.

— Нести Тебя я не подряжался…

— Куда нести! Я уже был сегодня на допросе! Прав таких не имеете круглосуточно пытать!

— Ладно, — пришел к какому-то выводу херувим. — Свиньи того стоили!

Иуда забился в угол.

— Что ты мелешь? — заорал он. — Какие свиньи? Я требую, чтобы меня этапировали в Ад, понял!

Херувим наклонился, жарко дыша на пленника.

— Не знаю, куда тебя хотят этапировать, — благодушно сказал он. — Это их дело. А я положенное отрабатываю. Поднимайся!

Иуда с трудом приподнялся, хватаясь за жесткую гриву херувима.

— А может, сам дойдешь? — с надеждой поинтересовался охранник, но, оценив состояние пленника, со вздохом сказал: — Садись на спину.

37

Начальник ФСБ Грудятин просматривал оперативные сводки по стране за истекшие сутки. Одновременно он пил чай из граненого стакана в серебряном подстаканнике. На блюдечке перед Грудятиным лежал излюбленный им сахар-рафинад в голубых аэрофлотовских пакетиках. Доставать его становилось все труднее, что свидетельствовало — а оперативные сводки подтверждали это об усилении самогоноварения в стране.

С деликатным стуком в кабинет вошел референт с большой кожаной папкой.

— В первом управлении ЧП, — доложил он.

— Что там еще случилось?

— В Греции погиб полковник Санютин, работавший с американцем Холандом. Разбились. Причины катастрофы самолета уточняются.

— А этот… Холанд? Он-то живой?

— Тоже разбился, — доложил референт.

— Жаль американца, — заметил Грудятин. — Что предпринимается?

— В Грецию лично отправляются начальники первого и тринадцатого управлений, — сказал референт. — Вы завизируете расход валюты для оперативных нужд?

Грудятин просмотрел бумаги, разложенные перед ним референтом.

— Валюта… — пробурчал он. — В командировку отправить одного. Этого… Моисея из тринадцатого. А валюту экономить надо. Валюта государству для других дел пригодится. Сантехнику, например, финскую и испанскую покупать. Ходовая вещь!

Референт спрятал подписанные бумаги в папку.

— Оперативные сводки забрать? — вежливо поинтересовался он.

— Пусть лежат, — сказал Грудятин. — Потом дочитаю. Я еще про изнасилования не прочитал, — и пожаловался: — Скучно пишут, без подробностей!

— Разрешите идти? — вытянулся и поджал тонкие губы референт.

— Обиделся! — фыркнул Грудятин. — Профессионализм я его оскорбил! Ты пойми, дурья башка, меня сюда поставили потому, что я — демократ. Это раз! Потом, человек я верный, и президент во мне души не чает. Это два! А для того чтобы руководить, не профессионализм, а политическое чутье необходимо. Без чутья на больших постах делать нечего… Да что я бисер мечу! Начальник ФСБ презрительным взмахом руки отпустил референта.

Оставшись один, он долго мешал ложечкой остывший чай, потом подошел к окну, посмотрел на хмурую дождливую площадь и сиротливо мокнущий под дождем памятник Даллесу.

— Завидуют, гады? — заключил он и привычно ощупал стыки на батарее парового отопления.

Стыки были сработаны на совесть — не текли.

38

Директор ЦРУ Уильям Полби вызвал к себе начальника отдела разведывательной магии. Большой Красный Медведь явился в полной шаманьей раскраске и в головном уборе из перьев совы.

Извинившись перед директором, он разместил по углам кабинета ядовитых змей, принесенных в кожаном мешке и олицетворяющих мудрость и молчаливость, ударил в небольшой барабан и зашелся в непонятном длинном заклинании, вызывавшем у Полби дрожь. Все на том же барабане Большой Красный Медведь ловко принес жертву богам, отрубив голову черному петуху, спрятал бьющую крыльями птицу во все тот же кожаный мешок и сел за стол.

Полби с трудом скрыл раздражение. В кабинете директора ЦРУ шаман мог бы и не опасаться подслушивания, над защитой кабинета работали не один год.

— Есть одна интересная задачка, Медведь, — сказал Полби. — Имеется определенный район, где находятся два демона. Как задержать демонов в данном районе и при этом лишить их имеющихся сверхъестественных способностей? Шевели мозгами. Медведь, дело касается национальных интересов нашей страны!

Как всякий выходец из Техаса, Полби был немного грубоват.

Большой Красный Медведь углубился в засаленную черную книгу. Книга была огромной, листать ее можно было не одни сутки, но директор ЦРУ терпеливо ждал.

— Есть такое средство, — сказал Большой Красный Медведь. — Магическая Пентаграмма. Если не секрет, где находятся демоны?

— Пока в Греции, — признался Полби. Большой Красный Медведь помрачнел.

— Тогда Пентаграмма не поможет, — сказал он. — Это территория, подмандатная эллинским богам, а там иная европейская магия не действует.

— Но выход есть? — вкрадчиво поинтересовался Полби. Большой Красный Медведь подумал, пощупал воткнутые в черные волосы перья совы, и те придали ему мудрости.

— Надо выгнать демонов из Греции, — сказал он. — Можно обратиться к олимпийцам.

— Это исключено! — отрубил Полби.

— Тогда — в другую страну, — решил шаман. — Что там рядом?

Полби включил подсветку карты Европы.

— Австрия, — сказал он.

— Подойдет, — снова решил шаман. — Как только демоны окажутся в Пентаграмме, их можно будет брать голыми руками.

— Да, — потер подбородок директор ЦРУ. — Остается только решить, как и чем загнать бесов в Австрию.

— Омелой, — не задумываясь, сказал Большой Красный Медведь. — Веточкой омелы. Прекрасное и надежное средство!

Полби задумался.

Большой Красный Медведь осторожно направился к выходу.

Полби открыл глаза.

— Змей своих забери, — сказал он. — И скажи там уборщику, пусть зайдет кровь вытрет.

Часть третья
ГВАРДИИ ПОКОЙНИК

1

Два сокола летели на восток.

Под ними мелькали аккуратные австрийские домики, чистые речки, ухоженные поля и сытые, веселые и по-немецки обстоятельные дети. Даже рогатки у них были не кустарного производства, а фирмы «Лайнсдорф».

— Пугнуть бы их, — помечтал Длиннорыл. Из вежливости и уважения он летел сейчас чуть сзади полковника, признав таким образом его старшинство. Все-таки ловок ты, Смоляк. Вроде уже в полковничьем чине тебя схоронили, а ведешь себя словно молоденький настырный лейтенант.

Полковник Двигун промолчал, сосредоточенно разглядывая австрийский ландшафт.

— И чего ты за этого Бога так ухватился, — не унимался Длиннорыл. Сдал бы старика Сатане, жил бы в Аду припеваючи. Может, в демоны выбился, сам бы под котлы уголь подкидывал! Эх, такая у тебя перспектива была!

И снова полковник Двигун не ответил искушающему его демону. Только крыльями отчаяннее замахал. Но если бы Длиннорыл мог читать мысли товарища, то он был бы поражен: точно о том же и почти такими же словами думал сейчас неудачливый демон Смоляк. Мог бы… Хотелось скрипеть зубами, но у птиц их нет. А если и есть, то меленькие-меленькие, и ими никак не поскрипишь! «Прогадал!» — мысль эта терзала полковника. Высококвалифицированный оперативный работник, он трезво оценивал ситуацию. Все было ясно полковнику, и перспективы не обнадеживали, поэтому Сергей Степанович с наслаждением гадил на все, что проплывало под ним на земле. Это приносило ему некоторое удовлетворение. По крайней мере не одному ему было плохо.

— Речка! — вдруг пронзительно крикнул Длиннорыл. — По-моему, мы ее уже пролетали!

— Европа, — уныло отозвался полковник. — В ней все реки друг на друга похожи своей аккуратностью. Культурные нации на берегах живут.

Прицелился и ловко нагадил на шляпу толстого рыболова, сидящего на берегу с пластиковой удочкой в руках.

Длиннорыл быстро отрастил вместо клюва собачий нос и принюхался.

— Так я и знал! — вскричал он. — Омела!

— Ну и что? — Полковник по-прежнему держал курс на Родину.

— А то, — прорычал демон. — Омела для нечистой силы все равно что красный флажок для волка. И если пахнет омелой, то нас кто-то куда-то пытается загнать, Смоляк! Дело пахнет ладаном! Похоже, мы в очередной западне!

2

Удивительную работу выполнял взвод сержанта Бредли.

Свихнулось начальство, не иначе. В противном случае кто бы отправил морскую пехоту в турпоездку в нейтральную страну? А главное, для чего было нужно выкладывать на земле фигуру из полосок металлизированной фольги? Уж не летающим ли тарелкам собралось подавать знаки начальство Бредли?

Но приказ остается приказом, даже если он исходит от сумасшедшего генерала. Тем более что душевная болезнь этого генерала проявляется не сразу, а, как правило, уже после выполнения безумного приказа. Чернокожий сержант Фил Бредли криками подгонял подчиненных, еще не зная, что на удивительной этой работе задействовано было два полка американской армии, переброшенных в Австрию под видом туристов. Однако лишь треть из них занималась делом. Остальные ходили на лыжах в горы, играли в гольф, пьянствовали — одним словом, всячески отвлекали внимание властей и разведки потенциального противника. Несколько десятков самолетов НАТО поселились в воздухе, привязав к фюзеляжу и крыльям веточки омелы.

Сержант Фил Бредли стоял на обочине бетонной автострады, когда рядом с ним притормозил красный «фольксваген». Водитель автомашины, представительный грузный мужчина в строгом английском костюме, с любопытством оглядел сержанта в гавайке и шортах и спросил по-английски:

— Это дорога на Гарц?

— Ийа, — лаконично ответил сержант.

— О-о, вы австриец! — радостно и уже по-немецки сказал водитель «фольксвагена».

— Ийа, — по-прежнему лаконично сказал сержант.

Черное круглое лицо его перекосило от неприязни. Бредли дураком не был и понимал, что с его физиономией выдавать себя за потомственного австрийца было просто глупо.

— Мой господин, — уже по-немецки спросил водитель. — Что делают эти люди?

Сержант Бредли сплюнул. Если бы он сам это знал!

— Готовятся к окружным соревнованиям по гольфу, — ответил сержант по-английски и повернулся к водителю широкой спиной.

«Фольксваген» тронулся с места.

Сержант Бредли внимательно посмотрел вслед отъезжающему автомобилю и вдруг подумал, что водитель едет в самый эпицентр возводимой солдатами фигуры.

3

Херувим храпел.

Вокруг спящего хранителя валялись какие-то кости, и на мгновение в голову архангела пришла черная мысль: уж не Иуде ли эти косточки принадлежат? Но с чего бы херувиму польститься на душу давно уже умершего предателя? Конечно, была она по идеальному материальна, но какой вкус мог быть у того, кто был повешен две тысячи лет назад?

Он пнул ногой херувима.

Херувим открыл все глаза и сытым доброжелательным взглядом окинул архангела.

— Чего тебе? — лениво спросил херувим. От его тона у архангела перехватило горло. Таким тоном с Гавриилом не разговаривали уже давно. Он снова пнул херувима ногой — уже для острастки.

— Как лежишь, скотина?

— Славно лежу, — отозвался херувим. — Первый раз за последнее тысячелетие нормально пожрал.

— Откуда это? — с досадой ткнул архангел в кости.

— Откуда? От верблюда! — Грамотен был херувим, Корнея Ивановича Чуковского читал. А может, в Раю с ним общался.

Гавриил прошел по коридору. Комната Иуды была пуста. Архангел вернулся.

Херувим лениво грыз голубовато-розовую кость, любовно обнимая ее сразу четырьмя лапами.

— Ну? — Архангел грозно глянул на охранника. Ответом ему был смачный хруст. Нашел кого пугать!

— Я тебя спрашиваю! Где пленник! — заревел Гавриил. Херувим неопределенно махнул лапой.

— Кормить надо было, — нагло заявил он. — Стража на финиках и акридах держать нельзя. Страж сытым должен ходить!

— Где Иуда? — снова сорвался на крик архангел.

Херувим прижал передними лапами кость к земле, глянул на начальство соловыми и счастливыми глазами и признался:

— Я его на свинок сменял.

— Кому ты его отдал?

Охранник оскалился.

— А я откуда знаю? Мне он не представлялся. Рыжий такой, плотный и глаза голубые.

— Ты хоть соображаешь, что натворил?

— Понимаю. — Херувим принялся играться костью. — В очередях за акридами стоять не захотел.

Архангел бессильно распустил крылья и скорбным святым с иконы глянул на стража. «Я пропал, — с холодным отчаянием осознал Гавриил. — Вот такого прокола Он мне никогда не простит! Иуда исчез, этот тип из госбезопасности долго не протянет, возьмут его обязательно. Теперь, Гаврик, у тебя один путь — в Полуночные Ангелы, амброзией у Чистилища торговать! Если, конечно. Он меня падшим не объявит. Тогда уж прямая дорога — в Ад, а там надо мной поизгаляются!»

Он зло посмотрел на херувима.

— Скотина, — сказал он. — Вот уж истинный Иуда! «А если так и доложить? — ворохнулось под нимбом. — Не кормили мы стражей, вот они Иудушкой и разговелись… Страшно! А ну как святая правда вылезет?»

Архангел беспомощно огляделся и поманил к себе стайку ангелов из Добровольного общества содействия Божьему промыслу. Стайка весело спланировала вниз. Первым подлетел тихий пожилой ангел, похожий на калмыка.

— Вот что, братцы, — сказал Гавриил. — Тут у нас, херувим чем-то отравился. А ну-ка промойте этому симулянту желудок, авось он очухается!

4

Вдова полковника Двигуна готовилась к поездке на дачу.

Нина Семеновна сидела перед зеркалом, массируя веки. Из зеркала на нее смотрела еще очень даже красивая женщина, которая вполне могла любить, но главное — быть любимой.

Митя! Митенька… Если бы не он… Нина Семеновна даже похорошела от мыслей о любовнике. «Все-таки он очень заботлив и любит меня, — решила Нина Семеновна. — Как он мне помог в последнее время! Нет, я без Митеньки как без рук!»

От осознания того, что Туломин вот-вот придет, бывшая супруга, а ныне вдова полковника Двигуна зарделась и похорошела еще больше. А мысль о том, что после непродолжительного траура она сможет сочетаться с любимым браком, привела ее в тихий восторг.

Долгожданный звонок в дверь заставил ее сердце затрепетать.

— Бегу, Митенька! Бегу, родненький! — запела Нина Семеновна. — Бегу, мой хороший!

Она торопливо открыла дверь.

На пороге стоял человек, но это был не Туломин.

Начальник первого управления ФСБ хозяйски вошел в квартиру, прошел в зал и с любопытством огляделся, задержавшись взглядом на портрете покойного с траурным крепом по углу.

— Извините за вторжение, Нина Семеновна, — сказал генерал Кудахтин. Я, собственно, на несколько минут. Вы кого-нибудь ждете?

— Гостя, — пунцово вспыхнула хозяйка.

— Не буду темнить, — рубанул бывший начальник ее мужа. — Лучше уж сразу и откровенно. Я прав, Нина Семеновна?

Женщина медленно опустилась в кресло.

— Вы по поводу пенсии?

— Я по поводу смерти вашего супруга, — сказал генерал. — Видите ли, Нина Семеновна, ваш супруг, как бы это помягче выразиться… ваш супруг не совсем мертв.

— Вы шутите, Андрей Александрович? — Хозяйка побледнела еще больше. — Я же сама его забирала из морга!

Нина Семеновна Двигун несколько кривила душой. Из морга тело ее покойного супруга забирал любовник. Впрочем, это была совершенно несущественная деталь.

— Вы нашу работу немного знаете, — после некоторого молчания сказал генерал. — Порой разведчик из гроба встает. Как бы вы отнеслись к возвращению мужа?

— Умершие не возвращаются, — потерянно сказала Нина Семеновна, не глядя на собеседника.

— Вы любите мужа? — спросил генерал, внимательно глядя на женщину.

— Люблю, не люблю… — Вдова захрустела пальцами. — Какое это имеет значение? Я похоронила Сережу, у меня своя жизнь… — Она неожиданно возмутилась. — Кто вам дал право вторгаться в чужую жизнь, генерал?

— Интересы Родины, — сухо сказал генерал. — Но вы мне не ответили, Нина Семеновна.

— Это задание? — шепотом спросила вдова.

— Семейная обязанность, — строго отозвался собеседник. — Ваш муж жив и находится на спецзадании в Западной Европе.

— А могила? — ахнула вдова. Голова ее закружилась, и генералу пришлось ласково поддержать женщину.

— Прикрытие, — вздохнул он.

— А. свидетельство о смерти?

— Легенда, — улыбнулся генерал, — Так что вы скажете?

Женщина всхлипнула. Перспектива вновь обрести престарелого супруга и отказаться от брака с любимым потрясла вдову. Слезы высохли. На генерала смотрела моложавая миловидная женщина с решительным подбородком и крепко сжатыми губами.

— Это нужно Родине?

— Да, — просто подтвердил генерал.

— И я могу рассчитывать на двухмесячную поездку во Францию за счет вашей фирмы? — жестко и наступательно спросила женщина.

— Если это необходимо, — добродушно развел руками генерал. — Но мне кажется, что месяца будет вполне достаточно.

— Я согласна, — сказала вдова.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно сказал генерал. — Я знал, Нина, что вы беззаветно любите Родину. Он зашарил рукой в кармане кителя.

— К сожалению, ваш муж несколько изменился, — сказал он. — Черт! Где ж она?.. А-а, есть! — Он извлек из кармана фотографию. — Но, как говорится, с лица воду не пить?..

Нина Семеновна дрожащей рукой взяла фотографию, вгляделась в нее, и смущенному генералу вновь пришлось поддержать потерявшую сознание женщину.

5

— Ловушка, — сказал Длиниорыл. — Хотел бы я знать, кто эту пакость придумал! Но только это не наши, они от омелы, как от ладана, бегут.

Измученные демоны сидели в кустах.

— Это местные, — продолжал развивать свою мысль демон. — Но как они о нас узнали? Предательством все это попахивает. Смоляк! Но я голову могу дать на отсечение, что нас местные ловят!

— Каким образом? — устало поинтересовался полковник.

— Хотят в Пентаграмму загнать. — Длиннорыл сел рядом с товарищем. Слышал когда-нибудь о Пентаграмме?

— Откуда? — качнул рогами полковник. — У нас таким вещам не обучают. У нас, брат, диалектический материализм, идеализму в нашей школе места нет.

— Пентаграмма — это ловушка для беса, — объяснил Длиннорыл. — В виде пятиконечника. Когда пентаграмму замкнут, мы потеряем все свои особые способности, и нас, можно будет брать голыми руками.

Двигун посмурнел.

— И что же дальше? — вслух подумал он. — Сначала на тебя свои же охотятся, потом тебя в пентаграмму заталкивают. Одуреть от всех этих игр можно!

— Дальше зоопарк будет, — нехорошо ухмыльнулся» кривя рыло, демон. Или анатомичка какого-нибудь университета.

Полковник затравленно огляделся и вдруг понял, что его вторая жизнь в буквальном смысле подходит к бесславному концу. И впереди ни чего не будет. Ни райских садов, ни золоченой арфы, фиников сушеных и тех не предвиделось. Да что там говорить, котел с бурлящим кипятком теперь казался недосягаемым! Будут они с Длиннорылом скалить клыки в каком-нибудь естественно-историческом музее одной из европейских столиц. «Господи! взмолился мысленно полковник Двигун. — Где же Ты, Господи! За Тебя ведь муки принимаю! За Тебя страдаю!»

— Ну что? — спросил Длиннорыл. — Пошалим напоследок?

— Что? — Полковник оторвался от невеселых своих дум.

— Давай монахинь попугаем? — предложил демон. — Тут неподалеку где-то женский монастырь, я по запаху чую. Или давай вселимся в кого-нибудь. Все равно ведь погибать!

Полковник Двигун хмуро оглядел демона. Тут с жизнью прощаешься, на благочестивый лад себя хочешь настроить, а этому рогоносцу пошалить захотелось, вселиться в кого-нибудь…

Вселиться в кого-нибудь… Он замер с уже открытой для ругани пастью. Вселиться! Он еще раз обдумал предложение демона. А что? Отличная идея!

— Шалить так шалить! — неожиданно весело сказал он. — И с чего мы, дружище, начнем?

6

— Какое сегодня число? — Иуда скрипнул зубами. — В пыль! Вместе с сапогом его — в пыль! Проклятый архангел! Да разве это Божия тварь? Садист, ему в Аду самое место!

Он оглядел ставшие почти плоскими ступни.

— Лука, — повернулся он к одному из окружавших его апостолов. — А помнишь. Лука, как я вас всех обогнал? Там, в Гефсиманском саду?

«И тебя обогнал, и Варфоломея, хоть он и моложе был…»

Сын Божий склонился к Иуде:

— Что ты им рассказал?

— Ничего, — покачал головой тот.

Сын Божий довольно улыбнулся:

— Это ты молодец. Но в Раю тебе оставаться нельзя. Найдут — опять к костоломам отправят! Из зыбкой призрачности вынырнул Дух.

— Герой! — сказал Дух, помахивая бутылкой нектара. — Настоящий герой! Что ж ты в Иерусалиме так не держался?

Откуда-то с неба на плечо Варфоломея спланировал Голубь. Вцепившись красными лапами в плечо апостола. Голубь распушился, важно надул зоб.

— Видели бы вы физиономию Гавриила! — горлом засмеялся он. — Я на кипарисе сидел и злорадствовал. Вот уж физиономия у него была, братцы! Ты им ничего не сказал, Иудушка?

Склонив голову, он вцепился бусинками глаз в лицо Иуды.

Видно было, боялся Голубок, что Посланник Ада не выдержал райской пытки и выложил мастерам заплечных дел все ему известное о заговоре, но главное о его, Голубя, в нем участии.

7

Главный экзорцист был в белой сутане. Одетые в черные рясы служки держали сумки, в которых находились пузырьки со святой водой из разных монастырей и церквей, святые дары, иконки, распятия и прочий необходимый для качественного изгнания бесов инструмент. В одной из сумок хранилась бутылка бычьей крови, которой во время обряда заляпывали сутану священника, чтобы сделать невидимую битву за душу спасаемого более осязательной.

Заперев двери, чтобы не пострадали невиновные, священник подступил к кровати.

Пациенткой была прелестная белокурая девочка лет четырнадцати. Она сидела на постели, грязно ругаясь на русском, итальянском и английском языках. Немецких ругательств демон, судя по всему, не знал.

— Изыди! — торжественно сказал экзорцист, выставляя перед собой серебряное распятие. — Назови свое имя, демон, и покинь тело дитя. Заклинаю тебя Святой Троицей, святыми дарами и именами архангелов! Убирайся в Преисподнюю, враг рода человеческого! Оставь душу ребенка!

Девчушка ехидно обложила его солеными матросскими словечками сразу на трех языках, показала язык и обессиленно замолчала. Удивленный священник приблизился ближе и услышал негромкие голоса.

— Как ты думаешь, священник настоящий? — спросила девочка тенором. Похож, — задумчиво признала она приятным баритоном после некоторого молчания.

В ребенке было два демона. Экзорцист обомлел. До этого ему не приходилось сталкиваться с настоящими демонами. Самовнушения, психические расстройства, болезни, происходящие от расстроенных нервов, — с ними священник научился справляться. Но похоже, что в девчонку и впрямь вселились злые духи.

Экзорцист ошеломленно отступил.

Служки неправильно истолковали его замешательство и украсили сутану старшего большим кровавым пятном.

— Мошенник, — разочарованно сказал тенор.

— Заклинаний не знает, а лезет изгонять! — гаденько захихикал баритон.

Теперь и служки услышали голоса. Они потрясение уставились на священника:

— Кто это, святой отец?

Священника звали Герман Бергер. Это был молодой еще мужчина, несколько лет прослуживший в полиции, но разочаровавшийся в административном служении обществу и сменивший после того немало рабочих мест, пока вера не укрепилась в нем и не привела Германа в лоно христианской церкви, чтобы избрать тяжелый и неблагодарный труд экзорциста. Судя по всему, это была стезя, по которой Бергеру предстояло идти до скончания жизни.

Вопрос служек он оставил без ответа. Знать бы самому, с чем они столкнулись! Герман вновь подступил к постели, но уже с иконой великомученицы Прасковьи, требуя, чтобы демоны назвали себя.

— Шарлатан, — грустно сказал тенор.

— Может, опыта нет? — спросил баритон.

Нечисть принялась переговариваться, оставив жертву в покое.

— Ты какое заведение кончал? — спросил тенор.

— Духовную академию в Гарце, — признался Бергер, от неожиданности опустившись до переговоров с нечистой силой.

— И диплом имеешь? — поинтересовался демон.

— Имею, — с достоинством сказал священник. — А с кем я имею дело?

Нечисть снова зашушукалась. Девочка удивленно смотрела на священников.

— А пусть предъявит! — сердито сказал тенор.

— Что ему теперь, домой за дипломом бежать? — засмеялся баритон.

Служки попятились. Герман Бергер принялся лихорадочно искать в сумках пузырьки со святой водой.

Вода произвела на демонов странное впечатление. Вместо того чтобы взвыть от испытанных мук, они принялись оживленно обмениваться впечатлениями.

— Это святая вода? — хихикал баритон. — Моча это, а не святая вода! У-у, шарлатан!

Герман Бергер почувствовал нечто вроде пощечины.

— Да нет! — с сомнением сказал тенор. — Водичка слабая, но святость чувствуется. Вон смотри, у тебя уже волдырь на ноге вскочил!

— Похоже, что водичка из грешного монастыря, — авторитетно и солидно сказал баритон. — Или неправедный пастырь святил. А скорее всего разбавленная!

Испуганные служки начали требовать у священника ключи. Им было страшно.

— А эти настоящие, — сказал баритон. — Шарлатаны, они наглее будут, а эти, гляди, прямо обгадились со страху! Священник снова осенил девочку крестным знамением.

— Я тебе окрещу! — хриплым баритоном сказала одержимая. — Ноги оторву!

— Покинь невинную девицу! — неуверенно приказал экзорцист. — Оставь ее в покое!

— Заткнись! — сказал тенор. — Заткнись и слушай — и не перебивай. Времени у нас нет! Ты в Бога веришь?

— Верю, — сказал экзорцист.

— Верю! — передразнил тенор. — Если веруешь, так запоминай. Богу грозит опасность!

— Так вот, что ты затеял! — взревел второй демон. Девочка забилась на постели, хватая себя за шейку слабыми ручками.

Герман Бергер тупо смотрел на одержимую. Девочка снова села, свесив с постели ноги.

— Если ты еще раз сунешься, — с угрозой сказал тенор, — хана тебе, Длиннорыл! Слушай меня! Если мы Ему поможем, то и Он нас выручит! Сиди спокойно, сволота!

— Ты здесь? — Девочка повернулась к священнику.

— Изыди! — слабо махнул тот распятием.

— Придурок! — сказала девочка. — Иди сюда!

Бергер покорно присел на край кровати.

— Богу грозит опасность, — сказала она мужским голосом. — В Его трон заложен ядерный заряд. Покушение намечено на Пасху. Виновных Он знает. Ты все понял?

Герман Бергер судорожно кивнул. Сказать что-либо он был не в силах.

— Молодец! — с некоторой иронией похвалила экзорциста одержимая. Молись — и Он тебя услышит. С молитвой передашь информацию. В мыслях называй себя Праведником. Он поймет.

Неожиданно девочка загоготала.

— Нашел праведника! — баритоном сказала она. — Ты на морду его посмотри, сразу видно, что он все мыслимые заповеди нарушил!

— Заткнись! — Баритон сменился тенором. — А ты, сучок, молись. Бог спасителей любит, сам в Евангелие загляни, там все прописано.

Экзорцист взглянул на служек. Служки стояли на коленях и истово молились.

— Пора! — сказала одержимая тенором, и тут же ее голос изменился на баритон.

— Шустер ты. Смоляк! Нет, не зря ты в разведке работал!

— Уходим! — Священнику показалось, что через комнату пронеслись две рогатые длиннохвостые тени.

— Молиться не забывай! — услышал на прощание хриплый голос Бергер.

Девочка расслабленно вздохнула и опустилась кудрявой головкой на подушку. Ангелочек лежал в постели. И ножки у нее были… Бергер покраснел и перекрестился. «Нет, — подумал он, — на этой работе точно тронешься! Уж лучше в полицию вернуться».

Он повернулся к служкам.

— Хватит отлеживаться, — сказал экзорцист. — Живо доставайте кровь! Демоны оставили свою жертву, но наша победа должна быть зримой!

8

Сатана пристально и нехорошо оглядел понурившихся подчиненных.

— Опять обгадились? — скорее утвердительно, чем вопрошающе сказал он и вздохнул.

Люцифер переступил с лапы на лапу. Видно было, что он явился на вызов прямо с облавы — копыта Люцифера были в земной грязи.

— Они укрылись в большой Пентаграмме, Владыка! Словно гром грянул в кабинете.

— Какая пентаграмма? — грозно спросил Сатана. — Ты не елея обожрался?

Люцифер понуро опустил хвост.

— Так, — с растяжечкой сказал Сатана. — Чем еще порадуете?

Вельзевул шагнул веред.

— Из Рая эвакуировали Иуду. Был в застенках Гавриила, но клянется, что все сохранит в тайне. Сатана промолчал.

— Новость хорошая, — сказал он, посопев. — Но можно ли доверять Иуде? Нет ли с его стороны двойной игры? Предатель все-таки…

Вельзевул пожал плечами. Перепончатые крылья за его спиной с треском схлопнулись.

— Отправьте Иуду в пыточный отдел для пристрастного допроса! — приказал Сатана. — Мы должны исключить возможность предательства!

Бедный Иуда, угодивший из огня да в полымя! Что он чувствовал, увидев перед собой пыточного беса с испанским сапогом в лапах? Сатана повернулся к Люциферу.

— Восемь часов у тебя осталось, — хмуро сказал он. — Всего восемь часов!

9

Нина Семеновна Двигун беседовала с любовником.

Актер, что называется, потерял лицо. Решение, принятое любимой женщиной, выбило Туломина из колеи.

— Ну, котик, — томно сказала Нина Семеновна. — Ты пойми, если он жив, как же я могу выйти замуж за тебя? Ведь он мой законный муж!

— Кто? — вспыхнул актер. — Эта рогатая образина? Ты воображаешь, что я вновь стану тебя делить с этим хвостатым рогоносцем?

Нина Семеновна взяла в руки фотографию, вгляделась в нее и пожала плечами.

— Он и в прежнем облике красотой не блистал, — сказала она. — Но тогда ты, Митенька, с ним мирился. Что с тобой?

— Со мной? — Актер театрально рухнул в кресло. — Со мной все в порядке. Что с тобой, Ниночка? У тебя же имеется свидетельство о его смерти. Я сам забирал его тело из морга! У него есть могила, наконец! Почему ты решила, что эта рогатая образина — твой бывший муж? С чего ты это взяла?

Нина Семеновна небрежно бросила фотографию на стол.

— Генерал Кудахтин врать не будет. Кроме того, я сердцем это чувствую, Митя. И не делай, пожалуйста, трагического лица, ты не в театре! Наконец, эта приказ Родины, Митенька! — жарко выдохнула она.

О том, что Родина наградила ее за патриотизм и супружескую верность месячным отдыхом во Франции, вдова благоразумно умолчала.

10

В березняке подкреплялись два дятла.

Стук стоял такой, словно среди березок шло соревнование по сбиванию ящиков.

— Ну, Смоляк, ты и прохиндей! — сказал один дятел. — Я даже не предполагал, что ты и в такой ситуации найдешь выход.

Второй дятел сосредоточенно долбил дерево. Все это время полковник задавал себе вопрос: верно ли он поступил?

Ох как хотелось полковнику, чтобы все закончилось!

Он ловко выклюнул из-под коры личинку. Конечно, это была не черная икра, но вместе с тем личинка была вполне съедобна.

— А ты уверен, что он станет молиться? — спросил Длиннорыл, ловко обрабатывая кору очередной березы.

Вопросом этим он разбередил душу полковника.

Ох не верил Сергей Степанович этому лощеному священнику, специализирующемуся на неврастеничках! Станет ли такой истово молиться? Но тогда в Раю сработает заложенное устройство и к власти придет Троица, ориентирующаяся на мощь Сатаны, И тогда ему, полковнику Двигуну, придется провести в Аду вечность. Надо думать, что пытки его будут ждать самые изощренные, ведь политических соперников нигде не жалуют!

От мыслей этих у полковника пропал аппетит. Он взлетел, намереваясь опуститься на следующее дерево, но в это время что-то произошло. Тело полковника налилось тяжестью, крылья его надломились, и Сергей Степанович рухнул с высоты на муравейник. Обличье дятла исчезло, и он снова превратился в невысокого кривоногого демона с желтыми клыками и бурой свалявшейся шерстью. Все-таки райские чары по изменению его личины оказались прочными, но полковник этому не особо порадовался. Рядом в своем истинном обличье лежал Длиннорыл. Проклиная Богоматерь и всех святых, демон сел и принялся ощупывать рогатую голову.

— Ну, полкаш, — сказал Длиннорыл, — теперь нам точно хана. Большую Пентаграмму замкнули. Теперь нас голыми руками возьмут!

Магическая сила, позволявшая демонам превращаться в птиц и животных, исчезла вместе со сверхэнергией, которой они лишились, оказавшись в ловушке.

— Надо идти! — упрямо сказал полковник.

— Куда? — вяло возразил Длиннорыл. — Везде повяжут!

Сергей Степанович ощутил секундное отчаяние, и это отчаяние помогло ему собраться с силами. Нет, его, полковника сильнейшей в мире ассоциации рыцарей плаща и кинжала, возьмут только в борьбе!

— За мной! — скомандовал он, и демон Длиннорыл покорно последовал за неукротимым полковником.

11

Господь выслушал архангела с неудовольствием, но чашу гнева своего не пролил.

— Выменяли, говоришь? — усмехнулся он. — Да-а, три свиньи — неплохая плата за предательство. Смотри, Гавриил, какая цепочка выстраивается: появляется Иуда, и апостолы с Троицей устраивают Тайную Вечерю, на которой распевают антирелигиозные частушки и балуются отнюдь не амброзией или нектаром. После этого Иуда стойко держится на допросах, а апостолы тайно подкупают стражей, чтобы выручить его. Что-то замышляется, Гавриил! В Аду ведется разнузданная антирелигиозная пропаганда. Троица постоянно секретничает, апостолы от нее не отходят, Голубь уже каждый день летает, якобы на свидания. С Троицей Мы справимся, Гавриил, это политические интриганы, которых уже невозможно отождествлять со Мной. Да за них и Сатана не поручится! Я не удивлюсь, если выяснится, что именно они создавали трудности в Раю, нарушали снабжение финиками и акридами, саботировали поставки арф и хитонов! Похоже, что они хотят превратить Рай в блудный Вавилон, Гавриил. Но мне интересно знать, что именно они готовили Мне? Что там наш Праведник?

— Молчит, Господи! — вздохнул Гавриил. — Но он еще на свободе! Я за это ручаюсь.

— Что происходит на Земле?

— Неподалеку от Альп кто-то возвел Большую Пентаграмму, — доложил архангел.

Лицо Бога прояснилось.

— Отыскался след Тарасов! — довольно воскликнул он. — Ты отправил ангелов-хранителей, Гавриил?

— Они уже в Пентаграмме, Господи! — подтвердил тот.

12

Святой Петр маялся у райских врат.

Праведников было мало, основные массы душ усопших направлялись в Ад, поэтому работы у Петра было не слишком много. Последний раз он открыл райские врата перед африканским царьком, принявшим перед смертью христианство и покаявшимся в прошлых грехах. Царька его подданные, еще не принявшие веру своего повелителя, похоронили вместе с женами и любимым «мерседесом». Царек был неприятно удивлен, обнаружив, что жен рядом с ним нет по причине их неправедности. В Рай ему пришлось отправляться в одиночестве, и тогда царек решил въехать в райские ворота на «мерседесе». Ему категорически отказали, но царек оказался скандалистом, споры с ним затянулись, но потом кто-то из ангелов или душа из автолюбителей догадались проколоть колеса автомашины. Царек отправился с жалобой к Богу и затерялся в Райканцелярии, переходя от одного чиновника к другому, а его любимец остался ржаветь у райских ворот.

Святой Петр сидел на капоте «мерседеса» и размышлял, не пойти ли ему с повинной к Богу. С одной стороны, можно было сохранить душу непорочной и безгрешной. С другой же — и так косо на него смотрели за тройное отречение в течение ночи. Замазаться легко, а вот отмыться… Иуда какое уже тысячелетие страдает, а ведь только приказ выполнил!

С одной стороны, вея жизнь Петра была положена за торжество христианских идей. И пост привратника был заслуженной за то наградой, да и выгод из него можно было извлечь немало. По крайней мере на финиках и акридах сушеных сидеть не приходилось.

А с другой стороны, никаких особенных радостей в райской жизни Петр не видел. Спокойно было в Раю, это верно, но что за удовольствие — целыми днями бренчать на арфе и славословить Бога?

Поддержка мятежников грозила серьезными неприятностями. Черт с ней, с должностью, не из-за поста швейцара в апостолы шел! В случае неудачи на ссылку рассчитывать не приходилось. Адом грозил провал, муками небесными!

Но и предательство было чревато неприятностями. Петр еще не забыл, как вешали Иуду на гефсиманской смоковнице. Привратник не сомневался, что и в Раю дружные последователи Сына Божьего сумеют придумать предателю достойную кару. И Бог не спасет?

Положеньице!

Святой Петр принялся вышагивать у ворот, похрустывая пальцами. Надо было на что-то решаться. В конце концов, каждый сам за себя, один Бог — за всех!

13

Продираясь сквозь кустарник, загнанные демоны наткнулись на парочку, бесхитростно занимающуюся любовью. Привычка женщины закрывать глаза при этом сладостном занятии избавила Гертруду Блюмменс от неизбежного шока и последующей истерии. Она так и не узнала причину, по которой ее кавалер вдруг зашелся в исступленном крике и бросился с поляны прочь, забыв надеть штаны и оттого нелепо и высоко подпрыгивая.

Демонам не было никакого дела до переживаний влюбленной парочки. Они бежали от опасности, слыша за спиной призывные крики женщины: «Где ты, Михель! Михеееель! Ну остановись, глупый! Твоя Гретхен ждет тебя!»

Убедившись в невозможности вернуть любовника, Гертруда Блюмменс села на траву и выразилась о нем с беспощадной откровенностью. Если бы все желания женщин волшебно претворялись в жизнь, многие мужчины ходили бы в надвинутых на лоб шляпах, пряча от любопытствующих то, что обычно скрывали брюками.

Демоны перешли на шаг, а через некоторое время и вовсе остановились, обнаружив, что кустарник кончился и перед ними расстилается серая полоса бетонной автострады.

— Допрыгались? — Длиннорыл устало присел на километровый столбик.

Полковник Двигун судорожно перевел дыхание и нервно утер лапой вспотевшее рыло.

— Куда бежим? — Длиннорыл сплюнул. — Из пентаграммы не убежишь!

И в это время за его спиной заскрипели тормоза.

— Это еще что? — Демон вскочил и обернулся.

Усталый полковник поднял взгляд на красный «фольксваген». Из автомашины полковнику улыбался… Господи, неужели это был не сон? Полковник протер глаза. Да, это был не сон — из автомашины на полковника с улыбкой смотрел генерал-майор Кудахтин, в чьем подчинении Сергей Степанович работал до самой своей кончины.

Генерал-майор Кудахтин распахнул двери «фольксвагена».

— Садитесь, господа! — просто пригласил он.

14

— Мы прочесали весь район, окруженный Пентаграммой. Люди заглянули в каждый сарай, в каждый колодец, но демонов не обнаружили, — сказал Полби. Как они могли уйти?

Большой Красный Медведь покачал головой.

— Из Пентаграммы уйти невозможно, — сказал он. — Наши люди плохо искали. Демоны находятся там, просто им кто-то помогает. Вы использовали бесометры?

— Ваши бесометры срабатывают на каждую курицу, — раздраженно сказал Полби. — А рядом с молодыми вдовушками их просто зашкаливает! Даже на одного молодого священника они сработали так, словно в него вселился весь Ад!

— Вполне вероятно, сэр, — кивнул Большой Красный Медведь. — Многие люди носят в своей душе Ад. Дайте знать о священнике местной полиции, похоже, что он сексуальный маньяк или серийный убийца.

— Меня интересуют демоны, — раздраженно сказал Полби. — Вы уверены, что они не могут покинуть Пентаграмму?

Большой Красный Медведь подумал, пошептался с сидящим у него на плече филином и отозвался:

— Это возможно, сэр, лишь в одном случае. Демонов могли замкнуть в малую Пентаграмму, которая нейтрализует влияние большой.

— А если это произошло?

— Тогда они далеко, сэр, — сказал шаман. — А наша Пентаграмма просто алюминиевые полоски, не имеющие магического смысла.

— Любопытная деталь, — заметил Полби. — В районе Пентаграммы был отмечен случай одержимости. В четырнадцатилетнюю девушку вселился злой демон. С ним схватился местный священник и сумел демона изгнать.

Большой Красный Медведь задумался.

Филин что-то загукал ему на ухо, немигающе поглядывая на директора ЦРУ.

— Послушайте, мистер Полби, — спросил Медведь, — чего вы боитесь больше: демонов или утечки информации, которой они располагают?

— И того, и другого, — признался Полби.

— Допросите священника, — посоветовал шаман, — он что-то знает.

— Хорошо, — сказал Полби. — Буду откровенен, Медведь. Демоны располагают определенной информацией. Вы знаете о Троице?

— Каждый интеллигентный человек читал Библию, — качнул перьями совы в своей прическе Большой Красный Медведь. — Даже если он придерживается иной веры.

— Троица задумала отстранить от власти Бога, — продолжил директор ЦРУ. — Он слишком консервативен и не может отойти от однажды созданной Им тоталитарной системы управления.

— Троицу трудно отнести к демократам, — философски заметил шаман.

— Да, — согласился Полби. — Троица больше похожа на военную хунту. Но важно не это. Важно совсем другое. Вы представляете, что выиграют Соединенные Штаты, если потусторонним миром станут руководить те, кого поддержали мы?

Большой Красный Медведь посмотрел на филина. Птица ответила ему немигающим взглядом круглых оранжевых глаз.

— Тогда не стоит тратить время на беседы со священником, — с индейской прямотой сказал Медведь. — Проще и безопаснее будет устранить его.

Филин на плече шамана довольно заухал.

— А что вы скажете о демонах? Пока они на свободе, операции угрожает провал!

Большой Красный Медведь снова пошептался с птицей.

— Ищите красный «фольксваген», — сказал шаман. — Мой помощник видел вещий сон. Демонов спас господин, управляющий красным «фольксвагеном».

— Черт! — Полби грохнул кулаком о стол. — Что же вы раньше молчали, Медведь? Мне докладывали об этом «фольксвагене». Он действительно был в Пентаграмме.

— Я не знал положения дел, — с достоинством сказал шаман. — Но если «фольксваген» не был задержан, то они уже в Словакии.

— А это значит, что они находятся вне нашего контроля более четырех часов!

15

Герман Бергер принял душ, переоделся в темно-серый костюм и понял, что для возвращения душевного равновесия ему нужно крепко выпить.

Проводить время в глупых молитвах он не собирался. А тем более выполнять указания праведника со свиным рылом и ослиным хвостом. Где это видно, чтобы чертово племя помогало Господу? Наоборот, оно всегда чем могло пакостило Господу! Случившееся накануне казалось священнику бредовым сном.

«Да чего я испугался, — думал Бергер, повязывая перед зеркалом галстук. — Обыкновенная малолетняя неврастеничка, а все остальное мне просто почудилось. Самовнушение, Герман, обыкновенное самовнушение! Не надо увлекаться чтением триллеров на ночь и фильмов ужасов смотреть надо поменьше!»

Он вышел из дома и закурил.

Если бы Уильям Полби знал, что Герману Бергеру наплевать на Бога и возможные осложнения в Раю, он бы, несомненно, отозвал бы снайпера.

Но Полби ничего не знал.

Пуля, выпущенная из снайперской винтовки мастером заплечных дел, аккуратно пробила висок священника.

16

Сын Божий оглядел сидящих на траве апостолов. Все они были неестественно возбуждены.

— Не то мы делаем, — мрачно сказал Петр.

— Чего тебе не нравится? — удивился Дух, всплывая над плечом Сына.

— Нельзя против законной власти выступать, — продолжал упорствовать привратник. — Грех это!

— Где твоя арфа? — насмешливо поинтересовался Иаков.

— В вахтерке лежит, — признался Петр.

— Надо было захватить, — сказал Иаков. — Бог панегирики под арфу любит. Тебе, Петр, есть что терять! В твоей вахтерке продовольственных запасов до Страшного суда хватит. Посидел бы на финиках… А ты на вечеринку баночку тушенки принести стесняешься! — Иаков повернулся к Сыну Божьему. — Заложит он нас, нутром чую, заложит!

— Пасха завтра, — сказал Сын Божий. — Нет у нас времени на ссоры!

— А ты уверен, что все получится? — спросил недоверчивый Дидим.

Сын Божий задумчиво глянул на Духа, поискал глазами Голубя и бодро сказал:

— Нормально все пройдет!

— Если привратник нас не заложит, — хмуро стоял на своем Иаков.

— Он будет молчать. — Сын Божий повернулся к хранителю ключа от райских ворот: — Ты будешь молчать, Петр?

Привратник подумал, чувствуя на себе недобрые взгляды апостолов. Дышать стало трудно, и Петр торопливо пообещал:

— Буду!

17

Генерал-майор Кудахтин предъявил документы пограничнику. Капитан в зеленой фуражке внимательно изучил документы и заглянул на заднее сиденье. Он побледнел, торопливо вернул документы, отдал Кудахтину честь и, покачиваясь, направился к домику.

— Завязываю, — сказал он удивленному сержанту второго года службы. Больше ни грамма не приму!

Шлагбаум поднялся.

Впервые после своей смерти полковник Сергей Степанович Двигун оказался на родной земле.

Длиннорыл жадно вдохнул воздух.

— Пахнет, как в Аду! — восхищенно объявил он.

— Тут металлургический завод неподалеку, — буркнул Кудахтин.

— Как вы вытащили нас из Пентаграммы? — спросил Длиннорыл. — Она ведь непроходима для демонов? Генерал-майор Кудахтин усмехнулся.

— Непроходима, — согласился он. — Если только демон не находится внутри Пентаграммы меньшей по размеру. Тогда большая Пентаграмма превращается в обычную геометрическую фигуру.

18

Бессонница и земные страсти обуревали Сатану. В ночь перед Пасхой он бродил по кабинету, то и дело дымя вонючими сигарами Кавура.

Он представлял себя сидящим на огромном изумрудном троне. Ниже трона ликовала толпа, слышались приветственные крики — грешники и праведники Загробного мира славили своего Спасителя.

С небес на равнину падали две струи, превращаясь в реки шампанского и коньяка. Грешники и праведники с радостными криками ныряли в напитки и тут же на берегу братались, любились и резали на шашлыки блеющих баранов. По синему небу летели ангелы, демоны и бесы, образуя своими смешанными рядами буквы, которые складывались в надпись «Слава Сатане!». Из праведников стихийно образовывались рок-группы, лабающие на арфах тяжелый хэви-металл. Посреди райских кущ уже монтировались котлы для политических противников темнейшего князя и его союзников. Под некоторыми уже полыхало пламя, и угрюмые архангелы понуро усаживались в кипящую смолу.

Ворота Рая были распахнуты, и ликующие грешники входили в райские кущи.

Богу — богово,
Кесарю — кесарево!
Черту — чертово,
Слесарю — слесарево!
И мы шагаем
по райским кущам.
Нам было плохо,
но станет
лучше!

— скандировали хвостатые черти, выстраивая на лугу сложную пирамиду.

Три ипостаси стояли подле Сатаны.

Сатана привстал, приветствуя подданных, больно ударился обо что-то чугунно загудевшее и пришел в себя. Он стоял посреди склада рабочего инвентаря, и над ним колокольно и торжественно гудел котел для коллективного кипячения грешников.

«Нервы, — подумал Сатана. — Это нервы!»

Совсем другая картина представилась ему.

Торжественно обряженные в боевые доспехи архангелы вели его к котлу со святой водой. У котла выстроился торжественный караул из праведников. В котле уже сидели ипостаси и апостолы, которые отлично знали, что произойдет, когда Сатана коснется святой воды.

На троне восседал торжествующий Бог. Подле трона толпой стояли мрачные грешники, которых привели смотреть на казнь неудачливого Освободителя.

Мускулистые архангелы швырнули Сатану в котел, из которого послышался дикий вопль апостолов и Троицы. Сатана изогнулся, пытаясь избежать соприкосновения со святой водой, и…

Баммм!

Он снова пришел в себя под гудящим чугунным котлом на все том же складе рабочего инвентаря. Голова болела от очередного удара. Сатана сел на один из перевернутых котлов, закурил сигару и затянулся.

«Нервы, — подумал он. — Это нервы!»

19

— Товарищ генерал-майор, — строго по уставу обратился демон Смоляк к сидящему за рулем Кудахтину.

— Слушаю, Сергей Степанович, — добродушно отозвался тот. Полковник Двигун покосился на дремлющего Длиннорыла. Генерал-майор его понял.

— Не волнуйся, Сергей Степанович, — сказал он. — У этого черта один выход — с нами работать. Думаю, что он это поймет!

— Как вы нас нашли? — поинтересовался Двигун.

Генерал-майор улыбнулся.

— Я ведь не только генерал, Сергей Степанович, — сказал он. — Вам можно сказать. Я ведь еще и ангел-хранитель первого класса.

— А как вы узнали, где настоящий демон, а где я? — недоуменно спросил полковник Двигун. — По каким признакам?

— Ну зачем же по признакам? — удивился неожиданный ангел-хранитель. Мы получили вашу фотографию оттуда. — Генерал небрежно ткнул рукой вверх.

Длиннорыл на заднем сиденье пошевелился.

— Проснулся? — фамильярно сказал генерал Кудахтин. — А теперь представься по всей форме!

Демон ошалело хрюкнул и представился.

— Что дальше? — поинтересовался Кудахтин. — Будете сотрудничать с нами? Или предпочтете небытие?

Длиннорыл нервно вытер вспотевшее рыло.

— С кем это с вами? — спросил он, — Какую службу вы представляете?

— ГРУР, — сказал генерал-майор и пояснил: — Главное Разведывательное Управление Рая.

— Солидно, солидно, — сказал демон.

— Не слышу ответа, — сказал Кудахтин строго.

— А разве у меня есть варианты? — Длиннорыл снова утерся.

— Хороший ответ, — одобрил Кудахтин. — Подписочку о сотрудничестве дадите попозже. А теперь — к делу. Что вам удалось выяснить, Сергей Степанович?

Полковник подобрался.

— Покушение на Бога запланировано на Пасху, — доложил он. — Переворот возглавляет Троица, апостолы с ней в сговоре. Заряд заложен прямо под трон. А вот, — полковник указал на Длиннорыла, — это тот самый черт, которым и разработана вся операция. Он пояснит детали.

Генерал-майор Кудахтин одобрительно похлопал полковника по лохматому плечу.

— Молодец, — сказал он. — И разработчика вытащил! Не посрамил службы, Сергей Степанович! Прекрасно работал!

За окном мелькали похожие на привидения березы, сумрачные ели и сосны. Рассвет еще не наступил, но утро неотвратимо приближалось.

— В нашем распоряжении еще шесть часов, — сказал Кудахтин.

— Успеем? — тревожно глянул полковник Двигун.

— Ты забываешь о радио, — сказал Кудахтин. — Ваша часть работы закончилась. Теперь наш черед. А ты возвращаешься на Родину. В Лиде нас ждет самолет.

Машина мчалась по черному мокрому шоссе.

— Жена тебя ждет, — сообщил генерал.

— Это хорошо, — мечтательно отозвался Двигун.

Длиннорыл обидно засмеялся.

— В зеркало на себя посмотри, — посоветовал демон. — Тебе даже рога наставлять не надо, свои имеются. Любовничек!

— О твоем виде Нина Семеновна отлично осведомлена, — сухо сказал Кудахтин и вздохнул: — Не ценим мы наших жен. Истинные героини. Декабристки, можно сказать! — Генерал бросил гневный взгляд на демона. — Вам в Преисподней этого не понять.

Помолчали.

— О Санютине знаете? — спросил генерал-хранитель.

— Как же! — вскипел Двигун. — Подлец!

— Поверил нашему сантехнику, — вздохнул генерал Кудахтин. — А тот оказался американским шпионом. Еще с семидесятых! Ему тогда доверили кремлевские унитазы чинить, а он в них камеры установил. Да-а… Многих он тогда скомпрометировал, вплоть до самых верхов! Потому и пробрался в руководство — фотографиями шантажировал!

— Взяли? — лаконично поинтересовался полковник.

— С Божьей помощью, — кивнул генерал.

Длиннорыл восхищенно выругался.

— Преклоняюсь, — сказал он. — Уделали вы меня, черти! Мелькнуло проволочное ограждение, и колеса «фольксвагена» застучали по бетонным плитам взлетной полосы. В полутьме мимо машины летели искры из прогреваемых двигателей самолета.

— Ну, с Богом! — сказал генерал-майор.

Повернувшись к Длиннорылу, предупредил его:

— Бежать не советую. Аэродром в Пентаграмме!

— Отбегался, — устало сказал Двигун.

Генерал-майор взял Длиннорыла под лапу и доверительно сказал:

— Вам лучше сотрудничать с нами. У Сатаны в последнее время одни проколы случаются. А у нас перспективы! Все еще впереди, дружище!

— Нет у меня ничего впереди, — тоскливо сказал генерал.

— А перспективы? — бодро вскричал Кудахтин. — Вы же еще не знаете, что создаются новые структуры. Мы еще поработаем совместно, мы еще таких дел натворим, Вселенной тошно станет?

20

— Они его вытащили, Господи! — радостно доложил Гавриил. — И второго демона тоже взяли! Донесение от Кудахтина. Господи!

— Не зря Я его в ангелы-хранители произвел, — самодовольно заметил Бог. — Оправдал доверие, оправдал! Ты его, Гавриил, от нашего имени нимбом награди и крыльями позолоченными. За заслуги перед Небесным Престолом.

— Ты был прав, Господи, — сообщил архангел. — Это Троица!

— Бог ошибаться не может!

— Они Тебе на Пасху подарочек подготовили, — сказал Гавриил. — В Твой трон они его вмонтировали.

— Ничего, — бодро сказал Бог. — Сегодня Мы расставим точки!

Он неожиданно задумался.

— А с… этим что делать? Оправдал ведь доверие. В Рай его заберем?

Архангел усмехнулся.

— За него ангел-хранитель Кудахтин просит, — сказал архангел. — Ценный, говорит, работник. Просит оставить у них в штате.

— Ну, если ангел-хранитель за него просит, — пробурчал Бог. — Уважим Кудахтина, оставим ему обоих прохиндеев.

Он подумал и меланхолично заключил:

— И в Раю чище будет!

21

Три ипостаси топтались подле трона, на котором восседал Бог. Видно было, что ипостаси отчаянно трусят.

Сын Божий покрылся красными пятнами. Длинные дрожащие пальцы его теребили хитон. Дух то проявлялся, то снова уходил в алкогольное небытие. Голубь, нахохлившись, нервно крутил маленькой круглой головкой и время от времени порывисто трепыхал крылышками.

Он и начал первым:

— Что это?

— Где? — поинтересовался Бог.

— Во-о-он! — Голубь крылом указал на горизонт, откуда с ликующим ревом шли колонны праведников. Слаженно звенели арфы, доносилась песня:

Счастлив тот, кто кончину свою

каждый год отмечает в Раю!

Растеряли мы плоть,

но коль скажет Господь,

мы в бою отстоим жизнь в Раю!

Над белыми хламидами виднелись красочные транспаранты: «Бог — ум, честь и совесть Рая!», «Нет проискам Сатаны!», «С нами Бог!», «Воплотим решения конференции ангелов в жизнь!» и иное творчество праведников содержали плакаты.

— Благолепие и лепота! — умиротворенно сказал Бог.

— А это что? — встрепенулся Голубь.

— Где? — спросил Бог.

— Да вон же, во-он! — Голубь встрепенулся и расправил крылья. — Слетаю посмотрю!

— Не солидно, — сказал Бог. — Ты же ипостась. Архангелы слетают.

Голубь надул зоб — то ли от страха, то ли от отчаяния. Архангелы, летящие в небе, образовали белые фразы «Да здравствует Бог!», «Истина в служении Богу», «Да будет свет, да сгинет тьма в величье Богова ума!».

Дух багрово появился рядом с троном. Он был похож на гаснущий фейерверк.

Сын Божий порвал на арфе струну.

Бог укоризненно посмотрел на него.

— А где же ряженые херувимы? — проворковал Голубь, готовясь сорваться в воздух. — Слетаю посмотрю!

— Сиди! — снова приказал Бог. — Архангелы слетают! Голубь суетливо закружился на месте, быстро перебирая красными лапками. Со звоном лопнула на арфе вторая струна. Дух снова проявился и принялся что-то глотать. В воздухе запахло валокордином.

— Ура-а-а! — грянула толпа.

После третьего крика «ура» должен был сработать заряд под троном.

— Да здравствует Господь! — закричал Сын Божий и побежал вниз с явным намерением затеряться в толпе. По знаку Бога архангелы вернули его к трону.

Сын Божий дрожал.

От Духа густо несло валокордином и амброзией.

Голубь нервно выщипывал перышки из хвоста.

— Ура-а-а! — грянули праведники во второй раз.

Сын Божий застонал.

Издалека маленьким, но монолитным отрядом к Трону приближались апостолы. Слаженным хором апостолы пели:

А ты, апостол,
живешь в Раю!
Хитон по росту,
и ты в строю!

— Хорошо поют, — похвалил Бог. — Райские голоса!

— А это что? Что? — закричал Сын Божий и снова бросился бежать. Бомба! Бомба, Господи!

— Бомба! — завопили Голубь и Дух, разлетаясь от трона в разные стороны.

А апостолы, поравнявшись с троном, опустили арфы и, четко отбивая шаг, в третий раз грянули «Ура-а-а-а!», их крик радостно подхватили остальные праведники.

Сын Божий упал ногами к трону, пряча лицо в прижатых к траве руках. Апостолы так же слаженно упали в ожидании взрыва. Вместо грозного грибообразного облака над троном показался грузный старец с сияющим над головой нимбом и приветственно помахал толпе рукой.

И тогда из рядов апостолов резво вырвался и взбежал к трону апостол Петр, припал к стопам Бога и закричал:

— Я все скажу, Господи! Я все скажу!

Бог поднял привратника и прижал его к груди.

— Не надо, — сказал Он. — Я все уже знаю.

Сын Божий сел, озираясь, увидел невредимого Бога, суровых архангелов, отлавливающих в небесах Голубя и Духа, гневно обозвал привратника Петра иудой и привычно заложил руки за спину, хмуро бросив обступившим его ангелам и святым:

— Ваша взяла!

22

— Митенька. — Нина Семеновна Двигун взъерошила волосы любовника. — Ну, не хмурься! Ты должен меня понять!

Туломин вырвался.

— Я-а? — Он забегал по комнате. — Ты возвращаешься к этому рогоносцу, а я должен тебя понимать? Ты собираешься жить с покойником, а я тебя должен понимать?

Привычным театральным жестом он заломил руки.

Нина Семеновна закурила и спокойно оглядела любовника. К выходкам своего Митеньки она давно привыкла и знала, что все равно будет именно так, как хочется ей. Пикантность ситуации заключалась в том, что накануне встречи с любовником Нина Семеновна провела ночь с мужем и с радостным удивлением отметила его возросший после кончины сексуальный потенциал. Новый облик Сергея Степановича способствовал долгим любовным играм. О этот похотливый пятачок! О эти удивительные рожки!

Актер сел.

— Тварь рогатая! — с ненавистью сказал он.

Нина Семеновна лукаво и обещающе улыбнулась, положила руку на колено любовника и, потушив сигарету, придвинулась к нему. От женщины пахло дорогой французской косметикой. Она обняла Туломина и, уверенная в своей женской неотразимости, потянулась к нему губами.

Наконец оторвавшись от них, Нина Семеновна игриво шепнула:

— А рожки-то, Митенька, чисто твоя работа!

23

— Что ж, — рассудительно сказал Сатана. — Рано или поздно, но все проигрывают. Почему не проиграть Сатане?

— Какого черта ты связался с этими неудачниками? — спросил Бог, разливая по пузатым фужерам кагор. — Неужели ты думал, что с ними можно выиграть?

Сатана опрокинул бокал в пасть, бережно облизал пятачок.

— А на кого мне ставить, как не на грешников? — удивился он. — Да и Ты сам, Господи…

— Что Я?

— Ты сам поставил на прохиндея земного. Что же на праведников не ставил, грешную душу к делу привлек?

— Да, — сказал Бог. — С этим прохвостом Мне и в самом деле повезло. Согласись, что работа у Меня поставлена получше!

— Да ладно, — махнул лапой Сатана. — У нас с Тобою Вечность впереди. Еще неизвестно, что в следующий раз будет.

— Игра покажет, — согласился Бог. — Только ты ведь и в этот раз мечтал выиграть. Скажешь, не так? Как ты, кстати, с Люцифером поступил? Все-таки проштрафился он у тебя!

Сатана усмехнулся.

— Он у меня теперь главное украшение Ада. Думал я, думал и вдруг Данте вспомнил:

Шесть глаз точило слезы, и стекала

из трех пастей кровавая слюна…

— Понял, — кивнул Бог. — А Иуда, значит, тоже при нем?

Вместо ответа Сатана поднял бокал.

— Твое здоровье, — сказал он.

Сделал глоток и полюбопытствовал:

— А ты с этим прохвостом как поступил?

— По заслугам его, — туманно сказал Бог.

— Длиннорыла отдашь? — спросил Сатана.

— Я бы отдал, — вздохнул Бог, — только, понимаешь, меня за него очень хорошие люди просили. Нужная личность!

24

Сергей Степанович Двигун и Длиннорыл шли по сверкающему паркету кремлевских залов. Оба были в строгих черных костюмах. Портным пришлось потрудиться над брюками. Предлагалось сшить для хвостов специальные чехольчики, но на примерке оказалось, что чехольчики эти выглядят слишком игриво. Но Вячеслав Зайцев не зря считался модельером мирового класса, он легко обошел щекотливую проблему, сделав на брюках второй гульфик.

Сергей Степанович Двигун ухитрился спрятать хвост в штанину. Демон Длиннорыл прятать хвост отказался, и сейчас его хвост волочился по паркету наподобие кавалерийской сабли.

Демоны робели.

Заметив Президента и премьер-министра, оба демона едва не повернули назад, и вновь назначенному руководителю ФСБ пришлось подталкивать их в спины.

— Поздравляю, — сказал Президент и приколол к пиджаку каждого из них по Золотой Звезде Героя России.

Полковник Двигун не сплоховал. Его ответ «Служу России!» прозвучал словно лай сторожевого пса, охраняющего периметр мясокомбината.

Сплоховал майор российской разведки Длиннорылов (именно на эту фамилию была выписана государственная награда). Демон вскинул лапу и радостно проревел:

— Служу родному Аду!

Президент и премьер-министр сделали вид, что не расслышали его. В соответствии со сложившимися традициями каждый из них аккуратно коснулся губами свиных рыл демонов.

Бог вытер увлажнившиеся глаза, глядя на церемонию сверху.

Сатана с отвращением сплюнул.

Зевс покачал головой и, повернувшись к Гефесту, сказал:

— Устарели твои медные кастрюли, Гефест! Выписывай командировку к японским демонам. Были бы мы технически оснащены, этот выскочка сейчас бы у тебя мехи раздувал.

Большой Красный Медведь в баре «Цыпочки дяди Джо» утешал своего начальника:

— Что поделать, мистер Полби, — рок! С ним не поспоришь! Можно и без этой гребаной разведки вполне прекрасно прожить. Хочешь, я тебя разным шаманским штучкам научу? И как гризли приманить, как оборотнем перекинуться… Хочешь?

Полби мрачно пил, как это обычно делают американцы, у которых случились неприятности. Он хотел напиться и поэтому заказывал стакан за стаканом виски с содовой. Содовой было куда больше виски, поэтому пьянка превратилась в нудный долгий процесс.

Полби страдал.

Нина Семеновна Двигун высадила любовника у театра и отправилась в магазин за бутылкой шампанского, чтобы им отметить награждение супруга. Бесы уличного движения пытались устроить супруге ненавистного полковника дорожно-транспортное происшествие, но ничего у них не вышло ангелов-хранителей в этот день было ничуть не меньше, чем работников ГАИ, а бдили они не в пример зорче милиционеров.

Радостно улыбаясь, Нина Семеновна ехала домой и рассеянно думала, не дать ли отставку милому Митеньке, который даже в сравнение никакое не шел с прибавившим в мужественности Сергеем Степановичем. Ах этот бодливый козлик! Пожалуй, Нина Семеновна Двигун была действительно счастлива.

25

Холодны были льды Коцита!

Иаков и Левий Матвей спустились еще ниже, и стала видна огромная снежная баба. Баба эта была рогатая и с хпостом. Глаза ее были живыми и бешеными от злости.

— Иуда! — позвал Иаков. — Эй, кариотянин, ты где?

— А где мне еще быть? — донеслось сверху.

— Живой?

— А что покойнику сделается? — Иуда зашевелился в пасти Люцифера, взялся за его левый клык и свесил вниз растрепанную рыжую голову. — Мучаюсь только от холода. Вы-то как?

— Троица под амнистию попала, — вздохнул Левий Матвей. — А мы мордой не вышли. Происхождение не то. Пока здесь кантуемся…

— Продали нас, — сказал Иуда.

— Ничего, — подбодрил его Левий Матвей. — Будет и на нашей улице праздник! Потерпи немного. Есть хорошая идея.

— Нет. — Иуда устроился поудобнее, насколько можно говорить об удобствах в пасти демона. — Я уж лучше здесь отсижусь!

— Ты послушай, — загадочно сказал Иаков.

— И слушать не желаю! — отрезал кариотянин. — Идите, братцы, идите! Поймают вас здесь Загребалы, всем плохо будет!

— Да уж куда хуже? — в один голос вздохнули его бывшие товарищи.

Пронизывающий ледяной ветер выл над ледяными торосами замерзшего озера. И печально было смотреть, как удаляются две крошечные понурые фигурки бывших апостолов. Иуда долго смотрел им вслед, потом с трудом повернулся на шершавом, как наждак, языке Люцифера.

— Ты бы хоть пламя изрыгнул, — укоризненно сказал он, — Согрелись бы немного!

26

— Скучно, — сказал Бог, получив на четыреста тридцать седьмом ходу мат от хитроумного Сатаны. — Все-таки не игра это! Так — чтобы вечность скоротать!

— Давай в живых сыграем? — с готовностью предложил Сатана.

— Вот и Аллах пристает, — вздохнул Бог. — Сыграем в живых, сыграем в живых! Такой газават получится!

— Втянет Он Тебя, — сказал Сатана. — Придется Судный день раньше времени объявлять!

— Того и боюсь, — согласился он. — С тобой-то привычнее. Ты и правил придерживаешься. А с богами сложнее. Как греки говорят, боги дерутся, а хоронят людей.

— Так сыграем? — повторил предложение Сатана.

— А как ты себе это представляешь? — без особого интереса спросил Бог.

Сатана ответил сразу, видно было, что он к разговору готовился.

— Ты за Кремль сыграешь, я-за Белый дом. Ходы не возвращаем, играем без матов и до последней фигуры. Ну как?

Бог прикинул.

— Идет, — сказал он. — Все равно делать нечего. Буду играть с жертвами. Для начала Я тебе всех пешек из социалистического лагеря отдам!

г. Царицын, 1993 год

Владимир Васильев
ВОПРОС ЦЕНЫ

Повесть

(Цикл «Ведьмак из Большого Киева»)

— Эй, ведьмак! Вставай! Тут пришли…

Геральт поднял тяжелую со сна голову и попытался разлепить веки. Не получилось.

— М-м-м… — сказал он. — М-м-му…

Его нетерпеливо потрепали по плечу.

— Вставай, ведьмак!

Пришлось собраться. Постель еще звала, манила теплом и уютом, сладкая муть заволакивала сознание. Но он уже впустил в голову холодную, как порыв февральского ветра, пробудительную струю.

Сон сняло как рукой. Конечно, он поспал бы еще некоторое время, если бы представилась возможность. Но возможность, похоже, не представилась.

Геральт открыл глаза, откинул одеяло в сторону и сел на постели.

Редко когда ему доводилось спать на настоящей постели — чистой, с хрусткими накрахмаленными простынями, с подушкой, накачанной воздухом. Чаще выпадало коротать ночь жизнь знает где — в заброшенных зданиях, прямо на грязном дощатом или, хуже того, — цементном полу, в компании нахальных отожравшихся крыс. На мрачных автомобильных свалках-кладбищах. В бетонных джунглях завода, в пропитанных запахами контактной сварки цехах, посреди металлического скрежета и снопов ослепительно желтых искр, в самом сердце таинственных процессов, результатом которых было рождение машин или какой-нибудь утвари.

Пути ведьмаков пролегают вдали от насиженных мест. И когда удается заночевать в роскоши отеля или комнаты отдыха, никто из ведьмаков не спешит подниматься ни свет ни заря, всякий норовит понежиться до полудня.

Геральт взглянул на часы — десять двадцать семь — и наконец обратил внимание на разбудившего его паренька из обслуги, не то носильщика, не то уборщика.

«Надо же, — подумал ведьмак с удивлением. — Снова ко мне пришли. Сами. Не приходится бродить и скитаться в поисках работы. Не успел от прошлого дела отойти — и опять я кому-то нужен».

Неужели наступили светлые времена? В это хотелось верить — сильно хотелось. Но скептик, живущий в каждом из живых, не спешил верить в хорошее. Геральт протяжно зевнул и небрежно осведомился: — Ну, чего тебе?

Никогда нельзя показывать, что ты заинтересован в работе. Даже вот этому простодушному пареньку на побегушках — нельзя. Ведьмак должен быть бесстрастен, невозмутим и высок, запредельно высок, выше любых обыденных дрязг, которые порой так волнуют разношерстное киевское население.

— Собирайся. Хозяину понадобился номер… — сказал паренек.

— Номер? — несказанно удивился Геральт. — Но я же заплатил до полудня!

— Только что важный господин приехали… А номеров с удобствами нет. Хозяин велели тебя переселить в угловой. Геральт упрямо насупился: — Какого черта! У меня еще полтора часа!

Он собрался уже плюхнуться назад, в дышащую теплом утробу постели и блаженно вползти под одеяло, но тут дверь с грохотом отворилась и в номер втиснулся высоченный вирг — клыки наружу, костюмчик из салопа на Крещатике. Следом ввалился еще более крупный мордоворот. В необъятной кожаной куртке, джинсах и тяжелых ботинках. Куртка аж лоснится. Не иначе, охранник.

— Ну, что тут? — громогласно вопросил вирг, с отвращением глядя на полуголого ведьмака.

Мордоворот — тоже, разумеется, вирг — бесшумно опустил на пол тяжелый хозяйский чемодан, перехваченный дорогими ремнями. Следом за виргами в номер просочился и хозяин отеля — худой и гибкий, как глиста, метис. В его облике безошибочно угадывалась человеческая кровь, орочья и, похоже, редкая примесь ламиса.

— Не извольте беспокоиться, сударь! — тараторил хозяин. Похоже, он продолжал тираду, начатую еще в коридоре. — Момент! Сейчас ведьмака переселим, номер приберем и живите на здоровье!

Вирг вяло покосился на хозяина и снова стал глядеть на ведьмака.

— Ну, чего сидишь? — угрюмо пробасил охранник. — Приглашение нужно? Собирай свои манатки и проваливай.

В тоне охранника не прослеживалось ни тени угрозы или раздражения — обычное уверенное спокойствие живого, привычно делающего свою каждодневную работу.

— А в сортир мне зайти позволят? — справился Геральт миролюбиво.

— На коридоре зайдешь! — буркнул, как отрезал, вирг-хозяин. Ведьмак утомленно вздохнул.

«Н-да. А я, дурак, размечтался. Работа, заказ… Светлые времена…» Времена и не думали меняться.

Он встал; быстро, но без излишней спешки оделся. Рюкзачок свой походный по извечной привычке с вечера распаковывать не стал, даже зубную щетку с пастой вчера в ванной не оставил, с собой забрал и на привычное место сунул, в боковой вертикальный кармашек. Поэтому сборы ограничились лишь одеванием, обуванием да извлечением из-под кровати мощного помпового ружья. Рабочего ведьмачьего инструмента.

— Ключ? — потребовал вирг-хозяин, недовольно кривя губы.

— В дверях, — спокойно ответил Геральт.

Кажется, спокойствие ведьмака немного разозлило вирга. Не покорность, а именно спокойствие живого, уверенного в своей силе и своем праве, но почему-то решившего уступить чужому нахрапу.

Вирг обернулся — ключ с прицепленной грушевидной блямбой действительно пребывал в замке. Геральт с вечера даже не заперся, поэтому парнишка-служащий гостиницы смог беспрепятственно войти в номер.

— Свободен. — Вирг величаво повел рукой, словно выталкивая в коридор кого-то невидимого.

В номер уже впархивали тетеньки-горничные, кто с шваброй и веником, кто с ошалевшим от спешки пылесосом, кто со стопкой свежего белья в руках.

Геральт вышел в длинный прямой коридор, но свернул, вопреки ожиданиям сопровождающего паренька, не налево, к тупиковым дешевым номерам без удобств, а направо, к лестнице.

— Эй, ты куда? — удивился паренек, хватая ведьмака за рукав.

Геральт не ответил. Он единственным движением высвободился; молча, хищно и выверенно ступая через ступеньку, спустился на первый этаж, в холл, и приблизился к портье за низкой стойкой. Портье, прилизанный человек лет тридцати пяти, дежурно улыбнулся ему навстречу.

— Из двести шестого? — осведомился он вкрадчиво. — Вас ведь переселили в двести сорок второй. Ключ вон, у него. Портье указал на парнишку.

— Я не буду переселяться на полтора часа, — пояснил Геральт. — Я ухожу.

— А! — Портье даже слегка обрадовался. — Тогда всего хорошего. Надеюсь, вам у нас понравилось. — Нет, — возразил Геральт. — Не понравилось. — Почему? — изумился портье.

— Потому что мне не дали поспать в оплаченном номере. Потому что меня выставили в коридор, как последнюю шваль. А вчера, кстати, с полтинника даже сдачи не дали, хотя номер стоил тридцать семь гривен.

— Ну, — портье несколько смешался, — так получилось. Приехал господин Фольксваген, а у нас как на грех ни единого свободного люкса… — И поэтому нужно было выгонять меня?

— Ну а кого еще? В остальных живут гости с положением, с именами…

Портье, кажется, понял, что несет что-то не то, поэтому умолк, выжидательно уставившись на Геральта. Потом сунулся под стойку и выложил перед Геральтом четыре купюры — десятку и три по одной гривне. — Вот сдача.

— Сдача? — удивился Геральт. — Ну уж нет! Давай назад мой полтинник. Портье озадаченно захлопал глазами. — Э-э-э… А, собственно, почему?

— Ну как? — принялся объяснять Геральт. — Вы мне предоставили номер. А потом отобрали его. Вот и я — прежде заплатил, а теперь отберу. Вес честно.

— Но ведь вы переночевали! — Портье не желал соглашаться.

— Ну и что? — Ведьмак слегка повел плечами и качнул лысой татуированной головой. — Вчера заплатил. А сегодня решил, что за такой сервис грех платить. Ты радуйся, что я неустойки с вас не требую. Портье от такой наглости окончательно растерялся.

— Неустойки? Ты спятил, ведьмак? Проваливай давай, пока я охрану не вызвал!!

Геральт во второй раз за это утро утомленно вздохнул, опустил ружье и рюкзачок на мраморный пол и вдруг резко вспрыгнул на стойку. По холеной роже портье он с удовольствием съездил ботинком. С размаху. Второй администратор, сидящий по соседству, потянулся было к кнопке тревоги, но ведьмак первым неуловимым движением извлек откуда-то из-под куртки узкий метательный нож, а следующим движением, столь же неуловимым, послал его в молниеносный полет. Тюкнув, нож вонзился в деревянную перегородку по соседству с кнопкой. Администратор резко отдернул руку и испуганно замер, поводя глазами. В холле воцарилась обтекаемая тишина.

Геральт пнул кассовый ящик (тот звякнул и с готовностью распахнулся, видимо, не на шутку испугавшись ведьмак), отсчитал пятьдесят гривен десятками и снова перемахнул через стойку. Забросил рюкзачок за плечо, подобрал ружье.

На полу за стойкой стонал и размазывал по лицу кровь несчастный портье. Администратор с округлившимися глазами боялся пошевелиться, только часто-часто моргал. — Нож-то верни, — миролюбиво попросил Геральт. Тот суетливо выдернул нож из перегородки и опустил на стойку. Руки у него мелко тряслись.

— Я бы сказал вам спасибо за ночлег, — обратился Геральт к служащим гостиницы. — Но, сами понимаете, не в этот раз. Так что бывайте… Он подмигнул и ровным шагом направился к выходу.

Уже на улице он оглянулся — не успевшие поселиться потенциальные гости горе-отеля вышли следом за ним и торопливо разбредались кто куда. Кто ко входу в метро, кто к троллейбусной остановке.

«А в сортир я так и не зашел», — мрачно подумал Геральт, подойдя к трассе и поднимая руку.

Желтая «Десна» с шашечками на дверях остановилась почти сразу.

— На базар, — велел Геральт, втиснувшись на переднее сиденье.

— На какой? — весело уточнил орк-таксист, в самом расцвете дядька. Было ему с виду лет двести — двести пятьдесят.

— Я пошутил. — Геральт слегка улыбнулся. — Мне на вокзал.

— На какой? — Орк ничуть не смутился и второй вопрос задал так же весело. — К поездам… — На Южный, что ли? — хмыкнул таксист.

— Извини, я в Харькове впервые. А приехал ночью на попутке из Луганска. Так что понятия не имею, откуда у вас поезда ходят.

— А куда ты собрался-то? — справился таксист, разворачиваясь и выруливая в левую полосу. — На юг. Херсон, Одесса, Николаев. Куда-нибудь туда.

— Тогда точно на Южный, — удовлетворенно подытожил таксист. — С ветерком или как?

— Какой же живой не любит быстрой езды? — усмехнулся Геральт, подставляя лицо ветру, что рвался в открытое окно.

Усмехнулся он потому, что вспомнил слегка переиначенную поговорку днепровских моряков-речников. Те говорили: «Какой же живой не любит долететь до середины Днепра?» — и дружно ржали после этой фразы во все испитые и прокуренные матросские глотки.

Такси резво неслось по проспекту, втираясь между менее проворных автосородичей, гуляя из ряда в ряд, подрезая и подсекая менее расторопных. «Десна» и таксист, казалось, были созданы друг для дружки, слились в единое целое, в странную сущность для уничтожения расстояний. Геральт знал, что до вокзала такой езды по одному из самых известных районов Большого Киева — Харькову — минимум полчаса. Широкий проспект был забит автомобилями, и если бы не умелый водитель и опытная легковушка-такси, ехать бы Геральту не менее часа.

— Эх-ма… — посетовал водитель, стартуя после очередной остановки перед светофором. — Плотное сегодня что-то движение. Как бы в пробку не влететь. А за мостом точно пробка, нутром чую…

Некоторое время они шли в потоке: впереди джип «Хортица», позади трехтонный грузовик «Ингул», по бокам легковушки — белые «Черкассы»-универсал и какой-то европеец, не то «Опель», не то «Рихтхаген». Шли, ясное дело, со скоростью потока.

— Точно, пробка, — бормотал водитель, вытягивая шею и вглядываясь в трассу за лобовым стеклом. — Да там всегда пробка… — Это надолго? — осведомился Геральт.

Не то чтобы он куда-то спешил. Но сидеть в такси посреди скопища прирученных и диких автомобилей — малоприятное занятие.

— Кто его знает… Давай-ка мы в обход рванем. Так дальше, но зато быстрее. Давай?

— Давай, — милостиво согласился Геральт. Ему было все равно, как ехать.

И началось. Орк-таксист принялся настырно втираться в левый ряд, высовываясь в окно и сигнализируя коллегам-водилам рукой, моргая фарами и беспрерывно бибикая. Ведьмаку казалось, что в этом металлическом стаде перестроения решительно невозможны, но спустя десять минут их желтая «Десна» уже стояла в крайнем левом ряду перед очередным светофором и размеренно помигивала поворотиком. Весь следующий квартал слева был занят территорией какого-то завода; что это за завод, Геральт не знал, а никаких опознавательных знаков или плакатов ни на головном шестиэтажном здании, ни на увенчанном спиральными витками проволоки-колючки заборе не наблюдалось.

Дали зеленый; «Десна» стремительно сорвалась с места и успела вписаться в поворот и даже проскочить полосы встречного движения раньше, чем встречные машины. Ведьмака ощутимо вдавило в сиденье.

— Ого, — пробормотал он. — Сильно! Производит впечатление…

— Сюда вряд ли кто сунется, — пояснил орк. — Дорога паршивая, да еще выходит жизнь знает куда, аж к Центральному рынку на зады. Но оттуда есть тоннель к путям Южного вокзала, так что ты пройдешь. Ну а я потом на Шалаевку выверну, и все дела, мне оттуда домой близко.

Геральт молча кивнул. Всяко этот вариант интереснее пробки на проспекте.

Дорога и впрямь была плохая — россыпь выбоин на ветхом асфальте, словно били здесь шрапнелью великанские пушки. Высоченная и серая, как беспросветность, заводская стена тянулась сколько хватало взгляда. Это справа от дороги. А слева то вставали низкие, похожие на бараки домишки с битыми окнами, то простирались захламленные пустоши, то прятались за плохонькими оградами дворы мелких фабрик. И это буквально в двух шагах от запруженного транспортом проспекта!

За «Десной» вставал жиденький пыльный шлейфик — так давно по здешней дороге никто не ездил.

— Видал? — прокомментировал обстановку неунывающий орк. — Двести метров в сторону, и все, как и не Харьков. Дыра дырой, будто в глушь заехали. Зато пробок нет!

Таксист довольно ухмыльнулся и бросил машину вправо, огибая очередную выбоину. Машина не возражала: бить амортизаторы на встречных кочках — кому приятно?

Они ехали минут двадцать, а картина совершенно не менялась. Заводская стена справа и нежилые кварталы слева. Если бы за заводским забором что-то отдаленно не грохотало, тут царила бы ватная тишина, еле-еле вспарываемая тихим урчанием ухоженного «деснинского» мотора. А потом они увидели. Что — Геральт сразу и не понял.

Черная горелая проплешина на дороге; асфальт, превратившийся где в мелкую крошку, где в оплавленный шлак. Чудовищный пролом в фасаде двухэтажного здания, словно на здание свалилось из поднебесья исполинское ядро. Свалилось и растаяло, обнажив проломленные перекрытия и пыльное нутро давно заброшенных комнат. И еще — узкая, метра три всего шириной, просека, уводящая в глубь квартала.

— Е-мое! — вымолвил орк, притормаживая, и заливисто присвистнул. — Час назад этого не было.

— Останови-ка, — велел Геральт сухо. Излишне, пожалуй, сухо: таксист-то ни в чем не виноват. Но обращать внимание на мимолетные обиды орка у ведьмака не возникало ни малейшего желания. Впрочем, водила и не обиделся. С готовностью придержал «Десну» и тотчас полез наружу. — Стой! — одернул его Геральт, выскальзывая из такси. Орк застыл, успев только отворить дверцу. Ведьмак быстро обошел машину, нашарил в кармане деньги; протянул таксисту десятку и велел:

— Вот, держи. На вокзал я не поеду. А ты разворачивайся и уезжай.

— Почему? — изумился орк.

Геральт посмотрел в его черные и блестящие, как смола, глаза, в которых невозможно было различить зрачки. — Потому что здесь опасно.

— Опасно? — не понял орк. — Да я тут сорок лет езжу, парень! Ты небось еще и у папаши в штанах не шевелился…

— Видел когда-нибудь такое? — оборвал его Геральт, указав рукой на изувеченное здание. Изувеченное совсем недавно, пыль еще не успела осесть, а разломы на бетонных панелях и торцах перебитых арматурин были совсем свежими, светлыми.

— Здесь — нет, — коротко ответил таксист.

— Если бы увидел, ты бы здесь уже не ездил, — сказал Геральт.

— Почему? — вторично изумился орк. Ведьмак понял, что на слово таксист ему не поверит.

— Жизнь с тобой, орк. Но учти, я тебя предупреждал. С этой секунды за свое благополучие отвечаешь ты сам и никто иной. Уяснил?

— Тю! — Орк поглядел на Геральта как на слабоумного. — А доселе, что ли, ты за мое благополучие отвечал? Чудак ты, человече! Я за тебя отвечал, как шофер, и «Деснуха», лапушка моя.

Геральт пристроил шмотник-рюкзачок за спиной и поудобнее приторочил к боку ружье. Потом проверил на поясе гранаты. Таксист смотрел на него со странной смесью скепсиса и уважения. — Ты что, на войну собрался? — поинтересовался он.

— Моя жизнь — сплошная война. — Геральт пожал плечами. — Я ведьмак.

— Ведьма-ак? — протянул орк; лицо его вытянулось. — То-то я смотрю, татуировка у тебя странная…

Цветная ведьмачья татуировка, как водится, украшала голову Геральта: у правого уха — угловатая туша карьерного экскаватора, через весь затылок — суставчатая лапа, а у левого — зубатый ковш, нависший над фигуркой живого, не то человека, не то эльфа. Живой казался маленьким и жалким рядом с этим стальным чудовищем. Неведомый татуировщик вдохнул в картинку столько жизни и движения, что казалось, будто ковш сейчас обрушится не то на человека, не то на эльфа, что механические сочленения сейчас лязгнут и оборвут чей-то путь.

— Ну что? Теперь вернешься? — неприязненно спросил Геральт.

— Нет, — решительно выдохнул орк. — В конце концов, мне ведьмаки ничего плохого пока не сделали. — А вдруг я сделаю?

— Вот сделаешь, тогда и поберегусь, — буркнул таксист.

Геральт молча повернулся и зашагал в зев недавно возникшей просеки.

— Учти, орк, — предупредил Геральт. — Завязнешь — я тебя вытаскивать не буду.

— Больно надо, — огрызнулся таксист и вытащил из внутреннего кармана полотняной куртки небольшой короткоствольный револьвер.

«Ой-йо… — ужаснулся ведьмак. — Пукалка-то ему на что? И как он прожил двести с лишним лет? Неужели все время совал голову в самое пекло и все время это сходило в итоге с рук?»

В подобное верилось очень слабо. Наоборот, долгоживущие Большого Киева и других мегаполисов отличались повышенной осторожностью и мнительностью, доходящими порой до сущей маниакальности. Ведьмак принимал это как должное, ибо знал: скорость воспроизводства долгоживущих рас неизмеримо ниже, чем у людей. Жизнь каждого эльфа, орка, гоблина или вирга воистину бесценна. Это люди мрут сотнями, а возрождаются тысячами. У остальных все иначе.

Впереди было тихо, только на территории завода продолжало гулко и размеренно бухать. Молот там работал, что ли? Орк, слава жизни, замолчал, и Геральту предоставилась возможность подумать. Как всегда на ходу, потому что ведьмакам свойственно уплотнять время.

Итак, кто же может оставлять такие следы и чинить такие разрушения? Кто или что? Несомненно, это машина, и столь же несомненно — это специализированная машина. Причем не транспортная. Во всяком случае, по основной специализации.

— Эй, — обратился к таксисту ведьмак. — А что это за завод у нас за спинами, а? Ты не знаешь?

— Харьковский тракторный. Хэтэзэ то бишь. Его уже лет сто не трогают, дурное это место. А там дальше — завод Малышева…

Но завод Малышева Геральта сейчас интересовал мало. Иное дело — ХТЗ. — Лет сто, говоришь? — задумчиво переспросил ведьмак.

— Ну, может, больше. При технике Биксапте туда снаряжали досмотровую группу, я помню, я их возил. Но что-то у них не заладилось, полгруппы положили, образцов не добыли, а к линиям так и не добрались.

— Дикие машины на завод наведываются? — продолжал допытываться ведьмак. — А то как же! Ночами в основном. — Ввозят или вывозят?

— Откуда мне знать? — Орк сердито передернул плечами. — Что я, гаишник-следопыт, что ли?

— Ты ведь шофер. Тебе ли не понять, порожняк с завода выезжает или груженые? Орк помялся; потом неохотно ответил:

— Да не присматривался я… Вроде всяко бывает: когда груженые уходят, а когда и порожняк.

— А в грохоте перерывы бывают? Или так и грохочет все сто лет без продыху? Таксист снова задумался.

— Нет, — протянул он почти без сомнения. — Тут не шибко грохочет, но совсем уж мертвой тишины я тоже не припомню. Что-то там шевелится все время за забором. Маневрирует.

Тем временем они миновали первый замкнутый дворик; просека тянулась дальше, через пролом в дырчатом бетонном заборчике ростом с человека. Слева пролом был аккуратным, почти ровным, зато справа на заросший жиденькой травкой газон рухнуло несколько лишних секций, а столбики сильно накренились и торчали из земли, словно гнилые зубы. Просека тянулась вперед, через внутриквартальную улочку, в соседний двор. Тут неведомая машина свалила по пути лишь несколько толстых деревьев. Свалила и протащила до угла неповрежденного двухэтажного домика. Во дворе чудище проутюжило загородку с какими-то ящиками, от которых ныне сохранились лишь щепы, и водяную колонку. Из обнажившейся трубы вовсю хлестал веселый двухметровый фонтан.

— Дела-а-а… — протянул орк. — Слушай, ведьмак, ты с чудовищами дело имеешь. Скажи, что это?

— Не знаю, — честно ответил Геральт. — Что-то могучее и опасное. — Не знаешь? Слушай, а ты точно ведьмак? — Точно, — угрюмо заверил Геральт.

Квартал был тоже явно необитаемым. С одной стороны, это хорошо, никто не пострадал пока. Но с другой — если Геральт надеялся получить работу, в необитаемом квартале он ее точно не получит, приди сюда хоть дивизия бешеных самоходок. Обнадеживало только одно: воспоминание о запруженном автотранспортом проспекте в двадцати минутах отсюда. Как только жизни и благополучию обывателя-киевлянина возникает хоть малейшая угроза, ведьмакам работа находится поразительно быстро.

Орк-таксист, не выпуская из рук свой дурацкий револьверчик, упрямо крался за Геральтом. И не думал отставать или отступать. Геральт на него не глядел, просто чувствовал за спиной живое присутствие. Гораздо больше ведьмака занимали ближайшие окрестности. Следы на асфальте и земле, увечья зданий, оград и фонарных столбов, удушливые клубы поднятой пыли и едва заметный запах высококачественной смазки.

Геральт ожидал нападения с минуты на минуту. Чудовище не станет бездумно шастать по порожним дворам. Ему, как и всякому чудовищу, нужны жертвы. Нужны живые.

В силу своей профессии Геральт хорошо разбирался в чудовищах. Даже в доселе невиданных. Потому что все чудовища во многом схожи.

— Шахнуш тодд, — ругнулся орк, споткнувшись о торчащий из земли металлический прут. — Долго нам еще красться, а, ведьмак?

Геральт не ответил. Он пружинисто шел вперед, прижимаясь к стенам зданий и заборам, избегая открытых пространств. Мало ли какая гадость может заметить их с крыши или дерева? Заметить и сигануть. Ищи потом свищи неосторожного ведьмака и опрометчивого таксиста…

Там, откуда они пришли, что-то оглушительно бабахнуло. Геральт сразу же замер, повернув голову и вслушиваясь. Тишина враз стала плотнее, ощутимо толкнулась в уши, зазвенела.

Орк снова что-то сквозь зубы прошипел; Геральт заставил его умолкнуть единственным резким жестом.

— Так! Назад, к «Деснухе» твоей, — велел ведьмак вскоре. — Он вернулся. — Кто? — Не знаю. Тот, кто здесь шастал. — Куда вернулся?

— На завод. Больше ему неоткуда взяться. И возвращаться некуда. Только на завод.

На обратном пути Геральт почти не соблюдал мер предосторожности.

Когда они пересекали последний фабричный двор, стала видна тонкая струйка сероватого дыма, что расплывающейся свечечкой тянулась в осеннее харьковское небо. Геральт подумал, что его первые подозрения, похоже, оправдываются.

Он угадал. На месте ладной желтой «Десны» теперь полыхал почерневший остов. Горячий воздух рождал над пламенем полупрозрачных фантомов.

Таксист при виде этого остолбенел, потом издал протяжный жалобный стон. — А-аф! Лапушка! Моя «Деснуха»!

На него жалко было смотреть: как и любой водила, орк успел за долгие годы крепко привязаться к своей верной легковушке. Утратить ее — все равно что утратить частицу себя. Геральт вполне понимал его чувства. Но отнюдь не разделял их.

— Я предлагал тебе убраться, орк. Теперь не хнычь. Таксист — точнее, уже экс-таксист — обратил к ведьмаку замутненный взор.

— Система тебя побери, ведьмак! Не зря вас проклинают живые: не успеешь с вашим братом связаться, тут же приходит несчастье.

— Есть такое дело, — не стал возражать Геральт. — Но кто тебя за мною тянул? Орк отвернулся и глухо сказал: — Никто.

— Вот и не хнычь теперь. Лучше подскажи — где тут поблизости заночевать можно, чтоб не на голом полу и не с крысами в обнимку?

Чернее тучи, орк все же нашел силы вести осмысленную беседу: — А ты что же… раздумал уезжать на юга?

— Раздумал. Когда с завода выходит ТАКОЕ — ведьмаку негоже уходить. Да и глупо бежать от заработка. — А с чего ты взял, что я буду тебе помогать?

— С того, — сообщил Геральт, — что тебе нужна новая легковушка. Поможешь мне — будет. Орк вопросительно уставился на Геральта.

— Новая? А не брешешь? Впрочем, живые гутарят, что ведьмаки никогда не врут. — Это правда. Орк продолжал колебаться.

— А еще гутарят, что ведьмаки задаром никому не помогают…

— И это правда, — подтвердил Геральт. — Но я ж тебе ее не дарить собрался. Помогать мне будешь. — Помогать ведьмаку? — Орк слегка опешил. — Я?

— Не бойся, — поспешил успокоить его Геральт. — Ничего особенного от тебя не потребуется. Сейчас мне нужно отсидеться, подумать и поесть. Ты ведь можешь это устроить, я знаю. Ничего сложнее я от тебя и впредь не попрошу. Так что прячь свою пукалку и веди. Не может быть, чтобы в этих развалинах совсем никто не жил. А раз ты тут часто ездишь, должен местных знать. Поколебавшись еще немного, орк наконец решился: — Ладно. Пошли. Все равно я теперь безработный…

И он повел ведьмака прочь от останков любимой легковушки. Дальше, вдоль заводского забора, в направлении задов Центрального рынка. То и дело оглядываясь на свою увечную спутницу. Геральт в отличие от него не оглядывался.

Это выглядело как гараж. Впрочем, это и был гараж — один из нескольких сотен. Заключенные в кирпичную ограду ровные ряды одинаковых двухэтажных коробок. Первый этаж — бокс с технической ремонтной ямой, второй — небольшая комнатка-мастерская, логово механика-самоучки, толком в технике не разбирающегося, но способного излечить не слишком сильно захворавшую машину.

Гаражи располагались немного на отшибе; за извилистым оврагом шеренгами возвышались пятнадцатиэтажные коробки недавнего выроста, а за пятидесятиметровым пустырем начинались те самые нежилые кварталы, куда наведалось НЕЧТО с завода. Ну и сам завод, конечно, лежал совсем рядом, по ту сторону паршивой дороги, первую половину которой Геральт и орк-таксист проехали на сожженной ныне «Десне», а вторую отмахали на своих двоих.

— Вот, — невесело сообщил орк. — Здесь он и обитает.

Кажется, бедняга-таксист с каждой минутой становился все мрачнее и мрачнее. — Один обитает? — уточнил Геральт. — Один.

Некоторое время ведьмак молчал, разглядывая угрюмого спутника, которого еще совсем недавно пытался прогнать. Потом скептически покачал головой и огляделся.

Они стояли на приступочке перед дверью в комнатенку второго этажа. Ключ, который орк только что вынул из-под коврика, торчал в замке; дверь была полуоткрыта. Вдоль одной стены комнатенки вытянулся рабочий стол с небольшими тисками и разбросанным по столешнице инструментом. Ко второй стене приткнулись старый продавленный диван, тумба с телевизором и столик поменьше, видимо, совмещающий функции письменного и обеденного.

Не в силах больше видеть кислую физиономию орка, Геральт фыркнул, сбросил с плеча рюкзачок и спустился по металлической лесенке вниз, в пространство между гаражами. Выбрал ворота с навесным замком, внимательно осмотрел запоры; потом вынул из узкого кармана складной нож и небольшой слегка изогнутый стержень. Из комплекта ножа ведьмака заинтересовало только шило. С замком Геральт манипулировал недолго, меньше минуты. Разумеется, открыл, Потом некоторое время возился с врезным замком, тоже вполне успешно. Он не угадал: вскрытый гараж оказался пустым.

— Шахнуш тодд! — выругался ведьмак сквозь зубы. — Я должен был догадаться! Если тут никто не ошивается, кроме единственного кобольда, искать надо в гаражах с автоматическими замками…

Орк с толикой интереса наблюдал за изысканиями ведьмака сверху, с приступочка.

Второй гараж Геральт выбрал безошибочно: внутри обнаружился серебристый джип «Хортица», причем явно уже имевший дело с живыми. Ведьмак просто приоткрыл дверцу, вынул из замка зажигания ключи и, позвякивая ими, поднялся к таксисту.

— Держи. — Он вложил ключи орку в ладонь. — Поди, лучше твоей «Десны»… Орк удивленно переводил взгляд с ключей на ведьмака. — Что… уже? Это мне?

— Тебе, — проворчал ведьмак, подхватив рюкзачок и направившись к дивану. — А то чуть не плачешь по своей колымаге… Орк из мрачного сделался просто грустным.

— Да разве дело в новой машине? Что я — машину себе не найду? Я «Деснуху» свою любил, понимаешь? Да и на кой ляд мне джип, он топлива жрет втрое больше.

— Не бухти, — посоветовал Геральт. — Джип есть джип. Ездил бы ты на джипе, мы б в квартал пешком не сунулись. И не потерял бы ты тогда ничего. Разве нет?

Орк тяжело вздохнул, потряс перед глазами связкой ключей, но все же сунул ключи в карман.

— Спасибо, ведьмак. Если честно, я не ожидал джипа. Спасибо. — Я и сам не ожидал.

Только сейчас, пройдя в глубь комнаты, Геральт отстегнул ружье, но оставил его под рукой. А сам расположился на диванчике. Ногами к выходу. И к телевизору.

— А зовут-то тебя как? — поинтересовался орк, умело поджигая газовую горелку под чайником. — Ведьмаком. — Нет, я об имени.

— Что тебе ведьмачье имя? Кто их помнит, ведьмачьи имена? Орк помолчал, видимо, ожидая ответа. Не дождался.

— А меня Семен зовут. Семен Береста, — представился орк, демонстративно не обращая внимания на молчание Геральта. — Всю жизнь тут шоферю. И я, и отец мой шоферил, и братья… И сыновья, оба. Все по таксерной линии… Ты чай какой любишь, покрепче или пожиже?

— В меру, — сказал Геральт. — В цвет коньяка. Только хорошего.

— А я покрепче люблю. Чтоб непрозрачный был. И без сахара. Чайник постанывал на горелке, жадно впитывая тепло.

— Геральт, — сказал наконец Геральт. — В смысле, меня зовут Геральт.

— Геральт? — переспросил орк и впервые за последние часа три усмехнулся. — Ну да, конечно. Как еще могут звать ведьмака? В честь героя той грустной сказки?

— Не знаю, в честь кого, — отозвался Геральт. — Ведьмаков всегда называют традиционными именами. Геральт, Койон, Ламберт… Раз меня назвали Геральтом, значит, незадолго до моего посвящения другой ведьмак по имени Геральт перестал жить. Вот и вся честь. — И ты ничего о нем не знаешь? О том Геральте? — Ничего. Кроме имени. Ведьмак молчал, орк заваривал чай.

Наконец Геральт произнес — неохотно, словно через силу: — Идет кто-то.

Семен Береста вслушался, но из-за тихого шипения так и не выключенной горелки ничего не услышал. Однако ведьмак оказался прав — спустя минуту в дверном проеме возник хозяин. Краснолицый, как и все кобольды, в шикарном кожаном переднике поверх одежды. И босиком.

— Семен? — спросил кобольд со смесью удивления, облегчения и радости. — Какими судьбами?

Орк, широко улыбаясь, оставил чайник с чашками, раскинул руки и смело шагнул кобольду в объятия. Только сейчас Геральт убрал руку от ружья.

— А где твоя «Десна», Семен? — допытывался кобольд. Орк помрачнел. — Нету больше «Десны»… Сгорела, Сход Развалыч.

Кобольд, носящий необычное имя Сход Развалыч, отстранил Семена, но руки его продолжали лежать у орка на плечах. — Что случилось?

Орк пожал плечами, отчего руки кобольда на полсекунды приподнялись. — Не знаю. Может быть, он расскажет?

Орк полуобернулся к Геральту, указывая на ведьмака ладонью.

— Его зовут Геральт. Геральт, это Сход Развалыч, мой давний приятель и друг. — Добрый день, — сдержанно поздоровался Геральт. Кобольд кивнул, убрал наконец руки с плеч Семена и оценивающе оглядел нового-знакомого.

— Геральт… — протянул Сход Развалыч. — Ты что, ведьмак? — Ведьмак. Кобольд резко обернулся к Семену. — Что стряслось? Рассказывай немедленно.

Орк с надеждой взглянул на Геральта, но, натолкнувшись на твердокаменный взгляд ведьмака, махнул рукой и начал сам:

— Не знаю, Сход Развалыч. Какая-то тварь выбралась с завода в пустые кварталы. Мы пошли по следу, вернулись — от «Десны» только остов догорает… — Тварь? Кобольд нахмурился и обратился к ведьмаку: — Что за тварь?

— Не знаю, — честно ответил Геральт. — Я такой раньше не встречал. — Она опасна? — Да. — Очень? — Да. — Едем, — решительно заявил Сход Развалыч. Ведьмак и не подумал встать с дивана.

— Не так быстро, — сказал он. — Мне нужно подумать… ну и почитать кое-что. Авось опознаем, кто это.

Сход Развалыч опустил взгляд долу, несколько секунд помолчал; потом с безграничным терпением в голосе проговорил:

— Геральт! Я здесь живу. Здесь, в этих, шахнуш тодд, промзоновских кварталах, где даже воробьи серые от цементной пыли! Какая-то тварь выползла с завода, немедленно примчался ведьмак, сам собой, без зова… И слова из тебя мне приходится клещами вытягивать?

Геральт еле заметно усмехнулся. Впрочем, определенный резон в словах кобольда был: опасность действительно угрожала ему, а отнюдь не Геральту или Семену Бересте, пришельцам на этой территории. И ведьмак стал рассказывать:

— Что-то здоровое. Просеку оставило за собой метра в три шириной. Ход определенно не гусеничный, причем оно способно к прыжкам. Если вообще не к полету.

— То есть, — перебил кобольд, — заводской забор цел?

Упоминание о способности машины к полету на Сход Развалыча, похоже, не произвело должного впечатления. Вряд ли подобная способность казалась ему диковинкой. Геральт это отметил.

— Цел забор. Но о прыжках можно судить не только по этому, по характеру следа тоже. Не делает разницы между строениями и деревьями, значит, это чисто техническая тварь, живые не замешаны. Несет какое-то огнестрельное оружие, не то пушку, не то крупнокалиберный пулемет. Наверняка оборудована бульдозером, возможно, даже не одним. Понятное дело, бронирована. Это все, о чем я могу судить по следам. Да, еще: двигатель и не бензиновый, и не дизель. Что-то новое. Хотя подтеки масла на следе есть, ничтожно мало, но есть. Масло очень высокого качества. — Как ты узнал о ней?

— Увы, Сход Развалыч. Случайно. Никто меня не засылал, Арзамас об этом не знает. Поэтому я и решил здесь остаться. — Ты связывался со своими? — Еще нет.

Геральт пристально взглянул на кобольда. Тот подозрительно много знал о ведьмаках.

— Сход Развалыч… — протянул Геральт. Мягче, чем говорил обычно. — Простите, я могу задать нескромный вопрос? — Можешь, — не задумываясь разрешил кобольд. — Сколько вам лет? — Восемьсот тридцать два.

— Ого! — оценил Геральт. — Ни за что не скажешь! Поздравляю.

Для кобольда это был весьма почтенный возраст — что-то около семидесяти человеческих лет. Причем выглядел тот далеко не старцем. — Тогда еще один вопрос: а не вы ли… — Я, — просто ответил Сход Развалыч.

Семен, с удивлением вскинув брови, увидел, что ведьмак встал с дивана, откуда его, казалось, не могло поднять ничто в этом мире, выпрямился, приложил руку к сердцу и в пояс поклонился старому кобольду.

«Ну и ну! — подумал Семен Береста. — И здесь какая-то тайна!»

Сентябрь выдался непривычно теплым, однако ночи постепенно становились все прохладнее и прохладнее. Вечер прошел при открытой двери, но едва сгустилась темнота, Сход Развалыч дверь захлопнул. Одинокое пятно света падало из окна на приступочек; ряды автомобильных боксов практически не освещались. Лишь над невидимым отсюда въездом на территорию гаражей тлел на столбе одинокий огонек под ржавой жестяной крышкой.

— Ну, ведьмак? Накопал что-нибудь? — нетерпеливо спросил Семен, когда Геральт оторвался от ноутбука, встал из-за стола и длинно, по-кошачьи, потянулся. — Нет, — лаконично ответил ведьмак. — Даже ведьмаки не знают, что это за штука? — Не знают.

Видно было, что мысли Геральта витают совершенно в иной области. Да и вопросы, которые ведьмак периодически задавал аборигену-кобольду, касались в основном близкого завода и тех, кто этим заводом последнее время интересовался. Далекий от этих сведений орк мало что понимал. Сход Развалыч, похоже, понимал больше, но молчал до поры до времени.

— Надо бы связаться с техником этого района, — задумчиво протянул Геральт. — Где он обитает, а, Сход Развалыч?

— Да вон, за оврагом и обитает. Там в глубине массива киноцентр отрос лет двадцать назад. Техник его и занял спустя какое-то время. Кино крутить, кстати, там не перестали.

— А не поздно ехать-то? — спросил Семен. — Полночь скоро.

— С утра поедем, — пояснил ведьмак. — Сход Развалыч, у вас раскладушки никакой нет? А то мне выспаться сегодня толком не дали.

— Матрасы есть. Здесь, за стенкой, целая кипа. И одеяла там же. Держи ключ…

Кобольду не нужно было объяснять, что ведьмак не ляжет спать в помещении, в котором находится кто-нибудь еще. А если и ляжет — то не заснет.

Когда дверь в соседнюю комнату захлопнулась, орк подсел к старому кобольду поближе. Снова принялся полусонно поскрипывать на горелке рябой эмалированный чайник. — Странный он, этот ведьмак, — тихо заметил Семен.

— Он не странный, — так же тихо ответил кобольд. — Он ведьмак, дружище. Ведьмаки все такие. — А ты, я смотрю, с ведьмаками дела какие-то имел? Сход Развалыч усмехнулся:

— Запомни, Семен. Ведьмаки ни с кем и никогда не ведут дел. Они лишь продают свои услуги. И все. Причем оплату всегда берут вперед. И упаси тебя жизнь когда-либо встать на пути ведьмака или попытаться обмануть его…

— Обмануть? — перебил орк. — Как же ведьмака обманешь, если плату он берет авансом?

— Ну, например, попытаться откатить заплаченное ведьмаку. Или продать ему что-нибудь, плату схоронить в кармане, а покупку потом не отдать. Да мало ли, под этим небом всякое бывало, уж поверь мне. Так вот, ведьмаки могут простить алчность, жажду власти, жестокость, коварство… Но только не в отношении себя. И еще одно запомни, Семен. Слово ведьмака — крепче стали. Потому что ведьмак, давший слово и нарушивший его, будет убит другими ведьмаками. Очень быстро и неотвратимо.

Орк налил чаю себе и собеседнику. Поболтал в фарфоровой чашке со щербинкой на ободке серебряной, потемневшей от времени ложечкой. Кобольд еле заметно кивнул — поблагодарил.

— Сход Развалыч! Расскажи, а? Что там у тебя с ведьмаками было? Что за история? Интересно ведь.

Кобольд растянул губы в ироничной усмешке. Красноватые блики от горелки делали его и без того красное лицо совсем пунцовым.

— Семен… Я дал слово никому и никогда не рассказывать подробности этой истории. А как относятся ведьмаки к однажды данному слову, ты уже знаешь. — Но ты-то ведь не ведьмак!

— Это дела не меняет. Слово, данное ведьмаку, в их понимании равнозначно слову, данному ведьмаком. Поэтому я и молчу. Уже много лет. — Сколько? — Много. — Неужели и это секрет? — Семьсот двадцать.

На это ответить можно было только молчанием. Почтительным молчанием. Так, без единого звука, они допили чай.

— Ладно, — наконец прервал безмолвие орк. — Пойду я посплю, пожалуй, сегодня до света встал.

— Раскладушка у меня внизу. Вот ключ… — предложил кобольд.

— Да не нужно. — Семен поднялся из-за стола. — В джипе посплю. Пусть привыкает. Да и мне к нему привыкнуть нужно. Спокойной ночи, Сход Развалыч. — Спокойной ночи. Ночь и впрямь выдалась спокойная. Для всего района.

Но никто не подозревал, что не так долго осталось безмятежному району наслаждаться спокойными ночами.

Никто. Кроме, разве что, ведьмака и старого кобольда, который знал о ведьмаках не меньше, чем они о себе сами.

Геральт проснулся первым, и это было наилучшим знаком, что из режима «отдых» он переключился в режим «работа». Солнце пряталось — небо сплошь застилали однотонные светло-серые тучи. Даже птицы чирикали без особого энтузиазма, уныло и скорее по привычке, чем по необходимости. «Осень», — подумал Геральт по пути к автомойке.

Там он с наслаждением умылся под холодной струей, всласть пофыркал и моментально посвежел после сна. Пока он умывался, с ночевки снялось несколько машин, из тех, что обитали в боксах с научными дистанционными замками. Геральт заметил, что таких было совсем немного. Каждый однажды прирученный автомобиль втайне мечтает вновь обрести хозяина.

Орк дремал в джипе, откинув спинки передних сидений. Геральт легонько постучал ему в стекло; джип снес это без излишней нервозности. Пока орк продирал глаза, Геральт поднялся и так же легонько постучал в дверь к кобольду. Тот, оказывается, уже встал, оделся и даже успел вскипятить чайник.

Чай механик-самоучка поглощал в неимоверных количествах и приятелей своих заражал тем же, потому что без чаепития Семен-таксист наотрез отказался выезжать куда бы то ни было. И — что странно и неожиданно для себя — от чуть терпкого вкуса крепкого чая Геральт получил массу непередаваемого наслаждения. Словно еще раз умылся, только ощущения вышли не холодно-пронзительные, а теплые, домашние.

Впрочем, у ведьмаков не бывает места, которое они могли бы назвать домом.

— К технику в киноцентр? — спросил орк, усевшись за руль слегка возбужденного новизной и близостью живых джипа.

— Да.

Ведьмак устроился рядом с ним, впереди. Сход Развалыч сел назад.

— А чего ты ждешь от этого визита? — тихо спросил кобольд, когда Семен вывел «Хортицу» сначала к пустырю, а потом на уже знакомую дорогу, тянущуюся вдоль заводского забора.

— Ничего, — ответил ведьмак с непоколебимой уверенностью. — Ничего абсолютно. Техник меня выгонит и обругает.

Ответ ведьмака был таким неожиданным и уверенным, что оба его спутника ненадолго растерялись.

— А-а-а… — протянул кобольд, подыскивая нужные слова. — Зачем же тогда ехать?

— Потому что без визита ведьмака с последующим обругиванием невозможны дальнейшие события. Поверьте, с этого начинается добрая половина моих заданий. Дело привычное.

— Н-да, — сказал Семен. — Веселая у тебя жизнь, ведьмак… — Жизнь? — удивился Геральт. — Я ведь не живой.

Над этим заявлением Сход Развалыч и Семен размышляли еще дольше; джип успел снова свернуть к пустырю, уже за оврагом, когда проехали старый-престарый и потому перманентно спящий мосток. Лес многоэтажек приближался. Геральт подумал, что это место живо напоминает самый центр Большой Москвы, Строгино, только вместо оврага там река.

В районе орк-таксист ориентировался не хуже, чем в карманах собственной одежды. Без колебаний сворачивал в арки, петлял во дворах, а поскольку пересел с легковушки на джип, даже весело въезжал на бордюры и пересекал не предназначенные для проезда площадки.

Здание киноцентра располагалось внутри массива, в центре просторного майдана, упакованного в свежий асфальт. Асфальт был явно моложе двадцати лет. Ажурный металлический заборчик опоясывал ухоженные газоны; по периметру пестрели слегка поблекшие вывески летних кафешек, ныне пустующих. За воротами с обязательной будкой и охранником примостились несколько легковушек и длиннющий лимузин. Техник явно мнил себя большой шишкой. Впрочем, Харьков — второй по значению район Большого Киева после Центра. Быть техником здесь — вовсе не то же самое, что быть техником где-нибудь в Шепетовке.

Семен притормозил у ворот; охранник в будке — человек лет тридцати — тотчас оживился. От взгляда Геральта не укрылось и то, что у входа в рельефный куб киноцентра, на крылечке, тоже кто-то зашевелился.

Геральт вышел из машины; взгляд привратника тотчас прикипел к татуировке на ведьмачьей лысине.

— Здравствуйте, — сказал Геральт. — Мне нужен здешний техник.

— Представьтесь, пожалуйста, — бесцветным тоном предложил охранник.

— Я ведьмак, — сообщил Геральт тем же тоном, каким мог сообщить, к примеру, что находятся они в Большом Киеве.

Привратник повернул голову к крыльцу, и стало видно, что в ухе у него бусина-телефон переговорного устройства. Присмотревшись, Геральт различил и микрофон, пристегнутый к лацкану черного пиджака.

Тот, кто зашевелился на крыльце, что-то негромко забормотал; Геральт со спутниками не разобрали ни слова. Привратник продолжал выжидательно глядеть на своего напарника, уголком глаза, впрочем, цепко наблюдая за гостями.

«Вышколенный песик, — подумал Геральт. — Хотя и молодой».

Через минуту ответ был получен привратником. И звучал вот как:

— Техник вас не примет. Пожалуйста, покиньте, пределы нашего района.

— Говорил, обругает, — шепнул Семен Сход Развалычу. — А этот смотри как вежливо…

Геральт, казалось, ничуть не удивился. Словно и не слыша облеченной в вежливые слова просьбы убираться, он вновь обратился к охраннику. Обратился спокойно и терпеливо:

— На ближайшем заводе появился неизвестный механизм. По моим оценкам, он представляет серьезную опасность вашему району. Пожалуйста, передайте мои слова технику. Немедленно.

— Вам предложено покинуть район. Будете тянуть — мы ведь и поторопить можем. — Охранник выглядел как само спокойствие и даже намека на угрозу не промелькнуло в его тоне. Но Геральта трудно было смутить.

— Механизм пока не приступил к активным разрушительным действиям. Когда приступит — будет поздно. На что он способен, можно понаблюдать в пустых кварталах у завода. Подозреваю, это далеко не все, на что он способен. Эта тварь подрастет, окрепнет и примется за жилые кварталы. Если мне не изменяет память, обязанность техника — защищать вверенный ему район.

Тут охранник непроизвольно коснулся бусины в ухе указательным пальцем, вдавливая ее поглубже. Так всегда делают, когда хотят получше расслышать издаваемые наушником звуки.

— Слушаюсь, — пробормотал привратник через пару секунд и поманил Геральта пальцем. Геральт приблизился на расстояние двух шагов. — Держи. — Привратник отдал ведьмаку наушник. Геральт без колебаний сунул его в правое ухо.

— Послушай, ведьмак, — зазвучал низкий мужской голос, могущий принадлежать виргу, орку или человеку, но никак не гному или эльфу, — я получил мандат техника не вчера. Я прекрасно знаю свои обязанности. Поэтому убирайся отсюда подальше со своими бреднями, понял?

— Ваш район в опасности, — все так же терпеливо гнул свою линию Геральт. — Пока это не очевидно, но я как ведьмак предупреждаю вас: на заводе зародилось чудовище. Зародилось и окрепло до осмысленных самостоятельных действий. По моим прикидкам, через недельку оно заявит о себе. Если уничтожить его сейчас, пока оно не впол…

— Убирайся! — прервал Геральта техник. — Повторять больше не буду.

Привратник требовательно протянул руку. Секунду помешкав, ведьмак вернул ему наушник и сказал: — Меня можно найти в гаражах за оврагом.

После чего развернулся и, не оглядываясь, зашагал к джипу. Орку и кобольду ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Ну, что он тебе сказал? — нетерпеливо вопросил Семен, когда все дверцы «Хортицы» захлопнулись. — Велел убираться, конечно же, — отозвался Геральт. — И что будем делать?

— Убираться, — пояснил Геральт. — Не торчать же здесь?

Джип послушно тронулся, не дожидаясь даже команды водителя-орка.

«О как, — ревниво подумал Семен Береста. — Кого он хозяином-то считает, меня или ведьмака?»

— Куда править? А? — спросил орк, тщательно замаскировав досаду.

— Назад, в гаражи. Теперь придется выжидать.

— И ничего не предпринимать?

— Почти.

Что означало это «почти», Сход Развалыч с Семеном поняли на полпути к гаражам, когда джип резво переваливался на выбоинах у заводской стены.

— Притормози-ка, — велел Геральт.

Береста притормозил; Геральт неожиданно вышел наружу. Внимательно поглядел на стену, поозирался направо-налево, потом затейливо двинул головой. Отчетливо хрустнули шейные позвонки.

— Я вернусь к полудню, — сообщил он. — Может, немного позже. Если нетрудно, приготовьте какой-нибудь еды, мне нужно будет восстановить силы.

А потом ведьмак в два прыжка приблизился к стене, совершенно гладкой и неприступной на вид, оттолкнулся, взвился в воздух и, как паук, прилепился к ней на высоте добрых двух метров. Потом медленно пополз вверх, снова напомнив большого пыльного паука. Вплотную подобравшись к колючей проволоке наверху, одной рукой Геральт схватился за кромку стены, второй принялся что-то делать с проволокой. Изумленные орк и кобольд, затаив дыхание, наблюдали за его действиями из джипа. Ни один, ни второй так и не поняли, каким образом ведьмак сумел приподнять проволоку и подлезть под нее. Но спустя минуту он сделал это и спрыгнул со стены на противоположную сторону. На территорию завода.

— Дела-а, — протянул Сход Развалыч. — Ладно, поехали на базар за жратвой. — Ты думаешь ему помогать? — спросил Семен Береста.

— Думаю, — подтвердил кобольд. — Что-то мне подсказывает: помочь нужно. — Как скажешь, — кивнул орк и вывернул руль.

В отсутствие ведьмака «Хортица» слушалась его весьма охотно.

— На базар так на базар, раз уж на вокзал вчера приехать не довелось…

****

Как Геральт и ожидал, внешняя степа, ограждающая территорию завода, была не единственной. Он приземлился на трехметровую вспаханную полосу, и предстояло еще преодолеть научно-техническую систему: паутину колючей проволоки, снабженную датчиками и сигнализаторами. Задень такую — и в ближайшей караулке заверещит тревожный сигнал, замигает лампочка… Кто может среагировать на подобный сигнал — Геральту даже думать не хотелось. Да и не входило в его планы громогласно оповещать всех обитателей завода о своем присутствии. Ни живых, ни чудовищ.

Геральт ведь прекрасно знал: чудовища крайне редко рождаются без помощи живых.

Тварь, которая выбралась за территорию завода и порезвилась в окрестных кварталах, не могла возникнуть сама собой. Кто-то разбудил технологическую линию, кто-то сумел наладить доставку сырья и материалов, из которых родилась машина-разрушитель. Кто-то инициировал программу обкатки и испытаний. И этот кто-то в данный момент ожидает, пока тварь не завершит доводку новеньких узлов до боевого состояния.

Знал Геральт и то, что на больших заводах зачастую обитает некий контингент живых, которые никогда не выходят наружу, в город. Эдакий замкнутый клан, которому наплевать на жизнь за пределами заводских стен, сонмище анархистов и беспредельщиков. Законы здесь свои. А точнее — свое, особое беззаконие. Большой Киев с этим поделать ничего не мог и повлиять на внутризаводской уклад тоже не мог.

Помимо кланов-затворников, большие заводы всегда привлекали живых-техников всех мастей, от умудренных столетиями эльфов до шалопаев-людей, едва успевших постичь формулу-другую. Долгожители изучали тайны заводов долго и кропотливо; поденки-люди старались хапнуть сразу и побольше. Лучшие результаты оказывались у первых. Но, бывало, и случайному короткоживущему порой удавалось выведать какие-нибудь интсресности, и тогда у счастливчика оставалась одна задача: побыстрее унести ноги с территории, пока до странности полно информированные боевики клана оного счастливчика не привязали к трубам в первом попавшемся цехе и не изрезали ножами до состояния шаурмы. Удача чаще улыбалась боевикам. Сия капризная дама вообще чаще улыбается тем, кто лучше информирован.

За информацией Геральт и решил поохотиться — но без фанатизма, с оглядкой.

Приблизившись к натянутой колючке, он некоторое время изучал это мудрое заграждение. Потом пошастал туда-сюда, от столбика к столбику. И пришел к выводу, что в состоянии преодолеть его, ничего не перерезая и не перекусывая.

Ведьмак был не единственным, кто проникал здесь на территорию. У одного из столбиков виднелись явные следы подкопа. Неглубокого, сантиметров тридцать всего, но подлезть под проволоку уже можно. Очень странно, поскольку никаких следов на вспаханной полосе между стеной и колючкой не виделось и в помине. Геральт задумался.

Либо полосу рыхлит безмозглая и потому беспечная машина, либо это ловушка.

«Лезть? Не лезть? — подумал Геральт отрешенно. — Что подскажешь, внутренний советчик?»

Внутренний советчик молчал. Без эмоций — ни одобрительно, ни скептически. Просто молчал.

«Нет, — решил Геральт спустя минуту. — Здесь — не полезу. Халявно как-то, р-раз — и сразу дыра в периметре. Да и задания я пока не получил, и с предоплатой никак… Чего зря рисковать шеей?»

Повернувшись, Геральт зашагал прочь от заманчивого подкопчика, вдоль забора. Он старался держаться к забору поближе, все ж менее заметен будет издалека. Да и следы на полосе явственнее видны по центру.

Миновав десятка два столбиков, он выбрал подходящий, с более или менее плоской и не слишком увитой колючим железом макушкой. Нашарил в шмотнике металлическую рукавицу и особым образом стукнул ботинком о ботинок. Из подошвы правого (опорная — правая) выщелкнулся короткий металлический стержень.

Далее он действовал быстро, как матерый подвальный кот, ворующий с балкона случайную снедь. Шаг, рука в перчатке на верхушку столбика, стержень правого ботинка — с размаху в дерево, на уровне колена. Подъем словно бы на ступеньку, перенос тяжести на руку (стержень тотчас втягивается назад, в ботинок), мгновенное мышечное напряжение и все. Ведьмак перевалился через столбик, как дельфин через волну, с миллиметровым зазором.

По ту сторону периметра лежал асфальт, усеянный мелкой крошкой, не то каменной, не то цементной. Встречались и металлические компоненты, чаще всего мелкая витая стружка. Приземляться было не очень радостно, но ведьмаки не из тех, кто хнычет от подобных мелочей. Да и та же перчатка выручила.

Геральт вскочил и, не мешкая, побежал к ближайшему строению — длинному рифленому ангару, похожему на половинку гигантской трубы, распиленной вдоль неведомым великаном. Площадка перед ангаром была заставлена заржавленными контейнерами с почти уже неразличимыми надписями.

Секунд через двадцать ведьмак уже хоронился меж этих рыжих металлических чушек, пахнущих кислой заводской пылью и все той же ржавчиной. Еще откуда-то тянуло остро-сухим душком контактной сварки. Наверное, из ближнего цеха — исполинского трехэтажного параллелепипеда, рядом с которым ангар-полтрубы выглядел просто невинным сарайчиком.

Выждал ведьмак не менее получаса, но к заветному столбику так никто и не явился. Похоже, проникновение на территорию прошло незамеченным. Или же просто никого не заинтересовало.

Перчатку Геральт на всякий случай снимать не стал. Так и направился к ангару: ружье на боку, шмотник на спине, рука с перчаткой выставлена чуть вперед. Пригибаясь. Перебежками.

Заводские кланы чужаков не любят. Особенно ведьмаков — наголо выбритых истребителей механических чудовищ. Тех самых чудовищ, что обыкновенно украшают татуированные ведьмачьи лысины.

Внутрь ангара вела овальная дверь; Геральт заметил, что петли кто-то заботливо и регулярно смазывает. Правильно, иначе под осенними дождями они быстро проржавели бы насквозь, как те самые контейнеры. Оглядевшись напоследок, Геральт приоткрыл дверь и скользнул внутрь, в полутьму, едва разбавленную светом нескольких тусклых ламп.

Ангар оказался практически пуст, только у одной стены, постепенно закруглявшейся и плавно переходящей в потолок, были навалены бухты колючей проволоки — не иначе для ремонта ограждения.

Ведьмаку здесь явно было нечего делать. Если кто и наведывается сюда — так либо со скуки, либо за проволокой.

Не стал задерживаться в этом никчемном месте и Геральт. Выскользнул наружу и двинулся от ангара к веренице боксов, крытых потускневшими оцинкованными листами. Громада цеха оставалась в некотором отдалении, а общее направление движения Геральт подгадал так, чтобы одновременно приближаться к месту, где неведомая тварь сигала через заводской забор.

Боксы его тоже мало заинтересовали. У одного дремал старый-престарый грузовичок, из тех, что помнят еще шестьдесят шестой бензин. У второго копошились погрузчик и двойка желтых электрокаров; остальные боксы были просто заперты. Машины не обращали на Геральта ни малейшего внимания, но и тревоги совершенно не проявляли. Прирученные, стало быть.

Вообще обстановка производила впечатление обжитой, дикая машина выглядела бы здесь чужеродно. Но никто из живых по-прежнему не показывался на глаза.

Геральт крался мимо непонятных трехэтажных корпусов с единственным входом, мимо котельных, мимо крытых площадок с грудами железа и штабелями труб. Однажды миновал даже пустую курилку, отгороженную чахленькой порослью дикого винограда. Листья на тонких лозах пожухли и почти облетели, отчего курилка выглядела сиротливой, покинутой чуть ли не навсегда.

Помалу да не поспеху добрался ведьмак и до следа. Того самого следа, ведущего наружу.

Прежде чем перескочить через забор, тварь долго, не один день шастала перед колючкой. Росла, училась. Но здесь, на территории завода, в своем логове, она ничего не разрушала. Зачем разрушать собственный дом?

Полоса асфальта перед колючкой запечатлела несколько глубоких вмятин-отпечатков. Словно чудовищный карьерный экскаватор примащивал здесь свои могучие лапы-опоры. Но экскаватор наверняка продавил бы асфальт, искалечил бы покрытие безвозвратно, а здесь асфальт просто примялся и уплотнился.

«Значит, — подумал Геральт, осматривая следы, — толчок был сильный, но мягкий. А тварь вряд ли тяжелее двадцати тонн». Это уже хоть какая-то информация.

Впрочем, тварь росла, поэтому буквально за пару дней могла вес и удвоить.

Присмотрелся Геральт и к форме вмятин. Овальные; по сравнению с правильным эллипсом — поуже и более вытянуты в длину. К линии прыжка вывернуты градусов на пятнадцать каждая; вывернуты передним краем наружу. Вмятин было больше, чем две, но по свежим фрагментам колючки, царапинам на заборе и недавно взрыхленной полосе стало понятно, что тварь перепрыгнула забор не с первой попытки. Видимо, с четвертой. А вот и следы приземления на обратном пути — приземление только одно. Трехметровая поперечная дуга от посадочной лапы. Сплошная.

Геральт на миг остановился у этой изогнутой отметины в асфальте.

Под три метра в ширину. Как раз под ширину просеки там, за забором, в квартале.

Кроме того, Геральт подметил, что асфальт в местах старта и приземления словно бы подтек, оплавился. Да и потемнел немного. И обычная серая пыль куда-то исчезла.

Отойдя в сторону, Геральт присмотрелся еще раз. Повертел головой.

«Что это мне напоминает? — подумал он, проведя рукой по щеке. — Что? Ракетный выхлоп?»

Медленно провел пальцем по асфальту — тот напоминал гладкую, спекшуюся в единое целое крошку после старта ракеты. После того как дикая стальная сигара вдруг испустила столб огня, встала на него и умчалась в низкое серое небо, что нависает над двухсоткилометровой брешью между Большим Уралом и Большой Алма-Атой. Ведьмаки потом осматривали место старта…

Естественно, тут все было попроще, не те масштабы. Но очень похоже.

«Значит, комбинированная динамика прыжка. Толчок опорами плюс реактивный выхлоп, — предположил Геральт. — Шахнуш тодд, это что-то новенькое!!!»

Даже он, ведьмак, немного мог рассказать о подобной машине. Даже он, видевший, помимо ракеты, и летнюю миграцию большегрузных грузовиков из Европы, и эпидемию бешенства на Чугуевском танковом полигоне, когда окрестные районы были сровнены с землей и погибло несколько тысяч живых, в том числе самый древний род эльфов Евразии, и пресловутые воздушные бомбардировки обоих берегов Днестра, и зародившиеся в шахтах Донбасса машины-убийцы, ужас гномов-угледобытчиков, и даже легендарного призрака московского метро довелось Геральту повидать и умертвить. Не самостоятельно, конечно, с помощью ведьмаков Большой Москвы.

Машины ведь не живые. Они постоянно принимают новые облики. — Так-так, — пробормотал Геральт. — Запомним.

Чуть в стороне от колючки и забора начиналось длинное складское помещение, вдоль которого тянулись металлические полосы-рельсы. Рельсы уводили куда-то в глубь заводской территории. Секунду поразмыслив, Геральт направился к ним. К складам и рельсам.

Небольшой холмик и полосатая поперечина, знак тупика, венчали эту одноколейную ветку. По ней наверняка бегал небольшой шустрый локомотивчик, влача или толкая перед собой несколько товарных вагонов. Знакомая и виденная не раз картина.

«Мне всего тридцать три, — подумал на ходу ведьмак, — а я все реже и реже встречаю вещи, которых раньше никогда не видел…»

Геральт на миг задумался, как чувствует себя эльф возрастом в несколько тысяч лет, и внутренне содрогнулся.

Он двинулся по метровой высоты приступку, что тянулся вдоль складов. Дно стоящего на рельсах вагона по высоте как раз соответствовало этому приступку, очень удобно для погрузки-выгрузки. Подобное Геральт замечал не раз, в самых разных местах, от перронов па пассажирских вокзалах до вот таких вот безлюдных складов на территориях всевозможных заводов.

Иногда Гсральта мучила острая и неотступная мысль — кто-то ведь все это придумал? Но кто? Какой ученый-демиург, повелитель техники и машин?

Вскоре Геральт набрел па открытую секцию склада. Тяжелая металлическая дверь уехала вбок по полозьям, открывая доступ в душное нутро склада. Окон в таких помещениях, как правило, не бывает.

Не успел Геральт как следует прислушаться к ощущениям — ему вскользь померещилось, что на складе что-то есть, что-то механическое, машина или работающий прибор, — послышался далекий свисток локомотива. Вдали па рельсах зачернело плохо различимое издалека пятнышко. Оно приближалось.

Наскоро оценив степень опасности, ведьмак шагнул через порожек склада — металлизированный паз, по которому, собственно, и скользила ныне открытая дверь. Он чувствовал: сейчас можно смело поворачиваться спиной к таящейся в глубине помещения темноте. Ничто оттуда не выйдет.

Потому что настоящая опасность приближалась по рельсам. Перед ее лицом меркнут и тушуются все прочие, гипотетические.

Геральт, как и все ведьмаки, настоящую опасность чувствовал остро и безошибочно. Природы этого странного чувства он, естественно, не понимал, но сие совершенно не мешало ему беззастенчиво пользоваться полезным даром. Скорее всего обостренная сенсорика была результатом ведьмачьих мутаций, процессов на первый взгляд бесконечно чудовищных. В течение примерно десяти лет из человека последовательно делали нечеловека, и даже не-живого. Все ведьмаки — мутанты. Они не имеют ничего общего с живыми — людьми, эльфами, орками, виргами, гномами, бескудами. Они не отдельная раса. Они просто иные. Мутанты. Чудовища и убийцы чудовищ. Ведь с подобным в состоянии справиться только подобное. И если бы не незыблемый ведьмачий кодекс, страшно подумать, что могли бы натворить несколько десятков ведьмаков, взбреди им худое в голову.

Локомотив приближался; теперь уже можно было рассмотреть: он толкает перед собой платформу с чем-то пока неопознанным. Возможно — со смонтированным на железнодорожной платформе краном или еще какой механической хреновиной, которая сама по себе неподвижна, но требует периодических перемещений с места на место.

Не прошло и пяти минут, как сцепка из платформы и локомотива прокатила мимо открытого склада и проследовала дальше, к тупику. Все, что успел рассмотреть Геральт, — это то, что платформа и впрямь походила на мобильный кран, например, восстановительного поезда, каковые имеются вблизи всех крупных вокзалов.

В тупике, перед самой полосатой поперечиной сцепка замедлилась и остановилась. Ведьмака отделяло от локомотива метров двести или немного больше.

Локомотив свистнул и затих; почти сразу же Геральт уловил где-то в стороне урчание автомобильного мотора. Мотора лощеной легковушки.

Источник звука приближался. Но не к сидящему в укрытии Геральту. К локомотиву.

Тем временем из локомотива выбрался живой, с такого расстояния не разберешь кто, но по повадкам вроде орк или метис с орочьей кровью. Почти сразу оттуда, откуда недавно пришел ведьмак, подкатила и легковушка — прилизанный черный «Князь» родом не иначе из самого центра Москвы. На таких ездят либо шишки районного масштаба, либо абстрактные бандиты с претензией на легальность.

— Ух ты, — тихо-тихо пробормотал Геральт. — Как интересно.

Нужно было подбираться поближе. Но как? Афишировать свое присутствие он не спешил, а незаметно подобраться нет возможности. Ну, почти нет…

Место открытое. Прыгнуть, что ли, на рельсы и вдоль приступка? Так это достаточно эфемерное укрытие. И локомотиву видно, и из кабины, да и «Князь» стоит таким образом, что проглядеть крадущегося по рельсам ведьмака мог только слепой. По складам? Так ведь длинное помещение разделено внутри глухими бетонными переборками через каждые полета метров. «А по крыше? — подумал Геральт. — Чем не мысль?»

Над приступком нависал сплошной козырек, поддерживаемый потемневшими от времени деревянными столбами. Шифер тоже выглядел старым, но если правильно ступать — можно прогуляться даже по столь ненадежной кровле и нигде ничего не повредить.

Кошкой Геральт скользнул к ближайшему столбу; кроясь за ним, потихоньку взобрался на козырек и распластался на усеянном разнообразным мусором шифере. Полежал с минуту, приподнялся и выглянул — ни намека на тревогу. Из «Князя» выбрались двое и о чем-то оживленно беседовали с машинистом локомотива, Еще один живой стоял чуть в стороне, кажется, таращился на платформу-кран.

Без несвоевременной суеты ведьмак перебрался на противоположный скат складской крыши, исследовал открывшуюся территорию, нашел ее свободной от нежелательных наблюдателей и принялся без излишней спешки пробираться в нужном направлении.

Без спешки, но весьма проворно: со скоростью размеренно идущего человека. В положении ведьмака эту скорость можно было счесть вполне приличной.

В конечном итоге ведьмак подобрался совсем близко, настолько, что стал явственно различать голоса говоривших. Внизу спорили.

— …сами поглядите! — вещал тот, кто пригнал сюда локомотив. — Как он через забор переберется? Разве только систему порвет и стену проломит!

— А мне плевать! — зло возражал ему один из пассажиров «Князя». — Там такой тоннель прорыли — мама дорогая! Бульдозер, и тот меньше бы шухеру навел! Причем все это за двадцать минут, не больше! Что вы тут выпустили, шахнуш тодд?

— Да кран, ерш твою медь, обычный