КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

За гранью (fb2)


Настройки текста:



Питер Робинсон За гранью

Бобу и Луизе с превеликой благодарностью за дружеское отношение и поддержку

Дела людей, порочные и злые,

переживают их…

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь

Пролог

Когда у нее начались месячные, ее заперли в клетку. Там сидел Том, он уже не рыдал, потому что за три дня выплакал все слезы. Его била крупная дрожь. Дело было в феврале, погреб не отапливался, к тому же обоих пленников раздели догола. Кормить их не будут, это она знала, но ее это не волновало: она вряд ли доживет до той минуты, когда почувствует, как голод терзает ее внутренности.

Она уже не в первый раз оказывалась в клетке, и каждый раз по разным причинам. Прежде она попадала сюда потому, что делала что-то не так или не то, что ей было приказано. В этот раз ее закрыли из-за того, что творилось с ее телом, и от этого ей сделалось по-настоящему страшно.

Как только на верхней площадке лестницы захлопнулась дверь погреба, темнота как плотный мех окутала ее. Казалось, будто мрак трется о кожу, как кошка об ноги. Ее затрясло от холода и ненависти. Она ненавидела эту клетку сильнее всего на свете — сильнее побоев, унижений. Но она не плакала. Никогда не плакала. Да она и не умела.

Вонь в подвале стояла ужасающая; унитазом служило ведро, которое разрешат опорожнить, лишь когда пленников выпустят. И кто знает, когда это произойдет?

Однако хуже, чем вонь, был слабый, но непрекращающийся скрежет коготков, который начинал доноситься со всех сторон спустя считаные минуты после того, как щелкал замок. Она поняла, что это за звуки, как только почувствовала щекочущее прикосновение маленьких твердых лапок на своих ногах, а то и на животе, если решалась прилечь. Поначалу, чтобы отпугнуть их, она беспрестанно шевелилась и пыталась шуметь, но так уставала от этого, что проваливалась в сон, не обращая внимания на суету многочисленных непрошеных гостей. Несмотря на непроглядную темень, она по весу и по проворству лапок могла отличить мышей от крыс. Крысы были более опасны — одна ее уже укусила.

Она прижала к себе Тома, стараясь хоть чуточку его согреть и успокоить. Ей и самой надо бы успокоиться, но как это возможно здесь, в подвале?

Мыши сновали по ее ногам. Дернувшись от отвращения, она услышала писк придавленной к стене твари. Сверху доносилась музыка, такая громкая, что от басов вибрировали прутья клетки.

Она закрыла глаза, пытаясь оживить в воображении хоть какое-нибудь приятное воспоминание: тепло, темно-голубое море омывает золотой песок, вода в нем теплая и нежная, как солнечный свет, который окутывает тебя, когда выходишь на берег. Но у нее никак не получалось: она не могла представить ни песчаного пляжа, ни сада с яркими цветами, ни светло-зеленого леса, в котором так прохладно летом. Когда она закрывала глаза, то видела лишь темноту, изредка прорезаемую далекими красными вспышками; до ее слуха доносилось неясное бормотание и плач — ее охватывал ужас.

Она то засыпала, то просыпалась, уже не обращая внимания на возню мышей и крыс. Потеряла счет времени и не могла определить, сколько часов пробыла в подвале, прежде чем услышала доносившийся сверху шум. Музыка давно смолкла, и в тишине было слышно попискивание мышей и дыхание Тома. Ей почудилось, будто она различила звук остановившегося возле дома автомобиля. Голоса. Еще один автомобиль. Затем она услышала шаги над головой. Ругань и проклятия.

Внезапно наверху началось нечто невообразимое: кто-то изо всей силы колотил в дверь дубинкой, затем раздался треск, хруст и входная дверь, поддавшись напору, открылась. Том проснулся и тихонько хныкал у нее на руках.

Раздался крик, потом послышался топот, словно дюжина ног забегала по полу. Потом наступила тишина, которая длилась, как ей показалось, целую вечность; наконец она услышала треск, замок из двери подвала выбили одним ударом. Слабый свет пробился в распахнувшуюся дверь — лампочки в подвале не было. Голоса звучали все ближе. Яркий луч фонаря шарил по подвалу, подбираясь к ней, и она прикрыла глаза рукой. Луч осветил ее, и незнакомый голос воскликнул: «О боже! Боже мой!»

1

Мэгги Форрест всегда плохо спала, и, неожиданно вынырнув из сна в предрассветном майском сумраке, она не удивилась тому, что ее разбудили какие-то голоса. Хотя откуда бы им взяться? Она отлично помнила, что, перед тем как отправиться спать, убедилась: все окна в доме надежно заперты.

Любой, самый легкий шум способен был разбудить Мэгги: сосед, отъезжая на работу в утреннюю смену, хлопнул дверцей автомобиля, первый трамвай прогрохотал по мосту, залаяла соседская собака, тихонько треснула рассыхающаяся деревянная панель, включился мотор холодильника… Мэгги просыпалась в холодном поту, сердце безумно колотилось, дыхание с трудом вырывалось из груди, будто она не спала, а тонула. Ей снился один и тот же кошмар: человек, которого она называла «мистер Боунс», постукивая тросточкой по мостовой, прогуливается взад-вперед по Хилл-стрит… кто-то сопит и возится у входной двери, а вдалеке, приглушенные расстоянием, раздаются крики избиваемого ребенка.

Все оттого, что последние деньки выдались — врагу не пожелаешь, успокаивала себя Мэгги, пытаясь снять нервное напряжение. Но тут вновь расслышала голоса, один из них громкий, мужской.

Мэгги встала с кровати и подошла к окну. Хилл-стрит пролегала по склону широкой долины, дом Мэгги располагался чуть выше железнодорожного моста, на восточной стороне улицы. Палисадники здесь так густо заросли кустарником и невысокими деревьями, что с улицы не сразу разглядишь спрятавшийся за ними нужный дом.

Из окна спальни Мэгги отлично просматривались дома на западной стороне Хилл-стрит и лоскутный ландшафт за ними: здания, хозяйственные постройки, разветвляющиеся дороги, складские помещения, фабричные трубы, поля, простирающиеся до самых Пеннинских гор. Бывали дни, когда Мэгги часами просиживала, любуясь открывающимся видом и размышляя над странной цепью событий, приведших ее сюда. Сейчас, перед наступлением рассвета, в размытом свете уходящего вдаль ожерелья уличных фонарей улица и дома на ней выглядели призрачными, словно ненастоящими. Она напряженно вслушивалась в тишину, но город еще не проснулся.

Мэгги стояла у окна и смотрела через дорогу. Она готова была поклясться, что в прихожей дома, где живет Люси, горит свет. Снова услышав раздраженный мужской голос, Мэгги поняла, что оправдываются ее самые недобрые предчувствия.

Голос принадлежал Терри, он кричал на Люси. Что именно — Мэгги не разобрала. Зато она услышала женский вопль, звон разбитого стекла и глухой удар.

Люси.

Мэгги, очнувшись от сковавшего ее оцепенения, потянулась к телефону и трясущейся рукой набрала номер 999.


Констебль-стажер Джанет Тейлор стояла рядом с патрульной машиной с подветренной стороны и, прикрыв глаза козырьком ладони и стараясь не вдыхать глубоко, смотрела, как горит серебристый БМВ. Рядом разглядывал пожар ее напарник, Деннис Морриси. Несколько зевак украдкой наблюдали за происшествием из окон своих спален, больше никого это событие не взволновало. Пылающие автомобили в этом районе города ни для кого не были диковиной, особенно в четыре часа утра.

В предрассветной мгле к небу поднимались черные клубы дыма, извивалось красно-оранжевое пламя с голубыми и зелеными сполохами в глубине, иногда оттуда вырывались, разбрызгивая искры, длинные фиолетовые языки. Даже стоя с подветренной стороны, Джанет ощущала пронзительно-резкие запахи горелой резины и пластика. Головная боль ей обеспечена, а в качестве бонуса форма и волосы несколько дней будут благоухать этим смрадом.

К констеблям подошел старший пожарный, Гэри Каллен, и, словно бы не замечая Джанет, по-приятельски заговорил с Деннисом:

— Догадываешься, чьих рук дело?

— Да угонщики подожгли. — Деннис указал подбородком на машину. — Мы проверили номерные знаки. Украдена из респектабельного района Хитон-Мур в Манчестере. Об угоне заявили этим вечером.

— А почему машина здесь-то оказалась?

— Откуда я знаю? Может, по делу приехали, за наркотиками, скажем, а им кто-то отомстил или просто решил дать выход своим чувствам. Но это уж пусть выясняют парни, которые выше нас по должности. Им платят за то, что у них в головах мозги. А мы, считай, свое дело сделали. Ну как, все в порядке?

— Все под контролем. Представляешь, если в багажнике окажется тело?

Деннис рассмеялся:

— Одно могу сказать: сейчас оно уже хорошо прожарено. Постой-ка, кажется, это наша рация надрывается… Ну точно.

Джанет направилась к машине.

— Я отвечу, — бросила она через плечо.

— Диспетчер вызывает триста пятьдесят четвертый экипаж. Триста пятьдесят четвертый, ответьте, пожалуйста. Прием.

Джанет нажала на кнопку:

— Триста пятьдесят четвертый слушает. Прием.

— Поступило сообщение о семейной ссоре на Хилл-стрит, тридцать пять. Повторяю: Хилл-стрит, тридцать пять. Можете проверить? Прием.

Господи, подумала Джанет, проклятая бытовуха! Ни один полицейский не обрадуется такому вызову, да еще в такую рань.

— Мы займемся, — вздохнув, ответила она и глянула на часы. — Будем там через три минуты.

Она окликнула Денниса, в ответ он поднял руку — попросил дать ему возможность договорить с Гэри.

Когда Деннис возвращался к патрульной машине, оба они хохотали.

— Рассказал ему свою любимую хохму? — спросила Джанет, садясь за руль.

— Какую еще хохму? — удивился Деннис, взглянув на нее с невинностью во взоре.

Джанет завела мотор и на полной скорости рванула в направлении нужной улицы.

— Не притворяйся; о блондинке, которая делала свой первый минет.

— Не пойму, о чем это ты.

— Я слышала, как ты рассказывал эту милую историю тому новичку в участке, а ведь парень еще ни разу не брился. Оставил бы ты его в покое, дай ему возможность самому составить мнение о женщинах, Ден, вместо того чтобы отравлять пошлятиной его юные мозги.

Центробежная сила едва не столкнула их с дороги: Джанет слишком круто вошла в поворот в начале Хилл-стрит. Деннис изо всех сил вцепился в приборную доску:

— Боже милостивый! Женщина за рулем! Это не шуточки. А как у тебя вообще с чувством юмора?

Джанет, усмехаясь про себя, медленно двигалась вдоль тротуара, пытаясь разглядеть номера домов на Хилл-стрит.

— Да ты достала! Меня мутит уже! — вспылил вдруг Деннис.

— От чего это? От моей манеры водить машину?

— И от этого тоже! Что ты ко мне привязалась? Теперь уж и не заикнись о том, что у каждого мужика на уме?

— Не стоит, если вместо головы у него канализационный коллектор. Это же грязь, пойми. Ты не меняешься, Ден. А мы должны становиться лучше или придем к тому же концу, что и динозавры. Давай сменим тему, поговорим о родинке.

— О какой еще родинке?

— О той, что у тебя на щеке, возле носа. Из нее волосы торчат.

Деннис поводил рукой по щеке:

— Ну и что такого?

— На твоем месте я бы обязательно сходила к врачу. Рак кожи — это не шуточки… Ага, вот и дом тридцать пять. Приехали.

Она вырулила на обочину и остановилась возле приземистого дома из красного кирпича и песчаника. На этой стороне улицы, перемежаемые пустовавшими земельными участками, стояли в ряд магазины и мастерские. Дом под шиферной крышей был ненамного больше загородного коттеджа; перед входом разбит сад, отделенный от улицы низким забором; к правой стене дома пристроен современный гараж. Звуков ссоры из дома не доносилось.

— В прихожей горит свет, — заметила Джанет. — Давай заглянем.

Все еще ощупывая пальцами родинку, Деннис что-то пробурчал. Джанет посчитала это согласием. Она первой вышла из машины и двинулась по тропинке, уверенная, что напарник плетется следом. Сад сильно зарос, и, чтобы пробраться к дому, надо было приложить немало усилий, наклоняясь, раздвигая ветки, обходя кустарники. Адреналин, уже попавший в ее кровь, заставил Джанет насторожиться: решение бытовых конфликтов обычно требует от полицейских повышенной бдительности. Никогда не угадаешь, что тебя ждет. Бывает, с риском для внешности и здоровья оттаскиваешь рассвирепевшего супруга от жены, а спасенная тобою женщина внезапно переходит в атаку и начинает дубасить тебя скалкой.

Джанет остановилась возле двери. В тишине слышалось лишь хриплое дыхание Денниса за спиной. Было еще слишком рано даже для тех несчастных, кто начинает работать ни свет ни заря, а большинство гуляк-полуночников успели расползтись по домам. Где-то в отдалении защебетали первые птицы. Воробьи, наверное, подумала Джанет, мышки с крылышками.

Не обнаружив дверного звонка, Джанет постучала в дверь.

Ни звука, ни шороха.

Она постучала сильнее. Стук эхом прокатился по сонной улице. И снова никакого ответа.

Тогда Джанет, опустившись на колени, заглянула в щель почтового ящика. Приглядевшись, она рассмотрела тело, лежащее на полу у лестницы. Кажется, женщина… Что ж, значит, у них появилась возможность проникнуть в дом без всяких санкций.

— Попробуй открыть дверь, — сказала она Деннису.

Он налег на ручку. Заперто. Жестом попросив Джанет отступить в сторону, он уперся в дверь плечом.

Ничего не получится, подумала она. Вот если отойти назад и попробовать выбить дверь ногой… Но Деннис не зря был форвардом второй линии нападения в команде регби и в свое время здорово натренировал плечи, используя их против разных недоумков, так что после первой же атаки дверь с треском распахнулась и Деннис, словно пушечное ядро влетев в прихожую, едва успел схватиться за стойку перил, иначе споткнулся бы о тело.

Джанет ринулась за ним, но в дом вошла твердой походкой, приличествующей копу при исполнении. Поплотнее закрыла за собой дверь и опустилась на колени перед распростертой на полу женщиной, пытаясь нащупать пульс. Мертва? Потеряла сознание? Пол-лица у нее было залито кровью, и все же пульс Джанет уловила — слабый, но четкий.

— О господи! — с облегчением пробормотала Джанет. — Ден? Ты в порядке?

— Что мне сделается? Позаботься о ней, а я осмотрю дом. — Деннис зашагал вверх по лестнице.

На этот раз Джанет не обиделась на то, что ей дали задание, или на то, что Деннис, не раздумывая, счел оказание помощи раненому женской работой, в то время как он, мужчина, отправился добывать себе славу. Джанет искренне волновалась за судьбу лежащей перед ней жертвы, а потому решила следовать намеченному Деннисом плану.

Ну и подонок, подумала она, имея в виду того, кто ударил женщину.

— Все в порядке, милая, — вслух произнесла она, впрочем, совсем неуверенная, что женщина ее слышит. — Сейчас приедет «скорая». Держись.

Джанет пригляделась: кровь на лице женщины сочилась из глубокого пореза над левым ухом, вокруг носа и губ темнело еще несколько небольших кровавых пятен, видимо, следы ударов кулаком. Рядом с бесчувственным телом валялись разбросанные в беспорядке нарциссы и разбитая стеклянная ваза, а по ковру растеклось большое влажное пятно. Джанет отстегнула от пояса рацию и вызвала «скорую помощь». Ей повезло, на Хилл-стрит устройство сработало. Переносные рации, работающие в УКВ-диапазоне, были менее надежны, чем работающие в FM-диапазоне переговорные устройства в патрульных машинах — полицейские жаловались, что связь часто пропадает, а в многочисленных мертвых зонах ее и вовсе нет.

Деннис, покачивая головой, спустился вниз.

— Нигде не обнаружил этого скота, — сказал он, передавая Джанет одеяло, подушку и полотенце. Кивнув в сторону женщины, добавил: — Это для нее.

Джанет осторожно подложила подушку под голову женщины, накрыла ее одеялом и прижала полотенце к ране. Да, подумала она, вот уж не ожидала подобной заботы от нашего Дена.

— Как думаешь, может, он из тюрьмы сбежал? — спросила она.

— Не знаю. Посмотрю в задней части дома. А ты побудь здесь до приезда «скорой».

Прежде чем Джанет успела ответить, Деннис уже скрылся. Не прошло и минуты, как она услышала его крик:

— Джанет, иди сюда скорее! Тут есть на что посмотреть!

Заинтригованная Джанет взглянула на женщину. Кровотечение прекратилось, и сидеть возле нее смысла не было, но все же Джанет с большой неохотой оставляла несчастную одну.

— Джанет! — снова позвал Деннис. — Быстрее!

Она бросила последний взгляд на распростертое на полу тело и пошла в заднюю часть дома. В кухне было темно.

— Спускайся сюда.

Она не видела Денниса; его голос звучал откуда-то снизу. Справа от Джанет виднелась раскрытая дверь, за которой три ступеньки вели вниз на площадку, освещенную голой лампочкой. Там находилась еще одна дверь, по всей вероятности, в гараж, а ступени спускались дальше, в подвал.

Деннис стоял в самом низу, на площадке перед третьей дверью, к которой был прикреплен постер с фотографией голой женщины. Она лежала на спине на роскошной кровати, с широко раскинутыми ногами, глядела на зрителя поверх пышных грудей, манящей улыбкой приглашая его заняться любовью. Деннис с широченной усмешкой стоял перед постером.

— Придурок! — злобно прошипела Джанет.

— Где же твое чувство юмора?

— Да это же не смешно.

— Неужели? А как тогда?

— Не знаю. — Джанет заметила пробивавшийся в щелки свет, слабый, дрожащий и мигающий, как лампочка с плохим контактом. А еще из-под двери доносился необычный запах. — Чем это пахнет? — спросила она.

— Откуда мне знать? Сыростью, затхлостью? А может, там канализация течет?

Но Джанет почудился трупный смрад, дух тления, смешанный с дымом ароматических сандаловых палочек. Ее передернуло.

— Ну что, попробуем войти? — спросила она почему-то шепотом.

— Давай, — кивнул Деннис.

Джанет шла впереди, последние несколько шагов перед дверью она сделала на цыпочках. Адреналин бешено клокотал в ее крови. Оказавшись наконец у двери, Джанет толкнула ее и подергала. Заперто. Она отошла в сторону, и Деннис использовал в качестве ключа свою ногу. Замок вылетел вместе с кусками дерева, и дверь широко распахнулась. Деннис, стоя сбоку от дверного проема, склонился в шутовском джентльменском поклоне и произнес:

— Только после вас!

Джанет шагнула в подвал. Деннис — следом, почти упираясь ей в спину.

У нее едва хватило времени на то, чтобы осознать первое впечатление от маленького помещения, в которое она попала: зеркала; десятки горящих свечей вокруг брошенного на пол матраца; девушка на матраце, нагая и связанная; что-то желтое вокруг ее шеи; ужасный запах, который курящиеся благовония делали еще более несносным, — пахло так, словно рядом с протухшей коровьей тушей произошел разрыв канализационной трубы; примитивные рисунки углем на белой стене — это запечатлелось в ее памяти перед тем, как все произошло.

Он появился откуда-то из-за их спин, вернее, из темного угла подвала. Деннис повернулся, чтобы встретить его, нащупывая висевшую на боку полицейскую дубинку, но было слишком поздно. Первый удар мачете пришелся ему по щеке и раскроил ее от глаза до губ. Прежде чем Деннис успел протянуть руку и отереть кровь или понять причину внезапно пронзившей щеку боли, нападавший ударил его снова — на этот раз удар пришелся сбоку по шее. Деннис, издав булькающий горловой звук и широко раскрыв глаза, рухнул на колени. Теплая кровь обильной струей залила лицо Джанет и забрызгала побеленные стены со странными рисунками. Густой запах крови вызвал у нее приступ тошноты.

Времени думать не было. В таких случаях времени всегда не бывает. Джанет понимала, что ничем не может помочь Деннису. Пока не может. Перед ней стоял мужчина с ножом, и ей предстояло с ним разобраться. Держись, Деннис, молча взмолилась она. Держись.

Нападавший чуть помедлил, намереваясь, очевидно, нанести Деннису еще один удар, не уверенный, покончил он с ним или нет, потому Джанет успела выхватить из чехла дубинку. Когда мужчина сделал первый выпад в ее сторону, она сумела, схватившись за боковую рукоять, прикрыть дубинкой руку, искренне удивив противника своим проворством: он-то был убежден, что лезвие войдет в плоть, а оно наткнулось на прочную дубинку.

Он раскрылся — это как раз и было нужно Джанет. Сейчас пригодились и изнурительные тренировки, и отработка приемов. Увернувшись, она нанесла ему удар в висок. Закатив глаза, он отшатнулся к стене, но остался стоять на ногах. Подойдя ближе, она ударила его по запястью руки, сжимавшей нож, услышала, как что-то хрустнуло. Нападавший закричал, и мачете со звоном упало на пол. Джанет пинком отшвырнула нож в угол, ухватила дубинку обеими руками, замахнулась и еще раз нанесла ему боковой удар в голову. Он попытался дотянуться до мачете, но она, собрав все имеющиеся силы, двинула ему по затылку, затем по щеке и еще раз — в основание черепа. Мужчина, стоя на коленях, зарычал от бешенства и обрушил на нее поток грязных оскорблений, на которые она ответила ударом, раскроившим ему висок. Он отлетел к стене, сполз вниз, прочертив разбитым затылком долгий кровавый след, и остался лежать на полу, раскинув ноги. В углу рта показалась кровавая пена. Джанет нанесла для верности еще один удар по голове, достала наручники и приковала его к трубе, проложенной внизу стены. Он зарычал и заерзал, за что дубинка еще раз обрушилась на его голову. Когда он затих, она подошла к Деннису.

Его тело все еще подергивалось, но кровотечение из ран становилось все слабее. Джанет изо всех сил напрягала память, стараясь вспомнить методы оказания первой помощи, которые изучали на занятиях. Она плотно прижала носовой платок к перерезанной артерии, пытаясь хоть как-то соединить перерубленные концы. Попыталась связаться по рации с диспетчером — офицеру полиции срочно нужна помощь. Но единственное, что она слышала, — это помехи. Мертвая зона. Оставалось только сидеть и ждать приезда «скорой». После пережитого Джанет обессилела — не могла пошевелиться, да и как оставить Денниса в таком состоянии?

Джанет сидела, скрестив ноги, уложив голову Денниса на колени. Она убаюкивала его, нашептывала ему в ухо разные глупости. «Скорая» вот-вот приедет, убеждала она его. С тобой все будет в порядке, вот увидишь. Но как ни старалась она как можно сильнее зажимать рану носовым платком, кровь Денниса пропитала ее форму. Пальцы, живот, бедра ощущали ее теплоту. Пожалуйста, Деннис, молила она, ну пожалуйста, держись.


Над домом Люси Мэгги увидела новорожденный серебряный серп, который, будто драгоценная оковка, светился по краю темной поверхности старой луны. Старая луна в руках новой луны. Дурное предзнаменование. Моряки верили, что такое зрелище на небе предвещает шторм и многочисленные человеческие жертвы. Мэгги била дрожь. Она не была суеверной, но в этой картине было нечто, вызывающее озноб, будто она загляделась на небо вместе с далекими предками, которые искали в фазах луны страшные предзнаменования и предсказания будущего.

Скользнув взглядом ниже, она увидела подъехавший полицейский автомобиль, услышала, как женщина-коп стучала и обращалась через дверь к ее соседям, затем ее напарник высадил дверь плечом.

Минут пять, может, десять Мэгги напряженно вслушивалась в тишину, но вот из соседского дома донесся пронзительный душераздирающий вопль. Или ей это просто померещилось? Небо к тому времени поголубело, и начал распеваться предрассветный птичий хор. А вдруг это кричала птица? Но нет, Мэгги знала, такой страшный и безутешный крик не может издать ни одна птица, даже полярная гагара, живущая на озере, или кроншнеп, обитающий в поросшем вереском торфянике.

Мэгги, не переставая наблюдать, рассеянно потерла затылок. Через несколько секунд подъехала «скорая помощь». Следом за ней еще один полицейский автомобиль. Затем прибыли спасатели. Команда «скорой помощи» оставила входную дверь открытой, и Мэгги было видно, как они стояли на коленях вокруг прикрытого желто-коричневым одеялом тела, лежавшего на полу в прихожей. Уложив тело на каталку, они повезли его по тропинке к машине, задние двери которой были уже открыты в ожидании пострадавшего. Мэгги не могла рассмотреть, кто именно лежал на носилках, но ей показалось, что по белой подушке разметались угольно-черные волосы Люси.

Итак, случилось то, чего она боялась. В задумчивости Мэгги грызла ноготь большого пальца. Могла ли она это предотвратить? Она подозревала неладное, но могла ли что-нибудь сделать?

Следующим на место происшествия прибыл офицер полиции в штатском, а вскоре за ним — пять или шесть мужчин, которые, перед тем как войти в дом, облачились в одноразовые белые комбинезоны. Копы натянули бело-голубую ленту перед входом, заблокировав большую часть тротуара и автобусную остановку. На прилегающей к дому номер тридцать пять полосе движения стояли полицейские автомобили и машины «скорой помощи», вполовину сузив транспортный поток, идущий по Хилл-стрит.

Господи, как бы узнать, что там произошло! Раз собралось столько полицейских, значит, что-то действительно серьезное? Неужели Люси мертва? Неужто Терри все-таки убил ее? Видимо, так и есть, иначе с чего бы они засуетились?

Скоро совсем рассвело. Когда медики выкатывали вторые носилки, первый утренний автобус, проезжая по Хилл-стрит, загородил от Мэгги дом напротив. Пассажиры автобуса, как по команде, повернули головы; те, кто сидели у окон, выходивших на ее сторону, вскочили со своих мест, жадно пялясь на место происшествия, и она так и не успела разглядеть, кто лежал на носилках. Автобус проехал, и Мэгги увидела двух полисменов, которые установили носилки в машину, сели туда и захлопнули двери.

Затем какая-то сгорбленная фигура, закутанная в одеяло — с обеих сторон ее поддерживали полицейские в форме, — проковыляла по дорожке. Вроде бы женщина, решила Мэгги, заметив краем глаза аккуратно подстриженную темноволосую голову. Но постойте, кажется, под одеялом виднеется темно-синяя форма. Женщина-полицейский. Да что же там такое случилось, если в дом она вошла уверенной походкой, а обратно ее выводят под руки? У Мэгги перехватило дыхание.

Вероятно, произошло что-то настолько серьезное и страшное, чего Мэгги — а она-то считала, что знает о семейных конфликтах всё — и представить себе не могла. На Хилл-стрит продолжали прибывать полицейские машины — не меньше полудюжины, — некоторые без специальной маркировки. Сухощавый человек с коротко стриженными темными волосами вылез из голубого «рено» и по-хозяйски прошел в дом. Другой мужчина, шедший следом за ним, показался Мэгги врачом, в руке он нес черный чемоданчик. Люди уже спешили на работу, открывали гаражи или ожидали автобуса на временной остановке — указатель установили работники автобусного парка. Прохожие маленькими группками собирались возле тридцать пятого дома, но тут же появлялись констебли и просили их разойтись.

Мэгги посмотрела на часы: половина седьмого. Она два с половиной часа простояла у окна на коленях, даже не заметив, как пролетело время. Когда она вставала, коленные суставы громко хрустнули, а на коже Мэгги обнаружила глубокие крестообразные вмятины, оставленные толстыми нитями основы ковра.

Суета возле дома Люси постепенно стихла, лишь изредка полицейские входили и выходили, останавливаясь на тротуаре, чтобы перекурить; они качали головами и тихо переговаривались. Беспорядочно припаркованные автомобили продолжали мешать движению.

Мэгги, усталая и растерянная, надела джинсы и футболку и спустилась вниз приготовить себе чай и несколько тостов. Наливая воду в чайник, она обратила внимание, как дрожит ее рука. Копы обязательно захотят поговорить с ней, в этом нет никаких сомнений. И когда они придут, что она должна будет им рассказать?

2

Алан Бэнкс, исполняющий обязанности старшего инспектора (он временно заменял своего непосредственного начальника, старшего инспектора Гристхорпа, который, штукатуря стену собственного дома, упал и раздробил лодыжку, в результате чего получил освобождение от работы как минимум на два месяца), сделав глубокий вдох, вошел в дом номер тридцать пять по Хилл-стрит. На часах было чуть больше половины седьмого утра. Домовладельцы: Люси Пэйн, двадцати двух лет, сотрудница кредитного отдела в местном отделении банка «НэтУэст», расположенном в деловом центре города, и ее супруг, Теренс Пэйн, двадцати восьми лет, учитель в Силверхиллской государственной средней школе. Детей нет, под судом и следствием не находились. Во всех отношениях образцовая молодая пара. Супружеский стаж один год.

Все осветительные приборы в доме были включены, и эксперты СОКО[1] уже трудились, одетые, как и Бэнкс, в обязательные белые стерильные комбинезоны с капюшонами, бахилы и перчатки. Похожи на команду призраков, занимающуюся уборкой дома, подумал Бэнкс: собирают пыль, орудуют пылесосами, соскабливают какие-то образцы, что-то упаковывают, что-то надписывают.

Бэнкс ненадолго задержался в прихожей, осмотрелся. Типичное жилище представителей среднего класса: новые тисненые обои с узорами из кораллов на розовом фоне; покрытые ковровой дорожкой ступени лестницы, ведущей в спальни. Правда, некоторое недоумение вызывал слишком сильный запах лимонного освежителя воздуха, пропитавшего, казалось, весь дом. С респектабельным стилем жилища Пэйнов резко диссонировало красновато-рыжее пятно на кремовом ковре в прихожей. Люси Пэйн находится в данный момент в Главной городской больнице Лидса под наблюдением врачей и полиции; ее прямо из прихожей отвезли в больницу, где ее муж, Теренс Пэйн, сражался за свою жизнь. Бэнкс был далек от мысли сочувствовать Пэйну, отправившему на тот свет констебля Денниса Морриси.

А еще в подвале была обнаружена мертвая девушка.

Большую часть этой информации Бэнкс получил по мобильному телефону от главного инспектора, Кена Блэкстоуна, когда ехал в Лидс; остальное ему сообщили работающие перед входом в дом медики и бригада «скорой». Первый телефонный звонок, что пробудил Бэнкса от беспокойного и тревожного сна, с которым он в последнее время поневоле свыкся, раздался в его коттедже в Грэтли в половине пятого; он наскоро принял душ, оделся и вскочил в машину. Диск с записями трио-сонаты Зеленки[2] обычно помогал ему обрести спокойствие в пути и удерживал от рискованных маневров на автостраде А1. На поездку в восемьдесят миль он затратил примерно полтора часа, и, не будь его голова занята другим, он мог бы насладиться зрелищем прекрасного рассвета над йоркширскими долинами, довольно редким в нынешнем мае. Однако, сидя за рулем, он не видел практически ничего, кроме дороги, и едва ли слушал музыку. Когда он выехал на кольцевую дорогу Лидса, час пик утра понедельника должен был вот-вот наступить.

Обойдя кровавое пятно, расплывшееся на ковре в прихожей, и разбросанные по нему нарциссы, Бэнкс направился в заднюю часть дома. Он увидел человека, склонившегося в рвотных конвульсиях над кухонной раковиной.

— Парень из команды «скорой», — заметил эксперт СОКО, осматривающий ящики посудного шкафа. — Бедняга, это его первый выезд. Нам еще повезло, что его стало тошнить именно здесь, а то он бы облевал все место преступления.

— Господи, что же это он ел на завтрак?

— Мне кажется, какое-то тайское блюдо с красным карри и картофель фри.

Бэнкс пошел по ступенькам лестницы, ведущей в подвал. Спускаясь, он обратил внимание на дверь в гараж. Такая дверь весьма кстати, если вы хотите незаметно затащить человека в дом, одурманив его наркотиками либо приведя в бессознательное состояние ударом по голове. Бэнкс открыл дверь и осмотрел стоявшую в гараже машину. Темная четырехдверная «вектра», на регистрационном номере буква «S», значит, зарегистрирована в 1998–1999 годах. Последние три буквы — «NVG». Машина неместная. Надо бы послать кого-нибудь в Суонси уточнить имя владельца в отделе учета автовладельцев и транспортных средств.

Из подвала доносились голоса, мелькали сполохи фотовспышек. Там, похоже, распоряжался Люк Селкирк, опытный фотограф-криминалист. Он только что вернулся со сборов в Кеттерик-Кемпе, где прошел специальный курс по фотографированию последствий террористических актов. Сегодня, конечно, эти знания ему не пригодятся, но Бэнксу прибавляло уверенности то, что рядом с ним работает высококлассный специалист, один из лучших в своем деле.

Он стал спускаться по каменным выщербленным ступеням, разглядывая оштукатуренную кирпичную стену. Поперек входа в подвал была натянута бело-голубая лента. Никто не имел права войти сюда, до тех пор пока Бэнкс, Люк, врач и криминалисты не закончат свою работу.

Остановившись на пороге, Бэнкс засопел. Вонь была отвратительной: в ней смешались запахи разложения, плесени, благовоний и свежей крови — сладковатый, с металлическим привкусом. Согнувшись, он подлез под ленту и вошел. Картина, которую он увидел, была так ужасна, что он непроизвольно отпрянул.

Бэнкс повидал немало отвратительных зрелищ, но это было страшнее всего. Хуже выпотрошенной проститутки из Сохо, Дон Уадден; обезглавленного мелкого воришки по имени Уильям Грант, наполовину объеденных частей тела молодой барменши Соллин Диккенс; хуже тел, искромсанных выстрелами из дробовика и располосованных ножами. Он помнил имена всех жертв. За долгие годы работы Бэнкс понял, что самое тяжелое — не вид крови, вывалившихся внутренностей и зияющих, будто разорванный в крике рот, ран. Не это в конечном счете поражает, когда приходится сталкиваться с криминальными трупами. Вполне можно — не без усилий, конечно, — убедить себя в том, что место преступления — всего лишь декорация на съемках фильма, театральная сцена во время репетиции и что тела — всего лишь муляжи, а кровь — бутафория.

Но что действительно потрясало, что действовало на Бэнкса сильнее всего — так это жалость к жертвам преступлений, которые он расследовал. Он не стал равнодушным или ко всему привычным, как это случилось со многими, хотя однажды ему показалось, будто это уже произошло. Каждое новое преступление для него было подобно вновь раскрывшейся старой ране. Сегодняшнее производило особенно тяжкое впечатление. Он старался сдерживаться, не демонстрировать чувств и выполнять свою работу, но боль, ужас и отчаяние разъедали его сердце, терзали душу, не давали спать по ночам. Страх и печаль проникали сквозь все заслоны, как фабричная копоть, которая покрывает коростой старые городские постройки; вот только чувства, к сожалению, нельзя уничтожить пескоструйным аппаратом.

Семь человек заполнили почти все пространство подвала: пятеро живых и двое мертвых, казалось, вот-вот смешаются в неразличимый гротескный клубок.

Кто-то включил верхний свет — голую лампочку, но свечи все еще горели во всех углах подвала. Стоя в дверном проеме, Бэнкс наблюдал за доктором, склонившимся над телом девушки. Единственными внешними признаками насилия были несколько порезов и кровоподтеков, окровавленный нос и длинная синтетическая веревка для белья на шее. Мертвая девушка лежала, распластавшись на грязном матраце, руки той же желтой веревкой привязаны к металлическим стержням, закрепленным в бетонном полу. Кровь из перерубленной артерии констебля Морриси забрызгала ее лодыжки и голени. Несколько мух умудрились проникнуть в подвал, и теперь три из них с жужжанием вились над засохшей кровью под носом девушки. Вокруг рта Бэнкс разглядел что-то вроде сыпи или мелких прыщиков. Бледное лицо убитой отливало смертельной голубизной, тело, освещенное голой лампочкой, казалось ослепительно-белым.

Но особенно ужасный вид сцене в подвале придавали огромные зеркала: одно было прикреплено к потолку и два других — к стенам, они увеличивали пространство подвала — как в увеселительном аттракционе.

— Кто включил верхний свет? — спросил Бэнкс.

— Парни со «скорой», — ответил Люк Селкирк. — Они первыми оказались на месте преступления — после констеблей Тейлор и Морриси.

— Ладно, оставим пока все как есть, чтобы не мешать работе. Но мне нужны фотографии места преступления, каким оно было до приезда «скорой», — при свечах.

Люк согласно кивнул и указал на стоящую неподалеку женщину:

— Кстати, это Фэй Мактэвиш, моя новая помощница.

Фэй была сухощава, бледна и похожа на подростка. Совсем молодая — чуть за двадцать, с сережкой в носу и почти без бедер. Тяжелый старый «Пентакс», свешивающийся с ее шеи, выглядел слишком большим и тяжелым для нее, однако она уверенно управлялась с камерой.

— Рад познакомиться, Фэй, — сказал Бэнкс, пожимая девушке руку. — Жаль только, что при таких обстоятельствах.

— Мне тоже.

Бэнкс повернулся к телу, лежавшему на матраце.

Он знал, кто это: Кимберли Майерс, пятнадцати лет, считавшаяся пропавшей с вечера пятницы, после того как не вернулась домой со школьной дискотеки. При жизни это была хорошенькая длинноволосая блондинка с гибкой спортивной фигурой. Теперь ее мертвые глаза смотрели в потолочное зеркало, словно искали там ответ на вопрос, чем она заслужила ниспосланные ей страдания.

Засохшая сперма поблескивала на ее лобковых волосках. И кровь. Сперма и кровь… обычная старая история. Почему эти монстры всегда выбирают таких милых юных девочек, в сотый раз спрашивал себя Бэнкс. Ему конечно же было известно множество общепринятых банальных ответов на этот вопрос, он знал, что женщины и дети являются самыми удобными жертвами, потому что физически они слабее, их легче запугать и подчинить силе; он знал, что проститутки и сбежавшие из дома тоже подходят на роль жертвы: об их исчезновении заявляют намного реже, чем о людях из нормальных семей, таких как Кимберли. Но было кое-что еще, более важное. Подобные убийства круто замешаны на сексе, и, чтобы стать подходящим объектом для насильника, иными словами жертвой, недостаточно просто быть слабее преступника, необходимо еще иметь грудь и влагалище, являющиеся не только источниками удовольствия для мучителя, но и объектами осквернения и надругательства. Нужна также и некая аура юности и девственности — это подходящий фон для похищения невинности. Мужчины убивают друг друга по многим причинам; в военное время таких причин могут быть тысячи, но в подобных преступлениях жертва — обязательно женщина.

В обязанности первого прибывшего на место преступления офицера полиции входит разметка проходов по полу. Сделанные с помощью ограничительной ленты, они не позволяют свободно перемещаться по месту преступления, затаптывая возможные улики. Однако после того, что произошло с констеблями Морриси и Тейлор, делать разметку было уже поздно.

Констебль Деннис Морриси, скорчившись, лежал на бетонном полу в луже крови. Его кровью были забрызганы стена и одно из зеркал, на котором возникла абстрактная композиция, достойная кисти самого Джексона Поллока. Остальные стены были завешаны фотографиями, вырезанными из журналов, и нарисованными цветными мелками примитивными рисунками, изображавшими мужчин с чудовищно огромными фаллосами, наподобие Сернского исполина.[3] Вперемешку с ними на стенах виднелись наспех нарисованные оккультные символы и оскалившиеся в улыбках черепа. У стены рядом с дверью растекалась еще одна кровавая лужа, а на побеленной стене виднелось длинное темное пятно. Теренс Пэйн.

Фотовспышка камеры Люка Селкирка вывела Бэнкса из состояния, близкого к трансу. Фэй тоже орудовала своей камерой. И тут из дальнего угла заговорил человек, упорно до сих пор молчавший. Кен Блэкстоун, главный инспектор Главного управления уголовной полиции Западного Йоркшира, выглядел как всегда безукоризненно, даже в бронежилете. Седые волосы аккуратно зачесаны за уши, а очки в тонкой металлической оправе еще больше увеличивают его зоркие глаза.

— Алан, — произнес он голосом, похожим на вздох, — мы с тобой прямо как на скотобойню попали, верно?

— Да… отличное начало недели. В котором часу ты сюда приехал?

— В четыре сорок четыре.

Блэкстоун жил в районе Лонсвуда, а значит, ему потребовалось не более получаса, чтобы добраться до Хилл-стрит. Бэнкс, руководивший подразделением Северного Йоркшира, был рад, что именно Блэкстоун отвечает за полицейские силы Западного Йоркшира в их совместной операции, носившей кодовое название «Хамелеон». Название выбрали неслучайно: убийца до сих пор умудрялся приспосабливаться к ситуации, растворяясь в ночи, и уходил от преследования незамеченным. Часто совместная работа порождает проблемы личного характера, но Бэнкс и Блэкстоун знали друг друга в течение восьми или девяти лет и всегда успешно распутывали преступления. У них было много общего и помимо работы: оба любили пабы, индийскую еду и джазовых певиц.

— Ты уже говорил с медиками? — спросил Бэнкс.

— Да, — кивнул Блэкстоун. — Они говорят, девушка к их прибытию давно умерла, констебль Морриси тоже не подавал признаков жизни. Теренс Пэйн был прикован наручниками к трубе, голова всмятку. Но он еще дышал, поэтому они отправили его в больницу. На месте преступления оказались посторонние следы — кровь Морриси, но не так уж много, учитывая обстоятельства.

— Беда в том, Кен, что мы имеем два места совершения преступлений, наложившихся друг на друга, может, даже три, если принимать в расчет то, что произошло с Пэйном. — Бэнкс помедлил. — Четыре, если учесть еще и Люси Пэйн, которую нашли там, наверху. Проблем у нас будет выше головы. А где Стефан?

Сержант уголовной полиции Стефан Новак возглавлял в этом расследовании группу криминалистов; в управлении полиции Иствейла он был новичок. Его включили в команду по настоянию Бэнкса, который сразу оценил способности Новака и его умение работать. Сейчас Стефану не позавидуешь.

— Где-нибудь здесь, — пожал плечами Блэкстоун. — Последний раз я видел его, когда он поднимался наверх. Криминалисты свое слово еще скажут, а пока надо подождать, когда мы сможем поговорить с констеблем Тейлор.

— Как ее дела?

— Она под присмотром врачей. У нее тяжелейший шок.

— Ничего удивительного. А они…

— Ну что они… упаковали ее вещи, полицейский хирург поехал в больницу, чтобы сделать все необходимое.

«Все необходимое» включало, среди прочих процедур, получение соскобов из-под ногтей и смывов с рук. Бэнкс и Блэкстоун старательно пытались обойти тему, о которой вообще предпочли бы забыть: Джанет Тейлор, констебль-стажер, считалась отнюдь не героем, а подозреваемой в превышении пределов необходимой обороны. И это мучило их обоих.

— Как думаешь, что здесь произошло, Кен? — спросил Бэнкс. — У тебя богатый опыт.

— Похоже, они застали Пэйна врасплох, загнали в угол. Он бросился на них и, изловчившись, ударил констебля Морриси ножом. — Он показал на лежащее на полу у стены окровавленное мачете. — Ты можешь убедиться, что он нанес Морриси два или три удара. У констебля Тейлор, должно быть, оказалось достаточно времени, чтобы выхватить дубинку и применить ее против Пэйна. Она поступила правильно, Алан. Наверняка этот невменяемый бросился на нее. Она должна была защищаться. Это явная самооборона.

— Не нам с тобой это решать, — вздохнул Бэнкс. — А какие раны у Пэйна?

— Перелом основания черепа. Множественные ушибы и переломы.

— Какая досада! Вот бы ему помереть: экономия средств, которые придется затратить на судебный процесс, и приятные воспоминания об ушедшем в мир иной маньяке. А как его жена?

— Похоже, на лестнице он ударил ее вазой и она скатилась вниз по ступенькам. Возможно, легкое сотрясение мозга, кровоподтеки на теле. Серьезных травм вроде бы и нет. Ей повезло, что ваза не хрустальная, а то бы голова у нее была в том же состоянии, что и у супруга. Она в больнице под нашим наблюдением и скоро оправится. Констебль Ходжкинс на посту в палате.

Бэнкс снова обвел глазами помещение подвала с мерцающими свечками, зеркалами и похабными рисунками. На матраце рядом с телом блеснули осколки стекла, и, увидев в одном из них свое отражение, он понял, что это куски разбитого зеркала. Ну вот, семь несчастливых лет ему обеспечены. Да и композиция Хендрикса «Комната, полная зеркал» никогда уже не зазвучит для него как прежде.

Врач наконец-то поднял голову от тела, которое осматривал, и, встав с колен, подошел к детективам.

— Доктор Иэн Макензи, патологоанатом министерства внутренних дел, — представился он, протягивая Бэнксу руку. Тот пожал ее.

Доктор Макензи был немолод, но крепко сбит; густая седая шевелюра расчесана на пробор, нос мясистый, а между передними верхними зубами — небольшая щелка. Встретить такого человека к удаче, вспомнил Бэнкс слова матери. Может быть, это нейтрализует невезение, предсказанное разбитым зеркалом.

— Что скажете? — спросил Бэнкс.

— Я обнаружил точечные кровоизлияния, кровоподтеки в горле и цианоз — все это свидетельствует о смерти, наступившей в результате удушения, вызванного, по всей вероятности, перетяжкой дыхательных путей тем самым желтым шнуром, обмотанным вокруг ее горла, но до вскрытия я не могу ручаться за точность своих наблюдений.

— А как насчет сексуального насилия?

— В вагинальных и анальных выделениях, судя по всему, присутствует сперма. Да вы и сами можете это заметить. Но, как я уже предупредил, более точные данные вы получите позднее.

— Время смерти?

— Она умерла не так давно. Гипостаз практически не заметен, окоченение еще не началось, да она еще практически теплая.

— Не так давно, а точнее?

— Думаю, часа два-три назад.

Бэнкс взглянул на часы. Значит, сразу после трех, незадолго до того, как семейный скандал привлек внимание женщины, живущей на другой стороне улицы, которая позвонила в полицию. Бэнкс выругался про себя. Позвони она пораньше, ну хотя бы на пять минут, а еще лучше на час, тогда они, возможно, спасли бы Кимберли. Хотя… скандал начался, скорее всего, уже после ее смерти.

— А что это за высыпания у нее вокруг рта? От хлороформа?

— Полагаю, что да. Видимо, он воспользовался им при ее похищении или использовал в качестве седативного средства, хотя существуют более приятные способы достижения релаксации.

Бэнкс не сводил глаз с тела Кимберли:

— Не думаю, что этот тип был сильно озабочен ее самочувствием. А вы как считаете, доктор?.. Хлороформ легко купить?

— Без затруднений. Он используется как растворитель.

— Он может стать причиной смерти?

— Теоретически может. Но в данном случае… давайте дождемся вскрытия. Если причиной смерти послужил хлороформ, мы обнаружим более серьезные повреждения в пищеводе и изменения в почках.

— А когда вы ею займетесь?

— Принимая в расчет положение на дорогах, думаю, начну вскрытие сегодня во второй половине дня, — ответил доктор Макензи. — Сейчас у нас много работы, но… этим делом я займусь в первую очередь. — Он посмотрел на Кимберли, перевел взгляд на Морриси. — Он, насколько я вижу, умер от потери крови. Перерублены сонная артерия и яремная вена. Смерть очень мучительная, но скорая. Его напарница сделала все, что могла, но слишком поздно. Передайте, что ей не в чем винить себя. Шансов у него не было.

— Спасибо, доктор, — поблагодарил Бэнкс, — за ценную информацию.

— О чем речь…

Доктор Макензи отошел, чтобы сделать распоряжения, а Люк Селкирк и Фэй Мактэвиш продолжили фото- и видеосъемку. Бэнкс и Блэкстоун стояли в молчании, обозревая место преступления. Они все уже осмотрели, теперь следовало усвоить информацию.

— А куда ведет вот эта дверь? — Бэнкс указал на дверь в стене рядом с матрацем.

— Понятия не имею, — пожал плечами Блэкстоун.

— Тогда давай посмотрим.

Бэнкс подошел и нажал на ручку. Она легко повернулась — дверь оказалась не заперта. Он толкнул тяжелую деревянную створку, за ней обнаружилась совсем маленькая комната с земляным полом. В лицо ударило невыносимое зловоние. Бэнкс пошарил по стене в поисках выключателя, но не нашел его. Тогда он, попросив Блэкстоуна принести фонарь, попытался рассмотреть хоть что-то в слабом свете, пробивающемся сюда из подвала.

Когда его глаза привыкли к темноте, он различил поросль мелких грибов, растущих в нескольких местах из земли, и, только присмотревшись, с ужасом понял, что это такое.

— О господи, — с трудом произнес он, отпрянув к стене.

Из земли торчали пальцы человеческих ног.


Наскоро позавтракав и объяснив двум полицейским детективам, по какой причине ей пришлось обратиться в службу 999, Мэгги почувствовала, что ей необходимо прогуляться. На утро у нее не было запланировано никакой работы. Она была уверена, что копы обязательно навестят ее еще раз, поскольку суета на противоположной стороне улицы не прекращалась. Но сейчас Мэгги нервничала, чувствовала себя разбитой, уставшей, ей необходимо было походить, чтобы успокоиться. Побывавших у нее детективов интересовали в основном факты, поэтому о Люси она им ничего не рассказала, хотя почувствовала, что один из полицейских заметил ее недоговорки. Они, безусловно, придут снова.

Но что же, черт возьми, произошло? Что с Люси? Полицейские, беседовавшие с ней, не обмолвились об этом ни словом, а в местных радионовостях о событиях в доме Пэйнов упоминалось лишь вскользь. Сообщили, что один местный житель и один полицейский офицер получили ранним утром серьезные травмы — и все. После этого стали рассказывать историю местной девушки по имени Кимберли Майерс.

Мэгги спустилась по ступенькам перед входной дверью и прошла мимо куста фуксии, который вот-вот должен был расцвести и засыпать своими тяжелыми пурпурно-розовыми цветами-колокольчиками всю тропинку. Она заметила, что суета возле дома Пэйнов усилилась, а соседи собираются небольшими группками на проезжей части, которая теперь была отгорожена лентой от основной дороги.

Несколько человек в белых халатах с лопатами, ситами и ведрами вышли из фургона и поспешили по тропинке в глубь сада.

— Ой, смотрите, — обратил внимание собравшихся один из соседей, — у него ведерко и заступ. Должно быть, он направляется в Блэкпул порыбачить.

Никто не засмеялся. Как и Мэгги, все уже поняли, что в доме номер тридцать пять по Хилл-стрит случилось что-то ужасное. Примерно в десяти ярдах от дома, за невысокой кирпичной стенкой, служащей забором, располагался ряд магазинов и салонов: пицца навынос, парикмахерская, торговый центр, рыба с картошкой фри; несколько полицейских в форме стояли вдоль стенки, негромко переругиваясь с хозяевами заведений, которые, как предполагала Мэгги, требовали позволения в конце концов открыться.

Полицейский в гражданской одежде сидел на низком, выходящем на улицу каменном ограждении и, не вынимая изо рта сигарету, что-то говорил в потрескивающую рацию. Эта часть Хилл-стрит быстро приобрела видимость места, где произошла техногенная катастрофа или стихийное бедствие — крушение поезда или землетрясение. Мэгги вспомнила, как в 1994 году она наблюдала последствия землетрясения в Лос-Анджелесе, куда они с Биллом случайно заехали перед своим бракосочетанием: сплюснутые многоквартирные дома, трехэтажные здания, в течение нескольких секунд превратившиеся в двухэтажные; извилистые трещины на дорогах, часть автострады вообще исчезла. Здесь разрушений не было, однако атмосфера была похожа: еще не зная, что произошло, люди поеживались, будто их накрыла завеса зловещих предчувствий, их посетило чувство глубочайшего ужаса перед неизвестной разрушительной силой, которую, должно быть, наслала на них рука Господня. Они понимали, что возле их жилищ произошло нечто значительное. И сама Мэгги отчетливо ощутила, что жизнь в этом районе уже никогда не будет такой, как прежде.

Свернув налево, Мэгги двинулась по Хилл-стрит, прошла под железнодорожным мостом. В низине голубел небольшой искусственный водоем, вырытый между домами и коммерческими стоянками. Прудик хоть и небольшой, но все же лучше, чем ничего, можно посидеть на скамейке у воды, покормить уток и понаблюдать, как люди выгуливают собак.

К тому же здесь ей было не страшно, а это обстоятельство имело немаловажное значение для района, где старые большие дома — в таком жила Мэгги — стояли буквально впритык с недавно возведенными типовыми муниципальными домами. Кражи со взломом считались обычным делом, да и убийства случались нередко, но тут, возле пруда, где владельцы собак играли со своими питомцами, а в нескольких ярдах проходила оживленная магистраль с часто проезжающими по ней двухэтажными автобусами, Мэгги никогда не чувствовала себя одинокой и не испытывала боязни. Ей было известно о нападениях, совершаемых средь бела дня, но она чувствовала себя в безопасности.

Утро выдалось приятное, теплое. Солнце едва пробивалось из-за легких облачков, но при таком слабом ветерке вполне можно было обойтись легкой кофточкой. Внезапно густое облако на несколько мгновений совсем закрыло солнце, отбросив тень на поверхность воды. Мэгги казалось, что в кормлении уток есть что-то успокаивающее, не для уток, конечно — они-то не имеют понятия об эмоциональном обмене между субъектами. Человек бросает хлеб, они устремляются к нему, крякают и дерутся. Мэгги разминала черствый хлеб, кидала его в воду и вспоминала первую встречу с Люси Пэйн, со времени которой прошло всего два месяца.

В тот исключительно теплый мартовский день она отправилась в город — ей понадобились кое-какие художественные принадлежности, — после чего заглянула в книжный магазин «Бордерс» на улице Бриггейт, где купила несколько книг, а выйдя из него, направилась через торговый квартал Виктория к рынку «Киркгейт» и по дороге буквально нос к носу столкнулась с Люси, шедшей ей навстречу. Прежде они, встречаясь на своей улице и в местных магазинах, вежливо кивали друг другу, но заговаривать не пытались. Молодые женщины чувствовали взаимное расположение, однако Мэгги была стеснительна: общение и встречи с людьми никогда ее не привлекали. В новом окружении у нее не было друзей, разве что Клэр Тос, дочь ее соседки, которую та, похоже, удочерила.

Вероятно, потому, что обе они тогда оказались вне своего привычного жизненного пространства, Мэгги и Люси, подобно соотечественникам, встретившимся в чужой стране, остановились и завели разговор. Люси объяснила, что свой выходной день решила посвятить покупкам. Мэгги предложила выпить по чашечке чаю или кофе в открытом уличном кафе торгового центра «Харви Николс», на что Люси охотно согласилась. Поставив свои пакеты, они удобно расположились на стульях, давая отдых усталым ногам. Люси обратила внимание на эмблемы магазинов и заведений на пластиковых сумках Мэгги — в том числе и «Харви Николс» — и пробормотала, что нога ее не ступит на порог столь шикарного заведения. На ее пакетах виднелись эмблемы недорогих универмагов — «Британские товары для дома» и «С&А». Мэгги уже приходилось сталкиваться с типичным для людей из северных графств упорством, она слышала множество историй о том, что местные жители никогда не пойдут покупать типично лидский прикид — куртку с капюшоном и плоскую кепку — в шикарный магазин типа «Харви Николс», но то, что и Люси придерживается подобного правила, ее удивило.

Тем более что Мэгги находила Люси на редкость привлекательной и элегантной: длинные, блестящие, цвета воронова крыла волосы, фигура — такая, что, будь фото Люси помещено на обложке журнала, мужчины мгновенно раскупили бы весь тираж, не поинтересовавшись содержанием. Высокая, полногрудая, с тонкой талией и широкими бедрами — стандарт женской красоты; простое желтое платье, поверх которого был надет легкий жакет, как-то по-особому, без вульгарности подчеркивало красоту ее фигуры и открывало взору соблазнительно стройные ноги. Люси не злоупотребляла косметикой — в этом попросту не было необходимости. Идеальная кожа, классические черты лица, черные брови дугами и высокие скулы придавали ее лицу особую прелесть. В темных глазах вспыхивали искорки, словно солнечный свет отражался от спрятанных в их глубине кристалликов кварца.

Подошел официант, и Мэгги спросила Люси, не желает ли она выпить капучино.

— Никогда его не пробовала, — призналась Люси, — и не уверена, придется ли он мне по вкусу. Впрочем, можно рискнуть.

Мэгги заказала две чашки капучино. Люси сделала первый глоток, и ее губы облепила пена. Она промокнула ее салфеткой и засмеялась:

— Меня никуда не стоит приглашать.

— Не говорите глупостей, — возразила Мэгги.

— Нет, правда, не стоит. Так всегда говорит Терри, — понизив голос, сказала Люси.

Мэгги вспомнила, как у нее самой падал голос, когда она произносила имя Билла сразу после их разрыва.

Мэгги чуть было не обозвала Терри дураком, но сдержалась. Ни к чему начинать близкое знакомство с этой женщиной, оскорбляя ее мужа.

— Ну как вам капучино? — поинтересовалась она.

— Очень вкусно. — Люси поднесла чашку к губам. — А откуда вы? — спросила она. — Простите, что любопытствую. Просто у вас такой странный акцент…

— Не за что извиняться, что вы. Я из Торонто. Из Канады.

— Неудивительно, что вы такая изысканная, утонченная… А вот я так не бывала нигде дальше Озерного края.

Мэгги засмеялась. Изысканная из Торонто…

— Ну вот, видите. — Люси слегка надула губы. — Вы уже смеетесь надо мной.

— Да нет, ну что вы! — успокоила ее Мэгги. — Поверьте, у меня и в мыслях не было смеяться над вами. Просто… ну, мне кажется, это, в общем-то, вопрос расстояния…

— Не поняла.

— Скажи я жительнице Нью-Йорка, что Торонто — изысканный город, она уж точно рассмеется мне в лицо. Самое лучшее, что они могут сказать об этом месте, — «чистое и безопасное».

— А разве это не причина для гордости? Вот о Лидсе ничего подобного сказать нельзя.

— Мне город вовсе не кажется таким уж плохим.

— А почему вы оттуда уехали? Я хотела спросить, почему вы приехали сюда?

Мэгги нахмурилась и стала искать в сумочке сигарету. Она все еще проклинала себя за глупость: как можно начать курить в тридцать лет, если до сих пор находила в себе силы избегать этого треклятого зелья? Конечно, она винила себя, только находясь в состоянии стресса, и в конечном счете эти самоупреки лишь усиливали депрессию. В ее памяти осталось воспоминание о том, как Билл впервые уловил запах табачного дыма в ее дыхании, и мгновенном переходе — как говорят физики — из одного состояния в другое: он превратился из озабоченного супруга в монстра, как она впоследствии его характеризовала. Но в курении нет ничего ужасного. Даже ее врач сказал, что выкурить от скуки сигаретку, когда больше нечем заняться, не такая уж и трагедия. Когда она почувствует, что все случившееся пережито и отступает в прошлое, обязательно бросит курить.

— Так почему же? — напомнила о себе Люси. — Из-за работы?

— Да нет. То, что я делаю, можно делать где угодно.

— А чем вы занимаетесь?

— Я художник-график. Иллюстрирую книги, в основном детские. Сейчас работаю над новым изданием сказок братьев Гримм.

— О, как это, должно быть, здорово! — всплеснула руками Люси. — В школе у меня были постоянные проблемы с рисованием. Я и сейчас не могу нарисовать даже человечка с палочками вместо рук и ног. — Она засмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ну а все-таки: почему вы здесь?

Мэгги растерялась, обдумывая ответ, а затем с нею произошло что-то странное: путы и цепи, сдерживавшие ее, внезапно ослабли — она ощутила полную свободу. Сидя здесь, в Виктория-Куотер, покуривая сигарету и попивая с Люси капучино, она вдруг почувствовала внезапное и неожиданное расположение к этой молодой женщине, с которой была едва знакома. Ей захотелось, чтобы они стали подругами: она с удовольствием представила, как они, не скрывая взаимной симпатии, обсуждают свои проблемы, спрашивают друг у друга совета — так было у них с Алисой, когда она жила в Торонто. Люси с ее ненаигранной неловкостью и наивным шармом вызывала у Мэгги особое доверие: у нее было чутье на людей, с которыми можно чувствовать себя в безопасности. Более того, хотя Мэгги, вероятно, действительно была более «изысканной», чем эта провинциальная девочка, она чувствовала, что у них намного больше общего, чем кажется на первый взгляд. Ей было нелегко признаться себе в этом, но она испытывала постоянное желание выговориться перед кем-то, помимо своего психолога. Почему не перед Люси?

— В чем дело? — встревожилась Люси. — Я вас расстроила?

— Да нет, вам показалось. Вы знаете, мы с мужем… — начала Мэгги, с трудом выговаривая слова, словно ее язык вдруг стал размером с хороший стейк. — Я… ну… мы расстались. — У нее пересохло во рту. И, хотя мучительное внутреннее напряжение ослабло, говорить об этом оказалось намного труднее, чем она предполагала. Мэгги отпила кофе.

— Ой, простите, — испуганно произнесла Люси, и лицо ее чуть нахмурилась. — Но зачем ехать в такую даль? Огромное количество людей разводится, но они не переезжают в другие страны. Если, конечно, он не… ой, боже мой! — Она слегка ударила себя по щекам. — Люси, стоит тебе открыть рот, как ты обязательно что-нибудь ляпнешь!

Мэгги не смогла не ответить на это слабой улыбкой, хотя Люси и затронула болезненную для нее правду.

— Не берите в голову, все хорошо, — успокоила она собеседницу. — Да, он был человек жесткий и проявлял склонность к насилию. Да, он бил меня. Я сбежала от него — это так. Скажу больше, я не хочу находиться с ним в одной стране. — Горячность, с которой она произнесла эту фразу, удивила даже саму Мэгги.

Люси огляделась, словно ища кого-то, при этом в ее глазах мелькнуло странное выражение. По галерее, накрытой цветной стеклянной крышей, мимо них двумя встречными потоками текли покупатели с пакетами в руках. Люси слегка коснулась руки Мэгги кончиками пальцев, и Мэгги почувствовала, как по телу прошла легкая дрожь. Ей захотелось отдернуть руку или отодвинуться. Всего несколько минут назад она мечтала сблизиться с кем-то, поделиться с другой женщиной своим несчастьем, а вот теперь прежней уверенности уже не было. Она ощущала себя слишком открытой и незащищенной.

— Простите, если мои слова смутили вас, — сказала Мэгги неожиданно твердым голосом. — Но вы спросили, и я ответила.

— Это вы меня простите! — воскликнула Люси, сжав запястье Мэгги. Пальцы у нее были на удивление сильные и холодные. — Я спросила, потому что мне это действительно важно, а вы расстроились. Ну что я вечно лезу… И все же, неужели это возможно?! Чтобы кто-то мог вас… Вы кажетесь мне такой умной, так умеете владеть собой.

— Да, я тоже так думаю: как такое могло случиться со мной? Не с другой женщиной — бедной, менее удачливой, необразованной, глупой? А со мной?

— И как долго?.. — выдохнула Люси.

— Как долго я терпела, до того как ушла?

— Да.

— Два года. Но не спрашивайте, как я могла столько времени выносить издевательства: не знаю. Я сейчас пытаюсь разобраться в этом со своим психотерапевтом.

— Понимаю. — Люси ненадолго замолчала, осмысливая услышанное. — И что же в конце концов заставило вас решиться и бросить его?

Мэгги недолго помолчала, потом ответила:

— Однажды он зашел слишком далеко, сломал мне челюсть и два ребра, не говоря уже о повреждении внутренних органов. Меня положили в больницу. Во время лечения я предъявила ему обвинение в нападении. И знаете, не успела я подать заявление, как тут же захотела его отозвать, однако полиция мне не позволила.

— В смысле?

— Я не знаю, как это делается здесь, но в Канаде, если предъявляешь обвинение в нападении, расследование начинается вне зависимости от твоего желания, ты не можешь передумать. В общем, вынесли решение о судебном запрете — Биллу не разрешалось ко мне приближаться. Две недели прошли спокойно, без происшествий, но потом он заявился домой с цветами, желая поговорить со мной.

— Ну а вы?

— Я закрыла дверь на цепочку и не впустила его. Он раскаивался, умолял, падал на колени, обещал дать клятву на могиле своей матери. Все это он проделывал и раньше.

— И нарушал свои обещания?

— Каждый раз. Ну, потом он перешел к угрозам и оскорблениям, начал ломиться в дверь. Я позвонила в полицию. Они приехали и арестовали его. Выйдя, он снова стал преследовать меня. Тогда один из друзей предложил мне на время уехать, и чем дальше, тем лучше. Мне было известно об этом доме на Хилл-стрит. Это дом Руфи и Чарльза Эвереттов. Вы их знаете?

Люси покачала головой:

— Я видела их всего один раз. Да и то недолго.

— Неудивительно. Чарльзу предложили год поработать в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Приступать к работе надо было в январе. Руфь поехала с ним.

— А как вы познакомились с ними?

— Мы с Руфью коллеги. Мир действительно тесен.

— Но почему вы все-таки выбрали Лидс?

Мэгги улыбнулась:

— А почему бы и нет? Во-первых, тут меня ждал дом Эвереттов, а во-вторых, мои родители выходцы из Йоркшира. Я же родилась в Роудоне, но мы уехали оттуда, когда я была совсем ребенком. Мне показалось, что это идеальное разрешение ситуации.

— Значит, вы живете в большом доме через улицу совсем одна.

— Так и есть.

— Я, по-моему, ни разу не видела, чтобы кто-то входил в ваш дом или выходил из него.

— Сказать по-честному, вы, Люси, первый человек, с которым я вступила в разговор с тех пор, как обосновалась здесь, если не считать моего врача и моего агента. И в этом не окружающие люди виноваты, просто я сама вела себя… надменно и высокомерно. Старалась держаться в стороне.

Рука Люси все еще покоилась на запястье Мэгги, хотя уже не сжимала его.

— Ничего удивительного, особенно после всего, что вам пришлось пережить. А он не поехал за вами?

— Едва ли. Думаю, ему неизвестно, где я нахожусь. Правда, несколько раз мне кто-то звонил по ночам и сразу вешал трубку, но вряд ли это он. Все мои друзья поклялись, что не скажут ему, где я, а с Руфью и Чарльзом он незнаком. Он никогда не интересовался ни моей работой, ни моей карьерой. Я вообще сомневаюсь, знает ли он, что я в Англии… хотя вполне мог докопаться.

Ну все, решила Мэгги, необходимо менять тему разговора. Она чувствовала себя отвратительно: в ушах стоял звон, пол уходил из-под ног; цветные стекла крыши вращались над ее головой, словно в калейдоскопе; мышцы шеи свело — такое случалось с ней всегда, когда она подолгу думала о Билле. Психосоматическое расстройство — называет эти симптомы ее врач. Да ей-то не легче, как ни назови… Она попросила Люси рассказать о себе.

— Вы знаете, у меня тоже нет друзей, — начала Люси, помешивая ложечкой оставшуюся в чашке пену. — Я всегда была слишком стеснительной, даже когда училась в школе. Не могла придумать, о чем говорить с людьми. — Она помолчала и продолжала с улыбкой: — Моей жизни тоже не позавидуешь. Работа в банке. Дом! Забота о Терри. Мы уже год как женаты. Он не любит, когда я хожу куда-нибудь одна. Даже когда у меня выходной, как сегодня. Если он узнает… то припомнит мне это. — Она поглядела на часы и заволновалась. — Большое спасибо за кофе, Мэгги. Мне действительно надо идти. Нужно успеть на обратный автобус до того, как в школе кончатся занятия. Понимаете, Терри — учитель.

Теперь наступил черед Мэгги взять Люси за запястье и удержать ее от неожиданного и поспешного ухода.

— В чем дело, Люси? — спросила она.

Та, не ответив, отвела глаза в сторону.

— Люси?

— Ерунда, не обращайте внимания. А дело… дело в том же, о чем вы только что рассказывали, — закончила она почти шепотом и, собираясь уйти, внимательно оглядела галерею. — Я догадываюсь, о чем вы думаете, но сейчас не могу говорить об этом.

— Терри бьет вас?

— Нет. Нет, он не… понимаете… он очень строгий. Но это ради меня самой. — Она посмотрела в глаза Мэгги. — Вы меня не знаете. Я веду себя как своенравный ребенок, а Терри должен приучать меня к дисциплине.

Своенравный, мысленно повторила Мэгги. Приучать к дисциплине. Какие странные и тревожные слова.

— Он что, держит вас под контролем? Следит за вами?

— Да. — Люси снова поднялась со стула. — Поймите, я должна идти. Я получила огромное удовольствие от нашего разговора. Надеюсь, мы можем стать друзьями.

— Я тоже надеюсь на это, — ответила Мэгги. — Мы просто обязаны еще раз поговорить. Наверняка это вам поможет.

Люси, вымученно улыбнувшись, поспешила в сторону Вайкар-лейн.

После ее ухода Мэгги некоторое время сидела будто в оцепенении; ее рука дрожала, когда она поднесла к губам чашку с остатками капучино. Молочная пенка уже почти растаяла, а кофе стал холодным.

Выходит, Люси — ее товарка по несчастью, жертва семейного деспота? Мэгги не могла в это поверить. Эта сильная, здоровая, красивая женщина — и вдруг жертва, такая же, как щуплая, слабая, миниатюрная Мэгги? Да разве это возможно?.. А впрочем, почему бы и нет? Разговаривая с Люси, она почувствовала что-то необычное. Что-то такое, что их объединяло. Именно об этом Мэгги не захотела сегодня утром рассказать полицейским. Понимала, что следовало бы, но ей было очень тяжело говорить на эту тему, и она старалась оттянуть неприятный разговор.

Размышляя о Люси, Мэгги вспомнила статью о семейном насилии, которую недавно читала. В подобную ситуацию может попасть любой человек, независимо от его личных качеств. Алиса и все ее тогдашние подруги не могли прийти в себя от удивления: как Мэгги, яркая, интеллигентная, успешная, заботливая, образованная женщина, стала жертвой такого мерзкого типа, как Билл?! Входя в комнату, она замечала, как меняется выражение их лиц, улавливала, как разом наступает при ее появлении тишина. Очевидно, с ней что-то не так, показывали они своим видом. Да она и сама так считала — и тогда, и позже. Потому что при всех его садистских наклонностях Билл тоже был ярким, интеллигентным, заботливым, образованным и успешным. До того, как он нацепил на себя маску человека-монстра, в которой его видела одна лишь Мэгги. И как странно, думала она, что никому не пришло в голову поинтересоваться, почему интеллигентный, здоровый, успешный юрист — а именно таким был Билл — должен испытывать потребность избивать женщину почти на голову ниже его ростом и чуть ли не вполовину легче?

Она сама, когда он ломился в дверь и их впервые навестила полиция, попросила копов о снисхождении к нему. Это временное помешательство, твердила она, вините во всем меня: я безрассудно добивалась судебного запрета; посмотрите на него — он вне себя из-за того, что наш брак распался, а я лишила его шанса добиться примирения. Оправдания, оправдания… А ведь Мэгги была единственным человеком, который знал, каким порой становится Билл. Не проходило дня, чтобы она не благодарила Бога за то, что у них нет детей.

Об этом вспоминала Мэгги, возвращаясь к реальности: она кормит уток, сидя на берегу пруда. Они с Люси были товарищи по несчастью. Люси также страдала от насилия в семье, и теперь Терри отправил ее в больницу. Мэгги чувствовала себя ответственной за происходящее, словно была в нем виновата. Бог свидетель, она пыталась вмешаться в ситуацию. По мере того как во время их последующих встреч за кофе и бисквитами рассказ Люси о физическом и психологическом насилии со стороны супруга обрастал новыми подробностями — Мэгги поклялась хранить их в строжайшей тайне, — она осознавала, что обязана что-то предпринять. В отличие от большинства людей, Мэгги отлично понимала, что испытывает Люси, и была уверена: лучшее, что тут можно предпринять, — это убедить подругу искать профессиональной помощи и уйти от Терри. Мэгги даже попыталась это сделать, но…

Но Люси не решалась оставить мужа. Говорила, что ей некуда и не к кому идти. Обычная отговорка. И вполне понятная. Куда вы пойдете, когда сводите счеты с жизнью? Мэгги повезло: у нее были друзья, поддержавшие ее и предложившие хотя бы временное решение. Другим женщинам, оказавшимся в ее положении, везет гораздо меньше.

Кроме того, Люси уверяла Мэгги, что они с Терри женаты совсем недолго и она чувствует необходимость предоставить мужу шанс, дать ему некоторое время — нельзя же просто взять и уйти! Она постарается приложить все силы, чтобы наладить семейную жизнь. Мэгги знала этот стандартный довод и была вынуждена, махнув рукой на этику, уверить подругу, что положение, несмотря на все ее усилия, не улучшится, Терри не изменится и что она рано или поздно это поймет. Так почему не бросить его поскорее и не уберечь себя от побоев?

Но нет. Люси хотелось подождать: вдруг жизнь наладится. Ну хотя бы еще немного. Ведь Терри потом становился таким милым, таким добрым: покупал подарки, цветы, клялся, что впредь никогда не допустит подобного, обещал, что исправится. Мэгги подташнивало, когда она слушала все это, и однажды по-настоящему вырвало буквально в ту минуту, когда Люси закрыла за собой дверь: те же самые идиотские доводы она приводила себе и тем немногим друзьям, которые знали подробности их с Биллом семейной жизни.

Но она слушала. А что еще ей оставалось делать? Люси нужна подруга, и в радости, и в беде, и такой подругой стала для нее Мэгги.

И вот на тебе!

Мэгги бросила в пруд последние кусочки. Она хотела, чтобы хлеб достался самому грязному, самому маленькому, самому некрасивому утенку, тому, что плавал позади всех и не мог так быстро, как другие птицы, бросаться к подачке. Но ее усилия не увенчались успехом. Хлеб плюхнулся в воду всего в дюйме от его клюва, но, прежде, чем он смог схватить кусочек, другие птицы, беспощадные и прожорливые, бросились к нему всем скопом и выхватили хлеб чуть ли не из клюва.


Бэнксу не терпелось получить общее представление о том, как выглядит изнутри дом Пэйнов, прежде чем криминалисты начнут работу и разделят все помещения на небольшие секторы. Неизвестно, поможет ли ему это, однако необходимо прочувствовать атмосферу жилища Пэйнов.

Внизу, кроме кухни с небольшой столовой зоной, размещалась гостиная с установленным в ней трехкомпонентным комплектом: стереосистемой, телевизором, видеомагнитофоном; еще в гостиной стоял небольшой книжный шкаф. Интерьер этой комнаты демонстрировал тот же женственный вкус, что и интерьер прихожей: отделанные кружевным рюшем шторы, розовые обои с кораллами, толстый шерстяной ковер, потолок кремового цвета с богато украшенными лепниной карнизами. Зато набор видеокассет в шкафчике под телевизором свидетельствовал о ярко выраженных мужских предпочтениях: боевики, полный набор «Симпсонов», подборка фильмов ужасов и научно-фантастических триллеров, включая полную версию «Чужого» и все серии «Крика»; рядом с ними стояли и такие поистине классические фильмы этого жанра, как ремейк «Плетеный человек», оригинальные фильмы «Люди-кошки» и «Проклятие демона» Жака Тернера и полный набор фильмов Дэвида Кроненберга. Бэнкс внимательно осмотрел содержимое шкафчика, но не обнаружил ни порнофильмов, ни фильмов, отснятых в домашней обстановке. Возможно, поиски экспертов из СОКО окажутся более результативными. Аудиодиски говорили о сумбурном вкусе их владельцев. Среди них было несколько CD с записями классики, большая же часть представляла собой сборники мелодий, передаваемых в эфир популярными FM-станциями; имелась подборка лучших произведений Моцарта, но также и несколько дисков с музыкой в стиле рэп, хэви-метал, кантри и мелодиями из вестернов.

Разнообразие книг тоже свидетельствовало об эклектичности вкусов: набор руководств «Как выглядеть красивой», подшивки вырезок из «Ридерс Дайджест», пособия по шитью, вышивке, вязанию, любовные и рыцарские романы, описания мистических и реальных преступлений с графическими пояснениями, бульварные издания с биографиями наиболее известных серийных убийц и зачинщиков массовой резни. Внимание Бэнкса привлекли две детали: развернутая вчерашняя вечерняя газета валялась на кофейном столике; две видеокассеты были вынуты из футляров, которые лежали отдельно, но в целом комната выглядела чистой и прибранной. В разных местах гостиной Бэнкс заметил безделушки — по мнению его матери, вещицам подобного рода не место в доме: фарфоровые фигурки сказочных персонажей и животных лишь затрудняют уборку. В столовой зоне стояла застекленная горка с фарфоровым сервизом фабрики «Роял Далтон». Бэнкс предположил, что сервиз Пэйнам подарили на свадьбу.

Наверху имелись две спальни, меньшая использовалась как кабинет; она соседствовала с туалетом и ванной комнатой. И в туалете, и в ванной царила стерильная чистота: фаянс сверкал белизной, воздух был наполнен густым ароматом лаванды. Бэнкс осмотрел сливные отверстия раковины и ванной, надеясь найти волосы либо следы крови, но кроме полированного до блеска хрома не увидел ничего.

Полицейский компьютерщик, Дэвид Прис, сидел в импровизированном кабинете, увлеченно бацая по клавиатуре. В углу стоял большой шкаф для хранения документов; скоро он опустеет, а все его содержимое будет переправлено в Миллгарт, в комнату для хранения вещественных доказательств.

— Что-нибудь есть, Дэйв? — спросил Бэнкс.

Прис поправил на носу очки и повернулся к нему:

— Почти ничего. Несколько закладок порнографических веб-сайтов, онлайновых конференций и прочее подобное. Ничего незаконного я пока не обнаружил.

— Ну ладно, работай дальше.

Бэнкс направился в спальню. Цветовая гамма ее интерьера, казалось, продолжала океанскую тему, но кораллы сменила морская синева. Лазурь? Кобальт? Или цвет морской волны? Энни Кэббот наверняка правильно определила бы оттенок, недаром ее отец был художником, но Бэнкс про себя назвал их просто голубыми — в такой цвет были окрашены стены его гостиной, ну, может, чуть темнее. Королевских размеров кровать, покрытая пуховым одеялом в черном пододеяльнике, светлая мебель из скандинавской сосны. Возле задней спинки кровати стоял еще один телевизор; в шкафчике под ним выстроились видеокассеты с мягким, если верить этикеткам, порно, но ничего запрещенного, ничего снятого в домашних условиях, никаких фильмов с участием детей или животных не имелось. Итак, Пэйны не чуждались порновидео. Ну и что с того? Бэнкс готов был держать пари, что их вкусы разделяет как минимум половина семей в стране. Однако вряд ли эта самая половина для забавы швыряет друг в друга вазы и убивает юных девушек. Да, кому-то из молодых детективов повезет: ему поручат просмотреть все эти кассеты от начала до конца, проверить, соответствует ли название содержанию.

Бэнкс заглянул в платяной шкаф: костюмы, рубашки, платья, туфли — по большей части все женское — ничего из того, что он рассчитывал обнаружить. Ребята из СОКО уложат вещи в мешки и рассмотрят их до мельчайших подробностей.

В спальне тоже понатыкано огромное количество безделушек. Лиможские ларчики, музыкальные шкатулки для драгоценностей, лакированные коробочки, расписанные вручную. В воздухе висел стойкий аромат мускусной розы и аниса, исходивший из сосуда для ароматических смесей, стоявшего под окном на корзине для приготовленного к стирке белья.

Окна спальни выходили на Хилл-стрит, и, когда Бэнкс, раздвинув шторы, выглянул в окно, его взгляд сразу упал на дом на противоположной стороне улицы, наполовину скрытый деревьями и кустарниками. Заметил он и кучки оживленно болтавших друг с другом соседей. Отвернувшись, Бэнкс еще раз обвел взглядом комнату: это царство абсолютной стерильности наводило на него тоску. Все в спальне казалось таким, словно только вчера было собрано и покрашено. Да и весь дом — кроме подвала, разумеется, — казался таким же: красивым, современным жилищем, в котором молодая многообещающая пара представителей среднего класса этого города и должна жить. Обычный дом, но какой-то пустой… какой-то ненастоящий.

Вздохнув, Бэнкс начал спускаться вниз.

3

Келли Дайэн Мэттьюс пропала во время новогоднего праздника в Раундхей-парке в Лидсе. Девушке было семнадцать лет, рост пять футов три дюйма, весила она всего семь стоунов.[4] Она жила в окраинном районе Лидса, Олвудли, и училась в средней школе в Олертоне. У Келли было две младших сестры: Эшли, девяти лет, и Никола, тринадцати лет.

Звонок в полицейский участок поступил в 9 часов 11 минут утра первого января. Мистер и миссис Мэттьюс были встревожены тем, что их дочь не пришла домой. Они и сами присутствовали на этом празднике и вернулись почти в три часа ночи. Не найдя Келли дома, они не очень встревожились, поскольку она была с подругами, а такие новогодние гулянья обычно заканчиваются в предутренние часы. Родителям было к тому же известно, что у Келли при себе достаточно денег, чтобы добраться домой на такси.

Мэттьюсы устали от весело проведенного вечера и слегка подвыпили с друзьями, поэтому, как они впоследствии рассказали в полиции, прямиком отправились спать. Проснувшись на следующее утро, они обнаружили кровать Келли застеленной, как накануне, и сразу заволновались. Прежде не случалось, чтобы дочь не ночевала дома. Сначала они позвонили родителям двух подруг, с которыми Келли пошла на вечер, — девочек, заслуживающих, по мнению Мэттьюсов, полного доверия. Обе они, Алекс Кёрк и Джессика Брэдли, вернулись домой после двух часов ночи. Тут напуганный Эдриан Мэттьюс позвонил в полицию. Констебль Рирден, принявший звонок, сразу уловил волнение и озабоченность в голосе мистера Мэттьюса и тут же послал к ним домой сотрудника полицейского участка.

Родители Келли сообщили, что в последний раз видели дочь около семи часов вечера тридцать первого декабря, когда она уходила на встречу с подругами. Она была одета в голубые джинсы, белые кроссовки, джемпер плотной вязки и замшевую куртку с рукавом три четверти.

Допрошенные позднее подруги Келли рассказали, что их компания начала распадаться во время запуска ракет и фейерверков, но им и в голову не пришло беспокоиться. Ведь на празднование собрались тысячи людей, автобусы курсировали допоздна, таксисты назойливо предлагали свои услуги.

Эдриан и Джиллиан Мэттьюс были небогатыми, но вполне обеспеченными людьми. Эдриан работал системным администратором компьютерной сети в крупной фирме оптовой торговли, а Джиллиан занимала пост помощника руководителя строительной компании. Они владели георгианским особнячком, имеющим смежную стену с точно таким же домом и расположенным недалеко от водохранилища, в той части города, что соседствует с парками и площадками для гольфа и находится в отдалении от заводов, складов и мрачных рядов стандартных домов, построенных вплотную друг к другу.

По отзывам подруг и преподавателей, Келли была яркой, привлекательной и в то же время ответственной девушкой, которая прекрасно училась и наверняка поступила бы в университет по своему выбору — на тот момент она выбрала Кембридж, — где собиралась изучать право. Кроме того, Келли была чемпионом школы по бегу на спринтерские дистанции. У нее были прекрасные светлые, с золотым отливом волосы, которые она пыталась отрастить подлиннее; она со вкусом одевалась, любила танцы, поп-музыку и спорт. Впрочем, она и классическую музыку любила и недурно играла на фортепиано.

Офицер, занимавшийся делом об исчезновении Келли Мэттьюс, скоро понял, что девушка не из категории подростков, склонных к побегам из дому, и добился проведения поисков в парке. Поиски шли три дня, обнаружить ничего не удалось. Полиция между тем опросила сотни ночных гуляк; кое-кто из них утверждал, что видел Келли с каким-то мужчиной, другие же настаивали на том, что видели ее с какой-то женщиной. Опросы таксистов и водителей автобусов также не внесли никакой ясности.

Спустя неделю после исчезновения Келли в парке среди зарослей кустов был обнаружен ее рюкзачок, в котором находились ключи от дома, дневник, косметичка, расческа и кошелек с тридцатью пятью фунтами и некоторым количеством мелочи.

Дневник никак не прояснил причин ее исчезновения. Последняя запись, сделанная тридцать первого декабря, коротко перечисляла решения, принятые ею в канун Нового года:

1. Усерднее помогать маме во всех делах по дому.

2. Ежедневно практиковаться на пианино.

3. Быть добрее в отношениях с младшими сестрами.


Бэнкс, высунувшись из машины, прикурил сигарету. Наступающий день, судя по всему, будет жарким; недолгое дуновение прохлады принесут разве что плывущее в ярко-голубом небе облачко, которое случайно закроет солнце, да легкий ветерок; а ему предстоит провести весь день на открытом воздухе либо здесь, на месте преступления, либо в Миллгарте. Он старался не обращать внимания на людей, кучкующихся на противоположной стороне улицы, и на пронзительные гудки автомобилей, застрявших на Хилл-стрит, почти полностью перекрытой дорожной полицией. Прибыла пресса; Бэнкс видел шеренги репортеров и газетчиков, выстроившихся вдоль ограждения.

Бэнкс знал, что рано или поздно полиция добьется прорыва, знал с той самой минуты, как согласился возглавить северойоркширский сегмент проводимой силами двух графств операции по расследованию исчезновения пяти молодых женщин, трех из Западного и двух из Северного Йоркшира. Руководителем операции был назначен заместитель главного констебля Западного Йоркшира по уголовным делам, но он обретался в Главном управлении полиции графства в Уэйкфилде, поэтому Бэнкс и Блэкстоун виделись с ним редко. О ходе расследования они докладывали непосредственно начальнику окружной полиции Филипу Хартнеллу, который отвечал за следственную часть операции, но позволил им вести работу самостоятельно. Оперативный штаб расследования помещался в Миллгарте.

В распоряжении Бэнкса и Блэкстоуна числилось несколько инспекторов уголовной полиции, большая группа констеблей и сержантов, отобранных среди полицейских обоих графств, с десяток квалифицированных гражданских служащих, а также координатор группы криминалистов детектив-сержант Стефан Новак и исполняющая обязанности консультанта-психолога Дженни Фуллер. Дженни прошла курс профилирования преступников в Национальном центре при академии ФБР в Квантико, штат Вирджиния, однако на Джоди Фостер в роли Клариссы Старлинг из «Молчания ягнят» нисколько не походила. Кроме того, Дженни, как и Пол Бриттон, училась в университете Лестера и считалась одной из восходящих звезд на относительно новом психологическом небосклоне полицейской работы.

Бэнксу довелось работать с Дженни Фуллер при расследовании его самого первого дела в Иствейле, после чего они стали близкими друзьями. И даже больше чем друзьями… вот только на пути развития их отношений постоянно возникало какое-нибудь непредвиденное препятствие.

Возможно, это и к лучшему, внушал себе Бэнкс, и даже иногда этому верил, по крайней мере в те минуты, когда не смотрел на Дженни. Потому что там было на что посмотреть. Аппетитные, будто недовольно надутые губки — такие невольно представляешь на личике какой-нибудь французской секс-гурии. А эти соблазнительные округлости! Одежда Дженни — она обычно носила дорогие шелковые платья в зеленоватых и коричневатых тонах, — струясь, облегала ее формы, «как будто таял весь наряд», как писал Роберт Геррик,[5] грязный старый дьявол. Бэнкс натолкнулся на стихи Геррика в поэтической антологии, когда начал предпринимать попытки ликвидировать не дающее ему покоя невежество, от которого страдал не один год.

Строки Геррика частенько крутились у него в голове. Скажем, слова «одежд твоих сладчайший беспорядок» невольно начинали звучать при мысли об инспекторе уголовной полиции Энни Кэббот, и тому имелись свои причины. Энни не была ни столь бесспорно красивой, как Дженни, ни такой чувственной, мужчины не глазели ей вслед бессмысленным взором. Нет, ее красота была глубокой, спокойной и проникла Бэнксу прямо в душу. К несчастью, в процессе нынешней операции он нечасто встречался с Энни, а с Дженни проводил все больше и больше времени, отдавая себе отчет в том, что прежнее чувство, эта странная мгновенная искра, проскочившая между ним и Энни, все еще теплится в его сердце. Казалось бы, ничего особенного между ними не произошло, но мысли об Энни трогали и волновали Бэнкса по сей день.

Энни тоже работала не поднимая головы. Она нашла вакансию инспектора, открывшуюся в отделе по расследованию жалоб и дисциплинарных нарушений полиции Западного Йоркшира. Место оказалось далеко не идеальным, но это был необходимый шаг вверх по карьерной лестнице, которую ей предстояло преодолеть, и Бэнкс одобрил ее выбор.

Мысли Бэнкса прервало появление констебля Карен Ходжкинс. Она ловко провела свой небольшой серый «ниссан» через узкое отверстие в ограждении, сделанное для нее патрульными полицейскими, вышла из машины и направилась к дому. В текущей операции Карен показала себя энергичным и целеустремленным копом, и Бэнкс был уверен, что она многого достигнет, если разовьет талант, открывшийся у нее в полицейской работе. Карен немного напоминала ему детектива-констебля Сьюзан Гэй, ушедшую на повышение — она теперь служила в Сайренсестере, в графстве Глостершир, в должности сержанта, но Карен не была такой колючей и казалась более уверенной в себе.

— Что слышно? — обратился к ней Бэнкс.

— Пока все почти без изменений, сэр. Люси Пэйн держат на седативных препаратах. Доктор сказал, мы сможем поговорить с ней только утром.

— Отпечатки пальцев у нее и мужа взяли?

— Да, сэр. И одежда уже в лаборатории.

— Отлично. А во что она была одета?

— В ночную рубашку и домашний халат.

— Ну а как Теренс Пэйн? Как его самочувствие?

— Пока держится. Но врачи говорят, даже если он выживет, то останется, как бы это поделикатнее выразиться, овощем… Повреждения серьезные. Осколки костей черепа проникли в мозг. Им кажется… ну…

— Смелее, Карен.

— Они утверждают, сэр, что полицейский, который его… арестовал, применил гораздо больше силы, чем было необходимо. Лечащий врач очень рассержен.

— Рассержен? Вот не было печали! — Бэнкс представил себе, до каких размеров будет раздуто судебное дело о нанесении Пэйну мозговой травмы, если он выживет. Пусть лучше это волнует начальника окружной полиции Хартнелла, а иначе зачем окружные начальники вообще существуют на свете? — А как чувствует себя констебль Тейлор?

— Она дома, сэр. При ней ее подруга, тоже констебль, откуда-то с запада Лидса.

— Ну хорошо, Карен. Поручаю тебе и дальше поддерживать нашу связь с больницей. О любых изменениях в состоянии наших пациентов — всех без исключения — я хочу знать немедленно. За это отвечаешь ты, договорились?

— Да, сэр.

— Нам также понадобится офицер, который займется контактами с семьями. — Он жестом указал в сторону дома. — Родителям Кимберли необходимо сообщить о случившемся, прежде чем они услышат об этом из новостей. И надо будет доставить их на опознание тела.

— Я займусь этим, сэр.

— Нет. Спасибо, что предложила свои услуги, Карен, но у тебя и так забот выше головы. А общаться с родственниками — очень неблагодарная задача.

Карен Ходжкинс кивнула и направилась к своей машине. Сказать по правде, Бэнкс не считал, что Карен обладает манерами и навыками, необходимыми для того, чтобы поддерживать контакты с семьями жертв. Выслушав ужасную новость, родные сначала откажутся верить, а затем последует бурное излияние скорби. Тут Карен, Бэнкс был в этом уверен, расстроится, смутится и может совершить непроизвольную бестактность. Нет. Он, пожалуй, пошлет пухлого коротышку Джонса. Констебль Джонс, вечно неряшливый и растрепанный, умеет смотреть так, что кажется, будто сочувствие и заботу излучает каждая его пора. Ему бы не в полицию идти, а в приходские священники… Что говорить, когда команда формируется из подразделений, рассредоточенных по такой большой площади, хорошо знать каждого привлеченного к делу офицера просто невозможно. Ну как тут правильно распределить обязанности? А ведь исполнение конкретной полицейской работы следует поручить именно тому человеку, кто справится с ней лучше остальных. Одно неверное кадровое назначение может провалить все расследование.

Бэнкс еще не привык командовать большим подразделением и принимать весь груз ответственности на свои плечи. Ему казалось, он недостаточно компетентен, чтобы справиться со всеми проблемами разом — не научился, так сказать, жонглировать таким большим количеством шаров. Он уже успел совершить несколько мелких ошибок и порой неправильно вел себя с подчиненными. Дело дошло до того, что ему стало казаться, будто ему специально выделили людей, обладающих чрезвычайно низкой квалификацией. С небольшой командой работать намного легче — имея дело с Энни, Уинсом Джекмен, сержантом Хатчли, он держал в голове любую, даже самую мелкую деталь расследования. Совсем как на службе в Столичной полиции, разве что там он чаще получал, чем отдавал приказы. Теперь он инспектор, но настолько ответственного дела ему никогда не поручали.

Бэнкс сунул в рот вторую сигарету, но не успел прикурить, как очередной автомобиль въехал за ограждение. Из него выпорхнула доктор Дженни Фуллер, с трудом справившись с портфелем и набитым битком кожаным рюкзаком, и стремительно, будто опаздывая на важную встречу, двинулась к Бэнксу. Растрепанная рыжая грива спадала ей на плечи, глаза зеленели, как трава после летнего дождя. Веснушки, мелкие морщинки в уголках глаз и чуть кривоватый нос, которые, как она считала, ее уродуют, делали ее внешность только более привлекательной.

— Доброе утро, Дженни, — приветствовал ее Бэнкс. — Стефан ждет в доме. Ты готова?

— Готова к чему? К «Йоркширской прелюдии»?

— Нет. Это будет «Вы уже проснулись?»[6]

Дженни через силу улыбнулась:

— Рада видеть тебя в форме, даже в такую несусветную рань.

Бэнкс посмотрел на часы:

— Дженни, я здесь с половины пятого. А сейчас почти восемь.

— Об этом я и говорю, — сказала она. — Несусветная рань. — Она посмотрела на дом. На лицо ее легла тень мрачного предчувствия. — Все так плохо, да?

— Ужасно.

— Пойдем вместе?

— Нет. Я все уже видел. Поеду доложусь Хартнеллу, иначе мне не поздоровится.

Дженни сделала глубокий вдох, стараясь подготовиться к тому, что ей предстояло увидеть.

— Ладно, — сказала она. — «Смелей, Макдуф».[7] Я готова. — И направилась к дому.


У начальника окружной полиции Филипа Хартнелла был, как и положено руководителю его ранга, громадный кабинет, казавшийся еще больше, поскольку был почти пуст. Хартнелл совершенно не заботился о том, чтобы чувствовать себя здесь как дома. Помещение, в котором он сидел, казалось, кричало во весь голос: «Это служебный кабинет и ничего больше!» На полу конечно же раскинулся ковер — начальник окружной полиции, несомненно, достоин ковра в кабинете, — у стены стоял шкаф для хранения документов, впритык к нему — книжный шкаф, заполненный юридическими справочниками, а на письменном столе Хартнелла, рядом с нетронутой книгой для записей, лежал гладкий лоснящийся ноутбук и единственная папка для бумаг цвета буйволовой кожи.

И больше ничего. Никаких семейных фотографий. Украшали кабинет — если это можно считать украшением — карта города на стене да вид из окна, выходящего на рыночную площадь и автобусный вокзал, где-то позади которого из-за железнодорожной насыпи выглядывала башня лидской приходской церкви.

— Садитесь, Алан, — приветствовал Бэнкса шеф. — Чай? Кофе?

Бэнкс провел ладонью по макушке:

— Предпочел бы черный кофе, если это не очень хлопотно.

— Вовсе нет.

Заказав по телефону кофе, Хартнелл откинулся на стуле. Стул угрожающе заскрипел.

— Необходимо смазать это дурацкое сооружение, — поморщился он.

Хартнелл, которому было под сорок, был примерно на десять лет моложе Бэнкса. Ему повезло: его продвижение по службе проходило в соответствии с ускоренной схемой кадрового роста, основанной на том, чтобы предоставить способным молодым парням шанс занять командные должности до того, как они превратятся в нетвердо стоящих на ногах старых пердунов. Бэнкс не попал в число избранных, он заработал свое повышение по службе старым традиционным способом, пройдя трудный путь, и, подобно многим другим, кому выпала та же участь, с некоторой подозрительностью относился к таким скороспелкам, которые изучили все, кроме самой полицейской работы, зато хорошо разбирались в стоящей за ней политической кухне.

Как ни странно, но Бэнксу Филип Хартнелл нравился. Он был нечванливым, интеллигентным и внимательным полицейским и позволял людям, работающим под его началом, проявлять самостоятельность. В процессе расследования в рамках операции «Хамелеон» Бэнкс регулярно встречался с ним и Хартнелл высказал несколько полезных предположений. Он никогда не пытался вмешиваться и обсуждать версии, предложенные Бэнксом. К тому же обладал приятной внешностью: высокий, атлетически сложенный, Хартнелл слыл дамским угодником; он все еще ходил в холостяках и пока не собирался менять своего семейного статуса.

— Как наши дела? — осведомился он.

— Буря в выгребной яме, если вы хотите знать мое мнение.

Бэнкс рассказал шефу обо всем, что им удалось обнаружить к данному моменту в подвале дома Пэйнов и о физическом состоянии трех выживших. Хартнелл слушал его, постукивая кончиком пальца по губам.

— Похоже, это именно тот, за кем мы охотились, верно? Тот самый Хамелеон?

— Похоже.

— Отлично. Можем себя поздравить: мы убрали серийного убийцу с улиц.

— Ну, это не вполне наша заслуга. Нам просто повезло, что у Пэйнов начался семейный скандал, крики услышала соседка и позвонила в полицию.

Хартнелл вскинул руки над головой в жесте победителя. Его серо-голубые глаза заблестели.

— А вы представляете, Алан, какое количество дерьма вылили бы на нас, если б нам не повезло? Нам бы припомнили огромное количество человеко-часов, затраченных на это дело. Думаю, сейчас мы вправе объявить о своей победе и даже возликовать по этому случаю.

— Если вы так считаете…

— Считаю, Алан, именно так я считаю.

Принесли кофе, и они оба сразу же поднесли чашки к губам. Кофе показался Бэнксу великолепным, тем более что сегодня он не успел выпить свою ежедневную утреннюю порцию — три или четыре чашки.

— Но у нас возникла и весьма серьезная проблема, не так ли? — продолжал Хартнелл.

Бэнкс утвердительно кивнул:

— Констебль Тейлор.

— Именно. — Шеф постучал кончиками пальцев по папке. — Джанет Тейлор, констебль-стажер. — Он бросил рассеянный взгляд в окно. — А кстати, я знал Денниса Морриси. Не очень хорошо, но знал. Он был крепким парнем. Нам будет его не хватать.

— Да, но констебль Тейлор…

— С ней я незнаком. Необходимая процедура уже началась?

— Да.

— Журналистам пока ничего не сообщали?

— Нет.

— О’кей. — Хартнелл встал из-за стола, отошел к окну и, повернувшись к Бэнксу спиной, принялся изучать привычный пейзаж. Словно обращаясь к нему, он продолжил: — Алан, вам, так же как и мне, известно, что по уставу для проведения расследования, подобного этому, должен быть приглашен следователь из другого подразделения полиции. Не может быть и речи о сокрытии даже самых незначительных деталей или об особом отношении к Джанет Тейлор. Как бы я хотел провести данное расследование сам! Ведь Деннис, в конце концов, был одним из наших сотрудников. Как, впрочем, и констебль Тейлор. Но это совершенно невозможно. — Он отвернулся от окна и прошел на свое место. — Вы только вообразите, какой подарок получит пресса, в особенности если Пэйн еще и помрет! «Констебль-стажер героически одолела серийного убийцу и в благодарность за это получила обвинение в превышении мер необходимой обороны! Внутреннее расследование ведется силами полицейского подразделения, в котором она служит…» Даже если мы докажем, что убийство вполне оправдано, наше положение окажется чрезвычайно щекотливым: мы же лица заинтересованные. Тем более что все это произошло накануне судебных слушаний по делу Хэдли…

— Здесь особо не поспоришь, — согласился Бэнкс.

Ему, как, впрочем, и любому другому полицейскому, не однажды приходилось иметь дело с подвергавшимися насилию мужчинами и женщинами, которые серьезно травмировали или даже убивали преступников, защищая свои семьи и имущество, а затем подвергались аресту за причинение телесных повреждений или, что еще хуже, за убийство. Как раз теперь вся страна ожидала вердикта жюри присяжных в отношении фермера по имени Джон Хэдли, применившего дробовик против невооруженного шестнадцатилетнего вора-взломщика и убившего парня. Хэдли жил в глухом уголке графства Девон, и его дом за год перед этим уже подвергался нападению, в результате которого несчастный фермер был избит и ограблен. «Криминальный послужной список» юного бандита был длиной в несколько локтей, но это не было принято во внимание. Зато во внимание была принята составленная врачами-криминалистами схема поражения дробью левого бока и спины парня, подтверждающая, что в тот момент, когда оружие выстрелило, преступник повернулся, чтобы бежать. В одном из его карманов обнаружили неоткрытый пружинный нож. Этот случай породил огромное число сенсационных газетных заголовков, и вот теперь, в ближайшие два дня, ожидалось оглашение вердикта жюри присяжных.

Предстоящее расследование по делу Тейлор не означало, что она лишится работы или отправится в тюрьму. К счастью, в Англии существуют высшие авторитеты, такие как судья и главный констебль, которые выносят решения по подобным делам. Однако кто может поручиться, что этот случай не скажется отрицательно на ее полицейской карьере?

— Ладно, это моя проблема, — сказал Хартнелл, потирая лоб. — Но решение следует принять в ближайшее время. Я действительно не хотел бы выпускать дело из наших рук, но это не в моих силах. — Он помолчал и посмотрел на Бэнкса. — С другой стороны, констебль Тейлор служит в полиции Западного Йоркшира, и, как мне кажется, Северный Йоркшир может с полным основанием считаться соседним полицейским подразделением.

— Верно, — подтвердил Бэнкс, начиная понимать, к чему клонит начальник.

— Это обстоятельство поможет нам держаться как можно ближе к расследованию, так?

— Думаю, что так, — подтвердил Бэнкс.

— Кстати, заместитель главного констебля Маклафлин — мой давний друг. Вероятно, будет небесполезно поговорить с ним об этом… А у вас есть знакомые в отделе по расследованию жалоб и дисциплинарных нарушений?

Бэнкс молча сглотнул слюну. Еще бы не быть!.. Если дело будет рассматриваться отделом по расследованию жалоб Западного Йоркшира, то бремя принятия решения почти наверняка скатится в подол Энни Кэббот. Отдел, в котором она работает, совсем маленький, Энни там единственный инспектор, а ее шеф, старший инспектор Чамберс, мало того что патологически ленив, но обладает еще и премилой отличительной чертой: терпеть не может женщин-детективов и, не жалея сил, создает препятствия на пути их карьерного роста. Энни в отделе новичок, к тому же женщина, и ей предстоит разбираться в деле женщины-полицейского. Бэнкс ясно представлял себе, как этот придурок потирает руки от радости, сообразив, что может нагадить сразу двум представительницам прекрасного пола!

— А вам не кажется, что это слишком уж близко к дому? — спросил он. — Может быть, уместнее обратиться в Большой Манчестер или Линкольншир?

— Не стоит, — покачал головой Хартнелл. — Если дело будет рассматриваться поблизости, мы всегда сможем убедиться в том, что все идет как надо. Уверен, что в отделе расследований у вас найдется знакомый офицер, лично заинтересованный в том, чтобы держать вас в курсе дела?

— Отделом руководит старшей инспектор Чамберс, — ответил Бэнкс. — Он, конечно, подыщет для этого задания подходящего сотрудника.

Хартнелл улыбнулся:

— О’кей, сегодня утром я поговорю с Роном Маклафлином, а потом обсудим ситуацию, договорились?

— Отлично, — сказал Бэнкс, а про себя подумал: она убьет меня, просто убьет! Хотя моей вины тут нет никакой.


Дженни Фуллер спустилась в подвал; позади нее шел сержант Стефан Новак. Она поморщилась, взглянув на постер, и остановилась в дверном проеме. Подавив свои чувства, она бесстрастно и внимательно рассмотрела постер, поскольку сочла его уликой, каковой он, в сущности, и являлся. Он служил чем-то вроде опознавательного знака, оповещая о том, что, перешагивая порог подвала, Теренс Пэйн ступал на территорию преступления. Здесь он мог всецело предаться тому, что любил больше всего в жизни: сексуальным истязаниям, насилию и убийству. Стоило ему перейти границу, охраняемую этим непристойным символом, правила, которые управляют поведением нормального человека, теряли над ним власть. Дженни и Стефан были в подвале одни — наедине с мертвыми. Дженни мучительно ощущала себя вуайеристкой, сейчас, глядя на эту страшную арену сексуальных игр Пэйна, она и была ею. А еще ее томило чувство непонятного стыда: ей казалось, что она обманщица, поскольку не может ни сказать, ни тем более сделать ничего полезного. Ничем не может помочь и почти ничего не чувствует…

Стоявший позади нее Стефан щелкнул выключателем. Загорелся верхний свет. Дженни вздрогнула, приходя в себя.

— Простите, сначала эта лампа не была включена, — объяснил он. — Ребята со «скорой» включили ее, когда приехали.

Сердцебиение Дженни вернулось к норме, дыхание понемногу восстанавливалось. Она отчетливо различала запах смерти — и запах ладана. Так вот что по душе этому ублюдку: атмосфера храма — ладан и тусклый мерцающий свет. Несколько свечей уже догорело, несколько помигивало, вот-вот собираясь погаснуть, но десяток-другой еще горел трепетным пламенем; установленные в подвале зеркала стократ увеличивали их количество и яркость. Свет свечей как-то сглаживал впечатление от мертвых тел — полицейского, лежавшего на полу в луже крови, и обнаженной девушки, которую можно было принять за живую, несмотря на неестественную неподвижность и застывшие глаза, устремленные в потолочное зеркало.

Зеркала. Куда бы Дженни ни посмотрела, всюду она видела несколько своих отражений, отражений Стефана и мертвой девушки, зыблющихся в мерцающем свете свечей. Он любит наблюдать себя за работой, подумала она. Возможно, это для него единственный способ почувствовать, что он реально существует?

— Где видеокамера? — спросила она.

— У Люка Селкирка…

— Да нет, я не о полицейской камере. Где видеокамера Пэйна?

— Мы не нашли видеокамеры. А почему вы думаете, что она должна быть?

— Посмотрите вокруг, Стефан. Эту обстановку создал человек, которому нравится видеть себя в действии. Уверена, что он записывал свои игрища, а вы?

— Пожалуй.

— Для таких выродков в порядке вещей снимать убийство, совершенное во время секса. Видеозапись для них — что-то вроде зарубки на память или любовного трофея. Она же используется как учебное пособие, помогая изучить полученный опыт, перед тем как приобрести следующий.

— Мы еще многое узнаем, когда криминалисты завершат работу в доме.

Дженни подошла к фосфоресцирующей ленте, обозначающей путь в комнатушку, где обнаружили присыпанные землей тела. Их криминалисты пока не трогали. В свете фонаря Стефана ее взгляд наткнулся на торчащие из-под тонкого слоя земли пальцы ног. А что это вон там?.. Тоже палец? Нет, скорее нос или коленная чашечка. Созданный убийцей паноптикум. Припрятанные трофеи. Его сад.

Стефан, стоявший позади нее, переступил с ноги на ногу, и тут она поняла, что все еще держит его руку, в которую вцепилась на пороге подвала, причем вцепилась так крепко, что наверняка повредила кожу ногтями. Они вернулись в освещенное свечами помещение. Склонившись над Кимберли, Дженни осмотрела ее тело: раны и мелкие порезы, синяки и царапины — и вдруг поняла, что больше не в силах сдерживаться, по ее щекам текли молчаливые слезы. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, надеясь, что Стефан этого не заметит, а если и заметит, то, будучи джентльменом, вида не подаст.

Надо немедленно уйти отсюда, в смятении думала Дженни. Не потому, что ее пугал вид Кимберли Майерс, лежащей на матраце, или тяжелая смесь запахов ладана и крови, или отражения в зеркалах, дрожащие в свете свечей. Да, весь этот ужас вызывал у нее невыносимую клаустрофобию и тошноту, но хуже было другое: она почувствовала, что ей невыносимо находиться рядом со Стефаном или любым другим мужчиной, коль скоро мужчина способен так надругаться над женщиной.

Стараясь унять дрожь, она коснулась руки Стефана.

— Ну, я здесь уже вдоволь насмотрелась, — сказала она. — Пойдемте. Нужно осмотреть остальные помещения.

Стефан кивнул и повернулся в сторону лестницы. Дженни готова была голову прозакладывать, что он отлично понимает ее эмоции. Черт побери, негодовала она в душе, как не вовремя у меня проявилось шестое чувство — так, кажется, называют интуицию?! Тут и с привычными пятью-то дай бог справиться…

Осторожно ступая по истертым ступеням, она вслед за Стефаном прошла мимо омерзительного постера.


— Энни, что на тебе сейчас? — спросил Бэнкс, желая узнать, какие новые проблемы и задания повесил на нее старший инспектор Чамберс.

— На мне сейчас синяя юбка миди, красные туфли и белая шелковая блузка. Хочешь знать, какое на мне нижнее белье? — лукаво ответила Энни.

— Не соблазняй меня. Как я понимаю, ты одна в офисе?

— Да, в благословенном одиночестве.

— Послушай, Энни, я должен тебе кое-что сказать. Вернее, кое о чем тебя предупредить.

Бэнкс сидел в машине возле дома Пэйнов и говорил по мобильному телефону. Труповозка уже увезла тела. Потрясенные родители Кимберли опознали дочь. Криминалисты извлекли еще два присыпанных землей тела, находящихся в такой стадии разложения, что опознать их не представлялось возможным. Для идентификации требовались слепки зубов и сравнение образцов ДНК убитых с ДНК предполагаемых родителей. На это нужно немало времени. Другая группа экспертов тщательно обследовала дом, уложила в коробки бумаги, счета, чеки, расписки, фотографии, письма — в общем, все, что попадалось под руку.

Бэнкс, закончив объяснять Энни ситуацию, напряженно вслушивался в молчащую трубку. Он постарается убедить Энни, что это дело пойдет на пользу ее карьере и как раз для нее подходит. Вряд ли она поверит его лепету, но попытка не пытка. Прижав трубку щекой, он отсчитывал биения своего сердца: один, два, три, четыре. Затем грянул взрыв.

— Он в своем уме, твой Хартнелл?! Или это садистская шутка?

— Нет, это не шутка.

— Ты должен был одним махом пресечь его выдумки… Признайся, Алан, ты решил надо мной подшутить?

— Это не шутка, Энни. Я серьезно. И если ты хоть одну минуту подумаешь над тем, что я только что рассказал тебе, ты поймешь, что идея вовсе не дурна.

— Даже если я буду думать об этом всю оставшуюся жизнь, эта идея не покажется мне привлекательной! С ума он сошел, что ли?.. Ты сам-то понимаешь, что у меня нет ни единой возможности выйти из этой ситуации, сохранив при этом лицо? Если я выступлю в этом деле против Тейлор, то каждый коп и каждый обыватель смертельно возненавидят меня. А в противном случае невероятный шум поднимет пресса.

— Ну уж нет, тут ты неправа. Ты хоть представляешь себе, что за чудовище этот Теренс Пэйн? Да газетчики захлебнутся от радости, что восторжествовало если не правосудие, то справедливость.

— Возможно, некоторые журналисты именно так и прореагируют, но не из тех газет, которые я читаю. Или ты, если уж на то пошло.

— Энни, не нужно усматривать в этом деле какую-то ловушку. Ты же не судья, не жюри присяжных и не палач. Ты просто скромный следователь, задача которого состоит в том, чтобы представить факты в надлежащем виде. Ну как это может повредить тебе?

— Скажи, Алан, ты сам предложил Хартнеллу передать это дело мне? Сообщил ему мое имя, сказал, что я наиболее подходящая кандидатура… Неужели это дело твоих рук? Поверить не могу! А я-то думала, что нравлюсь тебе.

— Конечно, нравишься. Но я не делал ничего, в чем ты меня подозреваешь. Это идея самого Хартнелла. И ты, и я отлично знаем, что произойдет, когда это дело попадет в руки старшего инспектора Чамберса.

— Да… по крайней мере в этом вопросе наше мнение едино. Ты знаешь, этот жирный недоносок всю неделю буквально места себе не находил, поскольку ему не подворачивалось никакого по-настоящему грязного дела, чтобы немедленно поручить его мне. Ради бога, Алан, сделай то, о чем я тебя попрошу.

— И что же?

— Предложи передать это дело в Ланкашир или Дербишир. Куда угодно!

— Я пытался, но Хартнелл уже принял решение. Он знаком с заместителем главного констебля Маклафлином и рассчитывает на то, что я смогу держать расследование под наблюдением.

— Вот это надо особенно тщательно обдумать.

— Энни, оставь ты свой сарказм! Ты можешь сделать доброе дело. И в своих интересах, и в общественных.

— Не стоит обращаться к лучшей части моей натуры. У меня таковой не имеется.

— Ну почему ты так противишься?

— Да потому, что это дерьмовая работа и тебе это известно. Прекрати меня улещивать и признай это честно.

Бэнкс вздохнул:

— Я всего лишь принес тебе известие. Не убивай посланника.

— Посланник с такой вестью иного и недостоин. Так значит, выбора у меня нет?

— Выбор есть всегда.

— Да, один правильный, другой неправильный. Не волнуйся, я не собираюсь поднимать шум. Но тебе следует получше обдумать последствия.

— Верь мне. Я говорю правду.

— И утром ты меня обязательно поблагодаришь. Понимаю.

— Да, кстати об утре. Я возвращаюсь вечером в Грэтли. Приеду поздно, но, может быть, ты заедешь или мне по пути заглянуть к тебе?

— Для чего? Пообниматься на скорую руку?

— Почему же на скорую? В последнее время я сплю так мало, что в нашем распоряжении будет вся ночь.

— Не получится. Мне-то необходимо спать — чтобы хорошо выглядеть. Не забывай, я должна просыпаться на рассвете, свеженькая, как булочка, и мчаться в Лидс. Ну все, пока.

Бэнкс зачем-то подержал возле уха молчащую трубку. Господи, подумал он, ну и здорово же ты, Алан, разрулил это дело! Умеешь приобретать друзей и оказывать влияние на людей — Дейл Карнеги отдыхает.

4

Саманта Джейн Фостер, восемнадцати лет, рост пять футов и пять дюймов, вес семь и три десятых стоуна,[8] училась на первом курсе факультета английского языка и литературы Брэдфордского университета. Родители ее жили в графстве Брэдфордшир, в городе Лейтон-Баззард; Джулиан Фостер работал бухгалтером, а Тереза Фостер — врачом. У Саманты имелись старший брат, Алистер, в настоящее время не работающий, и младшая сестра Хлоя, еще школьница.

Вечером 26 февраля Саманта, побывав на поэтических чтениях, устроенных в пабе вблизи университетского кампуса, около 11 часов 15 минут отправилась одна в свою квартиру-студию. Она жила неподалеку от Грейт-Хортон-роуд. По выходным она подрабатывала в книжном магазине «Уотерстоун», но в этот раз не явилась, и одна из ее товарок, Пенелопа Холл, почувствовала что-то неладное. Саманта девушка очень обязательная, позднее объясняла Пенелопа в полиции, если она не могла выйти на работу по болезни, то всегда предупреждала об этом по телефону. А тут никаких звонков. Пенелопа встревожилась и во время обеденного перерыва сама позвонила Саманте домой. Трубку никто не взял. Решив, что Саманта заболела, Пенелопа сумела уговорить коменданта открыть дверь ее квартиры-студии. Ее встретила пустота.

В полиции Брэдфорда, вероятно, не восприняли бы всерьез исчезновение Саманты Фостер и уж тем более не стали спешить предпринимать какие-либо действия, если бы не рюкзачок, который один добросовестный студент нашел на улице и в тот же вечер после полуночи передал в полицию. В рюкзачке находилась поэтическая антология под названием «Новая кровь» и тоненький томик стихов с дарственной надписью: «Саманте, на шелковые бедра которой я хотел бы приклонить усталую голову», сделанной неким Майклом Стрингером — рядом с его подписью стояла и дата, это он читал свои стихи накануне вечером; блокнот с нанизанными на пружинку листами, исписанными поэтическими набросками, наблюдениями, впечатлениями от жизни и литературы, в том числе и такими, о которых дежурный офицер подумал: «Не иначе ЛСД наглоталась»; полпачки сигарет «Бенсон и Хеджес» и небольшой — меньше четверти унции — пластиковый пакетик с марихуаной; зеленая одноразовая зажигалка; три тампона; ключи; плеер с вставленным в него диском Трейси Чапмен; небольшая косметичка, кошелек с пятнадцатью фунтами, кредитной картой, карточкой студенческого союза, магазинные чеки на книги и диски, а также другие незначительные мелочи.

Две эти случайности — найденный рюкзачок и заявление Пенелопы Холл об исчезновении Саманты (дежурный, принимавший заявление, припомнил к тому же аналогичное происшествие, имевшее место в Раундхей-парке в Лидсе в канун Нового года) — привели к тому, что розыски начались уже утром. Для начала позвонили родителям Саманты и ее друзьям. Никто из них ее не видел и о возможных переменах в ее жизненных планах не знал.

Поначалу подозрение пало на Майкла Стрингера, того самого поэта, читавшего свои стихи в пабе и написавшего посвящение Саманте на книге своих стихов, но нашлось множество свидетелей, утверждавших, что он продолжил вечер выпивкой в городском центре и с помощью друзей был доставлен в отель в половине четвертого утра. Персонал отеля заверил полицию, что поэт раскрыл глаза лишь на следующий день, и то ко времени дневного чаепития.

Расспросы в районе университета выявили одного возможного свидетеля, вернее свидетельницу, полагавшую, что она видела Саманту, беседующую через окно какой-то машины с водителем. Свидетельница не могла бы поклясться, что видела именно Саманту, но у той девушки были длинные светлые волосы и похожая одежда — джинсы, черные кожаные полусапожки и длинное, свободного покроя пальто. Машина была темного цвета — черная, а может, темно-синяя, и свидетельница запомнила три последние буквы на номерном знаке, поскольку они совпадали с ее инициалами: «KWT» — Кэтрин, Уэнди, Тарлоу. Никакого беспокойства увиденное у свидетельницы не вызвало, а поэтому она, свернув на свою улицу, направилась домой.

Две последние буквы номерного знака — WT — означали, что машина зарегистрирована в Лидсе. Полицейские из брэдфордского отдела расследования уголовных преступлений получили список, в котором числилось более тысячи машин; всех до одного владельцев опросили. Результат оказался нулевым.

Розыски и расспросы, последовавшие за этой процедурой, никакой информации об исчезновении Саманты Фостер не дали, зато породили бесконечные обывательские разговоры о лености и некомпетентности полиции. За два месяца исчезли две девушки, жившие в каких-то пятнадцати милях друг от друга. Этого оказалось достаточно, чтобы посеять среди жителей некоторую тревогу, но явно недостаточно для возбуждения всеобщей паники.

Друзей у Саманты было немного, но те, с кем она все-таки дружила, были очень ей преданны. Анджела Ферт, Райан Корнер и Эба Гапта не могли смириться с исчезновением Саманты. По их словам, Саманта была девушка серьезная, не любила пустой болтовни, но умела оживить беседу метким словцом; времени на пустопорожние разговоры о спорте и обсуждение телевизионных передач она тратить не желала. Была рассудительна, спокойна и, хотя и говаривала о том, как важно полностью прочувствовать все стороны жизни, все-таки вряд ли согласилась бы пойти куда-нибудь с незнакомцем.

Когда полиция предположила, что в исчезновении Саманты, возможно, есть «наркотический след», ее друзья в один голос заявили, что такое предположение совершенно беспочвенно. Да, соглашались они, она любила порой выкурить косячок — говорила, что это помогает ей писать, — однако даже не прикасалась к более серьезным наркотикам; она и пила весьма умеренно — за целый вечер выпивала не более двух-трех бокалов вина.

На момент исчезновения у нее не было бойфренда, но ее это не особенно огорчало. Нет, она не была сторонницей однополой любви, но рассказывала об опыте сексуального общения с другими женщинами. Саманта действительно была чужда условностям, объясняла Анджела, но обладала истинным здравомыслием и проявляла интерес ко многим предметам и явлениям, вызывающим у других людей в лучшем случае безразличие, а в худшем — насмешку.

По мнению университетских преподавателей, Саманта весьма отличалась от других студентов хотя бы тем, что долгие часы проводила за чтением книг, не входящих в обязательную программу. Один из наставников Саманты, который уже опубликовал несколько собственных стихотворений, признался, что надеялся на ее поэтическую удачу: в будущем она могла бы стать неплохим поэтом.

А по словам Эбы Гапты, Саманту интересовали искусство, поэзия, природа, восточные религии, физические опыты и смерть.


Бэнкс и Кен Блэкстоун подъехали к пабу «Борзая» в деревушке Тонг, расположенной в пятнадцати минутах езды от места преступления. Интерьер паба радовал глаз: на полочках по стенам стояли многочисленные кружки-тоби в виде человеческих фигурок — настоящий стаффордширский фаянс. Время близилось к двум часам пополудни, и в животе у обоих полицейских бурчало: поесть они сегодня не успели. Бэнкс вообще в последние два дня практически ничего не ел, его отвернуло от пищи с тех пор, как он в тот предрассветный час субботнего утра услышал об исчезновении пятой девушки.

Он уже два месяца бился над этим делом, и ему иногда казалось, что от множества собранных им деталей и подробностей голова его распухла и вот-вот лопнет, как переспелый арбуз. Бэнкс просыпался ни свет ни заря с мыслью о пропавших и даже не надеялся заснуть снова. Он обреченно вставал, кипятил чайник и, сидя в пижаме за сосновым кухонным столом, неторопливо намечал дела на грядущий день, пока солнце сквозь оконное стекло не заливало кухню потоками жидкого меда или дождь не принимался колотить струями по стеклам.

Это были спокойные одинокие часы, и, хотя Бэнкс уже привык к ним и даже воспринимал как некую закономерность, иногда он все же скучал по своей прежней жизни с Сандрой и детьми, по прежнему дому в Иствейле. Но Сандра ушла от него и собирается выйти за Шона, дети выросли, и у каждого своя жизнь. Трейси учится на втором курсе университета в Лидсе; Брайан путешествует по стране со своей рок-группой, воодушевленный восторженными рецензиями на их первый альбом. Бэнкс сознавал, что не уделял должного внимания ни дочери, ни сыну — в особенности дочери.

Полицейские заказали в баре по пинте горького «Тетли» и успели ухватить две последние порции тушеной баранины с рисом. Было довольно тепло, поэтому Бэнкс и Блэкстоун сели за вынесенный на улицу столик, рядом с полем для игры в крикет. На поле тренировалась местная команда, и убаюкивающие звуки ударов ивовой биты по кожаному мячу смешивались со словами их беседы.

Бэнкс, закурив сигарету, рассказал Блэкстоуну, что Хартнелл передает расследование по делу констебля Тейлор в Северный Йоркшир, где оно непременно попадет к Энни.

— Она, конечно, будет в восторге, — резюмировал Блэкстоун.

— Да, она уже поведала мне о переполняющей ее радости.

— Так вы, значит, успели все обсудить?

— Я старался подчеркнуть положительные моменты, но неожиданно нарвался на встречный огонь.

Блэкстоун улыбнулся:

— Ваш роман еще продолжается?

— Думаю, да, но как-то так, что я, честно говоря, уверен в этом лишь наполовину. Она какая-то… неуловимая.

— Ах, эта сладкая тайна женщины…

— Что-то вроде того.

— Может, ты от нее слишком многого ждешь?

— О чем ты?

— Да о том, что мужчина, потеряв жену, начинает порой искать новую и видеть ее в каждой женщине, которая проявляет к нему интерес.

— О женитьбе я думаю в самую последнюю очередь, Кен.

— Ну, если так…

— Да, именно так. У меня просто нет времени, чтобы думать об этом.

— Кстати, если уж мы заговорили о браке. Как думаешь, его жена… я имею в виду Люси Пэйн, все знала? — спросил Блэкстоун.

— Непростой вопрос.

— По-моему, не могла не знать. Она же жила с этим типом.

— Может, да, а может, и нет. Ты ведь был в доме, Кен. Пэйн мог тайно притащить в гараж кого угодно, а затем переместить жертву прямо в подвал. Если он держал это место под замком и не разрешал туда входить, у Люси, наверно, не возникало вопросов. Звукоизоляция у них отличная.

— Извини, но меня ты не сможешь убедить, будто женщина, живущая с убийцей, который делает то, что делал Пэйн, так ни о чем и не догадалась. Как ты себе это представляешь? Пэйн встает после обеда из-за стола и говорит ей: дорогая, спущусь-ка я в подвал да позабавлюсь с той девчонкой, которую недавно похитил. Не беспокойся, ничего плохого я ей не сделаю…

— Он, ясное дело, ничего подобного жене не говорил.

— Нет, не верю я, что эта Люси ничего не знала. Даже если она не была его сообщницей, то уж подозревала-то мужа наверняка!

Над полем со свистом пронесся крикетный мяч, и полицейских накрыло, как волной, восторженным воплем.

Бэнкс притушил сигарету:

— Ты, очевидно, прав. И если Люси Пэйн хоть одним ноготком увязла в том, что происходило в подвале, мы это выясним. Пока мы не станем брать ее под стражу — для нас она прежде всего жертва, если, конечно, вдруг не откроются обстоятельства, которые изменят это предположение.

Криминалисты могут не одну неделю проторчать на месте преступления и за это время способны превратить обычный городской дом в жилой объект, нуждающийся в реконструкции. Эти парни принесут металлодетекторы, лазерные, инфракрасные и ультрафиолетовые облучатели, мощные пылесосы и пневматические дрели; они будут собирать отпечатки пальцев, чешуйки кожи, волокна, высохшие телесные секреции, волосы, кусочки краски, чеки за товары, оплаченные по карте, письма, книги и личные бумаги. Они будут стричь ворс с ковров и сверлить отверстия в стенах, вскроют полы в подвале и в гараже. И все, что они соберут — а вещественных доказательств порой бывает больше тысячи единиц, — должно быть снабжено соответствующей этикеткой, занесено в журнал и в базу данных системы ХОЛМС, упаковано и передано в комнату для хранения вещественных доказательств в Миллгарте.

Принесли еду, и они с жадностью набросились на нее, отмахиваясь между делом от назойливой, невесть откуда взявшейся мухи. Мясо в тарелку положили без жмотства и, слава создателю, не переперчили.

Прожевав приличный кусок, Блэкстоун медленно покачал головой:

— Тебе не кажется странным, что у Пэйна не было криминального послужного списка? У большинства из них бывает. Такие типы или размахивают членами перед школьниками, или решаются на сексуальное насилие.

— Думаю, это плохо совмещалось бы с его работой… Или ему просто везло.

Блэкстоун ненадолго замолчал, размышляя, и продолжил:

— А может быть, это наша недоработка. Вспомни ту серию изнасилований в районе Сикрофта. Дело было года два назад.

— Сикрофтский насильник? Да, помню, я читал об этом, — откликнулся Бэнкс.

— Тогда тебе, вероятно, известно, что мы так его и не поймали.

— Ты считаешь, это мог быть Пэйн?

— Почему и нет? Изнасилования прекратились, но затем начали пропадать девушки. ДНК образцов спермы имеется, Сикрофтский насильник не утруждал себя использованием презервативов.

— Так давай проверим, не Пэйн ли это был. И выясним, где он жил в то время.

— Конечно, проверим, обязательно проверим. И, между прочим, — продолжал Блэкстоун, — один из констеблей, который беседовал с Мэгги Форрест, той самой женщиной, которая позвонила в полицию и сообщила о скандале в доме Пэйнов, считает, что она рассказала не все.

— Да?

— Ему показалось, что она вроде бы недоговаривает. Признает, что знакома с семейством Пэйнов, но тут же заявляет, что не знает о них ничего. По его мнению, она рассказывает не всю правду даже о своих отношениях с Люси Пэйн. Он полагает, что они более тесные, чем сообщает эта дама.

— Я побеседую с ней позднее, — пообещал Бэнкс, бросил взгляд на часы, а потом огляделся вокруг: высоко голубело небо, с яблонь облетали розоватые лепестки, по крикетному полю бегали люди в белом. — Господи, Кен, я бы мог просидеть здесь весь день, — сказал он, — но надо возвращаться и посмотреть, как идут дела.


Мэгги, как она и боялась, весь день не могла сосредоточиться на работе. Когда она не наблюдала из окна своей спальни за работой полиции, то слушала выпуски новостей местного радио. Поначалу от этих новостей было мало толку, однако в конце концов передали пресс-конференцию, в ходе которой руководивший расследованием начальник окружной полиции подтвердил, что обнаружено тело Кимберли Майерс, врачи утверждают, что она была задушена. Дело находится в процессе расследования, судмедэксперты работают на месте преступления, ждите новых подробностей. Всех, кто видел Кимберли после одиннадцати часов вечера в среду, очень просят позвонить или явиться в полицию.

Когда раздался стук в дверь и знакомый голос произнес: «Не пугайтесь, это всего лишь я», было почти половина четвертого, но Мэгги почувствовала облегчение. У нее были причины волноваться из-за Клэр. Девочка ходила в ту же школу, что и Кимберли Майерс, а Теренс Пэйн работал там учителем. После исчезновения Кимберли Мэгги не видела Клэр, но подозревала, что девочка не находит себе места. Они были одногодками и наверняка знали друг друга.

Клэр Тос часто заглядывала к Мэгги по пути из школы, поскольку жила рядом, через два дома. Ее родители работали, и мать не появлялась раньше половины пятого. Мэгги также подозревала, что Руфь и Чарльз поручили Клэр присматривать за ней. Клэр первая заглянула к Мэгги, ее интересовала новая соседка. А затем, заинтригованная акцентом Мэгги и ее работой, девочка стала регулярным гостем в доме. Мэгги не возражала. Клэр — хорошее, доброе дитя, настоящая отдушина в безрадостной жизни Мэгги, даже несмотря на то, что она выпаливает не меньше тысячи слов в минуту и после ее ухода Мэгги порой не сразу приходит в себя.

— Мне, наверное, никогда еще не было так плохо, — призналась Клэр, бросая рюкзак на пол в гостиной и плюхаясь на диван.

Мэгги удивилась: обычно Клэр первым делом устремлялась на кухню, где ее всегда ожидали молоко и печенье с шоколадной крошкой. Откинув назад длинные пряди волос, она заправила их за уши. На Клэр была ее школьная форма: зеленый блейзер с юбкой, белая блузка и серые гольфы, которые, спустившись, болтались сейчас вокруг лодыжек. Мэгги заметила два прыщика у девочки на подбородке: неправильная диета или критические дни.

— Ты уже знаешь, Клэр?

— К большой перемене вся школа знала.

— А с мистером Пэйном ты знакома?

— Так он же мой учитель биологии. И живет через улицу от нас. Ну как он мог? Поганый извращенец. Представьте, что творилось у него в голове, когда он рассказывал нам о репродуктивной системе и препарировал лягушек и других мелких животных… бр-р! — Она с отвращением передернула плечами.

— Клэр, полицейские пока ни в чем не обвиняют мистера Пэйна. Мы твердо знаем только, что мистер и миссис Пэйн подрались и он ее ударил.

— Но они нашли тело Ким, ведь так? Если б он всего только ударил свою жену, разве понаехали бы сюда все эти полисмены, ну скажите, понаехали бы?

Если б он всего только ударил свою жену. Мэгги часто удивляло, с какой легкостью люди относятся к домашнему насилию, даже нежная девочка-подросток, такая как Клэр. Конечно, на самом деле она в силу возраста еще ни о чем серьезно не задумывалась. Девочка наверняка пришла бы в ужас, узнай она некоторые подробности из жизни Мэгги в Торонто… И все же с какой легкостью она произнесла — ударил свою жену. Подумаешь, какой пустяк. Неважная подробность.

— Ты совершенно права, — сказала Мэгги. — Дело намного серьезнее, чем семейная драка. Но мы не можем утверждать, будто это мистер Пэйн несет ответственность за то, что произошло с Кимберли. Что, если это дело рук другого человека?

— Нет. Это он. Именно он. Это он убил всех остальных девочек. И Ким тоже он убил.

Клэр заплакала, а Мэгги почувствовала неловкость и смущение. Найдя упаковку платков, она, держа ее в руке, присела рядом с девочкой на диван. Клэр горько рыдала, уткнувшись в плечо Мэгги; тонкий налет подросткового цинизма в одно мгновение отшелушился, обнажив ранимую душу.

— Я так виновата, — с трудом подавив рыдания, произнесла девочка. — Я не должна была вести себя так по-детски.

— О чем ты? — спросила Мэгги, все еще поглаживая ее по волосам. — В чем ты виновата, Клэр? Ты должна рассказать мне. Вы же дружили с Ким, верно? Дружили?

Губы Клэр дрожали.

— Поймите, я чувствую себя ужасно.

— Я понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Вам этого не понять! Неужто вы этого не видите?

— Не вижу чего?

— Того, что это моя вина. Я виновата в том, что Ким убили. В ту пятницу я должна была быть с ней. Я должна была быть с ней!

И когда Клэр снова уткнулась лицом в плечо Мэгги, раздался громкий стук в дверь.


Инспектор полиции Энни Кэббот сидела за столом, все еще шепотом проклиная Бэнкса и сожалея о том, что согласилась принять назначение в отдел по расследованию жалоб и дисциплинарных нарушений. Сидела бы сержантом в убойном отделе или снова напялила бы форму транспортной полиции! Так нет же, ей взбрело в голову поиграть в инспектора, пока в уголовной полиции не появится подходящая должность, чего, как заверил Бэнкс, ей не придется долго дожидаться. Ее время обязательно настанет. Ну вот она и решила пока набраться опыта, работая в должности инспектора.

Единственное достоинство нового назначения состояло в том, что у нее был собственный кабинет. Управление полиции Западного Йоркшира занимало старинное здание в тюдоровском стиле. Внутренние стены здания были, где это возможно, снесены, интерьеры модернизированы. Кабинет Энни был, конечно, поменьше, чем хоромы ее шефа, старшего инспектора Чамберса, однако перегородки из стеклянных блоков отделяли ее от остальных сотрудников, делая в некотором роде независимой. К тому же из кабинетика открывался вид на рыночную площадь, а заодно и на окна кабинета Бэнкса.

Чамберс, Энни и два сержанта составляли весь штат отдела по расследованию жалоб и дисциплинарных нарушений. По правде говоря, в Иствейле коррупция в полиции отнюдь не являлась особенной проблемой, так что самым серьезным делом, которое довелось вести Энни, было обвинение против полицейского, не заплатившего за три разогретых булочки к чаю в пабе «Голден гриль». При выяснении обстоятельств оказалось, что он встречался с одной из работающих в этом пабе официанток и она старалась найти путь к его сердцу. Другая официантка, воспылавшая ревностью, обратилась с жалобой на вопиющее поведение полицейского в отдел расследований.

Обвинять во всем Бэнкса не совсем честно, думала Энни, стоя у окна и глядя вниз на запруженную людьми площадь. Просто она обижена на него из-за того, как складываются их отношения. Ее мучает неясное чувство неудовлетворенности тем, что происходит между ними. Бэнкс погружен в дело Хамелеона, и они видятся теперь куда реже, чем раньше. К тому же Бэнкс подчас бывает настолько усталым, что засыпает еще до того, как… но по-настоящему беспокоило ее вовсе не это, а возникший в их отношениях привкус семейности. Бывая вдвоем, они все чаще вели себя как давно женатая немолодая пара, а Энни такие отношения были решительно не по нраву. Скоро все их потребности ограничатся шлепанцами и камином. Именно это ожидает ее сегодня в коттедже у Бэнкса…

Зазвонил телефон. Старший инспектор Чамберс вызывал ее к себе в кабинет. Она постучала в соседнюю дверь и вошла, услышав его «Войдите», — такого порядка он требовал от своих сотрудников. Чамберс, мужчина крупный и грузный, сидел за заваленным бумагами столом в наглухо застегнутом пиджаке. Галстук его был испещрен загадочными пятнами, не поймешь, то ли это капли от соусов и подлив, то ли изначальный рисунок ткани. К губам будто навечно приклеена презрительная усмешка, маленькие поросячьи глазки смотрят так, что Энни, едва войдя в комнату, почувствовала на себе их раздевающий взгляд. Цвет лица Чамберса вызывал в памяти кусок плохо прожаренной говяжьей вырезки с кровью; мясистые влажные губы тоже не украшали шефа: разговаривая с ним, Энни боялась, как бы изо рта не закапала слюна или не полетели брызги, но пока бог миловал — ни одна капля еще ни разу не попадала на лежащий перед Чамберсом зеленый блокнот для записей. В его речи слышался акцент «ближних графств»,[9] что, по его мнению, придавало ему некий аристократизм.

— А, инспектор Кэббот. Прошу садиться.

— Сэр.

Энни села, стараясь принять наиболее удобное положение и одновременно не дать юбке слишком высоко задраться. Знай она, что последует вызов к Чамберсу, надела бы брюки.

— В разработку нашего отдела поступило чрезвычайно интересное дело. — Чамберс самодовольно ухмыльнулся. — Мне только что сообщили об этом. Уверен, это задание предназначено именно для вас… кстати, не я один так считаю.

Энни не стала демонстрировать свою осведомленность:

— Задание, сэр?

— Да. Пора вам, наконец, заняться серьезным делом. А кстати, как давно вы у нас числитесь?

— Два месяца.

— И за все это время вы закончили только…

— …расследование жалобы на констебля Чаплина по поводу неуплаты за булочки к чаю. Скандал был удачно предотвращен. Хочу напомнить, что решение по делу удовлетворило все стороны…

Чамберс побагровел:

— Ну что ж, это новое дело наверняка изменит ваше отношение к работе отдела, инспектор.

— Сэр? — Энни подняла брови.

Она никак не могла заставить себя перестать дразнить Чамберса — такую реакцию вызывали у нее его заносчивость и самонадеянность. Она понимала, что это обратная сторона комплекса неполноценности, развившегося на фоне личных неудач и несложившейся карьеры, но не могла себя заставить пожалеть шефа. Сейчас Энни в очередной раз поклялась себе, что откажется от любой, даже самой блестящей карьеры, если заплатить за нее придется собственной душой. Да, она не хотела бы упасть в глазах настоящих полицейских, таких как Бэнкс, старший инспектор Гристхорп или заместитель главного констебля Маклафлин, а мнение этого ленивого грязнули, отсчитывающего минуты до выхода на пенсию, ее не интересовало.

— Да, — продолжал Чамберс, возвращаясь к изложению задачи. — Думаю, это расследование покажется вам более интересным, чем булочки к чаю, и, как говорится, поубавит у вас веселости.

— Не соизволите ли вы изложить суть дела, сэр?

Чамберс швырнул ей толстую папку, которая, чиркнув по столу, свалилась Энни на колени и соскользнула на пол, до того как Энни успела ее схватить. Она не хотела нагибаться и поднимать папку, поскольку соколиный глаз Чамберса уже нацелился на то, чтобы насладиться видом ее трусиков, и папка осталась лежать на прежнем месте. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, пока наконец Чамберс не слез со стула и сам не поднял папку. Его лицо побагровело от усилий. Он с треском хлопнул папкой по столу перед Энни.

— Кажется, констебль-стажер Тейлор немного переусердствовала, используя при задержании дубинку, и руководство поручило нам разобраться с этим происшествием. Сложность в том, что этот парень, так здорово обработанный дубинкой, похоже, и есть тот самый Хамелеон, маньяк, за которым давно охотятся, а это, как вы понимаете, заставляет по-иному расставить акценты. — Он постучал кончиками пальцев по папке. — Здесь все подробности — по крайней мере те, что известны на нынешний момент. Ну как, справитесь?

— Без проблем, — ответила Энни.

— Как раз наоборот, — возразил Чамберс. — Проблем мы огребем целый ворох. Это случай, требующий высочайшего профессионализма, а поэтому на титульном листе заключения будет стоять моя фамилия. Уверен, вам не надо объяснять, что мы не можем поручить это сложное дело малоопытному инспектору, у которого, как говорится, еще молоко на губах не обсохло.

— Если это настолько серьезный случай, — спросила Энни, — то почему бы вам самому не провести расследование?

— Да потому что я, в силу обстоятельств, в данный момент чрезвычайно занят, — ответил Чамберс, скривив лицо в злорадной улыбке. — Знаете, если имеешь собаку, ни к чему лаять самому.

— Логично. И вправду, ни к чему, — согласилась Энни, которой было доподлинно известно, что как следователь Чамберс ровно ничего не стоит. — Вы абсолютно правы.

— Кто бы сомневался, — фыркнул Чамберс, поглаживая один из своих подбородков. — Так вот, поскольку отчет будет подписан моим именем, в нем не должно быть никакой путаницы. Учтите, если чьим-то головам суждено слететь в результате этого расследования с плеч, то ваша слетит первой. Мне всего ничего осталось до выхода на пенсию, так что перспективы карьерного роста тревожат меня сейчас в самую последнюю очередь, а вы, напротив… Ладно, я уверен, вы понимаете, к чему я веду разговор.

Энни кивнула.

— Докладывать будете непосредственно мне, — продолжал Чамберс. — Я желаю получать ежедневные отчеты, а об особо важных находках вы должны будете информировать меня незамедлительно. Понятно?

— Да мне бы ничего другого и в голову не пришло!

Чамберс посмотрел на нее прищурившись:

— Когда-нибудь, милая моя, ваш язык заведет вас в серьезные неприятности.

— Это я часто слышала от отца.

Чамберс довольно хрюкнул и заерзал на стуле:

— Да, еще одно.

— Слушаю вас.

— Мне не нравится, как это задание было мне передано. Что-то здесь нечисто.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Не могу сформулировать. — Чамберс нахмурился. — Исполняющий обязанности старшего инспектора Бэнкс из уголовной полиции возглавляет одну часть расследования дела Хамелеона, верно?

Энни кивнула.

— И если мне не изменяет память, вам, до перехода сюда, доводилось с ним работать, верно?

Энни снова кивнула.

— Понимаете, это может ничего не значить, — произнес Чамберс, глядя не на нее, а в сторону, в какую-то темную точку на стене. — Ну а с другой стороны…

— Сэр?

— Не спускайте с него глаз. И держите язык за зубами.

Тут Чамберс в упор уставился на Энни, и та невольно пожала плечами. Потом встала и молча направилась к двери.

— И последнее, инспектор Кэббот.

— Да, сэр? — повернулась Энни.

Лицо Чамберса расплылось в самодовольной улыбке.

— Этот Бэнкс… Будьте с ним осторожны. У него репутация волокиты, иными словами, бабника, если, конечно, для вас это еще новость.

Выходя из кабинета, Энни чувствовала, как полыхают ее щеки.


Бэнкс проследовал за Мэгги Форрест в гостиную, отделанную темными деревянными панелями, на которых были развешаны задумчивые пейзажи в тяжелых золоченых рамах. Окна гостиной выходили на запад, и послеполуденные солнечные лучи отбрасывали на стены танцующие тени колыхавшейся под ветром листвы. Это была какая-то не женская комната — в костюмированных драмах Би-би-си в такие комнаты стремительно врываются увешанные оружием мужчины с сигарами, — и Бэнксу показалось, что это стесняет Мэгги. В воздухе висел запах табачного дыма, а в пепельнице красовались два потушенных окурка. Со вздохом облегчения Бэнкс закурил и протянул Мэгги пачку «Силк кат». Она взяла сигарету. Он посмотрел на девушку, сидевшую на диване: голова опущена, голые коленки плотно сдвинуты, на одной виднеется шрам — видимо, недавно упала; большой палец она держала во рту.

— Вы не собираетесь нас представить друг другу? — обратился к Мэгги Бэнкс.

— Я не знаю вашего имени.

— Бэнкс. Исполняющий обязанности старшего инспектора.

— Исполняющий обязанности старшего инспектора Бэнкс, а это Клэр Тос, моя соседка.

— Очень рад познакомиться с тобой, Клэр, — улыбнулся Бэнкс.

Клэр, бросив на него хмурый взгляд и буркнув: «Хелло», — вытащила из кармана блейзера смятую пачку «Эмбаси ригал» и присоединилась к взрослым курильщикам. Бэнкс понимал, что сейчас неподходящее время для лекции о вреде курения. По красным глазам девочки и высохшим на щеках дорожкам слез он понял, что она недавно плакала.

— Я вижу, у вас тут что-то произошло, — сказал он. — Не хотите рассказать мне об этом?

— Клер ходит в ту же школу, что и Кимберли Майерс, — ответила Мэгги. — Естественно, она очень переживает.

Черты лица Клэр заострились, взгляд механически перебегал с предмета на предмет. Она делала короткие, нервные затяжки, манерно поднося сигарету ко рту; затягиваясь, она сжимала сигарету губами, а потом снова перехватывала пальцами. Впрочем, она и не затягивалась, просто набирала в рот дым, а затем выпускала его клубами. Вероятно, ей хочется чувствовать себя взрослой, решил Бэнкс, хотя одному Богу известно, какие бурные подростковые страсти кипят сейчас в ее душе. Да, нравоучительную лекцию придется отложить. Он помнил, как трагически его дочь Трейси восприняла произошедшее несколько лет назад убийство Деборы Харрисон, девушки из Иствейла. Они даже и знакомы-то толком не были, происходили из разных социальных слоев, но были практически одногодками, несколько раз встречались и разговаривали. Бэнкс сначала попытался скрыть от Трейси правду, однако довольно скоро понял, что лучше все ей объяснить и успокоить. Дочери повезло, она через некоторое время пришла в себя. Другим это не удается.

— Ким была моей лучшей подругой, — сказала Клэр, — и я не уберегла ее.

— Почему ты винишь себя? — спросил Бэнкс.

Клэр стрельнула глазами в сторону Мэгги, словно спрашивая разрешения. Мэгги едва заметно кивнула.

А она привлекательная женщина, отметил про себя Бэнкс. Притягивает не внешность — нос у нее длинноват, и великоват подбородок, а, скорее, окружающая ее атмосфера доброты и интеллигентности. В ней чувствовалась некая сдержанная артистическая грация: даже пепел с сигареты, зажатой в крупной руке с длинными тонкими пальцами, она стряхивала элегантно.

— Я должна была быть с ней, — выпалила Клэр, — но меня с ней не было.

— Так вы были на танцах? — осведомился Бэнкс.

Клэр утвердительно кивнула и закусила губу.

— И ты видела там Кимберли?

— Ким. Я всегда звала ее Ким.

— Ну хорошо, пусть будет Ким. Ты видела Ким?

— Мы пошли туда вместе. Это недалеко от дома. Всего-то перейти круговую развязку и пройти немного по Таун-стрит, а потом мимо поля для регби.

— Я знаю это место, — кивнул головой Бэнкс. — Итак, вы вместе отправились на танцы.

— Да, но там… там…

— Не торопись, — попросил ее Бэнкс, видя, что девочка вот-вот снова заплачет.

Клэр сделала последнюю затяжку и загасила сигарету, придавив ее в пепельнице. Она не совсем еще овладела этим приемом — окурок продолжал дымить.

— Мы собирались и домой вместе идти. Вы же знаете, все сейчас говорят… и по радио, и по телевизору тоже, и мой папа говорил об этом… ну, что надо быть осторожнее и не ходить поодиночке.

Бэнкс знал. Более того, он и настоял на как можно более широком распространении этого предупреждения. Грань между осторожностью и паникой очень тонка, а он намерен был предотвратить повсеместное распространение паранойи, которую в начале восьмидесятых породил и многие годы подпитывал своими действиями Йоркширский Потрошитель. Поэтому он полагал своей задачей ясно и толково объяснить, что молодые женщины должны с наступлением темноты быть особенно внимательны. Однако вышла ли польза от его стараний? Путем кратковременного введения «комендантского часа» людей к осторожности не приучишь.

— Так что произошло, Клэр? Ты потеряла Ким из виду?

— Нет, все было не так. В смысле, не совсем так. Ну как вы не понимаете…

— Так помоги нам понять, Клэр, — взяв девушку за руку, попросила Мэгги. — Мы хотим понять.

— Я должна была остаться с ней.

— И почему не осталась? — спросил Бэнкс. — Вы что, повздорили?

Клэр ненадолго замолчала, отведя глаза в сторону.

— Нет, это из-за одного мальчика, — призналась наконец она.

— Ким была с мальчиком?!

— Нет. Я была с мальчиком. Я. — Слезы ручьями полились по щекам Клэр, но она продолжала: — С Ники Галлахером. Мы с ним уже несколько недель переглядывались, а тут он спросил, приду ли я на танцы. Ну вот, мы там встретились, а он и говорит: «Разреши проводить тебя домой». Ким собиралась уйти еще до одиннадцати, ей родители не разрешали позже задерживаться. Я обычно всегда с ней ходила, но Ники… он попросил меня остаться на медленный танец… и я подумала, что кругом полно народу…

Тут она снова залилась слезами и уткнулась головой в плечо Мэгги.

Бэнкс глубоко вздохнул. Боль, вина и печаль, которые испытывала Клэр, были настолько неподдельны и естественны, что они буквально обрушились на него, как волны, сдавив грудь и затруднив дыхание. Мэгги гладила девочку по волосам, стараясь успокоить, но Клэр, казалось, ничего не воспринимала. Наконец, выплакав все слезы, она высморкалась в бумажный платочек.

— Мне так стыдно, — с трудом произнесла она. — Ужасно стыдно! Я бы что угодно отдала, чтобы тот вечер повторился… тогда бы я все по-другому сделала. Ненавижу этого Ники Галлахера!

— Клэр, — остановил ее Бэнкс, который привык к тому, что люди часто обвиняют себя. — Это не его вина. И конечно же не твоя.

— Я эгоистичная дрянь. Ники провожал меня домой, а я все думала: может, он меня поцелует? Я хотела, чтобы он поцеловал меня. Понимаете? Я просто потаскушка.

— Не говори глупости, Клэр, — вмешалась Мэгги. — Старший инспектор прав. Это не твоя вина.

— Но если бы я только…

— Если, если, если… — покачал головой Бэнкс.

— Но это же правда. Рядом с Ким никого не осталось, ей пришлось идти домой в одиночестве, и мистер Пэйн поймал ее. Наверно… наверно, он делал с ней ужасные вещи перед тем, как убил, разве не так? Я читала о таких людях.

— В том, что произошло в тот вечер, — твердо сказал Бэнкс, — ты не виновата.

— А кто же виноват?

— Никто. Ким оказалась не в том месте и не в то время. Это могло случиться и… — Бэнкс осекся. Не очень умная мысль. Он понадеялся, что Клэр не сразу поймет, что он имел в виду, но она поняла.

— И со мной? Да, я знаю. Жаль, что я не оказалась на ее месте.

— Да ты все не так поняла, Клэр, — старалась вразумить ее Мэгги.

— Нет, я все поняла правильно. Как я смогу с этим жить? Ким погибла из-за меня, потому что не захотела быть третьим лишним. — Клэр в очередной раз расплакалась.

Бэнкс размышлял, что было бы, окажись на месте Кимберли Клэр. Она принадлежит к тому же, что и Ким, «северному» типу: худенькая длинноногая блондинка. Был ли это случайный выбор? Или Пэйн уже давно положил глаз на Кимберли Майерс? У Дженни, наверно, уже появились какие-нибудь теории на этот счет.

Он попытался мысленно представить, как все произошло. Пэйн припарковал машину рядом со школой, зная, по всей вероятности, что там идет дискотека и что та, кого он приметил, непременно там будет. Он не мог рассчитывать на то, что домой она пойдет одна, но волков бояться — в лес не ходить. Шанс есть всегда. И риск, разумеется, тоже, но для Пэйна этот риск был оправдан. Клэр была та, кого жаждало его сердце. Все остальные казались ему обычными, но она… В школе она постоянно бывала у него на глазах, причиняя день за днем адские муки. Теренс Пэйн, должно быть, знал и то, что Кимберли живет дальше по Хилл-стрит, чем ее подруга Клэр Тос, потому по дороге домой она должна одна пройти под мостом, где темно и пустынно, по одну сторону тянется пустошь, а по другую возвышается методистский храм, погруженный в этот час в темноту, — методистам несвойственно устраивать развеселые поздние вечеринки. Когда Бэнкс в субботу, на следующий день после исчезновения Кимберли, прошел по пути, которым она должна была возвращаться домой с дискотеки, он подумал, что для похищения это просто идеальное место.

Пэйн, вероятно, остановил машину чуть впереди Кимберли и либо сразу набросился на нее, либо сначала поздоровался — ведь он мистер Пэйн, учитель из ее школы, знакомый и безопасный, — потом, ловко обойдя девочку сзади, прижал к ее лицу тампон с хлороформом и, обездвиженную, затащил через гараж в подвал.

Да Пэйн, надо думать, не поверил своему счастью, когда Кимберли отправилась домой одна! Он-то ожидал, что она пойдет со своей подругой Клэр или даже с целой компанией, и надеялся лишь на то, что дома ее спутников расположены ближе дома Кимберли и на этом коротком пустынном участке улицы она останется в одиночестве. Увидев, как она одна выходит с дискотеки, он мог даже предложить ее подвезти. Она ведь доверяла ему. Возможно, ему доводилось и раньше подвозить ее, как всякому хорошему и доброму соседу.

— Садись в машину, Кимберли, ты же знаешь, как небезопасно девушке твоего возраста ходить одной по улицам в такой час. Я подвезу тебя до дому.

— Да, мистер Пэйн. Спасибо вам большое, мистер Пэйн.

— Тебе повезло, что я проезжал мимо.

— Да, сэр.

— Ну вот, пристегивайся.

— Сэр?..

— О, простите, — спохватился Бэнкс, неожиданно для себя погрузившийся в воображаемое действо.

— Вы не станете возражать, если Клэр пойдет домой? Ее мать, наверное, уже вернулась.

Бэнкс посмотрел на девочку. Мир, в котором она жила, исчез — раскололся на мелкие кусочки. Все выходные она, вероятно, не находила себе места от ужаса в предчувствии надвигающейся беды и трепетала от страха, что вот-вот наступит момент, когда видимая пока лишь ей тень ее вины станет очевидной для всех, когда преследующие ее ночные кошмары станут реальностью. У него не было причин задерживать девочку. Пусть возвращается домой. Если возникнет необходимость спросить ее о чем-то, адрес известен.

— Последний вопрос, Клэр. — Бэнкс спрашивал наудачу, ни на что не надеясь. — Ты видела мистера Пэйна в тот вечер, когда ходила на дискотеку?

— Нет.

— На танцах его не было?

— Нет.

— И свою машину возле школы он не парковал?

— Я этого не видела.

— А возле школы никто не болтался?

— Нет. Но я, честно говоря, и не приглядывалась.

— А миссис Пэйн ты случайно не видела?

— Миссис Пэйн? Нет. А что?

— Это все, Клэр. Можешь идти домой.

— Что слышно о Люси? — спросила Мэгги после ухода Клэр.

— Она в хороших условиях. И в полном порядке.

— Вы хотели поговорить со мной?

— Да, — ответил Бэнкс. — Нужно уточнить кое-какие детали, только и всего.

— Ну что ж… — Мэгги провела пальцем по шее, оттягивая воротничок футболки. — Спрашивайте.

— У одного из офицеров, беседовавших с вами, сложилось впечатление, что вы не все рассказали о своих взаимоотношениях с Люси Пэйн.

Мэгги удивленно подняла брови:

— Вот как.

— Могли бы вы назвать себя и миссис Пэйн близкими подругами?

— Приятельницами — да, но более близких отношений между нами не было. Я не так уж давно с ней познакомилась.

— А когда вы видели ее в последний раз?

— Вчера. Она заглянула ко мне во второй половине дня.

— И о чем вы говорили?

Мэгги, опустив глаза, принялась внимательно рассматривать свои руки, лежащие на коленях.

— Да в общем-то ни о чем. О погоде, о работе и прочих подобных вещах.

Кимберли Майерс, связанная и нагая, мучилась в подвале дома Пэйнов, а Люси заскочила к соседке поболтать о погоде. Либо она и вправду ничего не знала, либо гнездящееся в ее душе зло превосходило все мыслимые пределы.

— За время вашего знакомства с миссис Пэйн вы ни разу не заподозрили, что в их доме что-то неладно? — спросил он.

Мэгги ответила не сразу:

— В том смысле, который вы в это вкладываете, нет.

— А какой смысл я вкладываю?..

— Вы подразумеваете, что Люси могла участвовать в убийстве? В убийстве Кимберли?

Бэнкс откинулся в кресле и вздохнул: это был долгий день и конца ему еще не видно. Мэгги не производила впечатления завзятой вруньи.

— Мисс Форрест, — начал он, — сейчас любая мелочь, касающаяся жизни в доме тридцать пять по Хилл-стрит, может оказаться для нас полезной. Я подчеркиваю, любая. У меня такое же впечатление, как и у моего коллеги: вы чего-то недоговариваете.

— Ничего важного я сообщить не могу.

— Да откуда вам знать, что важно, а что нет! — сорвался Бэнкс и сам испугался при виде ее испуга.

Услышав его новый тон, она вздрогнула всем телом; от него не укрылось выражение страха и покорности, исказившее ее лицо, и то, как крепко она обхватила себя руками.

— Мисс Форрест… Мэгги, — сказал он, смягчая голос. — Извините, ради бога, но у меня был очень тяжелый день, и наша беседа меня очень расстроила. Если бы я получал по одному пенни каждый раз, когда люди заявляли мне, будто их информация не важна для моего расследования, я стал бы богачом. Конечно, у каждого есть секреты. Есть вещи, о которых не стоит говорить никому, тем более полицейскому. Но сейчас идет расследование нескольких убийств. Кимберли Майерс убита. Констебль Деннис Морриси убит. Одному Богу известно, сколько еще тел мы обнаружим под землей в доме Пэйнов, а я должен сидеть здесь и выслушивать ваши россказни о Люси Пэйн, которая делилась с вами своими женскими секретами и переживаниями, абсолютно неинтересными этому толстокожему копу. Вот что, Мэгги, хватит. Хватит вешать мне лапшу на уши.

Наступившее молчание длилось столетия, однако слабый голос Мэгги наконец прервал его.

— Она подвергалась жестокому обращению. Он… ее муж… он бил Люси.

— Теренс Пэйн бил свою жену?

— Да. Что здесь странного? Если он мог убить девочку-подростка, то он определенно был способен избивать свою жену.

— Она говорила вам об этом?

— Да.

— А почему она ничего не предпринимала?

— Это не так просто, как вам кажется.

— Я не говорю, что это просто. И не считайте, будто вам известно, что я об этом думаю. Вы давали Люси какие-либо советы?

— Говорила, что ей необходимо прибегнуть к профессиональной помощи, но она никак не могла на это решиться.

Бэнкс был достаточно хорошо знаком с проблемой домашнего насилия и понимал, что его жертвам подчас очень трудно обратиться за помощью к властям или раскрыть правду о своей жизни. Они испытывают стыд, им кажется, что это их собственная вина, поэтому они часто хранят страшную правду в себе, веря в то, что в конце концов их жизнь изменится к лучшему. Многим просто некуда идти, да и жизнь вне дома их пугает, хотя дома они подвергаются побоям и издевательствам. У Бэнкса, признаться, сложилось впечатление, что Мэгги Форрест предмет их разговора знаком не понаслышке. Вот почему ее так напугал его резкий тон, вот почему она с такой неохотой говорила на эту тему. Он решил вести себя сдержаннее:

— Она упоминала, что подозревает своего супруга в каких-либо иных преступлениях?

— Никогда.

— Потому что она боялась его?

— Да.

— А вы бывали в их доме?

— Иногда.

— Замечали что-нибудь необычное?

— Нет. Ничего.

— Ну а как супруги жили друг с другом?

— Люси часто казалась нервной, раздражительной. Только и думала о том, как бы угодить мужу.

— Синяки у нее бывали?

— Они не всегда бьют так, что остаются синяки… Люси очень боялась побоев, боялась сделать неверный шаг. Так мне кажется.

Бэнкс быстро черкал у себя в блокноте.

— Это все? — спросил он.

— Что вы имеете в виду?

— Это все, о чем вы сначала не захотели рассказать, или осталось еще кое-что?

— Да нет, больше ничего.

Бэнкс встал и, перед тем как уйти, попробовал ей объяснить:

— Сейчас-то вы видите, насколько важно все, что вы рассказали?

— Не возьму в толк, почему.

— У Теренса Пэйна серьезная мозговая травма. В настоящее время он пребывает в коме, из которой может никогда не выйти, а если и выйдет, вряд ли что-то вспомнит. Люси Пэйн поправится быстро. Вы — первый человек, который дал о ней информацию, и ваши слова могут сослужить ей хорошую службу.

— Каким образом?

— В отношении Люси Пэйн нам нужно решить два вопроса. Первый: принимала ли она участие в делах своего мужа? И второй: знала ли она о них, но предпочитала хранить молчание? Ваш рассказ — это первый камушек, который может склонить чашу весов в ее сторону. Вы оказали услугу своей подруге. Доброго вам вечера, мисс Форрест. Я позабочусь о том, чтобы специальный сотрудник наблюдал за вашим домом.

— Зачем? Вы думаете, мне грозит опасность? Вы сказали, Терри…

— О нет. Это опасность другого рода. Пресса. Журналисты бывают ужасно настойчивыми, и очень не хочется, чтобы вы поделились с ними тем, что рассказали мне.

5

Лиан Рей пропала в пятницу, 31 марта. Произошло это в Иствейле, и было ей шестнадцать лет. Рост пять футов, два дюйма, вес шесть стоунов и двенадцать фунтов.[10] Она была единственным ребенком в семье, состоящей из ее отца, Кристофера Рея, водителя автобуса, и мачехи, домохозяйки по имени Виктория. Они жили в типовом доме ленточной застройки, стоявшем в ряду таких же домов к северу от центра Иствейла. Лиан училась в иствейлской средней школе.

Родители Лиан впоследствии говорили в полиции, что не считают ошибкой данное дочери разрешение пойти в тот пятничный вечер в кино, хотя уже было известно об исчезновении Келли Мэттьюс и Саманты Фостер. Ведь Лиан пошла со своими друзьями, и ей было велено вернуться домой не позже половины одиннадцатого.

Кристоферу и Виктории не нравилось только одно: в этой компании был и Иэн Скотт. Кристофер и Виктория не одобряли этого молодого человека. Он был на два года старше Лиан, а в ее возрасте это весьма значительная разница, и к тому же имел репутацию нарушителя порядка — его дважды задерживала полиция: один раз за грабеж и один раз за продажу экстази в баре «Нан». Необходимо отметить, что Лиан была очень хороша собой — стройная блондинка с аппетитными формами, прелестными золотыми волосами, тонкими чертами лица и голубыми глазами, опушенными длинными густыми ресницами. Родители считали, что Иэн может интересоваться их дочерью только с определенной целью, а тот факт, что у него имелась еще и собственная квартира, служил дополнительным черным пятном на его репутации.

Но Лиан просто нравилось проводить время с Иэном и его друзьями. Его подружка, семнадцатилетняя Сара Фрэнсис, тоже ходила с ними в тот вечер, а четвертым в компании был восемнадцатилетний Мик Блэр, один из приятелей Иэна. На первом допросе все они показали, что после фильма пошли прогуляться по центру города, а затем зашли в «Эль торо» выпить кофе, однако в результате дальнейшего расследования полиция выяснила, что в действительности они выпивали в пабе «Олд шип», расположенном на аллее между Норт-Маркет-стрит и Йорк-роуд, а соврали потому, что обе их спутницы, Лиан и Сара, были несовершеннолетними. Будучи допрошены с пристрастием, ребята в один голос заявили, что Лиан рассталась с ними сразу же, как только вышла из паба, и пешком направилась домой, дорога до которого занимала не более десяти минут. Но домой она так и не пришла.

Родители Лиан, хотя и злились на дочь и волновались из-за ее отсутствия, все же решили дождаться утра и только тогда позвонили в полицию. Расследование, возглавляемое Бэнксом, буквально сразу вступило в активную фазу. Все стены в Иствейле обклеили плакатами с фотографией Лиан, разыскали и допросили чуть ли не всех посетителей кинотеатра и паба «Олд шип». Никакого результата. Тогда копы попробовали реконструировать события пятничного вечера, но тоже без всякой пользы. Лиан Рей словно растворилась в воздухе. Никто не видел ее после того, как она вышла из паба.

Трое ее спутников показали, что перебрались в другой паб, «Ривербоут», многолюдное, работающее допоздна заведение, а закончили свой поход по питейным точкам в баре «Нан» на рыночной площади. Камеры видеонаблюдения около половины первого ночи зафиксировали их приход. Квартиру Иэна Скотта тщательно обследовали на предмет обнаружения в ней каких-либо следов пребывания Лиан, однако не нашли ровно ничего. Ничего.

Как вскоре стало известно Бэнксу, в доме Реев царила не вполне мирная атмосфера. По словам Джилл Браун, школьной подруги Лиан, девушка не ладила со своей мачехой, они постоянно спорили и враждовали. Лиан тосковала по своей покойной матери, умершей два года назад от рака, и говорила подруге, что Виктории, по ее мнению, следует приподнять задницу и найти работу, а «не выжимать все до последнего пенса из отца, который отнюдь не гребет деньги лопатой». С финансами у Реев была постоянная напряженка, сообщила Джилл, и Лиан приходилось носить те вещи, что прочнее, а не те, что моднее, и только потому, что они служили ей дольше, чем ей хотелось бы их носить. Когда Лиан исполнилось шестнадцать, она стала по субботам подрабатывать в одном из бутиков в центральной части города, что, кроме прочего, давало ей возможность покупать со скидкой хорошие вещи.

Несколько дней еще теплилась слабая надежда, что Лиан просто сбежала, не в силах выносить неприятную семейную ситуацию, и по неким неясным причинам не ведает о волнениях и панике, вызванных ее исчезновением. Однако и она угасла, после того как в бордюрном кустарнике, мимо которого лежал ее путь домой, нашли ее школьный рюкзак. Допросили владельцев дома, возле которого рос кустарник, но довольно скоро вычеркнули чету пенсионеров из списка подозреваемых — обоим было далеко за семьдесят.

Спустя три дня Бэнкс докладывал о ходе расследования заместителю главного констебля Рону Маклафлину и начальнику окружной полиции Филипу Хартнеллу. Они обсудили ситуацию, и в течение нескольких дней было создано специальное подразделение для проведения операции «Хамелеон». Вновь созданному подразделению были выделены солидные денежные средства и более четко сформулированы поставленные задачи. Как это ни печально, подобная организационная перестройка означала признание того факта, что в Йоркшире орудует серийный убийца. Газеты просто-таки захлебнулись от восторга и набросились на эту тему, как стая голодных акул.

В школе Лиан отнюдь не блистала. Прояви она больше усердия, говорили ее учителя, могла бы добиться неплохих результатов, однако усердствовать Лиан не желала. Она решила в конце года уйти из школы и найти работу — в магазине одежды или в музыкальном салоне какой-нибудь звукозаписывающей компании вроде «Virgin» или «HMV». Она обожала поп-музыку и больше всего группу «Оазис». Несмотря на скверную репутацию основавших ее братьев Галлахеров, Лиан была их верной почитательницей. Друзья считали Лиан довольно стеснительной, но жизнерадостной девчонкой, готовой смеяться над незамысловатыми шутками и несклонной к самоанализу. У Лиан была легкая форма астмы, и она всегда носила при себе ингалятор, который, среди прочих личных вещей, нашли в ее рюкзачке.

Если вторая жертва, Саманта Фостер, отличалась некоторой эксцентричностью, то Лиан была обыкновенной йоркширской девушкой, типичной представительницей нижнего слоя среднего класса.


— Да, я в порядке и готова поговорить с вами, сэр. Заходите, пожалуйста.

Бэнксу отнюдь не показалось, что констебль Джанет Тейлор «в порядке», когда он вечером, уже после шести, вошел в ее квартиру. Джанет была бледна и выглядела изможденной. Черная одежда подчеркивала призрачную белизну ее лица. Но разве могла молодая женщина, которой утром пришлось сражаться с серийным убийцей, а затем бережно держать на коленях голову умирающего напарника, выглядеть иначе?!

Джанет жила на Харрогит-роуд, недалеко от аэропорта, квартира размещалась на втором этаже, над парикмахерской. Поднимаясь по лестнице, Бэнкс плыл в облаке запахов лосьона для укладки волос и травяного шампуня. Джанет пригласила его в гостиную, куда он и прошел следом за хозяйкой. Она еле шла, волоча шлепанцы по полу. Бэнкс чувствовал себя таким же усталым, как Джанет. Он только что присутствовал на вскрытии Кимберли Майерс, и, хотя ничего нового он не узнал — смерть наступила в результате удушения, — доктор Макензи обнаружил следы спермы во влагалище, анальном отверстии и во рту. Если повезет, анализ ДНК подтвердит вину Теренса Пэйна.

Жилье Джанет Тейлор ничем не отличалась от квартир других копов, не обремененных семейными узами. Сам Бэнкс изо всех сил старался содержать свой коттедж в чистоте, но подчас это бывало затруднительно, особенно когда он не мог позволить себе пригласить уборщицу и не имел времени на уборку. А если свободное время и появлялось, то домашние хлопоты обычно оказывались последними в перечне запланированных дел. И все-таки маленькая гостиная, куда они вошли, была достаточно уютной, несмотря на плотный слой пыли на низком столике и переброшенные через спинку кресла футболку и бюстгальтер, кипу журналов и забытые среди них невымытые чайные чашки. Стену украшали три постера старых фильмов с Хамфри Богартом — «Касабланка», «Мальтийский сокол» и «Африканская королева», на каминной доске стояло несколько фотографий, на одной из них Джанет, гордая своей новой униформой, была запечатлена между пожилыми мужчиной и женщиной, которых Бэнкс принял за ее родителей. Несколько растений в горшках, вероятно, уже простились с жизнью: на их потемневших сгорбленных стеблях кое-где еще торчали увядшие сморщенные листочки. Светился экран стоявшего в углу телевизора, но звук был выключен. Передавали сводку местных новостей; Бэнкс сразу узнал дом Пэйнов и улицу перед ним.

Джанет убрала футболку и бюстгальтер со спинки кресла:

— Садитесь, сэр.

— Включите, пожалуйста, на минутку звук, — попросил Бэнкс. — Кто знает, вдруг сообщат что-то интересное.

— Конечно.

Джанет включила звук, но ничего, кроме рассказа о состоявшейся ранее пресс-конференции начальника окружной полиции Хартнелла, они не услышали. Когда выпуск новостей закончился, Джанет, подойдя к телевизору, выключила звук. Ее движения все еще казались замедленными, она не совсем отчетливо произносила слова, и Бэнкс решил, что это остаточное воздействие транквилизаторов, которыми ее напичкали врачи. Или причина вон в той наполовину пустой бутылке джина, стоящей на серванте?

В аэропорту Лидс-Брэдфорд взлетел самолет, зазвенели стекла, дом затрясся, пришлось пережидать эту какофонию. В маленькой гостиной было жарко, у Бэнкса взмокли лоб и подмышки.

— Поэтому квартира такая дешевая, — пояснила Джанет, когда рев и грохот затихли, сменившись отдаленным гулом. — Да мне, честно говоря, это не сильно мешает. Привыкаешь ко всему. Иногда я сижу здесь, а представляю себя в самолете, который несет меня в какую-нибудь экзотическую страну. — Она встала и налила в стакан немного джина, а потом добавила «швепса» из стоящей рядом бутылки. — Не хотите выпить, сэр?

— Нет, спасибо. Как вы себя чувствуете?

Джанет, сев на прежнее место, покачала головой:

— Смешно, но я даже и не знаю. Вроде бы я в порядке, но навалилось какое-то оцепенение, будто отхожу от наркоза — все тело как ватой набито. И еще кажется, будто я сейчас во сне, а завтра утром проснусь — и все будет хорошо. Но ничего уже не будет хорошо, правда?

— Боюсь, что нет, — ответил Бэнкс. — А вот хуже может стать.

Джанет засмеялась:

— Ну спасибо хотя бы за то, что не пичкаете меня утешительной чушью.

Бэнкс улыбнулся:

— Не стоит благодарности. Послушайте, у меня и в мыслях нет вас допрашивать, но мне необходимо знать, что произошло в доме Пэйнов. Можете говорить об этом?

— Конечно.

Бэнкс обратил внимание на язык ее тела и жестов, на то, как она, скрестив руки, пытается ими закрыться, и решил, что Джанет говорит неправду — сейчас не время для такого разговора. И все же он должен заставить ее обо всем рассказать.

— Знаете, я чувствую себя преступницей, — призналась она.

— С чего бы это?

— С того, как меня осматривал врач, как упаковывали мою одежду, как делали соскобы из-под ногтей.

— Ну, это обычная процедура, вам это известно.

— Да, конечно, но ведь этим дело не ограничится?

— Джанет, я не собираюсь вам врать. Ситуация непростая. Вы можете выскочить из нее мгновенно, как из ухаба на дороге, а можете и увязнуть, как в болоте, и тогда под угрозой ваша карьера…

— По-моему, с карьерой можно прямо теперь начинать прощаться. А вы как думаете, сэр?

— Совсем необязательно. Если, конечно, вы сами этого не захотите.

— Да я пока как-то об этом не думала. Не до того, признаться, было, как вы понимаете… — Она хрипло засмеялась. — Забавно, но случись такое в Америке, меня считали бы героем.

— Расскажите все с самого начала, пожалуйста.

Джанет рассказала о горящей машине, о вызове на Хилл-стрит, о том, как они нашли Люси Пэйн без сознания в прихожей; говорила она короткими предложениями, часто запинаясь и делая паузы для того, чтобы глотнуть джина с тоником; раз или два, потеряв нить разговора, пристально смотрела в сторону открытого окна. Из него доносился шум транспорта, характерный для вечернего часа пик, порой его перекрывал рев садившегося или взлетавшего самолета.

— Вы полагаете, она была серьезно травмирована?

— Достаточно серьезно. Хотя угрозы для жизни не было. Но я оставалась с ней, пока Деннис осматривал прихожую рядом с лестницей. Он вернулся с одеялом и подушкой, это я помню. Я еще подумала, как это мило с его стороны. Меня это даже удивило.

— Деннис не всегда был милым?

— Дело не в том, просто это слово ему не подходит. Мы частенько спорили, но отношения у нас были дружеские. Он был хороший парень, правда, немного неандерталец и слишком уж занят собой.

— Что было дальше?

— Деннис пошел в сторону кухни. Надо было осмотреть все помещения, ведь тот, кто ее ударил, особенно если это был муж, вряд ли смылся из дома. Может, его даже раскаяние одолело.

— А вы остались с Люси?

— Да. Уложила поудобнее, под голову сунула подушку, одеялом накрыла. Кровотечение у нее почти прекратилось, «скорая помощь» была уже в пути…

— А вы не почувствовали, что в доме опасно?

— Опасно? Нет, совершенно не чувствовала. Иногда бывает — приезжаешь по вызову, а тот, кто вызвал, сам на тебя и набросится. Тут ничего подобного не было, так, обычная бытовуха.

— Понятно. Значит, Деннис решил спуститься в подвал и поискать там скрывшегося мужа. А зачем он вас-то стал звать?

Джанет, смутившись, прикусила губу и замолчала.

— Джанет?

Она умоляюще посмотрела на него:

— А вы там были? Внизу, в подвале?

— Да.

— Картинку на двери помните?

— Как не помнить!

— Деннис позвал меня, чтобы ее показать. Такие у него были шутки. Вот за это я и считала его неандертальцем.

— Понятно. Дверь была открыта? Дверь, ведущая в подвал?

— Нет, она была закрыта. Но из-под нее пробивался свет, странный такой, мерцающий.

— Звуков оттуда никаких не доносилось?

— Нет.

— Кто-либо из вас обратился к находившимся в подвале людям, назвав себя офицерами полиции?

— Не помню.

— О’кей, Джанет. Вы все делали правильно. Продолжайте.

Рассказывая, Джанет переплела и сжала пальцы, уронив ладони на плотно стиснутые колени.

— Ну вот, значит, мы заметили этот мерцающий свет. И еще отвратительный запах, как из канализации.

— Вас это испугало?

— Мы не успели особенно испугаться, но действовали осторожно, как положено в подобных ситуациях. Он же мог быть вооружен, этот ее супруг. И это нас настораживало. Но если вы имеете в виду, ожидали ли мы столкнуться с чем-либо подобным тому, что обнаружили, то нет — не ожидали. В противном случае мы бы пулей вылетели из дома и вызвали вооруженную группу. Деннис и я… ну, в нас обоих мало героического. — Замолчав, она покачала головой.

— Кто вошел в подвал первым?

— Я. Деннис вышиб ногой дверь, отступил назад и с поклоном пригласил меня войти. Я говорила, он обожал такого рода шуточки.

— Отсюда поподробнее, пожалуйста.

Голова Джанет резко дернулась.

— Все произошло так быстро… Я помню свечи, зеркала, девушку, примитивные рисунки на стенах — все это я видела буквально краем глаза и словно не наяву, а во сне. В кошмарном сне. — Дыхание Джанет участилось, она свернулась в кресле, подобрав под себя ноги и обвив тело руками. — А затем появился он. Деннис оказался аккурат за моей спиной. Я чувствовала его дыхание на своей шее.

— Откуда появился Пэйн?

— Не знаю. Откуда-то сзади. Выскочил как черт из табакерки.

— Что сделал Деннис?

— У него не было времени что-то сделать. Он, наверно, услышал или почувствовал движение сзади, обернулся — и следующее, что я увидела, был мой напарник, истекающий кровью. Он закричал. И тогда я вытащила дубинку. Пэйн снова ударил Денниса, и меня окатило кровью. То ли он меня не заметил, то ли не хотел отвлекаться, решив расправиться со мной позже. Но, когда он повернулся ко мне, моя дубинка была наготове; он попытался ударить меня ножом, но я отбила удар. А затем я ударила его… — У Джанет на глазах выступили слезы, и она принялась утирать их тыльной стороной кисти. — Прости меня, Деннис, прости!

— Не надо так волноваться, Джанет, — попытался успокоить ее Бэнкс. — Вы действовали совершенно правильно.

— Его голова лежала у меня на коленях. Я пыталась соединить края артерии, как нас учили на занятиях по оказанию первой помощи. Но у меня не получалось. Мне никогда не доводилось делать этого прежде, ни с одним человеком. Кровотечение никак не останавливалось. Столько крови… — Она зашмыгала носом и поспешила прикрыть его ладонью. — Извините.

— Не за что извиняться, Джанет. А до этого… До того, как вы пытались спасти жизнь Денниса, что вы до этого делали?

— Я помню, как пристегнула этого человека наручниками к одной из труб.

— Сколько раз вы его ударили?

— Не помню.

— Больше одного раза?

— Да. Он продолжал идти на меня, поэтому я стукнула его снова.

— И снова?

— Ну, он никак не останавливался… — Она снова заплакала, а когда успокоилась, спросила: — Он умер?

— Пока нет.

— Этот скот убил Денниса.

— «Когда убивают кого-то из твоей конторы, отпускать убийцу — последнее дело. Для всех — для твоей конторы, для любого детектива, где бы он ни работал».[11]

Джанет посмотрела на него, как на безумного.

— Что?

Бэнкс бросил взгляд на Богарта в роли Сэма Спейда. Ага, значит, эти постеры висят здесь просто для украшения, а он-то подумал, что Джанет поклонница великого актера, и решил несколько разрядить обстановку. Но его патетическая попытка явно провалилась.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Я просто попытался представить, что творилось у вас в голове.

— Ничего. У меня и секунды не было на то, чтобы о чем-то раздумывать. Он зарубил Денниса и собирался зарубить меня. Называйте это самообороной, если хотите, но никакого осознанного решения я не принимала. Я хочу сказать, что не размышляла, ударить ли его еще раз или дождаться, когда он поднимется и меня зарубит. Все было не так.

— А как?

— Я же пытаюсь объяснить! Все было как в тумане. Я вырубила ублюдка, пристегнула его наручниками к трубе и попыталась не дать умереть Деннису. В сторону Пэйна я больше ни разу и не посмотрела, мне, честно говоря, было наплевать, в каком он состоянии. Думала только о Деннисе… — Джанет замолчала и уставилась на свои пальцы, обхватившие бокал. — Знаете, что не дает мне покоя? Я так часто на него огрызалась, старалась задеть. И в последний раз… Из-за этих дурацких антифеминистских баек, которые он рассказывал пожарному.

— Не пойму, о чем речь.

— Я на него рассердилась и наговорила всякого. И как раз перед тем, как войти в дом. Сказала, что его родимое пятно может переродиться в раковую опухоль. Жестокая дура, знала ведь, что он законченный ипохондрик. Ну почему я такой страшный человек? А теперь уже поздно… — И она опять расплакалась.

Пусть поплачет, подумал Бэнкс, правда, за один раз она всю свою вину не выплачет, но надо же с чего-то начать.

— Вы еще не обращались в Федерацию?[12]

— Пока нет.

— Свяжитесь с ними завтра. Они могут проконсультировать вас по любому вопросу и, если потребуется…

— Пришлют своего юриста?

— Если до этого дойдет, то да.

Джанет поднялась и заплетающимся шагом направилась к серванту за очередной порцией джина.

— Вы уверены, что вам сейчас это необходимо? — спросил Бэнкс.

Она плеснула себе в стакан и вернулась на место:

— Скажите, сэр, что еще мне предстоит сделать? Стоит ли мне побывать у жены Денниса и его детей? Попытаться объяснить им, как все произошло и почему я в этом виновата? Или, может, просто разнести вдребезги свою квартиру, выйти в город и затеять потасовку в каком-нибудь пабе, где меня не знают? Настроение у меня соответствующее. Но я не думаю, что мне необходимо именно это.

Бэнкс понял, что она хочет сказать. Он и сам испытывал подобное чувство, причем не однажды, и даже дошел до точки, когда его подмывало выйти в город и затеять драку. К чему лицемерить, утверждая, будто бесполезно искать забвения на дне бутылки, если он сам прибегал к этому средству? Первый раз это случилось давно, еще в Лондоне, перед самым переводом в Иствейл. Второй — больше года назад, после того как от него ушла Сандра.

И неправда, что алкоголь горю не помощник. Он весьма хорош как временное облегчение; тем более что бутылку заменить-то и нечем, разве что героином, к которому Бэнкс никогда не прикасался. Так что не исключено, что Джанет Тейлор права, можно и выпить, если джин облегчает боль, помогает забыться. Похмелье будет тяжелым, но оно наступит только завтра.

— Вы правы. А я, пожалуй, пойду.

Поддавшись сиюминутному порыву, Бэнкс наклонился и поцеловал Джанет в макушку. Ее волосы пахли горелым пластиком и резиной.


Дженни Фуллер сидела в своем домашнем кабинете, где в компьютере хранились все файлы и записи, связанные с расследованиями, в которых она принимала участие: в Миллгарте подходящего для нее офиса пока не нашлось. Окна кабинета выходили на Зеленую аллею, узкую полоску деревьев, насаженных между ее улицей и жилым районом Ист-Сайд. Через темные кроны деревьев были видны светящиеся окна домов.

Нынешняя совместная работа с Бэнксом невольно заставила Дженни вспомнить подробности их отношений. Однажды она уже пыталась соблазнить его, думала она со смущением, но он вежливо воспротивился, дав ей понять, что счастлив в браке. Но ее все еще тянуло к нему. В счастливом браке он больше не состоял, однако теперь у него была «герлфренд», так Дженни называла Энни Кэббот, которую никогда не видела. Дженни провела долгое время за границей и даже не знала о том, что Бэнкс и Сандра расстались. Будь она в то время здесь… да, все могло бы обернуться иначе. Не исключено, конечно, что она ухнула бы с головой в омут путаных изматывающих отношений без надежды на перспективу. И все же, все же!..

Одна из причин столь продолжительного отсутствия, как она в конце концов призналась себе, вернувшись из Калифорнии, как раз в том и состояла, чтобы сбежать подальше от Бэнкса, от опасной близости к нему, причинявшей ей такие муки; она тряслась от страха, что не выдержит необходимости изображать полное безразличие и холодность, вопреки тому что она в действительности чувствовала. И вот сейчас они снова работают вместе.

Тяжело вздохнув, Дженни заставила себя углубиться в работу.

Основная трудность заключалась в почти полном отсутствии информации от судмедэкспертов, работающих на месте совершения преступления. Без их донесения невозможно провести достоверный анализ — первоначальный обзор, позволяющий получить своего рода «следственный компас», который поможет полиции выбрать направления поиска, а ей — что гораздо сложнее — создать предполагаемый образ преступника. Имей она нужные данные, она могла бы уже начать работу по изучению жертв. Она надеялась, что ее выводы помогут ей выявить противников виктимологии[13] в специальной группе, созданной для расследования — а таких, по ее предположению, было немало, — и представить эффективные доказательства своей правоты и профессионализма.

Англия, по мнению Дженни, находилась еще в периоде Средневековья по части практического использования консультантов-психологов и профайлеров — специалистов в области криминального профилирования, в особенности в сравнении с Соединенными Штатами. Отчасти причиной такого положения было то, что ФБР является общенациональной силовой структурой, обладающей необходимыми ресурсами для разработки программ для всей страны, а в Англии насчитывается пятьдесят, а то и больше, отдельных полицейских подразделений, работающих независимо друг от друга. К тому же профайлеры в США — это прошедшие специальное обучение полицейские, а потому у них не возникает проблем с зачислением в штат. В Британии же профайлеры — обычные психологи или психиатры, и поэтому полиция, да и вся правоохранительная система, относится к ним с недоверием. Дженни знала, что консультант-психолог счел бы за удачу возможность появиться на трибуне для свидетелей в британском суде, не говоря уже о том, чтобы выступить в роли свидетеля-эксперта, а в Соединенных Штатах это обычное дело. Даже если британским профайлерам случается оказаться за свидетельской трибуной, то их показания воспринимаются судом и присяжными недоверчиво и с подозрением, тем более что противная сторона тут же выставляет своего психолога с противоположной теорией.

Натуральное Средневековье!

Когда Дженни пришла к такому выводу, она поняла, что большинство полицейских, с которыми она работала, считали ее чем-то вроде ясновидящей, а привлекали к работе только потому, что для них это было легче, чем не привлекать. Но она сопротивлялась. Понимая, что профилирование все еще считается скорее искусством, чем наукой, и что профиль может иногда, в лучшем случае, описать особенности убийцы, она все же верила, что ее разработки помогут сузить область поиска и сделать расследование более целенаправленным.

Рассматривание фотографий на экране монитора не давало Дженни нужных ощущений, поэтому она снова разложила напечатанные фото на письменном столе, хотя уже изучила их все самым подробным образом: Келли Мэттьюс, Саманта Фостер, Лиан Рей, Мелисса Хоррокс и Кимберли Майерс — все привлекательные девушки-блондинки в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет.

Дженни пришлось проанализировать множество допущений, главное из которых заключалось в том, что все пять девушек были похищены одним и тем же человеком или одними и теми же людьми. Она еще раньше сообщила Бэнксу и его команде, что, даже располагая такой скудной информацией, легко может доказать, что между пропавшими девушками не существовало никаких личных связей.

Молодые девушки пропадали обычно тогда, поначалу утверждала Дженни, когда находились в конфликте с родителями, и по этой причине убегали из дома. Но Бэнкс убедил ее, что собранные данные и дотошные расспросы друзей, членов семей, учителей, соседей и знакомых показывают: все эти девушки — кроме, может быть, Лиан Рей — жили в нормальных, крепких семьях и, за исключением обычных размолвок по поводу бойфрендов, одежды, слишком громкой музыки, ничего необычного или значительного в семьях этих девушек во время, предшествующее их исчезновению, не происходило. Эти дела, особо подчеркнул Бэнкс, не имеют ничего общего с банальными побегами подростков, принявшими в последние десятилетия масштабы настоящей эпидемии. И не забудьте, сказал он, что школьные рюкзачки пропавших найдены недалеко от тех мест, где девочек видели в последний раз. Короче говоря, если вспомнить вяло проведенное и бесславно закончившееся расследование дела Йоркширского Потрошителя, которое все еще висит на шее местной полиции, Западный Йоркшир вообще не имел никаких шансов.

Число пропавших достигло четырех, затем увеличилось до пяти, но их следов так и не было обнаружено, правда, для поисков использовались обычные информационные средства: группы поддержки молодежи, Национальная горячая линия сообщения о пропавших, обращение ко всем возможным свидетелям в телепрограмме «Краймуотч», расклейка постеров с фотографиями девушек, призывы и обращения в СМИ, усиленная работа полицейских на местах.

В конце концов Дженни согласилась с аргументами Бэнкса и продолжила работу, полагая, что все исчезновения связаны между собой, и в то же время строго отмечая явные различия между отдельными эпизодами. По прошествии недолгого времени она была вынуждена признать, что подмеченные сходства явно преобладают над различиями.

Пропавшие девушки. Что между ними общего? Все они молоды, почти подростки, у всех светлые волосы, длинные ноги и изящные фигуры. Достаточно, чтобы описать, какого типа девушки во вкусе этого мерзавца, решила Дженни. Вкусы-то у всех маньяков разные.

Анализируя жертву номер четыре, Дженни подметила, что интервалы между преступлениями становятся все короче: вторая жертва исчезла через два месяца после первой; пять недель прошло между вторым и третьим исчезновением, а между третьей и четвертой жертвами — всего лишь две с половиной недели. Его голод обострялся, пришла она к выводу, значит, он, скорее всего, стал менее осторожным. Дженни была уверена: распад личности убийцы неминуемо усиливался.

Преступник тщательно выбирал места охоты. Вечеринки на открытом воздухе, пабы, танцы, кинотеатры и концерты поп-музыки — именно на таких площадках тусуется молодняк, ну а потом этим мальчикам и девочкам необходимо добраться до дому. Дженни знала, что среди членов команды убийца получил кличку Хамелеон, и была согласна с их мнением: преступник демонстрировал умение раствориться в окружающей обстановке, высокий уровень интеллекта при похищении жертв и не оставлял никаких улик. Девушки исчезали по ночам по преимуществу в спальных районах, на пустынных и плохо освещенных участках городских улиц. Он преуспел также и в том, чтобы не попадать в поле зрения камер видеонаблюдения, которые уже были установлены во многих городских центрах и на площадях.

Одна из свидетельниц рассказала, что она видела Саманту, брэдфордскую жертву, беседующую с кем-то через окно темного автомобиля, и это была единственная информация о способе похищения, предположительно используемом убийцей, которой располагала Дженни.

Что ж, новогоднюю вечеринку, концерт поп-музыки в Харрогите, кинотеатр и университетский паб действительно можно считать вполне пригодными «охотничьими угодьями», но с субботнего утра Дженни не давал покоя один вопрос: каким образом убийце стало известно о школьных танцах, после которых пропала Кимберли Майерс? Он живет по соседству? Случайно проходил мимо? Насколько ей было известно, подобные мероприятия не рекламируются за пределами мест, где они происходят.

Теперь-то она была уверена: Теренс Пэйн жил на той же улице, преподавал в той же школе. Он знал жертву.

В этот день ей стали известны и еще кое-какие любопытные факты, позволившие задуматься над вопросами, которые накопились за последние недели. Четыре похищения из пяти произошли вечером в пятницу или в ранние часы субботнего утра, и это навело Дженни на предположение о том, что рабочий распорядок убийцы — обычная пятидневка, и своему любимому хобби он может уделить лишь уик-энды. Ее озадачило лишь то, что из этого ряда выпадала Мелисса Хоррокс, но теперь она знала, что Пэйн был школьным учителем и дата похищения — восемнадцатого апреля, вторник, — имела свое объяснение. Это был день пасхальных каникул, и Пэйн был свободен от школьных занятий.

На основании скудной информации, собранной еще до похищения Кимберли Майерс, Дженни пришла к выводу, что похититель, с которым они имели дело, был на редкость везучим. Он курсировал в выбранном месте, выглядывая жертву подходящего типа, а когда находил то, что хотел, нападал на нее с быстротой молнии. Не было никаких свидетельств, что кто-либо из исчезнувших девушек чувствовал за собой слежку или какое-то подозрительное внимание перед похищением, хотя на это могли просто не обратить внимания. Но Дженни была уверена, что он тщательно изучал местность, все пути подхода и отхода, каждый укромный уголок, каждую щель, откуда и под каким углом просматривается то или иное место. В подобных ситуациях всегда присутствует определенный риск. Достаточный, по всей вероятности, чтобы вызвать быстрый всплеск адреналина, что тоже, видимо, являлось частью захватывающего действа. Теперь Дженни знала: он пользовался хлороформом для подавления сопротивления жертв — это уменьшало степень риска.

До недавнего времени Дженни не имела возможности воспользоваться информацией с места совершения преступления, поскольку оно было неизвестно. Ни одно тело не было найдено, и потому Дженни считала, что тела или спрятаны в отдаленных местах и пока не обнаружены, или закопаны в лесу, утоплены в море или в озере. Поскольку время шло, число жертв увеличивалось, но ни одного трупа не нашли, Дженни продвинулась дальше в своих теоретических изысканиях, предположив, что интересующий их человек — коллекционер, иными словами, он собирает, хранит и наслаждается своими жертвами, а затем, возможно, избавляется от них таким образом, как это делает, например, коллекционер бабочек, накалывая свои трофеи на булавку и отравляя их газом.

Теперь, когда она видела помещение в подвале, где убийца хоронил тела, никаких сомнений в том, что это было сделано неслучайно, у нее не осталось. Пальцы ног жертв торчали из-под земли не потому, что Теренс Пэйн был небрежным человеком, нет, он именно так и задумал, это была одна из причуд его фантазии — он тащился от них, как говорят в Америке. Они были частью его коллекции, экспонатами выставки трофеев. Или его садом.

Теперь Дженни предстояло переосмыслить его профиль, исходя из новых фактов и улик, которые в течение предстоящих нескольких недель работы группы СОКО в доме тридцать пять по Хилл-стрит появятся в избытке. Кроме этого, ей предстоит выяснить все возможное о личности самого Теренса Пэйна.

Было и еще одно, не менее важное дело: Дженни предстояло разобраться с Люси Пэйн.

Знала ли Люси о том, чем занимается муж?

Вполне возможно, что да; по крайней мере у нее должны были возникнуть подозрения.

Почему она не вмешалась?

Из-за ложного чувства преданности — он был ее мужем? Или просто боялась? Если он в последнюю ночь ударил ее вазой, то наверняка бил все время, предупреждая, какая судьба ждет ее, если хоть кто-то узнает правду о его делах. Хотя для Люси жизнь наверняка была кромешным адом, Дженни вполне допускала, что все обстояло именно так. Множество женщин всю свою жизнь проводят в подобном аду.

Принимала ли Люси непосредственное участие в преступлениях мужа?

Такое тоже возможно. Дженни с осторожностью предположила: способ похищения не исключает того, что убийца имел помощника: кто-то заманивал девушку в машину или отвлекал ее внимание, пока сам маньяк подходил к ней сзади. Женщина как нельзя более подходит для этого и облегчает процесс похищения. Молодые девушки опасаются мужчин, но без страха наклоняются к окну съехавшего на обочину автомобиля, чтобы узнать, чем они могут помочь находящейся в нем женщине.

Способны ли женщины на подобные зверства?

Разумеется. И если их ловили на подобных делах, гнев против них был гораздо более сильным, чем против мужчин. Стоит лишь вспомнить, как люди реагировали на «подвиги» Майры Хиндли, Розмари Уэст и Карлы Хомолки,[14] чтобы развеять все сомнения.

Итак, была ли Люси Пэйн убийцей?


Бэнкс чувствовал невыносимую ломоту в костях, когда около полуночи въезжал на узкую поляну рядом со своим коттеджем в Грэтли. Лучше было бы переночевать в каком-нибудь отеле в Лидсе, как он неоднократно проделывал раньше, или, на худой конец, воспользоваться диваном, предложенным Кеном Блэкстоуном, но ему очень хотелось провести эту ночь дома, хотя Энни и отказалась встретиться с ним; и он, не раздумывая, поехал в такую даль, что, по его мнению, помогло ему расслабиться.

На автоответчике имелось два сообщения: первое от Трейси — она сообщала, что слушала новости и надеется, у него все в порядке; второе от отца Лиан Рей, Кристофера, который, посмотрев по телевизору пресс-конференцию и вечерний выпуск новостей, хотел узнать, обнаружила ли полиция тело его дочери в доме Пэйнов.

Бэнкс не стал отвечать ни на одно из сообщений. Во-первых, было уже слишком поздно, а во-вторых, у него вообще не было никакого желания разговаривать. Он пообщается с ними утром. Бэнкс добрался до дома и, честно сказать, был даже рад, что Энни не приехала. Мысль о том, чтобы провести ночь с кем-то, даже с Энни, не привлекала его, а после всего, что он повидал в течение дня, идея заняться сексом возбуждала в нем такой же интерес, как поход к дантисту.

Вместо этого он налил себе солидную порцию виски, выбрав шотландское «Лафройг», и попытался найти какую-нибудь подходящую под настроение музыку. Ему необходимо было расслабиться, но он сам не знал, что хочет послушать. Обычно он без труда отыскивал музыку по душе в своей огромной коллекции дисков, но сегодня никак не мог выбрать. Бэнкс понимал, что нужен ему сейчас не джаз или рок и не что-то слишком необузданное и примитивное в этом стиле. Вагнера и Малера ему тоже не хотелось, так же как и романтиков: Бетховена, Шуберта, Рахманинова и остальных. Весь двадцатый век был тоже ему не по вкусу. В конце концов он остановил свой выбор на виолончельных сюитах Баха в исполнении Ростроповича.

Рядом с коттеджем проходила низкая каменная стена, отделяющая грунтовую дорожку от неспокойного ручейка и напоминающая что-то вроде небольшого парапета над водопадом Грэтли; ручей стекал по невысоким террасам и, пересекая участок перед домом по диагонали, уходил в сторону деревни, где под маленьким каменным мостом разливался небольшим водоемом. После переезда прошлым летом в коттедж, у Бэнкса вошло в привычку постоять здесь в последние минуты дня, если позволяла погода, или посидеть на каменной стене, болтая ногами над ручьем, с наслаждением прикладываясь к стаканчику спиртного и затягиваясь сигаретой, перед тем как отправиться спать.

Тихий ночной воздух был пропитан запахами сена и разогретой травы. Долина, лежащая перед ним, спала. В одном или двух фермерских домах, расположенных в дальнем ее конце, еще светились окна; стояла тишина, изредка нарушаемая лишь блеянием овец в поле за ручьем да криками ночных обитателей леса. В ночном мраке он мог мысленно представить себе отдаленные пороги водопада и берега ручья, выступающие неровными краями на фоне темного неба. Ему показалось, что он услышал зловещую трель кроншнепа, донесшуюся сверху, из вересковых зарослей. Молодой месяц не баловал светом, но сейчас небо было усеяно звездами намного гуще, чем в последние несколько месяцев. Он увидел, как упала звезда, прочертив черноту ночи тонкой, молочного цвета линией.

Желания Бэнкс не загадал.

Он чувствовал себя усталым и опустошенным. Душевный подъем, наступления которого он ожидал после поимки убийцы, почему-то прошел мимо. Он не чувствовал, что все кончилось, что зло найдено и уничтожено. Каким-то необъяснимым образом он предугадывал, что зло только начинается, и постарался избавиться от этого мрачного предчувствия.

Он услышал мяуканье возле себя и посмотрел вниз. Это был тощий рыжий и довольно дикий кот. Их знакомство состоялось весной, после этого кот несколько раз приходил как раз в такое время, когда Бэнкс оказывался на этом месте поздно вечером. На вторую встречу Бэнкс принес ему молока, которое тот вылакал, после чего растворился в зарослях. Он никогда не видел этого кота в другом месте и в другое время дня или ночи. Однажды он захватил с собой немного кошачьего корма в порядке подготовки к визиту, но кот к корму не притронулся. Мяукнул, выпил молоко, потерся о ноги Бэнкса и скрылся там, откуда появился.

Бэнкс принес блюдечко с молоком и, устроившись поудобнее, стал наполнять свой стакан. Глаза кота горели в темноте янтарным светом, как будто проверяли, все ли в порядке, перед тем как начать пить.

Бэнкс прикурил сигарету и, облокотившись о стену, поставил стакан на ее шершавую неровную поверхность. Он пытался вытеснить из сознания все ужасные видения этого дня. Кот потерся о его ногу и скользнул в лес. Звучала виолончель Ростроповича, вплетаясь в странный контрапункт с дикой музыкой водопада Грэтли, недавно вздувшегося из-за весеннего половодья, и по крайней мере на несколько мгновений Бэнксу удалось избавиться от воспоминаний.

6

По мнению своих родителей, семнадцатилетняя Мелисса Хоррокс из Харрогита, не вернувшаяся домой с поп-концерта восемнадцатого апреля, переживала бунтарскую фазу переходного возраста.

Она была единственной дочерью Стивена и Мэри Хоррокс, посланная им провидением, когда Мэри было уже почти тридцать пять. Стивен трудился в администрации местной сыроварни, а Мэри работала на полставки в городском центре по операциям с недвижимостью. Примерно в шестнадцатилетнем возрасте у Мелиссы пробудился интерес к тяжелому року с элементами сатанизма.

Друзья успокаивали Стивена и Мэри, внушая им, что в этом нет никакого вреда и что это всего лишь юношеское увлечение, которое скоро пройдет; родители девушки тем не менее встревожились, когда она принялась изменять свою внешность, запустила занятия в школе и перестала посещать тренажерный зал. Мелисса перекрасила волосы в рыжий цвет, вставила в нос серьгу и стала одеваться во все черное. Стена ее спальни была сплошь увешана постерами с изображением костлявых поп-звезд с сатанинскими лицами, таких как Мерлин Менсон, и непонятными родителям оккультными символами.

Примерно за неделю до концерта Мелисса решила, что рыжие волосы ей не идут, и перекрасила их в прежний цвет, став натуральной блондинкой. Она упустила хороший шанс, позднее подумал Бэнкс: останься она по-прежнему рыжей, наверняка спасла бы себе жизнь. Это же обстоятельство навело Бэнкса на мысль о том, что перед похищением за ней не следили, а если и следили, то недолго. Хамелеона не интересовали рыжеволосые.

Харрогит, процветающий город в викторианском стиле с населением примерно 70 000 жителей, расположенный в Северном Йоркшире, считается идеальным местом для проведения различного рода конференций и, как магнит, притягивает к себе пенсионеров, потому не вполне подходит для проведения концерта группы «Яйца Вельзевула», но этому недавно сформировавшемуся музыкальному коллективу еще предстояло добиться заключения хорошего контракта с известной студией звукозаписи, поэтому они принимали любые приглашения, дающие возможность продвинуться по пути к музыкальному Олимпу. В городе конечно же раздавались обычные призывы запретить этот концерт, инициаторами которых были отставные полковники и городские зануды, которые к любой бочке затычки; вволю насмотревшись телевизионной чепухи, они забросали власти кучами писем протеста, но их кипучая деятельность ни к чему не привела.

Примерно пятьсот подростков, включая Мелиссу и ее подружек, Дженну и Кейлу, набились в переоборудованный для концерта театр. Концерт закончился в половине одиннадцатого, после чего три девушки немного постояли возле выхода, обсуждая только что увиденное шоу. Примерно без четверти одиннадцать они расстались и пошли каждая своей дорогой. Это был тихий теплый вечер, и Мелисса сказала, что пойдет домой пешком. Она жила недалеко от центра города, и большая часть пути до дому проходила по людной, хорошо освещенной Рипон-роуд. Позднее два человека подтвердили, что видели ее идущей в южном направлении к перекрестку Уэст-Парк и Бич-Гров. Чтобы выйти к своему дому, она должна была свернуть на Бич-Гров, пройти по ней, а затем, примерно через сто ярдов, сойти с нее как раз перед домом, куда она так и не пришла.

Поначалу теплилась слабая надежда на то, что Мелисса сбежала из дома из-за непрекращающихся конфликтов с родителями. Но Стивен и Мэри, а вместе с ними и Дженна с Кейлой, убедили Бэнкса в несостоятельности подобной версии; особенную настойчивость проявили обе подружки, которые уверяли, что у них нет секретов друг от друга и что они наверняка знали бы, решись она на побег из дома. Остальные доводы были такие: она не взяла с собой никаких вещей и твердо пообещала на следующий день пойти с ними в Виктория-центр.

Но оставался еще злополучный сатанинский элемент, от которого не так-то легко отмахнуться, в особенности когда пропала девушка. Опросили всех участников группы и слушателей концерта, которых полиции удалось выявить, но все безрезультатно. Даже Бэнкс был вынужден впоследствии признать, что концертное действо было вполне нормальным и неопасным, а сценические ритуалы, якобы замешанные на черной магии, немногим отличались от того, что он в молодости видел на концертах «Блэк Саббат» и Элиса Купера. Сценарий шоу группы «Яйца Вельзевула» даже не предусматривал откусывания на сцене головы цыпленку, что однажды проделал во время концерта Купер.

Когда черный кожаный рюкзачок Мелиссы через два дня после ее исчезновения был найден в кустах, куда он, вероятнее всего, был выброшен из окна проходящей машины — деньги остались на месте, — этот случай привлек к себе внимание команды Бэнкса, созданной специально для того, чтобы покончить с Хамелеоном. Подобно Келли Мэттьюс, Саманте Фостер и Лиан Рей, пропавшим до нее, Мелисса Хоррокс словно растворилась в воздухе.

Дженна и Кейла не могли найти себе места. Перед тем как Мелиссе расстаться с подругами и идти в вечерней тьме домой, вспоминала Кейла, они шутили по поводу ее встречи с извращенцами, но Мелисса, ткнув себя в грудь, сказала, что оккультный символ, изображенный на футболке, отпугнет от нее злых духов.


В четверг, в девять часов утра, комната для совещаний была набита до отказа. Почти сорок детективов сидели на краешках своих столов или стояли, прислонившись спинами к стенам. Курить в здании было запрещено, потому многие жевали резинку или нервно вертели в пальцах скрепки либо канцелярские резинки. Большая часть присутствующих с самого начала входила в состав специально сформированной группы, и все они не жалея сил отдавали себя следствию как эмоционально, так и физически. Бэнкс недавно узнал, что брак одного несчастного констебля-детектива распался, из-за того что большую часть времени он проводил вне дома и совсем не уделял внимания жене. Правда, такое могло случиться и в другое время, успокаивал себя Бэнкс. Громкое расследование неизбежно раскаляет градус напряжения общества, может довести ситуацию до кризисной точки, в особенности, если говорить честно, до этой самой пиковой точки не так уж и далеко. В последние дни Бэнкс испытывал чувство, будто он сам приближается к означенной точке, хотя точно не знал, где она находится и что именно с ним произойдет, когда он там окажется.

Теперь, по крайней мере, расследование оживилось, хотя остается масса разного рода неясностей и все вокруг только и заняты тем, что теряются в разного рода догадках. Всем не терпится узнать, что же на самом деле произошло. Всех мучает неопределенность: с одной стороны, они взяли преступника, но убит полицейский, а его напарнице грозит уголовное преследование.

Когда вошел Бэнкс, одетый в какую-то не совсем подходящую для появления на публике одежду, с помятым после очередной полубессонной ночи лицом, несмотря на три стакана «Лафройга» и повторное прослушивание виолончельных сюит Баха, в комнате послышался приглушенный ропот: все ожидали услышать новости. Он встал рядом с Кеном Блэкстоуном возле пробковой доски с фотографиями пропавших девушек.

— Итак, — начал он, — я постараюсь как можно более точно описать ситуацию, в которой мы сейчас находимся. Бригада СОКО пока еще работает на месте преступления, и все указывает на то, что они пробудут там еще довольно долго. На данный момент ими обнаружены три тела в подвальной комнате, и, похоже, в этом помещении больше тел нет. В саду на заднем дворе дома они откапывают четвертое тело. Пока ни одна из жертв еще не идентифицирована, но, по словам сержанта уголовной полиции Новака, все обнаруженные тела принадлежат молодым женщинам, поэтому есть все основания предположить, что это и есть те девушки, которые были объявлены пропавшими. Мы должны сделать все, чтобы подготовить для идентификации слепки с зубов. Доктор Макензи произвел вчера вскрытие тела Кимберли Майерс и дал заключение: она была обездвижена хлороформом, однако причиной смерти явилось повреждение блуждающего нерва, вызванное пережиманием горла. Желтая синтетическая веревка для белья оставалась на горле жертвы. — Он сделал паузу, вздохнул и продолжил: — Она была изнасилована анально и вагинально, а также насильственно принуждена к фелляции.

— Как там Пэйн, сэр? — задал кто-то вопрос. — Этот мерзавец еще не сдох?

— Последнее, что я слышал, — ему требуется операция на мозге. Теренс Пэйн все еще в коме, и пока речь не идет о том, сколько времени он пробудет в этом состоянии, а также и о том, чем вообще оно может для него закончиться. Кстати, теперь мы знаем, что Теренс Пэйн жил и учительствовал в пригороде Сикрофт, пока не переехал сюда в позапрошлом году. Старший инспектор уголовной полиции Блэкстоун вызывал его по делу Сикрофтского насильника, так что мы готовы провести сравнительный анализ ДНК. Мне нужна группа для изучения судебных дел совместно с местным управлением полиции. Сержант Стюарт, вы можете организовать такую группу?

— Считайте, что уже готово, сэр. Она будет состоять из сотрудников уголовной полиции Чепелтауна.

Бэнкс понимал, что для Чепелтауна это будет просто подарком божьим. Для них это сразу несколько галочек в отчете: одним махом они закроют несколько висяков.

— Мы также проверили регистрацию машины в Бюро учета в Суонси. Он пользовался фальшивыми номерными знаками. Его настоящие номера заканчиваются буквенным сочетанием «KWT», о чем рассказала свидетельница по делу исчезновения Саманты Фостер. Ребята из СОКО нашли их припрятанными в его гараже. Думаю, что в управлении полиции Брэдфорда его, вероятно, уже допрашивали в связи с этим.

— А что с Деннисом Морриси?

— Констебль Деннис Морриси скончался от потери крови, вызванной тем, что его сонная артерия и яремная вена были перерублены — такое заключение дал доктор Макензи, осмотревший тело на месте преступления. Сегодня в конце дня он проведет вскрытие. Как вы догадываетесь, сейчас в морге образовалась очередь из тел. Доктор Макензи ищет помощника. Кто-нибудь хочет помочь?

Нервный смех прокатился по комнате.

— Как себя чувствует констебль Тейлор?

— Констебль Тейлор пытается преодолеть шок от случившегося. Я разговаривал с ней вчера вечером. Она рассказала мне обо всем, что произошло в подвале. Как вам, наверное, известно, официально она находится под следствием, так что давайте пока об этом не будем.

Из толпы раздался хор неодобрительных возгласов. Бэнкс жестом руки восстановил тишину:

— Это необходимая процедура, хотя и очень непопулярная. Никто из нас не может поставить себя над законом. Но вместе с тем нельзя допустить, чтобы это следственное действие увело нас в сторону от основной работы, которой не видно конца. Фактически мы находимся в самом начале. Нас ожидают горы материала, который будет получен по результатам работы судмедэкспертов в доме. Все эти материалы должны быть снабжены ярлыками, зарегистрированы в журналах и помещены в отдельные папки. ХОЛМС, центральную справочную систему, еще никто не отменял, а значит, формы зеленого цвета должны быть заполнены и переданы в эту структуру для введения в базу данных.

Бэнкс слышал, как Кэрол Хаусмен, работавшая раньше в этой системе оператором, не выдержав, прошептала: «С ума можно сойти!»

— Сожалею, Кэрол, — сказал Бэнкс с сочувствующей улыбкой. — Что надо, то надо. Иными словами, несмотря на все, что случилось, мы все еще работаем в самом усиленном режиме. Нам необходимо собрать улики. Необходимо представить неоспоримые доказательства того, что Теренс Пэйн — убийца пяти пропавших девушек.

— А его жена? — спросил кто-то. — Она-то должна быть в курсе.

Именно это совсем недавно сказал Кен Блэкстоун.

— Этого мы не знаем, — ответил Бэнкс. — Пока она является жертвой. Но ее возможное участие в одном из эпизодов мы рассмотрим. Мы предполагаем, что у него был сообщник. Я буду говорить с ней уже сегодня утром, но позднее. — Посмотрев на часы, Бэнкс повернулся к сержанту уголовной полиции Файли. — Между прочим, Тед, я намерен поручить тебе собрать команду, для того чтобы пересмотреть все заявления и снова переговорить с каждым из тех, с кем мы беседовали, когда девушек объявили пропавшими. С членами семей, друзьями, свидетелями, в общем, со всеми. Понятно?

— Так точно, босс, — отрапортовал Тед Файли.

Бэнкс терпеть не мог, когда его называли боссом, но сейчас пропустил это мимо ушей.

— Возьми фотографии Люси Пэйн и показывай всем, с кем будешь говорить. Может, кто-нибудь и припомнит, что видел ее поблизости от пропавших девушек.

Гудение в зале стало более громким, и Бэнкс снова потребовал тишины.

— Призываю всех, — сказал он, — работать в тесном контакте с сержантом Грефтоном…

Гомон в комнате усилился, а щеки Иэна Грефтона порозовели.

— Он будет координировать всю поступающую информацию: просматривать документы и выслушивать всех. Я хочу знать, что Теренс и Люси Пэйн ели за завтраком и насколько регулярным у них был стул. Доктор Фуллер считает, что у Пэйна хранятся записи его подвигов, вернее всего, это видео, может быть, обычные фотографии. Пока ничего такого на месте преступления не обнаружено, но нам необходимо выяснить, была у Пэйна собственная видеоаппаратура или он брал ее у кого-то.

От Бэнкса не скрылось, что на лицах некоторых присутствующих появилось скептическое выражение при упоминании имени Дженни Фуллер. Типичный пример узколобого мышления, подумал он. Консультанты-психологи, если и не обладают магическими способностями и не могут назвать вам имя убийцы в течение нескольких часов, но, в чем Бэнкс сам мог убедиться, они способны сузить область поиска и указать место, где может находиться или жить преступник. Так почему же не воспользоваться их услугами? В лучшем случае они помогут, а в худшем — вреда от них не будет.

— Помните, — продолжал он, — пять девушек были похищены, изнасилованы и убиты. Пять! Я думаю, мне не стоит напоминать вам о том, что среди них могла быть и ваша дочь. Мы думаем, что взяли убийцу, но пока не уверены в том, что он действовал в одиночку, и, пока не сможем доказать, что это дело его рук, вне зависимости от его нынешнего положения, ни о каком расслаблении в нашей команде не может быть и речи. Понятно?

— Да, сэр, — дружно промычали сидящие в комнате детективы и сразу же начали разбиваться по группам: одни, изнемогающие от желания закурить, понеслись во двор, другие, усевшись поудобнее на столах, остались в комнате.

— Да, и еще одно, — спохватился Бэнкс. — Констебли Баумор и Синг, ко мне в кабинет. Немедленно.


После кратких встреч с начальником окружной полиции Хартнеллом, который, вне всякого сомнения, положил на нее глаз, и Бэнксом, еще не успокоившимся после всего произошедшего, инспектор Энни Кэббот тщательно изучила личное дело констебля Джанет Тейлор, прихода которой ожидала, сидя в выделенном для нее кабинете. Хартнелл был убежден, что раз Джанет Тейлор придет на встречу добровольно и она не находится под арестом, то и кабинет, в котором будет происходить предварительная беседа, должен выглядеть менее внушающим страх и опасения по сравнению с обычно запущенными и темными допросными.

Личное дело констебля Тейлор не оставило Энни равнодушной. У нее почти не было сомнений в том, что она наверняка попадет на курсы резерва и в течение пяти лет ей будет присвоено звание инспектора, если все нынешние обвинения будут с нее сняты. Джанет Тейлор, родившаяся и выросшая в Западном Йоркшире, в городе Пудси, успешно окончила университет в Бристоле по специальности социология. Ей недавно исполнилось двадцать три года, она была не замужем и жила одна. Джанет показала высокий уровень подготовленности на всех вступительных экзаменах и, по мнению экзаменаторов, ярко выраженные способности ясного понимания сложностей, связанных с деятельностью полиции в современном многообразном обществе, в сочетании с особыми когнитивными приемами в отношениях с людьми и способностью к разрешению проблем, что как нельзя лучше подходит для работы детективом. У нее не было проблем со здоровьем, и среди своих хобби она назвала теннис и компьютеры. Все студенческие годы она летом работала в отделе охраны супермаркета в Лидсе, управляя камерами наблюдения и патрулируя торговые зоны. Джанет также была волонтером в своем церковном приходе, оказывая помощь престарелым.

Все это не произвело особого впечатления на Энни, выросшую в среде художников недалеко от Сент-Ива — многие в ее окружении были чудаками, оригинально мыслящими людьми, хиппи, в общем, экстравагантными личностями. Энни тоже не сразу пришла на работу в полицию. Она окончила университет, но с дипломом по истории искусства, что не сулило большой пользы полицейскому ведомству, и не была зачислена на курсы резерва для повышения в чине из-за инцидента, произошедшего с ней на предыдущей работе в другом графстве: три сослуживца попытались изнасиловать ее во время вечеринки, устроенной по случаю присвоения ей чина сержанта. Одному из насильников удалось добиться своего до того, как она отбилась от них. Энни, хотя травмы, причиненные ей в результате насилия, были налицо, не стала заявлять об инциденте до следующего утра — к тому времени она, проведя в ванной несколько часов, смыла все улики преступления. А утром заместитель начальника подразделения по персоналу принял жалобы от трех офицеров; хотя они признались, что ситуация слегка вышла из-под контроля по причине алкогольного опьянения Энни, но утверждали, что полностью держали себя в рамках приличий и ни о каком сексуальном домогательстве не могло быть и речи.

Долгое время Энни мало заботила карьера, и никто больше, чем она сама, не удивился, когда ее карьерные амбиции вдруг вновь вспыхнули, потому что порученное дело было связано с изнасилованием и его последствиями, но так случилось, и теперь она была полноправным инспектором, расследующим запутанное дело, к тому же важное для старшего инспектора Чамберса, который до смерти боялся браться за эту работу сам.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла молодая женщина с коротко подстриженными черными волосами, выглядевшими сухими и безжизненными.

— Мне сказали, что вы уже здесь, — произнесла она, стоя на пороге.

Представившись гостье, Энни предложила ей сесть. Джанет поерзала, стараясь устроиться поудобнее на жестком стуле. Она выглядела так, словно не спала всю ночь, что, в общем-то, нисколько не удивило Энни. Лицо у Джанет было бледное, с темными полукружьями под глазами. Если бы не явные признаки бессонной ночи и выражение крайнего испуга, Джанет Тейлор можно было бы без преувеличения назвать привлекательной молодой особой. У нее были прелестные светло-карие глаза, а за ее скулы любая модель отдала бы все на свете. Она производила впечатление очень серьезного человека, согбенного тяжестью внезапно свалившихся на него неприятностей.

— Как он? — спросила Джанет.

— Кто?

— Да вы знаете кто. Пэйн.

— По-прежнему без сознания.

— Он выживет?

— Пока неизвестно, Джанет.

— Ясно. Я понимаю, это просто… ну, я полагаю, что ситуация может измениться. Вы же знаете мое дело.

— Если он умрет? Да, тогда ситуация изменится. Но сейчас не это главное. Подробно расскажите, что произошло в подвале Пэйнов, а потом я задам вам кое-какие вопросы. И наконец, надо будет письменно изложить показания. Это не допрос, Джанет. Я уверена, вы побывали в аду, и ни у кого нет ни малейшего желания видеть в вас преступника. Но существует обязательная процедура, которую мы должны пройти, и чем скорее, тем лучше.

Не все было правдой в словах Энни, но она хотела, чтобы Джанет успокоилась. Энни знала, что придется задавать наводящие вопросы, торопить Тейлор, может быть, даже проявлять настойчивость, быть резкой. Такова была ее манера ведения допроса, только так она могла докопаться до правды. Она будет действовать по обстановке, но, если потребуется применить не вполне гуманные методы, чтобы заставить Джанет быть искренней, тут уж ничего не попишешь. Чертова парочка, эти Чамберс и Хартнелл. Но что делать… раз уж ей выпала на долю эта проклятая работа, то она выполнит ее как положено.

— Хорошо-хорошо, — теперь уже Джанет успокаивала Энни. — Я ведь не сделала ничего дурного.

— Я в этом уверена. Ну, начнем?

Джанет заговорила скучным, невыразительным голосом, как будто она уже не в первый раз пересказывает эту историю или своими словами излагает случай из жизни постороннего человека. Энни, наблюдая за ней, старалась расшифровать язык ее телодвижений. Джанет не могла спокойно усидеть на стуле, то скрещивала ноги, то поджимала их под стул; пересказывая эпизоды, вызывающие в ней особенный ужас, она стискивала руки, и ее голос понижался до шепота. Энни не перебивала, лишь иногда делала пометки в блокноте. Страшный рассказ еще не был закончен, когда Джанет вдруг замолчала. Она говорила о том, что села ждать «скорую», держа на коленях голову констебля Морриси и чувствуя, как его теплая кровь заливает ей бедра, глаза ее расширились, на лбу пролегла морщина, глаза наполнились слезами — и у нее перехватило горло.

Энни дала ей время справиться с волнением и спросила, не хочет ли она пить. Джанет кивнула, и она принесла ей стакан воды из питьевого фонтанчика. В комнате было жарко, потому Энни наполнила стакан и для себя.

— Джанет, сейчас я задам несколько вопросов, а потом оставлю вас, чтобы вы написали показания.

Джанет зевнула. Она прикрыла рот рукой, но не извинилась. Энни знала, что зевота — признак страха и нервозности, но было понятно, что Джанет Тейлор настолько устала, что Энни решила не обращать на это внимания.

— О чем вы думали там, в подвале? — спросила Энни.

— О чем? Я не уверена, что в это время вообще думала. Я, если можно так сказать, просто реагировала.

— Вы вспоминали что-либо из того, чему вас учили?

Джанет Тейлор рассмеялась, но это был горький смех.

— Обучение не подготовило меня к тому, с чем я столкнулась.

— А навыки владения дубинкой?

— Об этом я не должна была думать. Я действовала рефлекторно.

— Вы чувствовали, что вам угрожают?

— Не чувствовала, была уверена. Он уже убил ту девушку на матраце, Денниса и собирался убить меня.

— А как вы узнали, что она убита?

— Что?

— Кимберли Майерс. Как вы поняли, что она мертва? Вы сказали, что все произошло так быстро, что вы едва успели взглянуть на нее перед тем, как он на вас напал.

— Просто предположила… Мне так показалось, потому что она лежала обнаженная на матраце с желтой веревкой вокруг шеи. Глаза были открыты…

— Понятно, — сказала Энни. — Значит, вы даже не попытались спасти ее, защитить?

— Нет. Я пыталась спасти Денниса.

— Вы решили, что вас ожидает та же участь?

— Да. — Джанет отпила немного воды. Капля стекла с подбородка на серую футболку, но она этого не заметила.

— Итак, вы расчехлили дубинку. Что было потом?

— Я же рассказывала. Он бросился на меня с безумными глазами.

— И замахнулся мачете?

— Да. Я отразила удар дубинкой, прижав ее к руке, как нас учили. И, когда он замахнулся еще раз, я ударила его.

— В какое место вы нанесли ему первый удар?

— По голове.

— В какую часть головы?

— Не знаю. Я как-то не думала об этом.

— Но вы хотели обездвижить его, сделать неопасным, так?

— Я хотела не дать ему убить себя.

— Для этого вы нанесли ему удар в какое-то определенное место?

— Понимаете, я правша, поэтому, я полагаю, что ударила в левую часть головы, куда-то в височную область.

— Он упал?

— Нет, но удар привел его в состояние шока.

— В какое место вы нанесли ему следующий удар?

— Думаю, что по запястью.

— Чтобы обезоружить его?

— Да.

— Вам это удалось?

— Да.

— Что вы сделали потом?

— Ногой отшвырнула мачете в угол.

— Что делал Пэйн?

— Держался за запястье и проклинал меня.

— Значит, вы один раз ударили его в левый висок и один раз по запястью?

— Все правильно.

— Дальше?

— Ударила его еще раз.

— Куда?

— В голову.

— Зачем?

— Чтобы он не смог подобрать нож.

— Он стоял на ногах?

— На коленях, тянулся к мачете, но потом поднялся и пошел на меня.

— В тот момент он был безоружным?

— Да, но он больше и сильнее меня. У него были такие безумные глаза, я поняла, что сил у него еще предостаточно.

— Поэтому вы ударили его снова?

— Да.

— В то же самое место?

— Не знаю. А вообще, да, полагаю, в то же место, если, конечно, он не отвернулся от меня на пол-оборота.

— А он отвернулся?

— Не думаю.

— Но вы сами сказали, что он отвернулся.

— Я предположила, что такое возможно, но не видела, отвернулся он или нет.

— Вы не наносили ему удар в затылочную область головы?

— Думаю, что нет.

И тут Джанет начала потеть. Энни видела, как заблестели капельки пота у нее на лбу, а под мышками начали медленно расползаться темные пятна. Как ей не хотелось продолжать мучить несчастную женщину! Но это была ее работа, и ей следовало, когда этого требует дело, проявлять необходимую твердость.

— Что произошло после того, как вы ударили Пэйна по голове еще раз?

— Ничего.

— Что значит «ничего»?

— Он продолжал надвигаться.

— Поэтому вы ударили его еще раз.

— Да. Я взяла дубинку обеими руками, как крикетную биту, поэтому смогла ударить его сильнее.

— На этот раз у него не было никаких средств защиты, я правильно понимаю?

— Только собственные руки.

— Но он не поднимал их для того, чтобы отвести удар?

— Он держался за запястье. Я думаю, оно было сломано. Я слышала, как что-то хрустнуло.

— Выходит, у вас была полная свобода бить его так сильно, как вам бы хотелось?

— Но он продолжал идти на меня и при этом обзывал.

— Как он вас обзывал?

— Грязными, неприличными словами. И Деннис стонал, истекая кровью. Я хотела подойти к нему, посмотреть, чем могу помочь, но не могла этого сделать, не остановив Пэйна.

— Вы понимали, что не можете удержать его без помощи наручников?

— Это было невозможно. Я уже нанесла ему несколько ударов, но это, казалось, никак на него не повлияло. Если бы он смог до меня дотянуться, то задушил бы.

— Даже со сломанным запястьем?

— Да. Он мог бы надавить мне на горло локтем.

— Понятно. — Энни замолчала, делая какие-то пометки в блокноте. Она ощущала обуявший Джанет страх, только не знала, было ли это чувство вызвано воспоминаниями о произошедшем в подвале или нынешней ситуацией, и продолжала писать до тех пор, пока Джанет не начала беспокойно ерзать на стуле. Подняв голову, Энни спросила: — И все-таки, сколько, по вашему мнению, вы нанесли ему ударов?

Джанет отвела глаза:

— Я не знаю. Не считала. Я боролась за свою жизнь, защищала себя от маньяка.

— Пять ударов? Шесть?

— Я сказала вам: не помню. Столько ударов, сколько было нужно, чтобы его остановить. Но он все равно продолжал двигаться. — Джанет разрыдалась, и Энни дала ей выплакаться.

Эмоции взяли верх над шоком, и это принесло ей некоторое облегчение. Через минуту Джанет взяла себя в руки и попила воды. Она была смущена, из-за того что не выдержала и сорвалась на глазах у коллеги.

— Я почти закончила, Джанет, — сказала Энни. — Еще немного потерпите.

— Хорошо.

— Вам удалось остановить его, правильно?

— Да. Он отлетел к стене и сполз вниз.

— После этого он еще продолжал двигаться?

— У него было что-то вроде конвульсий, и он тяжело дышал. В углу рта появилась кровавая пена.

— Вы били его после того, как он упал?

Брови Джанет взметнулись вверх, на лице появилось выражение страха.

— Нет. Мне так не кажется.

— А что вы делали?

— Пристегнула его наручниками к трубе.

— А потом?

— Подошла к Деннису.

— Вы уверены в том, что не били его после того, как он упал?

Джанет отвела взгляд в сторону:

— Я же говорила вам. Мне кажется, нет. Да и зачем?

Энни, опершись руками о стол, наклонилась к ней:

— Постарайтесь вспомнить точно, Джанет.

Но Джанет покачала головой:

— Что толку вспоминать…

— Ладно, — сказала Энни, вставая со стула. Она пододвинула к Джанет бланк и ручку. — Напишите все, что вы мне рассказали, с мельчайшими подробностями.

Джанет схватила ручку:

— А потом?

— Когда закончите писать, моя милая, отправляйтесь домой и как следует выпейте. Не просто выпейте, напейтесь в хлам.

На лице Джанет появилась слабая благодарная улыбка, а Энни вышла из комнаты, затворив за собой дверь.


Перед тем как зайти в офис к Бэнксу в Миллгарте, констебли Баумор и Синг постарались придать своим лицам как можно более беспечное и лукавое выражение.

— Садитесь, — приказал Бэнкс.

Они сели.

— В чем дело, сэр? — с наигранной легкостью в голосе поинтересовался констебль Синг. — У вас есть для нас работа?

Бэнкс, откинувшись на спинку кресла, сцепил пальцы в замок на затылке.

— Можно сказать и так, — подтвердил он. — Если только вы не называете работой заточку карандашей и очищение мусорных корзин.

У констеблей вытянулись лица.

— Сэр… — начал было Баумор, но Бэнкс жестом руки велел ему замолчать.

— Номерной знак, оканчивающийся буквами «KWT» вам ни о чем не говорит?

— Сэр?

— «KWT» — Кэтрин, Уэнди, Тарлоу.

— Да, сэр, — подтвердил Синг. — Это номер, который брэдфордское управление полиции получило по делу исчезновения Саманты Фостер.

— Точно! — с притворным азартом воскликнул Бэнкс. — А теперь поправьте меня, если я вру, но разве Брэдфорд не прислал нам копии документов по делу Саманты Фостер, когда была сформирована наша группа?

— Да, сэр.

— В том числе и имена всех, живущих на нашей территории владельцев черных автомобилей с номерными знаками, оканчивающимися буквами «KWT».

— Их же было больше тысячи, сэр.

— Больше. Все правильно. Брэдфордское управление полиции побеседовало со всеми. И кто, по-вашему, числится среди этой тысячи?

— Теренс Пэйн, сэр, — снова ответил Синг.

— Умница! — с презрительной улыбкой похвалил его Бэнкс. — А теперь ответь, когда брэдфордское управление занималось этим делом, выявили они какие-либо связи между ним и другими подобными преступлениями?

— Нет, сэр, — на этот раз ответил Баумор. — После Саманты Фостер пропала девушка, не вернувшаяся с новогодней вечеринки в Раундхей-парке, но никаких причин объединять эти преступления в одно в то время не нашли.

— Так, — одобрительно заключил Бэнкс. — Как по-вашему, почему я приказал сразу после формирования нашей группы обойти всех свидетелей, выявленных в предыдущих делах, в том числе после исчезновения Саманты Фостер?

— Потому что вы думали, сэр, что между этими преступлениями есть что-то общее, — предположил констебль Синг.

— Не только я, — возразил Бэнкс. — На тот момент пропавшими числились три девушки. Затем четыре. Пять. Возможность, что между этими похищениями есть общее, все возрастала. А теперь подскажите-ка мне, кому было поручено проверить и уточнить улики по делу Саманты Фостер?

Синг и Баумор посмотрели друг на друга, нахмурились и перевели глаза на Бэнкса.

— Нам, сэр, — ответили они в один голос.

— Одним из заданий, возложенных на вас, было повторное посещение владельцев машин, перечисленных в списках из брэдфордского управления.

— Так их же больше тысячи, сэр.

— Согласен, — сказал Бэнкс, — но я не ошибусь, если предположу, что у вас было множество помощников; вся работа была поделена, и та часть людей, чьи фамилии начинаются с буквы «П», досталась вам. Именно так зафиксировано в документах, которыми я сейчас располагаю. Ведь фамилия Пэйн начинается с буквы «П»?

— Мы еще не успели обойти всех, сэр.

— Ах, так вы еще не успели? А задание было дано в начале апреля. Больше месяца назад. И вы все еще канителитесь? Да вы что!

— Но, сэр, помимо этого у нас было еще много и других заданий, — напомнил Баумор.

— Послушайте, — поморщился Бэнкс. — Я не собираюсь выслушивать ваши оправдания. Важен факт: вы не встретились с Теренсом Пэйном.

— Но, сэр, это ничего бы не изменило, — не унимался Баумор. — Насколько я понимаю, полиция Брэдфорда не посчитала его главным подозреваемым, верно? Так что же он поведал бы нам, кроме того, что уже рассказал им? Вряд ли он собирался признаваться в преступлении только потому, что мы к нему пришли?

Бэнкс раздраженно пригладил руками волосы и еле слышно выругался. Он не был деспотом по натуре, скорее наоборот — ему не нравились ситуации, когда надо проявить власть, дать выволочку нерадивым подчиненным, но эти два идиота вывели его из себя.

— Это, как я понимаю, пример того, как вы проявляете инициативу? — с издевкой спросил он. — Раз так, могу лишь посоветовать вам строго следовать указаниям и действовать в соответствии с приказами.

— Но, сэр, — снова возразил Синг, — он же школьный учитель. Только что женился. Отличный дом. Мы внимательно ознакомились со всеми данными о нем…

— Прошу прощения, — перебил Бэнкс, качая головой. — Разве я что-то упустил в разговоре с вами?

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Мне кажется, доктор Фуллер не дала нам исчерпывающее описание личности преступника, которого мы разыскивали в то время.

Констебль Синг осклабился в улыбке:

— Да что она вообще дала, мы взяли его без помощи психологов.

— Что же заставило вас решить, что можно вычеркнуть из списка школьного учителя-молодожена, живущего в прекрасном доме?

Синг молча, как рыба, раскрыл и закрыл рот. Баумор уставился на свои туфли.

— Ну? — приказным тоном спросил Бэнкс. — Я жду.

— Послушайте, сэр, — начал Синг, — мне очень жаль, что мы еще не дошли до него.

— А вы вообще разговаривали с кем-либо из вашего списка?

— С двумя, сэр, — пробормотал Синг. — С теми, кого брэдфордское управление отметило как возможных подозреваемых. Один парень, отсидевший за поножовщину, правда, на время, когда пропали Лиан Рей и Мелисса Хоррокс, у него железное алиби. Но мы все проверили, сэр.

— Стало быть, вы не придумали ничего лучшего, чем поставить в разделе сверхурочных действий галочки против двух фамилий в списке имен, которых брэдфордская полиция отметила вопросительными знаками. Так?

— Вы к нам несправедливы, сэр, — проворчал Баумор.

— Да что ты? Я сейчас объясню тебе, черт возьми, как это — несправедливо, констебль Баумор. Несправедливо, черт бы тебя побрал, что по крайней мере пять известных нам девушек, вероятнее всего, погибли от рук Теренса Пэйна. Вот это действительно несправедливо.

— Но он все равно бы не признался нам в том, что он сделал, — оправдывался Синг.

— А ведь вы вроде бы детективы? Или я ошибаюсь? Придется объяснять вам на пальцах, иначе, боюсь, вы не поймете. Если бы вы в положенное время, а именно в прошлом месяце, зашли в дом Пэйна, одна, а может быть, и две девушки остались бы живы.

— Вы же не можете обвинить нас в этом, сэр, — запротестовал Баумор, лицо у него побагровело. — Это не так!

— Что ты говоришь? А вдруг бы вы увидели или услышали что-то подозрительное, когда пришли в его дом, или случайно прорезавшиеся у вас инстинкты детективов привлекли к чему-то ваше внимание, и вы попросили бы разрешения осмотреть дом?

— Брэдфордское управление не…

— Да мне наплевать на то, что сделало или не сделало полицейское управление! Они расследовали единственный случай: исчезновение Саманты Фостер. А вы, как я помню, занимались расследованием серии похищений. И найдись у вас хотя бы один предлог заглянуть в подвал, вы бы взяли его, можете мне поверить. Если бы вы сунули носы в его коллекцию видеофильмов, у вас могли бы возникнуть подозрения. Если бы вы осмотрели автомобиль, то заметили бы фальшивый номер. Номерные знаки, которые он использует сейчас, заканчиваются на «NGV», а не «KTW». Уж это-то наверняка встревожило бы вас. Или вы так не думаете? Но вы решили, что посещение этого дома — пустая трата времени. Бог знает, что вам показалось тогда более важным делом. Ну, что скажете?

Оба констебля молча уставились в пол.

— Нечего сказать в оправдание?

— Нет, сэр, — почти не разжимая губ, пробормотал констебль Синг.

— Я даже позволю себе оправдать вас за недостаточностью улик, — объявил Бэнкс. — Предположу, что вы выполняли другие задания, а не прогуливали, как было на самом деле. Вы занесены мною в особый список.

— Но он врал брэдфордским полицейским, — никак не унимался Баумор. — Так что ему стоило наврать и нам тоже?

— Но ты даже не приступил к делу? — ответил вопросом Бэнкс. — Я же объяснил вам. Ведь вы числитесь детективами, а ничем не оправдали своего статуса. Побывай вы у него… Да что с вами говорить! Я исключаю вас из команды, расследующей это дело, что будет отмечено в ваших послужных списках. Ясно?

Баумор смотрел на Бэнкса с ненавистью, а Синг, казалось, готов был расплакаться, сам Бэнкс не испытывал ни симпатии, ни жалости к этим людям. Он чувствовал только, что еще немного и у него голова расколется от боли.

— А теперь вон отсюда! — приказал он. — И чтобы я вас больше не видел в комнате для совещаний.


Мэгги перебралась в студию, в которой раньше работала Руфь. Лучи весеннего солнца и свежий воздух проникали в комнату через приоткрытое окно. Это была просторная комната, расположенная в задней половине дома и первоначально задуманная как третья спальня, но, хотя вид, открывающийся из окна, не сильно радовал глаз — замусоренный проезд, ведущий к въезду на задний двор, и расположенное позади него здание муниципалитета, — сама комната как нельзя лучше удовлетворяла всем ее потребностям. Наверху, в дополнение к трем комнатам, туалету и ванной, был еще и чердак, подняться куда можно было по приставной лестнице. Руфь, по ее словам, использовала его как хранилище. Мэгги ничего там не хранила, она даже никогда туда не поднималась, поскольку всегда избегала заброшенных помещений, пыльных, затянутых паутиной. Она страдала аллергией, и даже едва заметное присутствие пыли в воздухе вызывали обильные слезы и зуд.

Еще одно привлекало ее — находясь наверху, в задней части дома, она не отвлекалась на суету вокруг дома Пэйнов. Хилл-стрит открыли для движения транспорта, но дом тридцать пять был по-прежнему обнесен заградительной лентой, и какие-то люди продолжали входить и выходить оттуда с коробками и наполненными мешками. Она конечно же не могла совсем избавиться от мыслей по этому поводу, но старалась: не прочла газету, а радио настроила на станцию, передававшую классическую музыку с короткими перерывами на новости.

Мэгги готовилась иллюстрировать новое подарочное издание сказок братьев Гримм и сейчас трудилась над эскизами. Ее поразило, насколько страшными и отталкивающими были эти сказки, которые она перечитывала впервые. В детстве она воспринимала их спокойно, зло выглядело расплывчатым, нечетким, а теперь ужас и жестокость этих сказок казались ей чересчур реальными. Только что законченный набросок был к сказке «Румпельштильцхен» — об отвратительном карлике, который помог Анне прясть из соломы золотую нить в обмен на ее первенца. Собственная иллюстрация показалась ей слишком идеалистичной: печальная девушка, совсем еще ребенок, сидит за прялкой, а во мраке на заднем плане скорее угадываются, чем различаются, два горящих глаза и неясная тень карлика. Ей долго не удавалась иллюстрация, где злобный человечек с такой силой топнул в гневе ногой, что провалился по пояс, и, стараясь вытянуть себя за другую ногу, разорвал себя на две части. Лишенная фантазии жестокость, безразличие к царящей вокруг ненависти — этот прием используется в наши дни во многих фильмах, где спецэффекты применяют лишь для того, чтобы показать и усилить ужас, но жестокость всегда жестокость.

Теперь она работала над сказкой «Рапунцель», и на предварительных набросках была изображена юная девушка — другой первенец, отобранный у родителей, — она свешивала из окна башни замка, куда ее заточила колдунья, свои длинные белокурые волосы. Еще один счастливый конец: колдунью проглотил волк, выплюнув только ее костлявые руки и ноги — на съедение червям и жукам.

Сейчас Мэгги старалась изобразить толстую косу и ангельскую головку Рапунцель так, чтобы при взгляде на рисунок не возникало сомнений, что вес принца эта коса выдержит. И в этот момент зазвонил телефон.

Мэгги подняла трубку стоящего в студии телефонного аппарата:

— Да?

— Маргарет Форрест? — спросил женский голос. — Это Маргарет Форрест?

— Кто говорит?

— Так вы Маргарет? Меня зовут Лорейн Темпл. Мы с вами незнакомы.

— Что вы хотите?

— Это вы вчера утром позвонили в полицию, сообщив о скандале в доме на Хилл-стрит?

— Кто вы? Репортер?

— Ой, разве я вам не сказала? Да, я пишу для «Пост».

— Я не намерена с вами говорить.

— Не вешайте трубку! Маргарет, я стою рядом, на улице. Полиция не разрешает мне находиться возле вашего дома, поэтому скажите, не могли бы вы встретиться со мной, посидеть где-нибудь, выпить. Скоро время обеда. А недалеко отличный паб…

— Мне нечего сказать вам, мисс Темпл, поэтому и встречаться нам незачем.

— Но это же вы позвонили вчера рано утром, чтобы сообщить о криках в доме тридцать пять на Хилл-стрит, разве не так?

— Да, но…

— Значит, я обращаюсь именно к тому человеку, который мне нужен. А почему вы решили, что в доме скандал на бытовой почве?

— Простите, я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Вы услышали шум, верно? Крики? Звон разбитой посуды? Удары?

— Откуда вам все это известно?

— Я просто хочу узнать, что именно заставило вас подумать о том, что в доме скандал между супругами, а не, к примеру, схватка с проникшими в него преступниками или ворами-домушниками?

— Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Ой, да послушайте же, Маргарет. Вас, наверное, называют Мэгги? Позвольте и мне звать вас Мэгги…

Мэгги ничего не ответила. Она не понимала, почему до сих пор не повесила трубку.

— Послушайте, Мэгги, — продолжала Лорейн, — ну дайте мне шанс. Я ведь должна зарабатывать себе на жизнь. Вы были подругой Люси Пэйн, верно? Вам известно что-нибудь о той стороне ее жизни, которая была скрыта от глаз посторонних?

— Я не желаю продолжать этот разговор, — сказала Мэгги и повесила трубку.

Но Лорейн Темпл задела в ее душе какую-то чувствительную струну, и Мэгги пожалела, что так обошлась с ней. Если поговорить с репортерами, подумала Мэгги, она поддержит Люси. Общественная симпатия была бы очень кстати, а с этим местная газета справится. Разумеется, все будет зависеть от того, какую позицию займет полиция. Раз уж Бэнкс поверил тому, что Мэгги рассказала ему о насилии в семье Пэйнов — а Люси, когда будет в состоянии, подтвердит это, — тогда в полиции поймут, что она сама жертва, и отпустят ее, как только она поправится.

Лорейн Темпл оказалась достаточно настойчивой особой и через несколько минут позвонила снова.

— Послушайте, Мэгги, — сказала она. — Ну что плохого в том, что вы ответите на вопросы?

— Ну хорошо, — согласилась Мэгги. — Я встречусь с вами, чтобы посидеть и выпить. Через десять минут. Я знаю паб, о котором вы говорили. На нем вывеска «Дровосек». В конце Хилл-стрит, верно?

— Верно. Так через десять минут? Буду ждать.

Мэгги повесила трубку. Нашла в «Желтых страницах» ближайший цветочный магазин и оформила заказ на доставку букета в палату Люси с письменным пожеланием скорейшего выздоровления.

Перед выходом она бросила последний быстрый взгляд на свой набросок и заметила в нем нечто необычное. Лицо Рапунцель не походило на стандартное личико кукольной принцессы, какой ее изображают в иллюстрациях к сказкам, это было особое, единственное в своем роде лицо, отражавшее художественную индивидуальность Мэгги. Более того, Рапунцель напоминала Клэр Тос — на ее лице неведомо как оказались даже два прыщика на подбородке. Нахмурившись, Мэгги взяла резинку, решительно стерла их и поспешила на встречу с Лорейн Темпл.


Бэнкс ненавидел больницы и все, что напоминало о них, эта ненависть зародилась в нем еще в детстве, когда в девятилетнем возрасте его лечили от тонзиллита. Он ненавидел больничный запах, цвет стен, эхо, звучащее в больничных коридорах, белые халаты врачей, униформу санитарок, ненавидел кровати, термометры, шприцы, стетоскопы, капельницы и разное странное оборудование, которое он видел через полуоткрытые двери. Ненавидел все.

Говоря по правде, он возненавидел больницы еще до того, как оказался там с тонзиллитом. Когда родился его брат Рой, Бэнксу было пять лет. Беременность матери протекала с осложнениями, о которых взрослые предпочитали говорить шепотом, и она провела там почти целый месяц. Врачи прописали матери постельный режим, не разрешали ей даже ненадолго вставать с кровати. Бэнкса на это время отправили жить к тете с дядей в Нортгемптон. Он так и не освоился в новой школе, остался чужаком, и ему нередко приходилось отбиваться от драчунов, которые никогда не нападали в одиночку.

Он помнил, как дядя привез его в больницу повидаться с мамой: был холодный зимний вечер, дядя поднял его к окну — слава Богу, палата мамы была на нижнем этаже, — и маленький Алан, смахнув со стекла иней шерстяной рукавичкой, увидел ее, опухшую, отечную, и помахал ей рукой. Ему стало страшно. Должно быть, это ужасное место, думал он, раз оттуда маму не отпускают к сыну и заставляют спать в комнате с какими-то странными людьми, а ведь она так плохо себя чувствует.

Тонзилэктомия, удаление миндалин, только утвердила его в нелюбви ко всему больничному, и даже теперь, когда он был уже взрослым человеком, больницы все еще внушали ему сильный страх. Он воспринимал их как последнее местопребывание человека, в котором кто-то держится молодцом, а кого-то отправляют туда умирать и где усилия, предпринятые из лучших побуждений с целью оказания помощи ближнему при помощи зондирования, прокалывания и разного рода эктомий, придуманных медицинской наукой, только откладывают на время неизбежное, наполняя последние дни земной жизни человека пытками, болью и страхом. Приходя в больницу, Бэнкс чувствовал себя Филипом Ларкином[15] и вслед за ним бормотал: «Восстал ли, взвыл ты — смерти наплевать…»

Люси Пэйн находилась под охраной в Центральной больнице Лидса, расположенной недалеко от отделения реанимации, где лежал ее супруг после извлечения из мозга осколков черепных костей. Сидящий возле двери в ее палату констебль — на стуле рядом с ним лежала затрепанная книга Тома Клэнси в бумажной обложке — доложил, что в палате никто, кроме больничных сотрудников, не находился и никто туда не входил. Ночь прошла спокойно, добавил он. Везет же некоторым, подумал Бэнкс, входя в отдельную палату.

Врач, ожидавшая его в палате, представилась, как доктор Ландсберг. Своего имени она не назвала. Ее присутствие было Бэнксу нежелательно, но с этим он ничего поделать не мог. Люси Пэйн не была под арестом, зато она была под наблюдением врачей.

— Боюсь, что беседа не будет долгой, — предупредила врач. — У нее серьезная травма, и сейчас ей больше всего необходим покой.

Бэнкс посмотрел на женщину в кровати. Пол-лица скрывала повязка. Ярко-черный глаз — того же цвета, как чернила, которыми он любил заправлять свою перьевую ручку, — уставился в лицо Бэнксу. Бледная и гладкая кожа, волосы цвета воронова крыла рассыпаны по подушке. Ему вспомнилось тело Кимберли Майерс, распластанное на матраце. И это случилось в доме Люси Пэйн, напомнил он себе.

Бэнкс сел на стул возле кровати Люси, а доктор Ландсберг с решительным видом села чуть поодаль, словно адвокат, готовый прервать допрос при первом же нарушении Бэнксом правил, предоставленных ему ПАСЕ.[16]

— Люси, — начал он, — меня зовут Бэнкс, исполняющий обязанности старшего инспектора Бэнкс. Я руковожу расследованием дела о пяти пропавших девушках. Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, — ответила Люси. — Могло быть гораздо хуже.

— У вас сильные боли?

— Да. Голова болит. Как Терри? Что с ним? Мне так ничего и не сказали.

Голос звучал глухо, словно язык распух и мешал четко выговаривать слова. Следствие действия лекарств.

— Люси, вы можете рассказать, что произошло прошлой ночью? Вы помните?

— Терри жив? Мне сказали, что он ранен.

Жена, жизнь которой муж превратил в ад, волнуется по поводу здоровья своего мучителя — это не очень удивило Бэнкса: старая печальная мелодия, которую он и прежде много раз слушал в различных вариациях.

— Ваш супруг, Люси, серьезно ранен, — неожиданно решила ответить на вопрос доктор Ландсберг. — Мы делаем все, чтобы ему помочь.

Бэнкс выругался сквозь стиснутые зубы. Он не хотел, чтобы Люси Пэйн знала, в каком состоянии находится ее муж; если она решит, что ему не выжить, она будет выворачиваться и лгать что угодно, уверенная, что проверить правдивость ее слов он не сможет.

— Так что же произошло прошлой ночью? — повторил он вопрос.

Люси прикрыла здоровый глаз, пытаясь или притворяясь, что пытается вспомнить:

— Не знаю. Я не помню.

Хороший ответ, решил про себя Бэнкс. Подождать и посмотреть, что произойдет с Терри прежде, чем принять какое-то решение. Она была крепким орешком, эта особа, даже сейчас, на больничной койке, даже под воздействием лекарств.

— Мне требуется адвокат? — вдруг спросила она.

— А для чего вам адвокат?

— Ну, по телевизору… когда полиция разговаривает с людьми…

— Мы не в кино, Люси.

Она наморщила нос:

— Да, как-то глупо вышло. Я не хотела… не обращайте внимания.

— Какое последнее событие вчерашнего утра вы помните?

— Я проснулась, встала с кровати, надела халат. Было уже поздно. Или рано.

— А почему вы проснулись?

— Не знаю. Должно быть, что-то услышала.

— Что?

— Какой-то шум. Не могу вспомнить.

— Что вы сделали?

— Не знаю. Помню только, как встала с кровати, потом — боль и темнота.

— Вы ссорились с Терри?

— Нет.

— А в подвал спускались?

— Не думаю. А вообще не помню. Может, и спускалась.

Умно, ничего не скажешь: предусмотрены все варианты.

— А когда-нибудь вы спускались в подвал?

— Это территория принадлежит Терри. Он бы вытолкал меня прочь, если бы я спустилась туда. Он держал дверь на замке.

Интересно, подумал Бэнкс. Она вроде припоминает достаточно, чтобы не давать повода заподозрить ее в том, что она бывала в подвале. Знает ли она, что там? Судмедэксперты должны определить, говорит она правду или лжет. Криминалисты точно знают: куда бы вы ни заходили, вы везде оставляете что-то свое и прихватываете кое-что чужое с собой.

— А что он делал там внизу? — спросил Бэнкс.

— Понятия не имею. Это была его личная берлога.

— Так, значит, вы никогда не спускались вниз?

— Нет. Даже не осмеливалась.

— А что, по-вашему, он там делал?

— Может, смотрел видео, читал книги.

— Один?

— Терри говорил, что мужчине иногда необходимо уединяться.

— И вы с этим соглашались?

— Да.

— Люси, а что вы скажете о постере на двери? Вы когда-нибудь его видели?

— Только с верхней ступеньки лестницы, когда поднималась из гаража.

— Реалистично, как вам кажется?

Люси натужно улыбнулась:

— Что я могла сделать? Мужчинам нравятся… такие вещи.

— Значит, вы не возражали?

Она как-то странно сложила губы, что, по всей вероятности, означало: нет, да и зачем?

— Инспектор, — прервала их беседу доктор Ландсберг, — заканчивайте, больной следует отдохнуть.

— Еще несколько вопросов, и все. Люси, вы знаете, кто вас ранил?

— Я не… Должно быть, Терри… Вроде бы, кроме него, там никого не было, или был?..

— А до этого Терри поднимал на вас руку?

Она отвернула голову в сторону, так что Бэнкс видел только забинтованную половину.

— Вы расстраиваете ее, инспектор. Я настаиваю…

— Люси, вы когда-нибудь видели Терри с Кимберли Майерс? Вы знаете, кто такая Кимберли Майерс, верно?

Люси повернулась лицом к Бэнксу:

— Да. Это девушка, которая пропала.

— Верно. Вы когда-нибудь видели ее с Терри?

— Не помню.

— Она училась в школе в Силверхилле, где Терри работал учителем. Он когда-нибудь упоминал ее имя?

— Не думаю…

— То есть вы не помните.

— Нет. Мне жаль. А в чем дело? Что произошло? Я могу видеть Терри?

— По крайней мере не сейчас, — ответила ей доктор Ландсберг и строго взглянула на Бэнкса. — Я прошу вас немедленно уйти. Вы же видите, в каком она состоянии.

— Когда я смогу снова поговорить с Люси?

— Я дам вам знать. Скоро. Ну пожалуйста. — Она взяла Бэнкса за руку.

Бэнкс чувствовал, что проиграл вчистую. И самое обидное — беседа ничего не дала расследованию. Он так и не понял, была ли Люси искренней, уверяя, что ничего не помнит, или это реакция на успокоительные и снотворное.

— Отдыхайте, Люси, — обратилась к ней доктор Ландсберг, когда они выходили из палаты.

— Мистер Бэнкс! Инспектор! — Люси окликнула его слабым, дрожащим голосом; ее неподвижный, блестящий, словно отлитый из вулканического стекла, глаз пристально смотрел на него.

— Да?

— Когда я смогу пойти домой?

Бэнкс представил себе, как ее дом может выглядеть в данный момент и каким будет, по всей вероятности, в течение будущих нескольких месяцев. Как после бомбежки.

— Пока не знаю, — ответил он. — Буду держать вас в курсе.

Выйдя в коридор, Бэнкс, повернувшись к доктору Ландсберг, спросил:

— Доктор, не могли бы вы мне помочь?

— Постараюсь.

— То, что она не помнит, — это обычное явление после такой травмы?

Доктор Ландсберг потерла глаза. Она выглядела так, словно спала так же мало, как Бэнкс. Кто-то по громкой связи вызывал доктора Торсена.

— В подобных случаях под воздействием посттравматического стресса часто возникает ретроградная амнезия.

— А у Люси? Вы считаете, она действительно не может вспомнить события до того, как ей нанесли удар?

— Слишком рано делать какие-либо заключения. Я не эксперт в этой области. Вам следует поговорить с кем-нибудь из неврологов. Могу лишь сказать, что у нее нет физической травмы мозга, но стресс — это фактор, который может провоцировать амнезию.

— А так может быть, что она частично помнит, а что-то забыла?

— Как это понимать?

— Ей кажется, она помнит, что муж был ранен и что он ее ударил, а больше — ничего.

— Да, такое возможно.

— И это уже навсегда?

— Необязательно.

— Значит, память к ней вернется?

— Со временем.

— И как скоро?

— Никто не знает, к сожалению. В лучшем случае это может произойти завтра, а в худшем — никогда. Мозг так мало изучен…

— Спасибо вам, доктор. Вы мне очень помогли.

Доктор Ландсберг посмотрела на него озадаченным взглядом.

— Меня не за что благодарить, — ответила она. — Надеюсь, я не нарушу закон, если скажу, что перед вашим приходом я разговаривала с доктором Могабе, лечащим врачом Теренса Пэйна.

— Слушаю вас.

— Он сильно обеспокоен.

— Что вы говорите?

Как раз об этом констебль Ходжкинс докладывала Бэнксу накануне.

— Его пациент сильно избит женщиной-полицейским.

— Я этим не занимаюсь.

Доктор Ландсберг сделала большие глаза:

— Ну и ну! И вас это совсем не волнует?

— Даже если и волнует, заниматься этим я не буду. Дело об избиении Теренса Пэйна ведет другой сотрудник, и уж он-то в свое время, несомненно, поговорит с доктором Могабе. Я веду расследование об убийстве пяти девочек и причастности к этому семьи Пэйнов. Всего хорошего, доктор! — С этими словами Бэнкс пошел по коридору.

Эхо его шагов доносилось до доктора Ландсберг, оставшейся наедине со своими мрачными мыслями. Навстречу Бэнксу санитар вез на каталке с капельницей на штативе старика с морщинистым, белым от страха лицом — судя по всему, конечным пунктом их маршрута была операционная.

7

Одной из притягательных особенностей таких пабов было то, что чувствуешь себя будто дома, размышляла Мэгги. Никто в удивлении не поднимет брови, когда ты просишь только чай или чашку кофе — именно это она и хотела заказать, когда встретилась с Лорейн Темпл в «Дровосеке» в середине дня во вторник.

Лорейн оказалась полноватой невысокой брюнеткой с непринужденными манерами и открытым лицом, которое располагало к доверию. Она была примерно одних лет с Мэгги, немного за тридцать, одета в черные джинсы, пиджак и белую шелковую блузку. Лорейн принесла кофе и завела с Мэгги непринужденный разговор о разных пустяках, посочувствовала ей по поводу шума, поднятого вокруг недавних событий на Хилл-стрит, после чего перешла к главному. Она достала и положила перед собой блокнот, а не магнитофон, что пришлось Мэгги по душе. Ей было трудно объяснить причину, но запись ее голоса, ее слов, разложенных на звуки, была ей неприятна, а вот закорючки на бумаге ее почему-то не волновали.

— Вы владеете стенографией? — только удивилась она, полагая, что этот метод скорописи уже давно забыт.

Лорейн посмотрела на нее с улыбкой:

— Своей собственной версией. Вы есть не хотите?

— Нет, спасибо. Я не голодна.

— Тогда, если вы не против, начнем?

Мэгги чуть напряглась в ожидании первого вопроса. В пабе было тихо: день был рабочий, а Хилл-стрит вряд ли можно считать деловым центром или туристической Меккой. Правда, недалеко от паба работали какие-то предприятия, но до обеденного перерыва было еще далеко. Негромкая музыка, доносившаяся из автомата, не мешала беседе, и даже малыши в семейном зале оказались на редкость послушными. Казалось, недавние события каким-то странным образом повлияли на каждого обитателя улицы и паб окутан покровом сдержанности.

— Расскажите, как все случилось?

Мэгги на мгновение задумалась:

— Видите ли, я плохо сплю. Возможно, я уже не спала, а может, именно это меня разбудило, точно сказать не могу, но я услышала шум.

— Что за шум?

— Крики. Мужские и женские. Мне показалось, что там ссорились. Потом послышался звук удара и звон разбитого стекла.

— И вы поняли, что шум доносится с противоположной стороны улицы?

— Да. Когда я выглянула в окно, в доме напротив горел свет и мне почудилось, будто я увидела какую-то тень, мелькнувшую в окне.

Лорейн ненадолго замолчала, занявшись своими записями.

— А почему вы решили, что там происходит семейная ссора? — повторила она вопрос, прежде заданный по телефону.

— Ну просто… Я подумала…

— Не спешите, Мэгги. Я вас не тороплю. Подумайте. Попытайтесь вспомнить.

Мэгги пригладила рукой волосы.

— Понимаете, я не была уверена, — проговорила она. — Просто предположила, услышав громкие крики…

— Вы узнали голоса?

— Нет. Это довольно далеко.

— Но ведь хозяева могли драться с бандитом, забравшимся в дом, верно? Говорят, кражи нередко случаются в этом районе города?

— Да, все это так…

— Мне кажется, Мэгги, у вас есть какая-то причина, чтобы решить, что крики и звон стекла имеют отношение к скандалу.

Мэгги задумалась. Настало время, когда она должна принять решение, и это оказалось труднее, чем она себе представляла. С одной стороны, она не хотела, чтобы ее имя крупными буквами украшало газетную полосу: не ровен час, газета доберется до Торонто и попадется на глаза Биллу — хотя он вряд ли пустится в далекий путь, ради того чтобы добраться до нее. Вероятность, что местная газетка, такая как «Пост», доберется на другой конец света, была крайне мала. Но дело обещало быть шумным и наверняка заинтересует крупные издания — «Нэшнл пост», «Глоб», «Мейл».

С другой стороны, она должна постараться привлечь внимание людей к затруднительному положению, в котором оказалась Люси. Она и на разговор с Лорейн Темпл согласилась только затем, чтобы представить Люси читателям жертвой. Нанести своего рода упреждающий удар: первое мнение запоминается лучше, окружающие вряд ли посчитают Люси воплощением зла. Пока все знали только, что в подвале дома Пэйнов обнаружено тело Кимберли Майерс и что Теренс Пэйн убил полисмена, но всем было известно, что ищут в доме и что полицейские, вероятнее всего, найдут.

— Вы догадливы, — ответила после долгой паузы Мэгги.

— Может, расскажете?

Мэгги отпила кофе. Он был чуть теплый. В Торонто, припомнила она, официант подходил к вам не один раз, чтобы долить горячего. Здесь — нет.

— У меня была веская причина думать, что Люси подвергается опасности со стороны мужа.

— Она сама говорила вам об этом?

— Да.

— О том, что ее муж жестоко обращается с ней?

— Да.

— А что вам вообще известно о Теренсе Пэйне?

— Да почти ничего.

— Он вам нравится?

— Не особенно.

Совершенно не нравится, подумала про себя Мэгги. Терри Пэйн внушал ей страх. Она не знала почему, но, если он шел навстречу, переходила на другую сторону улицы, лишь бы не встречаться с ним, не здороваться и не заводить даже короткий разговор о погоде. Когда это все же случалось, он смотрел на нее лишенным всякого любопытства, пустым, бесстрастным взглядом, словно она была бабочкой, наколотой на фетровую подушечку, или лежащей на столе и готовой к препарированию лягушкой.

Она допускала, что это ей только кажется. Внешне он был привлекательным и даже симпатичным, по словам Люси, даже пользовался популярностью в школе как среди учеников, так и среди своих коллег. Но все-таки было в нем что-то отталкивающее Мэгги — какая-то внутренняя пустота, внушающая тревогу.

Скорее всего, эти фантазии возникли у нее под воздействием глубоко запрятанного страха, чувства собственной неполноценности, внушенных Биллом — Бог свидетель, того и другого у нее в избытке, — и поэтому она решила постараться ради Люси, внушить себе, что он ей нравится, но это было очень нелегко.

— Что вы сделали, когда Люси поделилась с вами секретом?

— Постаралась убедить ее прибегнуть к профессиональной помощи.

— Вам когда-нибудь приходилось работать с женщинами, подвергавшимися насилию?

— Нет, никогда. Я…

— А вы, случайно, к ним не относитесь?

Мэгги почувствовала себя так, словно ее крепко связали, перед глазами все поплыло. Она потянулась за сигаретами, предложила Лорейн, но та отказалась, прикурила свою. Она не обсуждала подробностей своей жизни с Биллом — как он над ней издевался, а потом ползал на коленях в раскаянии, бил, а потом заваливал подарками — ни с кем в этой стране, кроме своего психиатра и Люси Пэйн.

— Я здесь не для того, чтобы рассказывать о себе, — резко ответила она. — И не хочу, чтобы вы обо мне писали. Я пришла для того, чтобы поговорить о Люси. Не знаю, что произошло в этом доме, но у меня предчувствие, что Люси такая же жертва, как и все остальные.

Отложив в сторону блокнот, Лорейн допила кофе.

— Вы из Канады, верно? — спросила она.

Удивленная Мэгги ответила утвердительно.

— А из какой провинции?

— Из Торонто. А почему вы спрашиваете?

— Просто любопытно. У меня там двоюродная сестра. Скажите, дом, в котором вы живете, принадлежит Руфи Эверетт? Она художник, создает иллюстрации к книгам?

— Да.

— Я так и думала. Однажды я брала у нее интервью. По-моему, она приятная особа.

— Она хорошая и верная подруга.

— А как вы с ней познакомились, если не секрет?

— Мы встретились на конференции несколько лет назад.

— Так вы тоже художник-иллюстратор?

— Да. Чаще я работаю с детскими книгами.

— Может быть, мы встретимся и поговорим о вас и вашей работе?

— Я человек незаметный. Иллюстраторов редко кто знает.

— Вот как? А мы всегда охотимся за местными знаменитостями.

Мэгги почувствовала, что краснеет:

— Я вряд ли отношусь даже к местным знаменитостям.

— Я тем не менее поговорю с редактором отдела культуры, если он согласится, вы не будете против?

— Прошу вас, не надо. Договорились?

Лорейн развела руками:

— Ну ладно. Никогда еще не встречала человека, который отказывается пусть от минутной, но славы, тем более что это ему ничего не стоит, но раз вы настаиваете… — Она убрала блокнот и ручку в сумку. — Мне пора. Спасибо за приятную беседу.

Когда она шла к выходу, Мэгги следила за ней, чувствуя какую-то странную тревогу. Она посмотрела на часы. Еще есть время для короткой прогулки вокруг пруда перед тем, как она снова примется за работу.


— Да ты, папочка, оказывается, еще не забыл, как побаловать девушку, — сказала Трейси, когда Бэнкс в конце рабочего дня ввел ее в «Макдоналдс» на углу Бриггейт и Боар-лейн.

Бэнкс засмеялся:

— Я же знаю, что все дети обожают «Макдоналдс».

Трейси ткнула его кулачком под ребра.

— Ну хватит уже про детей, пожалуйста, — шутливо взмолилась она. — Мне уже двадцать.

На мгновение Бэнкс похолодел от страха: неужто он мог позабыть про ее день рождения. Да нет. Он был еще в феврале, до того как была создана его следственная группа, он послал ей поздравительную открытку, денег и угостил обедом в ресторане «Брассери 44». Очень дорогим обедом. «Вот и кончилось твое детство», — сказал он тогда.

— Да, ты права.

Действительно, Трейси превратилась в прелестную молодую женщину. Сердце Бэнкса делало перебои, когда он замечал, как похожа она на Сандру двадцать лет назад: та же гибкая фигура, такие же темные брови, высокие скулы, длинные светлые локоны убраны за маленькие изящные ушки. Она, так же как мать, закусывала нижнюю губу, задумываясь, а во время разговора накручивала на палец прядку вьющихся волос. Трейси была одета как большинство сегодняшних студентов: голубые джинсы, белая футболка с эмблемой какой-то рок-группы, джинсовый пиджачок, неизменный рюкзак за спиной; ее походка была уверенной и в то же время грациозной. Вне всякого сомнения, его дочь уже не подросток, а привлекательная молодая женщина.

Утром она позвонила Бэнксу по телефону, они договорились встретиться и пообедать во второй половине дня, после окончания ее лекций. Перед этим он звонил Кристоферу Рею, чтобы сообщить: тело его дочери до сих пор не найдено.

Бэнкс и Трейси стояли в очереди. Ресторан был заполнен клерками, у которых наступило обеденное время; школьниками, прогуливающими уроки; молодыми мамашами с колясками и малышами на руках, решившими заглянуть сюда после похода по магазинам.

— Чего изволите? — галантно поинтересовался Бэнкс. — Я угощаю.

— Да? В таком случае мне полный набор: бигмак, большую порцию картошки, большой стакан коки.

— Всё?

— Насчет сладкого решим потом.

— Смотри, прыщами покроешься.

— Не дождешься. У меня никогда не выскакивали прыщики.

Это правда. У Трейси всегда было безупречно гладкое и чистое лицо, что нередко возбуждало неприязнь школьных подруг.

— В штаны не влезешь.

Она, скривив ему гримаску, похлопала себя по плоскому животу. Она получила от него в наследство отличный обмен веществ — он, выпивая много пива и наспех питаясь жирной нездоровой пищей, умудрялся оставаться сухощавым.

Взяв подносы с едой, они сели за пластиковый столик у окна. Во второй половине дня стало жарко. Женщины оделись в летние платья без рукавов, мужчины, сняв пиджаки, набросили их на плечи и подвернули рукава рубашек.

— Ну, как твой Дэймон? — спросил Бэнкс.

— Мы решили не встречаться до окончания экзаменов.

По тону, которым Трейси ответила на вопрос, Бэнкс понял, что в их отношениях что-то произошло. Поссорились? С этим немногословным Дэймоном, который без спросу увез ее в Париж в прошлом ноябре? Тогда Бэнксу следовало заниматься собственной дочерью, вместо того чтобы охотиться за взбалмошной дочкой главного констебля Риддла. Он не собирался вызнавать у нее подробности: если захочет, сама все расскажет, когда найдет нужным. Да и заставить ее рассказать он бы не смог: Трейси всегда ревностно охраняла свои права на личную жизнь и могла проявить унаследованное от него упрямство, если бы дело дошло до обсуждения ее чувств. Он впился зубами в свой бигмак, соус потек по подбородку, он стер его салфеткой. Трейси уже наполовину расправилась со своим гамбургером и теперь принялась за картошку, коробка с которой быстро пустела.

— Как жаль, что мы так редко видимся в последнее время, — сказал Бэнкс. — Я очень занят.

— «История моей жизни»,[17] — глядя на него, усмехнулась Трейси.

— Да, к сожалению.

Она накрыла своей ладонью его руку:

— Я шучу, папа. Мне не на что жаловаться.

— Да нет, у тебя много причин для жалоб, но ты правильно поступаешь, что не хнычешь. Ну, с Дэймоном понятно, а как ты живешь?

— У меня все нормально. Учусь изо всех сил. Многие говорят, что второй курс даже тяжелее последнего.

— Что собираешься делать летом?

— Может быть, снова поеду во Францию. У родителей Шарлотты есть коттедж в Дордони, но они собираются в Америку и сказали, что Шарлотта, если захочет, может взять с собой подруг.

— Повезло.

Трейси доела свой бигмак и теперь потягивала коку через трубочку, глядя в упор на Бэнкса.

— Папа, ты выглядишь усталым, — сказала она.

— Знаю.

— Все из-за работы?

— Да. Слишком много обязанностей. Плохо сплю. Не уверен, подхожу ли я для такой работы.

— А я убеждена, прекрасно подходишь.

— Хорошо, хоть ты в меня веришь. А вот я сам… Я никогда прежде не руководил таким серьезным расследованием, и теперь не знаю, захочу ли попробовать еще раз.

— Но ты же взял его, — возразила Трейси, — этого убийцу, Хамелеона.

— Да, но…

— Я тебя поздравляю. Я верила, что так и будет.

— Да я-то, в общем, и ни при чем. Дело выглядит как цепочка случайностей.

— Ну и что? Главное — результат.

— Это верно.

— Послушай, пап, я понимаю, почему мы не видимся. Ты очень занят, да, но есть и другая причина?

Бэнкс отложил недоеденный гамбургер и принялся за картошку:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно сам знаешь. Наверняка, как всегда, винишь себя за то, что случилось с этими девушками.

— Дело не в этом.

— Держу пари, что ты все время думал, что, если расслабишься, отвлечешься, он может убить еще одну молодую женщину, такую, как я. Разве я не права?

Бэнкс мысленно поаплодировал дочери за то, что она так точно определила причину его усталости. А ведь она блондинка!

— Права. — Он кивнул в знак согласия. — Но не на сто процентов. Не на все сто. Прости, я не хочу говорить об этом. Тем более за обедом. К тому же с тобой.

— По-моему, ты путаешь меня с кем-то. Папа! Я не репортер, мне не нужны сенсации. Я беспокоюсь о тебе. Ты все слишком близко принимаешь к сердцу.

— Да, путаю, — с улыбкой ушел от ответа Бэнкс, — разговариваю вроде с дочерью, а слышу речи жены, которая постоянно чем-то недовольна.

Не успев закончить фразу, он уже пожалел о том, что сказал. Снова между ними возник призрак Сандры. Трейси, так же как и Брайан, старалась держать нейтралитет при разрыве родителей, и то, что дочь хорошо ладила с Шоном, новым спутником жизни Сандры, Бэнкс воспринимал болезненно, хотя никогда не говорил ей об этом.

— Ты в последнее время общался с мамой? — спросила Трейси, пропустив мимо ушей его критическое замечание.

— Ты же знаешь, что нет.

Трейси, отпив коки, нахмурилась, точно как мать, и, повернув голову, стала смотреть в окно.

— А что? — спросил Бэнкс, насторожившись от внезапной перемены в настроении дочери. — Случилось что-то?

— Я была у них на Пасху.

— Знаю. Мама говорила что-нибудь обо мне? — Бэнкс понимал, что он затянул с разводом. Ему казалось, что она слишком торопится, а он не был расположен спешить, поскольку не видел для этого причины. Сандра хотела выйти замуж за Шона, чтобы узаконить их отношения. Ничего, подождут.

— Да нет, дело не в этом, — ответила Трейси.

— Что тогда?

— Ты действительно ничего не знаешь?

— Если бы знал, не спрашивал бы.

— О черт! — Трейси закусила губу. — Угораздило же меня впутаться в это дело. Почему именно я?

— Потому что ты начала этот разговор. И не злись. Давай, выкладывай, что случилось.

Трейси посмотрела на пустую коробку из-под картошки и вздохнула:

— Ладно. Она просила тебе не говорить, но ты все равно узнаешь. Запомни, ты сам попросил меня рассказать…

— Трейси!

— Ну хорошо, хорошо. Мама беременна. Уже на четвертом месяце. Она носит ребенка Шона.


Когда Бэнкс выходил из палаты Люси Пэйн, Энни Кэббот уже шла по больничному коридору на встречу с доктором Могабе. Ей требовалось проверить и уточнить медицинские подробности, касающиеся травм Терри Пэйна, поскольку показания констебля Тейлор ее не удовлетворили. Пэйн был еще жив, поэтому Энни не могла изучить отчет о вскрытии. Правда, если принять во внимание злодеяния, им совершенные, — а улики доказывали, что именно он и был насильником и убийцей, — то произвести его вскрытие сейчас, когда он был еще жив, казалось Энни не столь уж плохой мыслью.

— Войдите, — раздался из-за двери голос доктора Могабе.

Энни вошла. Кабинет был небольшой, но удобный для работы: шкафы с книгами и печатными материалами по медицине, стеллажи с папками и обязательный компьютер — в данном случае ноутбук — на письменном столе. По стенам развешаны различные медицинские дипломы и грамоты. На столе — фотография в бронзовой рамке. Семейная, решила Энни. Рядом с ней не стоял череп, а из шкафа не выглядывал скелет.

Доктор Могабе был ниже ростом, чем Энни почему-то представила по голосу. Лоснящаяся, фиолетово-черная кожа, густые, курчавые, коротко стриженные седые волосы. Руки маленькие, но пальцы длинные, тонкие — пальцы нейрохирурга, мелькнула мысль у Энни. Когда она представила их погруженными в ткань мозга, ощутила желудочный спазм. Пусть лучше это будут пальцы пианиста, решила она. Так вроде полегче. Или пальцы художника — как у ее отца.

Доктор наклонился, руки лежали на столе.

— Рад вас видеть, инспектор уголовной полиции Кэббот, — произнес он голосом преподавателя фонетики в Оксфорде. — Если полиция не интересуется, приходится самому позаботиться о встрече, чтобы сообщить, что мистер Пэйн был избит самым жесточайшим образом.

— Я вся внимание, — сообщила Энни. — Так что вы можете сказать о своем пациенте? Только, пожалуйста, в терминах, понятных неспециалисту.

Доктор Могабе слегка кивнул.

— Разумеется, — сказал он, словно заранее знал, что изложение самых свежих научных данных, составляющих основу его профессии, таким невежественным копам, как Энни, будет ненужной тратой времени. — Мистер Пэйн поступил в больницу с серьезной травмой головы, приведшей к повреждению головного мозга. Кроме этого, у него обнаружился перелом локтевой кости. К настоящему моменту он перенес две операции. Одна для ликвидации гематомы между оболочками мозга. Это…

— Мне известно, что такое гематома, — перебила доктора Энни.

— Очень хорошо. Целью второй операции было извлечение осколков черепной кости из головного мозга. Если будет угодно, я могу рассказать об этом более подробно.

— Пожалуйста, продолжайте.

Доктор Могабе встал и, заложив руки за спину, начал ходить взад-вперед по ту сторону письменного стола с видом профессора, читающего лекцию. Называя различные части черепа, он показывал их на своей голове.

— Человеческий мозг состоит из самого мозга и мозгового ствола. Сам мозг разделен на два полушария посредством глубокой канавки, расположенной в верхней его части; думаю, что вы наверняка слышали о таких понятиях, как левое и правое полушарие. Вам все понятно?

— Да.

— Глубокие борозды делят каждое полушарие на доли. Самая крупная — лобная доля. Есть еще теменная, височная и затылочная доли. Головной мозг опирается на основание черепа, позади которого расположен мозговой ствол. — Закончив, доктор Могабе снова сел за стол, довольный эффектом, произведенным его лекцией.

— Так сколько ударов было нанесено вашему пациенту? — задала вопрос Энни.

— В данный момент трудно назвать точное число ударов, — ответил доктор Могабе. — Поймите, сейчас самое главное для меня — сохранить ему жизнь; без проведения вскрытия точно ответить на этот вопрос затруднительно, но, по моим оценкам, он получил два или три удара в левый висок. Начну с того, что именно они и явились наиболее травмирующими, создав гематому и повредив череп. Кроме этого, можно говорить об одном или двух ударах по теменной области, оставивших вмятины на черепной коробке.

— По темени?

— Да, теменная часть — это верхняя часть головы.

— Сильные удары? Как будто их сознательно наносили именно в эту область?

— Может быть. Не мне судить об этом. Возможно, удары были нанесены с целью лишить мистера Пэйна возможности сопротивляться, но жизни они не угрожают. Верхняя часть черепа твердая, и, хотя в этой области также имеются повреждения кости, даже осколки, о чем я упоминал, сама кость, в общем, не раздроблена.

Энни записала сведения в блокноте.

— Но это, как я говорил, не самые опасные повреждения, — продолжил доктор Могабе. — Наиболее серьезные причинены одним или большим числом ударов в нижнюю часть головы. В этой области расположен так называемый продолговатый мозг, являющийся как бы сердцем, кровеносным сосудом и дыхательным центром самого мозга. Любые серьезные повреждения могут привести к фатальному исходу.

— Однако же мистер Пэйн все еще жив.

— Если можно это так назвать.

— Существует ли угроза, что последствия этих мозговых травм необратимы?

— Конечно. Если мистер Пэйн поправится, то он, вероятно, проведет остаток жизни в инвалидном кресле и будет нуждаться в постоянном круглосуточном уходе. Единственно, что может радовать в этой ситуации, — он, скорее всего, не сможет осознать этого факта.

— Скажите, а повреждения продолговатого мозга… могло случиться от удара мистера Пэйна головой о стену при падении?

Доктор Могабе потер ладонью подбородок:

— Еще раз напоминаю вам, инспектор уголовной полиции, что я не для того нахожусь здесь, чтобы выполнять работу полиции или патологоанатомов. Достаточным будет указать на то, что, по моему мнению, эти удары были нанесены тем же самым тупым предметом, что и все остальные. Выводы делайте сами. — Он, слегка привстав с кресла, подался вперед. — В простых, доступных неспециалисту терминах скажу, что этот человек подвергся жесточайшему избиению и наиболее серьезные травмы пришлись на область головы, вот так-то, инспектор уголовной полиции. Наиболее серьезные. Уверен, что вы так же, как и я, надеетесь, что злоумышленник, повинный в этом, предстанет перед законом.

Черт бы тебя побрал, мысленно выругалась Энни, убирая блокнот в сумку.

— Конечно, доктор, — подтвердила она, направляясь к двери. — Вы будете держать меня в курсе дела, договорились?

— Можете быть уверены.

Энни взглянула на часы. Надо возвращаться в Иствейл и готовить ежедневный отчет старшему полицейскому инспектору Чамберсу.


После обеда с Трейси Бэнкс, как сомнамбула, брел по центру Лидса, обдумывая новость, которую только что сообщила ему дочь. Они с женой уже давно расстались, но известие о беременности Сандры причиняло ему невыносимую боль. Опомнившись, он сообразил, что стоит перед витриной Карри-центра на Бриггейт и смотрит на компьютеры, видеокамеры, стереосистемы, с трудом понимая, что это там, за стеклом. В последний раз он видел ее в прошлом ноябре в Лондоне, куда приехал в поисках сбежавшей из дому дочери главного констебля Риддла, Эмили. Бэнкс поежился, припоминая, как глупо вел себя при той встрече: он был уверен, что, предложив свои услуги Национальному управлению по расследованию уголовных преступлений, снова получит там работу и перевод в Лондон, а Сандра, осознав, насколько опрометчиво ее решение, забудет своего временного партнера Шона и бросится в его объятия.

Как бы не так!

Вопреки его радужным планам, она сказала Бэнксу, что хочет развестись с ним, поскольку они с Шоном решили пожениться, и это категоричное, подводящее черту под прошлым сообщение, подумал он тогда, вычеркнуло навсегда из его жизни Сандру, а заодно и мысли о переходе на новую работу в Лондон.

Все так и было до того момента, пока Трейси не сообщила ему о ее беременности.

Бэнкс даже и на секунду не мог предположить, что они планируют пожениться, потому что хотят завести ребенка. О чем, черт возьми, она думает? Как себе это представляет? Идея подарить Брайану и Трейси сводного брата, который на двадцать лет младше их, — что-то из области нереального. А будущее отцовство Шона, которого он, кстати, никогда и не видел, было для него верхом абсурда. Он пытался представить себе, как они занимаются любовью, внезапно вспыхнувшее у Сандры желание после многих лет вновь стать матерью, их разговоры о будущем ребенке, — даже самые нечеткие и абстрактные мысли об этом вызывали у него тошноту. Он, оказывается, совсем не знал эту женщину, которая, когда ей перевалило за сорок, после пятиминутного знакомства с каким-то бойфрендом вдруг решила завести от него ребенка, — это тоже не могло не задевать Бэнкса.

Он вошел в книжный магазин «Бордерс» и, стоя перед цветастой выкладкой бестселлеров, удивился, как тут оказался, в этот момент зазвонил его мобильник. Он покинул магазин; прежде чем ответить, свернул в Викторианский квартал и, пройдя немного, остановился напротив входа в кафе.

Звонил Стефан:

— Алан, думаю, вас надо первым поставить в известность. Мы идентифицировали три тела, обнаруженных в подвале. Нам повезло с дантистами. Собираемся провести еще и сравнительный анализ ДНК жертв и их родителей.

— Хорошая новость, — ответил Бэнкс, выбрасывая из головы грустные мысли о Сандре и Шоне. — И?

— Мелисса Хоррокс, Саманта Фостер и Келли Мэттьюс.

— Что?

— Я сказал…

— Я слышал. Просто…

Люди с покупками в руках проходили мимо, и Бэнкс не хотел, чтобы кто-то слышал, о чем он говорит. К тому же он чувствовал себя неотесанным деревенщиной, оттого что громко общался по мобильному телефону на публике, чего никто на этой заполненной народом улице не делал. Он вспомнил, как однажды некий папаша, сидевший в кафе в Хелмторпе, звонил своей дочке, игравшей на площадке через дорогу, чтобы сказать ей, что пришло время идти домой. Девочка выключила телефон, и он очень ругался, потому что ему пришлось кричать ей на всю улицу.

— Просто меня удивила…

— Что удивило?

— Последовательность… — в раздумье произнес Бэнкс. — Здесь что-то не так. — Он стал говорить тише, надеясь, что Стефан его расслышит: — Начните в обратном порядке: Кимберли Майерс, Мелисса Хоррокс, Лиан Рей, Саманта Фостер, Келли Мэттьюс. В первой тройке должна быть Лиан Рей. Почему ее нет?

Маленькая девочка, державшая за руку мать, посмотрела на Бэнкса любопытным взглядом, когда они проходили мимо него через пассаж. Бэнкс выключил мобильник и направился в Миллгарт.


Дженни Фуллер несказанно удивилась, когда вечером, открыв на нежданный звонок дверь, увидела стоявшего перед ней Бэнкса. Прошло немало времени с его последнего визита к ней домой. Правда, они частенько встречались, чтобы попить кофе, даже пообедать или поужинать, но к ней домой он приходил редко. Дженни часто спрашивала себя, было ли это как-то связано с ее неуклюжей попыткой соблазнить его, когда они начали работать вместе.

— Заходи, — сказала она, и Бэнкс проследовал за ней через узкую прихожую в гостиную с высоким потолком.

Дженни после его последнего визита сменила обивку и переставила мебель и сейчас следила, как он цепким полицейским взглядом осматривает обновленный интерьер, подмечая произошедшие в нем перемены. Правда, то самое дорогое стерео осталось на своем месте, как, впрочем, и диван, на котором она пыталась соблазнить его, подумала Дженни, улыбаясь про себя.

Она купила небольшой телевизор и видео, когда вернулась из Америки, привыкнув там к этой технике, но по большому счету, кроме обоев и коврового покрытия, практически ничего не изменилось. Она заметила его пристальный взгляд, остановившийся на репродукции картины Эмили Карр, висевшей над камином: огромная черная, почти отвесная гора, нависшая над деревней на переднем плане. Дженни была буквально без ума от работ Эмили Карр, когда училась в аспирантуре в Ванкувере, и купила эту репродукцию, чтобы она служила ей напоминанием о трех годах, прожитых в Канаде. По большей части счастливых годах.

— Что-нибудь выпьешь? — спросила она.

— Все, что нальешь.

— Если б знала, что ты придешь, я бы подготовилась. К сожалению, «Лафройга» у меня нет. Есть красное вино, пойдет?

— Давай.

Выходя из гостиной за вином, Дженни видела, как Бэнкс подошел к окну. Залитая лучами закатного солнца, Зеленая аллея выглядела мирной и спокойной: длинные тени, темно-зеленая листва; люди, выгуливающие собак; дети, держащиеся за руки. Возможно, он сейчас вспоминает свой второй визит к ней, подумала Дженни, наливая в бокал «Кот дю Рон», — от этой мысли ее бросило в дрожь.

Молодой наркоман Мик Уэбстер взял ее в заложницы и держал под дулом пистолета; тогда Бэнксу удалось ей помочь. Настроение обкуренного отморозка стремительно менялось: он то хохотал, то становился агрессивным, и некоторое время ситуация была просто критической. Дженни была перепугана насмерть. Именно с этого дня она не могла слушать «Тоску», которая в то время звучала где-то на заднем плане. Наполнив бокал и стряхнув с себя эти пугающие воспоминания, она установила стереодиск со струнным квартетом Моцарта и поставила поднос с бокалами на диван.

— Будем здоровы!

Они сдвинули бокалы. Бэнкс выглядел таким усталым, каким она никогда его не видела. Он был бледен, кожа на лице обвисла, Дженни даже показалось, что она болтается, как и костюм на его исхудавшем теле. Глубоко ввалившиеся глаза были скучными, в них не было привычного блеска. Похоже, сказала она себе, бедняга лишился сна, после того как его назначили руководить объединенной полицейской группой. Ей хотелось протянуть руку, коснуться его лица и попытаться развеять все гнетущие его заботы, но она не осмелилась из боязни опять быть отвергнутой.

— Чем заслужила такую честь? — спросила Дженни. — Предполагаю, вас привело сюда не только неодолимое желание снова оказаться в моем обществе…

Бэнкс улыбнулся. Улыбка сделала его чуть похожим на прежнего Бэнкса, но именно чуть.

— И хотел бы так сказать, но это была бы ложь.

— Избави Бог! Чтобы Алан Бэнкс, такой правильный человек, солгал? Хотя иногда так хочется, чтобы вы — пусть ненадолго! — стали чуть менее правильным! Все остальные не могут отказать себе в слабости иногда поступиться правдой, только не вы! Вы не можете соврать даже для того, чтобы порадовать девушку комплиментом.

— Дженни, я просто не мог не прийти. Какая-то неведомая сила тянула меня к твоему дому, заставляла искать твоего общества. Я понял, что мне необходимо быть здесь…

Дженни засмеялась и взмахом руки велела ему замолчать:

— Да ладно, хватит. Я оценила твои усилия. Быть правильным тебе больше к лицу. — Она пригладила рукой волосы. — Как Сандра?

— Сандра беременна.

Голова Дженни дернулась, как будто ее ударили.

— Она что?

— Беременна. Прости, что говорю вот так в лоб, без подготовки, но я ничего не могу придумать.

— Да нет, все нормально, но это так неожиданно. Я просто ошарашена.

— Выходит, мы воспринимаем эту новость одинаково.

— Ну и что ты чувствуешь, узнав об этом?

— Вопрос профессионального психолога.

— Так я и есть психолог.

— Я прошу тебя, не разговаривай со мной сейчас как психолог. Что я чувствую? Пока не знаю. Ведь на самом-то деле меня это не касается, верно? Я отпустил ее сразу же, как она попросила о разводе, поэтому она вольна выходить замуж за Шона.

— Так вот из-за чего…

— Да. Они хотят пожениться, чтобы ребенок был законнорожденным.

— Ты говорил с ней?

— Нет. Трейси мне сообщила. Сандра и я… мы практически не общаемся.

— Это печально, Алан.

— Возможно.

— Вы до сих пор чувствуете ожесточение и обиду?

— Как это ни странно, нет. Да, я согласен, что говорю об этом с волнением, это шок для меня, именно шок. Я понимаю, мы сильно злились друг на друга, но, когда она попросила развод, я почувствовал освобождение, понял, что между нами все кончено и я должен просто продолжать жить дальше.

— Но былые чувства нет-нет да тревожат тебя? Незаметно подбираются и внезапно бьют по голове?

— Не стану спорить.

— Ты обычный, нормальный человек, Алан. А значит, должен понимать: нельзя запретить себе испытывать добрые чувства к другому лишь потому, что у вас произошел разрыв.

— Для меня все это странно. На протяжении многих лет она была единственной женщиной в моей жизни. Единственной, кого я желал. И вот как все обернулось. Разумеется, я надеюсь, что они будут счастливы…

— В твоем голосе опять слышна обида.

Бэнкс рассмеялся:

— Да нет же! Я действительно на это надеюсь.

В течение всего разговора Дженни чувствовала, что на уме у него еще что-то, о чем он не говорит, но она хорошо знала его способность при необходимости сдерживать свои чувства, и, попробуй она сейчас оказать хотя бы малейшее давление, она никогда ничего не узнает. Лучше перейти к обсуждению текущих дел, подумала она. А если он захочет сказать что-нибудь еще о Сандре, то скажет, когда найдет нужным.

— Ты пришел повидаться со мной не только по этой причине, верно?

— Ты права. Я действительно хочу поговорить с тобой о деле, которое мы расследуем.

— Появились какие-то новые обстоятельства?

— Только одно.

Бэнкс рассказал ей об идентификации трех тел и о том, что его при этом озадачило.

— Любопытно, — согласилась Дженни. — Я должна была предвидеть некую последовательность. Они еще ведут раскопки во дворе?

— Конечно. Они еще долго будут этим заниматься.

— Погреб довольно тесный.

— Для трех трупов места в нем хватило, — сказал Бэнкс, — и это не объясняет, почему эти три трупа не по порядку. Я хотел бы кое-что еще раз обдумать вместе с тобой. Помнишь, ты в самом начале предположила, что убийца мог иметь сообщника?

— Это было всего лишь предположение. Несмотря на чрезмерную популярность, которой удостоились в этой стране семейные пары маньяков — Уэсты, Брэди и Хиндли, — это довольно редкое явление. Ты думаешь о Люси Пэйн?

— Я разговаривал с ней сегодня в больнице, — ответил Бэнкс и отпил вина. — Она говорит, что почти ничего не помнит из того, что произошло в то утро.

— Неудивительно, — пожала плечами Дженни. — Ретроградная амнезия.

— То же самое сказала и доктор Ландсберг. Я не то чтобы не поверил — я и раньше сталкивался с подобным явлением, — но это как-то…

— Удобно в нынешней ситуации?

— Да. Понимаешь, Дженни, я никак не могу отделаться от ощущения, что она выжидает, высчитывает, ну, в общем, затягивает дело.

— Ради чего?

— Она тянет, чтобы понять, как себя вести, будто она не может решить, что именно говорить, пока не выяснит, чем кончится дело с Терри. И на это у нее есть причина.

— Какая?

— А ты подумай. Девушка идет домой одна, она почти наверняка не остановится, к примеру, чтобы рассказать, как проехать куда-то, водителю-мужчине, но, если ее попросит об этом женщина, она, вероятнее всего, остановится.

— А что делает мужчина?

— Сидит, пригнувшись, на заднем сиденье с хлороформом наготове. Когда девушка подходит, выскакивает, обездвиживает и затаскивает ее в машину. Мы не знаем подробностей, но такой сценарий достаточно правдоподобен, как по-твоему?

— Да, согласна. А у тебя есть какие-нибудь свидетельства ее соучастия?

— Никаких. Но пока рано делать выводы. Бригада СОКО все еще исследует дом, а сотрудники криминальной лаборатории занимаются одеждой, в которой была Люси, когда Терри ее ударил. Но их свидетельства не помогут, если она скажет, что пошла вниз, в подвал, увидела, что делает муж, и с криком бросилась обратно. Вот это я и имею в виду, когда говорю, что она выжидает удобного момента. Ей выгоднее, чтобы Теренс Пэйн умер. Или чтобы он ничего не помнил. Так может случиться: у него очень серьезные травмы. Но, даже если Пэйн выздоровеет, он может решить скрыть ее участие в преступлении.

— Если она помогала ему, то наверняка надеется на потерю памяти или на его смерть.

— Именно так. Тогда ее участие в деле останется нераскрытым. Ты осматривала дом?

— Да.

— Ну и каково твое впечатление?

Дженни отпила вина из бокала и ненадолго задумалась, вспоминая: безукоризненный интерьер — как рекомендуют журналы, небольшие безделушки, стерильная чистота.

— Тебя, я думаю, интересует мое мнение о видеофильмах и книгах? — спросила она.

— И об этом тоже. Они кажутся немного вольными, даже грязными, особенно для спальни.

— Потому что это порно, да еще с извращенным сексом? Ну так что? — Она удивленно подняла брови. — Кстати сказать, у меня в спальне тоже лежит парочка кассет с мягким порно. Меня иногда тянет посмотреть на секс с извращениями. Да ладно, Алан, не красней. Я же не пытаюсь затащить тебя в кровать, просто хочу сказать, что несколько видеофильмов, показывающих вагинальный, анальный и оральный секс, и немного мягкого, согласованного партнерами садо-мазо — это вовсе не обязательные атрибуты убийцы.

— Да знаю я!

— И пока не доказан факт, — тоном строгой учительницы продолжала Дженни, — что, согласно статистическим оценкам, большинство убийц на сексуальной почве питают пристрастие к порнографии экстремального типа, неразумно тратить время на то, чтобы доказать обратное.

— И это мне известно, — согласился Бэнкс. — А что можешь сказать по поводу рисунков, горящих свечей и благовоний в подвале?

— Возможно, это средства для создания особой атмосферы.

— Очень похоже на какой-то ритуал.

— Вполне.

— Я даже задумывался, нет ли какой-нибудь связи между этим и четвертой жертвой, Мелиссой Хоррокс. Она увлекалась сатанинской рок-музыкой. Ну ты знаешь, Мерлин Менсон и другие ребята вроде него.

— А может, у Пэйна просто было обостренное чувство юмора? Решил выбрать жертву, соответствующую, так сказать, обстановке?.. Но, даже если Люси и участвовала в извращенном сексе и сатанинских ритуалах, это еще не улика, подтверждающая ее участие в убийстве.

— Да я не требую от тебя улик, которые могут фигурировать в суде, я прошу поделиться своими наблюдениями.

Дженни рассмеялась:

— Хватаешься за любую соломинку?

— Можно и так сказать. Кен Блэкстоун считает, что Пэйн, возможно, еще и Сикрофтский насильник.

— О чем ты?

— Два года назад, с мая по август — ты была в Америке, — неизвестный изнасиловал шесть женщин в Сикрофте. Его так и не взяли. Оказывается, Пэйн жил там в то время и еще не был женат. Он встретил Люси в июле, а в начале сентября они переехали на Хилл-стрит, тогда же он начал учительствовать в Силверхилле. Изнасилования прекратились.

— Не впервые серийный убийца начинает с изнасилования.

— Не впервые. И сейчас эксперты работают с ДНК.

— Кури, если хочешь, — предложила Дженни. — Я вижу, ты весь извертелся.

— Неужели заметно? Я бы и вправду закурил, если ты не против.

Дженни протянула ему пепельницу, которую держала в серванте на случай, если кто-нибудь из гостей окажется курящим. Сама она не курила, но, в отличие от некоторых своих подруг в этой стране, не придерживалась фанатически строгих правил, запрещающих курение в ее доме. Между прочим, в свое время в Калифорнии она испытывала куда большую неприязнь к никонацистам, чем к курильщикам.

— Так что, по-твоему, я должна делать? — спросила она.

— Свою работу, — ответил Бэнкс, чуть подавшись вперед. — Я уверен, что сейчас улик у нас в десять раз больше, чем надо, чтобы отправить Терри Пэйна за решетку, если он выживет. Люси — вот где мой интерес, а время идет.

— Что конкретно ты имеешь в виду?

Перед тем как ответить, Бэнкс затянулся сигаретой:

— Пока она в больнице, нам беспокоиться не о чем, но, как только она будет признана здоровой, мы сможем задержать ее максимум на двадцать четыре часа. Учитывая исключительность данного случая, это время могут увеличить до девяноста шести часов, но нам во что бы то ни стало надо найти серьезные доказательства ее причастности к преступлениям, если мы собираемся разрабатывать эту версию до конца, иначе она попросту исчезнет.

— Я все-таки считаю практически невероятным ее участие в убийствах. В ту ночь что-то разбудило ее, мужа не оказалось рядом, поэтому она пошла разыскивать его по дому, заметила свет в подвале, спустилась и увидела…

— Но почему она прежде ничего не замечала, Дженни? Почему не спускалась в подвал раньше?

— Да она боялась. Муж явно вызывал у нее страх.

— Да. Но Кимберли Майерс была пятой жертвой. Пятой. Почему Люси потребовалось столько времени, чтобы узнать, что делает муж? Почему она проснулась и пошла узнавать, в чем дело, только на этот раз? Она сказала, что никогда не спускалась в подвал — не осмеливалась. Так что особенное произошло тем утром?

— А вдруг она не хотела знать об этом прежде? Не забывай, что время между похищениями сокращалось, Пэйн активизировался, значит, стал менее бдительным, начал совершать ошибки, поэтому она уже не могла не заметить.

Дженни наблюдала, как Бэнкс с задумчивым видом затягивается сигаретой и медленно выдыхает дым.

— Ты думаешь? — спросил он.

— Раньше, если поведение супруга казалось ей странным, она могла подозревать, что он предается какому-то ужасному тайному пороку, и делала вид, будто ничего не замечает, — многие так поступают.

— Смахивают сор под ковер?

— Да. А почему нет?

— Выходит, мы оба считаем, что Люси Пэйн может быть ни при чем?

— И все-таки, Алан, объясни, чего ты хочешь?

— Я хочу узнать о ней все…

— Но…

— Постой, Дженни, дай мне закончить. Я хочу, чтобы ты узнала, о чем она думает, всю ее подноготную, детство, семью, фантазии, ее надежды и страхи…

— Остановись, Алан. Ну и зачем тебе все это?

— Тогда ты выяснишь подробности, которые помогут обвинить ее…

— Или снять с нее все подозрения…

Бэнкс поднял вверх руки:

— Если ты докажешь ее непричастность, отлично. Я не прошу тебя делать какие-то обобщения. Только копать.

— А если результаты моей работы окажутся абсолютно бесполезными?

— Это не важно. Мы хотя бы попытаемся.

— А разве это не работа полиции?

Бэнкс загасил сигарету:

— Не совсем. Меня интересует твоя оценка психологического профиля Люси Пэйн, сделанная на основе максимально тщательного анализа ее личности. Разумеется, мы проверим все версии, которые у тебя возникнут. Я не рассчитываю, что ты будешь выполнять работу детектива.

— И на том спасибо.

— Подумай об этом, Дженни. Если Люси действительно виновна, то она не вдруг начала помогать мужу похищать и убивать молодых девушек перед Новым годом — здесь дело в некой патологии на фоне психического расстройства, в каком-то ненормальном поведенческом стандарте, разве не так?

— Обычно так. Но даже если я узнаю, что она мочилась в постель, любила учинять поджоги и мучить животных, это все равно не даст тебе ничего, что можно использовать против нее в суде.

— Даст, если в пожаре, причиной которого был ее поджог, кто-то сгорел. Даст, если ты найдешь в ее жизни какие-нибудь странные события, которые мы сможем расследовать. Вот о чем я тебя прошу, Дженни. Пусть это станет начальным этапом твоего исследования психопатологии Люси Пэйн, и, если ты выявишь что-то подобное, ты сообщишь нам об этом, и мы приступим к делу.

— А если я ничего такого не обнаружу?

— Тогда и мы не сможем ничего предпринять. Да мы и сейчас не знаем, что делать.

Сделав несколько глотков вина, Дженни ненадолго задумалась. Алан был так настойчив, что это несколько насторожило ее, однако не настолько, чтобы отказаться от его предложения. В глубине души она чувствовала, что непонятное поведение Люси Пэйн интересует ее и как профессионального психолога, и как женщину. У нее до этого никогда не было шанса исследовать психологию вероятного серийного убийцы в процессе непосредственного общения, и Бэнкс, конечно, прав, говоря, что если Люси принимала участие в делах своего мужа, то она никак не может оказаться женщиной без прошлого. Если Дженни копнет поглубже, то, вероятно, отыщет кое-что в прошлой жизни Люси.

Она долила вина в их бокалы.

— Если я соглашусь? — спросила она. — Когда мне начинать?

— Прямо сейчас, — ответил Бэнкс, доставая из кармана блокнот. — Один из наших детективов заходил в банк «НэтУэст», где работала Люси Пэйн, разговаривал с сотрудниками, среди которых оказалась только одна, которая хорошо ее знает, Пат Митчелл. Затем Клайв и Хилари Ливерсидж — родители Люси, живут недалеко от Гулля.

— Они в курсе?

— Конечно, они знают. Мы что, по-твоему, ничего не делаем?

Дженни подняла тонкую выщипанную бровь:

— Ну и как они к этому отнеслись?

— Естественно, были поражены. Можно сказать, ошеломлены. Но, как потом рассказывал констебль, посланный к ним, разговор с ними ничего не дал. Они не поддерживали тесных отношений с Люси после того, как она вышла замуж за Терри.

— Они навещали ее в больнице?

— Нет. Ее мать очень больна, не выходит из дому, отец вынужден постоянно быть при ней.

— А что известно о родителях Терри?

— Мы выяснили, — ответил Бэнкс, — что его мать находится в психиатрической больнице — уже почти пятнадцать лет или около того. Шизофрения.

— А отец?

— Умер два года назад.

— Отчего?

— Обширный инфаркт. Он работал мясником в Галифаксе, имел приводы в полицию за несерьезные правонарушения на сексуальной почве: демонстрировал свои мужские принадлежности, подглядывал в дамские комнаты, ну, и другие подобные доблести. Весьма достойный предок для такого фрукта, как Терри Пэйн. Я удивляюсь, как Терри умудрился стать учителем.

— Сейчас, — со смехом сказала Дженни, — пустят в класс любого. Чудо не в этом. А в том, что он смог так долго продержаться на этой работе и сохранить отношения с сексуальным партнером.

— Это так важно?

— Вернее сказать, для меня — интересно. Доведись мне еще месяц назад составлять его психологический профиль, я бы отметила, что следует искать мужчину от двадцати до тридцати лет, который, вероятнее всего, живет один и работает кем-то вроде помощника по дому или подсобника на неквалифицированной работе. Ничего общего!

— Так ты берешься?

Дженни вертела в пальцах бокал. Струнный квартет Моцарта закончился, оставив лишь воспоминания о музыке. С улицы донесся шум проехавшей мимо машины, лай собаки. У нее достаточно времени, чтобы выполнить просьбу Бэнкса. Утром в пятницу она должна читать лекцию, но с этой лекцией она выступала уже не меньше сотни раз, поэтому подготовки не требовалось. И до понедельника, когда назначено несколько консультаций, она свободна.

— Да, для меня это станет неоценимым опытом. Для начала нужно поговорить с самой Люси.

— С этим проблем не будет. Ведь ты наш официальный консультант-психолог.

— Вон как ты заговорил, когда я тебе понадобилась!

— Я всегда был в тебе уверен. Неужто несколько недоумков…

— Ну все, — прервала его Дженни. — Ты меня убедил. Теперь я стойко перенесу все насмешки кучки тупых копов за моей спиной. Я уже большая девочка. Так когда я смогу поговорить с ней?

— Лучше сделать это как можно скорее, пока она проходит по делу как свидетель. Хочешь верь, хочешь нет, но известны случаи, когда защита утверждала, что психологи своими трюками подбивают подозреваемых оговаривать себя. Завтра утром тебе удобно? К одиннадцати часам я должен быть в больнице, чтобы присутствовать на очередном вскрытии.

— Счастливчик! Успехов тебе.

— Я могу заехать за тобой, если хочешь.

— Нет. После больницы и разговора с подругой Пэйн я поеду к родителям Люси, так что мне нужна своя машина. В больнице мы встретимся?

— В десять тебя устроит?

— Договорились.

Бэнкс объяснил, где расположена палата Люси, пообещал сообщить ее родителям о приезде Дженни, продиктовал адрес, встал, наклонился и нежно поцеловал ее в щеку.

Сейчас она желала лишь одного: чтобы его губы подольше задержались и подвинулись ближе к ее губам.

— Эй! Ты переходишь границы, — опомнившись, сказала она, — смотри, я привлеку тебя за сексуальные домогательства.

8

На следующее утро Бэнкс и Дженни, миновав полицейский пост, вошли в палату Люси Пэйн. К великой радости Бэнкса, врача в палате не было. Люси, лежа в кровати, читала журнал мод. Лучи солнца, пробивающиеся между шторами, падали на вазу с тюльпанами, стоявшую на прикроватном столике, на простыни и на подушки, пятнали по-больничному бледное лицо Люси солнечными зайчиками; пряди блестящих черных волос рассыпались по подушке. Сегодня цвет кровоподтеков стал более темным, выглядела она получше, чем накануне, однако половина головы все еще была забинтована. Здоровый глаз с длинными ресницами, черный и блестящий, пристально наблюдал за их приближением. Бэнкс не мог понять, что именно он выражает, однако ясно видел, что страха точно нет. Он представил Дженни, назвав ее «доктор Фуллер».

Люси едва заметно улыбнулась.

— Есть какие-нибудь новости? — спросила она.

— Нет, — ответил Бэнкс.

— Он умирает, да?

— Почему вы так думаете?

— Просто у меня предчувствие, только и всего.

— Если бы Терри умер, вы изменили бы свои показания?

— Как это?

— Об этом вы должны рассказать.

Люси замолчала. Бэнкс наблюдал, как хмурилось ее лицо, пока она обдумывала ответ.

— Если я должна… А если бы я знала… ну, понимаете… о Терри и этих девушках и всем остальном… Чем это мне грозит?

— Люси, вам следует быть более откровенной с нами.

Она облизала губы:

— Но я не могу. Сейчас-то точно не могу. Мне нужно позаботиться о себе. Я хочу узнать: если я вспомню что-то дурное, что вы сделаете?

— Смотря что вы вспомните, Люси.

Люси вновь погрузилась в молчание. Дженни села на край кровати, расправила юбку и спросила:

— А вы не вспомнили ничего нового о событиях вчерашнего утра?

— А вы психиатр?

— Психолог.

Люси посмотрела на Бэнкса:

— Меня могут заставить пройти тест?

— Нет, — успокоил ее Бэнкс. — Никто не может заставить вас пройти тестирование. По этой причине здесь и присутствует доктор Фуллер. Она хочет просто поговорить с вами. Она здесь для того, чтобы помочь. Можешь начинать, — еле слышно произнес Бэнкс, обращаясь к Дженни.

Люси внимательно смотрела на Дженни:

— Ну… я не знаю…

— Вам ведь нечего скрывать, верно, Люси? — спросила Дженни.

— Нет. Я просто волнуюсь, что они могут все повернуть против меня.

— Кто?

— Врачи. Полиция.

— Зачем им это надо?

— Не знаю. Потому что они думают, что я нечистая сила, дьявол.

— Никто не думает, что вы дьявол, Люси.

— Вас, наверно, интересует, как я могла жить с человеком, который творил этот ужас, верно?

— Так как вы могли жить с ним? — повторила ее вопрос Дженни.

— Он меня запугал. Он сказал, что убьет меня, если я от него уйду.

— Терри мучил вас?

— Да. Он бил меня. Так, чтобы следы побоев не были видны.

— Раньше, до утра понедельника?

— Да, — ответила Люси, касаясь рукой бинтов на голове.

— Люси, а почему в понедельник он изменил своим правилам?

— Не знаю. Я все еще не могу вспомнить.

— Хорошо, — продолжила Дженни. — Я не собираюсь принуждать вас говорить то, чего вы не хотите. Не волнуйтесь. Терри вас еще как-нибудь мучил?

— Вы о чем?

— Ну, к примеру, относился пренебрежительно, унижал в присутствии посторонних…

— Да. Если ему не нравилась еда, которую я приготовила, или рубашка была выглажена не очень тщательно. Он был просто помешан на своих сорочках.

— И что он делал, если рубашки выглядели не идеально?

— Он заставлял меня переглаживать их снова и снова. Однажды он даже прижег меня утюгом.

— Где?

— Где ожог не виден. — Люси отвела взгляд.

— Люси, меня интересует, спускались ли вы в подвал. Начальник полицейского управления Бэнкс, передавая ваши слова, сказал, что вы никогда там не бывали.

— Я была в нем только однажды…

— Утром в понедельник?

— Да.

— Но вы ничего не помните?

— Нет.

— Вы никогда не спускались туда прежде?

— Нет. Ни разу, после того как он закончил там перестройку, — ответила Люси каким-то странным, вдруг ставшим похожим на причитания голосом.

— Какую перестройку?

— Он сказал, что перестроил подвал в келью, в место своего уединения.

— И вас не мучило любопытство?

— Не так чтоб сильно. К тому же Терри всегда держал свое убежище под замком, а ключ носил с собой. Он сказал, если когда-нибудь заметит, что я была там, изобьет меня смертным боем.

— И вы поверили?

— Конечно. Он меня и без этого бил, — ответила Люси, глядя на Дженни горящим черным глазом.

— А Терри когда-либо говорил с вами о порнографии?

— Да. Он иногда приносил домой видеокассеты, говорил, что берет их у Джефа — это один из учителей в его школе. Иногда мы смотрели их вместе. — Она взглянула на Бэнкса. — Вы, должно быть, нашли их, когда обыскивали дом.

— А у Терри была видеокамера? — поинтересовался Бэнкс. — Он сам снимал видеофильмы?

— Да вроде нет, — ответила Люси.

— А какие видеофильмы ему нравились? — вновь завладела вниманием Люси Дженни.

— О том, как люди занимаются сексом. Как это происходит между девушками. Иногда — когда один партнер прикован наручниками к кровати.

— Вы сказали, что иногда смотрели эти фильмы вдвоем. Вам это нравилось? Как они на вас действовали? Может быть, он заставлял вас смотреть их?

Люси, накрытая простыней, повернулась, желая принять более удобное положение. Контуры ее тела вызвали у Бэнкса чувства и желания, совершенно нежелательные в данный момент.

— Да нет, мне все это не очень нравилось, — ответила она хрипловатым голосом, каким говорят маленькие девочки. — Но иногда, понимаете, ну… они возбуждали меня.

— Муж применял по отношению к вам сексуальное насилие, заставлял делать то, чего вы не хотели? — задала вопрос Дженни.

— Нет, никогда, — ответила Люси.

Бэнксу пришла в голову мысль, не была ли женитьба для Теренса Пэйна своего рода прикрытием, призванным внушить доверие людям. Привлекательная жена, хороший дом, приличная работа — именно это успокоило констеблей Баумора и Синга, и они не удосужились вторично навестить его. Терри мог удовлетворять свои порочные наклонности где-то в другом месте. Снимал проституток, например. Это стоит проверить.

— А вам не казалось, что он ходит к проституткам? — спросила Дженни, словно прочитав мысли Бэнкса.

— Иногда подозревала, но мне не хотелось об этом задумываться.

— Вы не замечали никаких странностей в его поведении?

— Например?

— Может, он поражал какими-то поступками или вы были удивлены тем, на что он способен?

— Да нет. У него был ужасный характер… он свирепел, если что-то шло не по его. А иногда, во время школьных каникул, я не видела его по нескольку дней.

— Вы не знали, где он?

— Нет.

— И он никогда вам об этом не рассказывал?

— Нет.

— И вас это не интересовало?

Она, казалось, вжалась в постель:

— Любопытство никогда не доводило до добра при общении с Терри. «Любопытство убило кошку, — говорил он, — и, если ты не будешь держать язык за зубами, это убьет и тебя». — Она покачала головой. — Не знаю, в чем я провинилась? Моя жизнь была совершенно обычной, до тех пор пока я не встретила Терри. После все пошло кувырком. Ну как я могла быть такой дурой? Знать бы… — вздохнув, Люси замолчала.

— Что знать, Люси?

— Что он не человек, а монстр.

— Разве вы не знали? Вы же говорили мне, что он бил вас, унижал, и наедине, и прилюдно. Уж не пытаетесь ли вы убедить меня, что считали такие отношения нормальными? Неужто вы думали, что так живут все люди?

— Нет, конечно. Но он страшный человек. Я была запугана. Поговорите с Мэгги. Она понимает.

— Мэгги Форрест? — переспросил Бэнкс. — Ваша соседка?

— Да. — Люси взглянула на него. — Это она прислала мне цветы. Мы говорили с ней об этом… о мужчинах, которые мучают своих жен, и она пыталась убедить меня уйти от Терри, только я не смогла. Когда-нибудь я, может быть, и набралась бы смелости. Не знаю. Но сейчас уже поздно говорить об этом, верно? Извините, я устала. Не могу больше говорить, хочу пойти домой и просто жить.

Бэнкс задумался, стоит ли сообщать Люси, что она еще долго не сможет попасть домой, потому что ее дом сейчас больше походит на археологические раскопки, полиция будет там работать еще несколько недель, а может, и месяцев. Решил, что не стоит ее пока волновать: в свое время она все узнает.

— Ну что ж, мы пойдем, — объявила Дженни, вставая. — Берегите себя, Люси.

— Я хочу попросить вас об одной услуге, — обратилась к ним Люси, когда Дженни и Бэнкс уже стояли на пороге.

— В чем дело? — поинтересовался Бэнкс.

— В доме, на туалетном столике в спальне, осталась маленькая коробочка с ювелирными украшениями. Это лакированная японская шкатулка, черная, разрисованная вручную разными красивыми цветами. В ней лежат все мои самые любимые украшения: сережки, которые я привезла с Крита, где мы проводили медовый месяц; золотая цепочка с сердечком, которую Терри подарил мне при помолвке. Это мои вещи. Будьте добры, принесите мне, пожалуйста, шкатулку.

Бэнкс окаменел, боясь, что вот-вот сорвется.

— Люси, — произнес он внешне совершенно спокойно. — Несколько молодых девушек, истерзанных и убитых, закопаны в подвале вашего дома, а вы можете думать только об украшениях?

— Это неправда! — с раздражением в голосе выкрикнула Люси. — Я очень сожалею о том, что произошло с этими девушками, поверьте, но это не моя вина. И я не понимаю, почему из-за этого мне нельзя получить свою шкатулку. Кроме сумочки и кошелька, мне ничего не позволили взять из дома, а перед этим их еще тщательно осмотрели.

Бэнкс следом за Дженни вышел в коридор, и они направились к лифту.

— Успокойся, Алан, — сказала Дженни. — У Люси что-то похожее на раздвоение личности, и она старается отстраниться от случившегося, не осознавая эмоциональной тяжести трагедии.

— Да, — задумчиво произнес Бэнкс, глядя на стенные часы. — Ты меня утешила… Мне надо идти на вскрытие очередного трупа, но я, черт возьми, приложу максимум усилий, чтобы не забыть, что Люси Пэйн не виновата ни в одной из этих смертей и что она старается отстраниться от всего, что произошло. Спасибо тебе.

Дженни накрыла его руку ладонью:

— Я понимаю, как ты расстроен, Алан, но ты не должен давить на нее. Да из этого ничего и не получится. Потерпи.

Подошел лифт, и они вошли в кабину.

— Пытаться разговаривать с такой женщиной, все равно что носить воду в решете, — со вздохом сказал Бэнкс.

— Она весьма странная, это верно.

— Это твое профессиональное мнение?

— Дай мне обдумать нашу беседу, — с улыбкой ответила Дженни. — Поговорим позднее, после того как я побеседую с ее сослуживицей и родителями. Ну пока.

Двери кабины раскрылись на первом этаже, и она быстро зашагала к парковке. Бэнкс глубоко вздохнул и нажал кнопку «вниз».


Сегодня Рапунцель смотрится намного лучше, решила Мэгги, отступив назад и внимательно изучая свою работу. Принцесса уже не выглядела так, будто одного хорошего рывка за волосы будет достаточно, для того чтобы сорвать ее голову с плеч, и совсем не походила на Клэр Тос.

Кстати, вчера Клэр почему-то не навестила ее по пути из школы, и Мэгги терялась в догадках, почему девушка, как обычно, не зашла к ней. Возможно, после всего случившегося она станет менее общительной. А может быть, ей просто захотелось побыть одной, чтобы немного успокоиться. Мэгги решила, что поговорит о Клэр со своим психотерапевтом, доктором Симмс, и в случае необходимости покажет ее врачу. Прием был назначен на завтра, и Мэгги, несмотря на все события этой недели, решила соблюдать расписание.

Репортажа Лорейн Темпл в утренней газете не оказалось, отчего Мэгги даже почувствовала некоторое разочарование. Она понимала, что журналисту нужно время, чтобы проверить факты, обработать материал. А они разговаривали только вчера, Лорейн, должно быть, готовит большую статью, чтобы привлечь внимание читателей к положению женщин, страдающих от насилия в семье, — такая тема подходит для воскресного выпуска.

Склонившись над мольбертом, Мэгги продолжила работу над наброском Рапунцель. Она включила настольную лампу: утреннее небо было сплошь затянуто дождевыми облаками.

Не прошло и двух минут, как зазвонил телефон. Мэгги, отложив карандаш, сняла трубку.

— Мэгги?

Она сразу узнала этот мягкий, чуть с хрипотцой голос.

— Люси? Ну как вы?

— Я чувствую себя намного лучше, правда.

Мэгги поначалу смутилась, даже немного растерялась: не знала, что сказать. Хотя она послала цветы и защищала Люси перед Лорейн Темпл, она отдавала себе отчет, что они практически не знают друг друга и, если бы не случайность, никогда бы не сблизились.

— Я очень рада вас слышать, — после паузы сказала Мэгги, — и искренне довольна, что вам получше.

— Я просто хотела поблагодарить вас за цветы, — продолжала Люси. — Они прелестны. С ними моя палата меньше напоминает больницу. Вы здорово придумали.

— Это единственное, что я могла сделать.

— Вы единственный человек, проявивший обо мне заботу. Все остальные от меня быстренько открестились.

— Ну что вы, Люси. Я уверена, вы ошибаетесь.

— К сожалению, это так. Даже мои друзья-сослуживцы.

Следующий вопрос Мэгги заставила себя задать с трудом и только из вежливости:

— А как Терри?

— Они мне ничего не говорят, но я думаю, он в критическом состоянии. Наверное, он умрет. Я думаю, полиция собирается предъявить мне обвинения.

— Почему вы так думаете?

— Не знаю.

— Они уже говорили с вами?

— Дважды. Только что у меня были старший инспектор и психолог. Она замучила меня вопросами.

— И о чем же?

— О том, как относился ко мне Терри, о нашей сексуальной жизни. Я чувствовала себя полной дурой. Мэгги, мне здесь страшно и одиноко.

— Вы знаете, Люси, возможно, я смогу оказать вам некоторую помощь…

— Спасибо вам.

— У вас есть адвокат?

— Нет. Даже среди знакомых.

— Значит, так, если полиция еще раз посетит вас, не произносите ни слова. Я знаю, на что они способны, вывернут ваши слова наизнанку, перетолкуют, обернут против вас. Одна из подруг Руфи и Чарльза, Джулия Форд, — адвокат. Я как-то встречалась с ней, она мне понравилась. Джулия подскажет вам, что делать.

— Но, Мэгги, у меня нет денег на адвоката.

— Не волнуйтесь. Этот вопрос мы как-нибудь с ней уладим. Вы не будете против, если я позвоню ей от вашего имени?

— Ну конечно нет, если вы считаете, что так будет лучше.

— Тогда решено. Я прямо сейчас звоню ей, договариваюсь о встрече и держу вас в курсе, договорились?

— Договорились.

— Вы уверены, что вам больше нечего попросить у меня?

С другого конца линии до Мэгги донесся сдавленный смешок.

— Только если помолиться за меня. Я в растерянности, не знаю, чего добивается от меня полиция. Зато теперь я знаю, по крайней мере, что есть человек, который меня поддерживает.

— Можете рассчитывать на меня, Люси.

— Спасибо вам. Я устала и должна вернуться в палату. — С этими словами Люси положила трубку.


Покинув прозекторскую, где доктор Макензи проводил вскрытие, а вернее, копался в груде костей и разложившейся плоти, которые еще недавно были молодой, полной жизни девушкой с надеждами, мечтами, секретами, Бэнкс чувствовал себя так, словно стал на двадцать лет старше, ничуть при этом не поумнев. Первым на прозекторский стол положили самый свежий труп, поскольку доктор Макензи считал, что именно он может дать им больше информации, — это показалось Бэнксу не лишенным смысла. Но даже и у этого тела, которое, по оценкам доктора Макензи, пребывало в течение трех недель частично погребенным под тонким слоем земли в подвале Пэйна, кожа, волосы и ногти практически отделились от тела или отделялись при малейшем прикосновении. Насекомые здорово поработали над трупом, о чем свидетельствовало отсутствие во многих местах мышечной массы. Там, где кожа еще оставалась, она покрылась сетью глубоких трещин, обнажив остатки мышц и тонкую жировую прослойку, поскольку это был труп Мелиссы Хоррокс, которая весила меньше семи стоунов.[18] Это ее футболка была разрисована символами, отпугивающими злых духов.

Бэнкс ушел, не дождавшись, когда доктор Макензи закончит работу, и не потому, что зрелище было слишком печальным, а скорее потому, что ему предстояло присутствовать еще не на одном вскрытии, к тому же у него были и другие неотложные дела. Доктор Макензи предупредил, что отчет он сможет оформить не раньше чем через день, а то и через два, поскольку другие трупы были в еще более плачевном состоянии. На процедурах вскрытия обязательно должен присутствовать кто-нибудь из оперативно-розыскной команды Бэнкса, и он решил, что охотно перепоручит это дело.

После звуков и запахов на вскрытии оказаться в более чем скромном, безвкусно обставленном кабинете директора государственной средней школы в Силверхилле было для Бэнкса подлинным облегчением. В этом тихом, безликом помещении ничто не указывало на его принадлежность к сфере образования, оно походило на все офисы сразу, здесь не было слышно ни одного звука и не ощущалось никакого запаха, кроме слабого лимонного запаха средства для полировки мебели. Директору Джону Найту было на вид чуть за сорок, он был лыс, сутул, и ворот его пиджака был усыпан перхотью.

Выслушав несколько малозначащих подробностей из послужного списка Пэйна, Бэнкс спросил Найта, возникали ли у Терри Пэйна какие-либо проблемы.

— Теперь, после вашего рассказа, я вспомнил, что несколько жалоб имелось, — нехотя произнес Найт.

Бэнкс удивленно поднял брови:

— От учеников?

Лицо Найта побагровело.

— Да что вы, бог с вами, конечно нет. Ничего похожего. Вы знаете, что сейчас бывает, даже при малейшем намеке на что-то подобное?

— Нет, — признался Бэнкс. — Когда я учился в школе, учителя лупили нас всем, что попадало под руку. Некоторым из них это даже нравилось.

— Ну знаете, это время, слава Господу, прошло.

— Господу или закону?

— Так вы неверующий?

— Быть верующим при моей работе затруднительно.

— Да, вас можно понять. — Найт перевел взгляд на окно. — Мне, знаете ли, тоже иногда нелегко. В этом и заключается одна из величайших проблем веры, или вы так не думаете?

— Лучше скажите, какие проблемы были у вас с Теренсом Пэйном?

Найт мысленно перенес себя из того далека, в котором он пребывал, и вздохнул:

— Ох, да сущая мелочь. Ничего важного, всегда одно и то же…

— Например?

— Опаздывал, отсутствовал в школе без уважительной причины. Учителям и так предоставляют довольно продолжительные каникулы, инспектор, но они обязаны присутствовать в школе во время учебы, если, конечно, серьезно не заболеют.

— Понятно. Что-нибудь еще?

— Да все сводится к одному — общему пренебрежению обязанностями. Не вовремя проводил экзамены. Не было надлежащего руководства самостоятельными работами учащихся. Терри был немного вспыльчив и мог начать перепалку, если ему делали замечание по какому-либо поводу.

— И давно это с ним?

— По словам завуча, с начала нового учебного года.

— А до этого?

— Вообще никаких проблем. Теренс Пэйн был хороший учитель, знал свой предмет, и ученики относились к нему с уважением. Никто из нас не может поверить в то, что случилось. Мы буквально ошеломлены.

— Вы знакомы с его женой?

— Нет, я ее не знаю. Только однажды видел на рождественской вечеринке, которую устраивали педагоги. Очаровательная женщина. Немножко, правда, необщительная, но все равно очень обаятельная.

— У вас в школе есть преподаватель по имени Джеф?

— Да. Джефри Бригхаус. Учитель химии. Он, похоже, был хорошим приятелем Пэйна. Они частенько вместе ходили пропустить по кружечке.

— Что вы можете о нем сказать?

— Джеф работает у нас уже шесть лет. Нормальный человек. С ним все в порядке.

— Я могу с ним поговорить?

— Разумеется. — Найт посмотрел на часы. — Он, должно быть, сейчас в кабинете химии, готовится к следующему уроку. Пойдемте.

Они вышли из кабинета. День становился все более сумрачным, облака сгустились, казалось, вот-вот хлынет дождь. Но это уже стало привычным. С начала апреля дожди шли практически ежедневно, кроме нескольких последних дней. Средняя школа в Силверхилле еще располагалась в типовом здании из красного кирпича в готическом стиле — несколько таких домов были построены еще в предвоенные годы. Почти из всех школы были выселены, стены очищены пескоструйными аппаратами, а сами здания подверглись перестройке и превратились либо в бизнес-центры, либо в жилые дома с шикарными апартаментами.

Группки подростков неприкаянно слонялись вокруг асфальтовой площадки. Казалось, мрачная завеса уныния, страха и растерянности накрыла эту школу. Бэнкс обратил внимание на то, что бродили только мальчики. Девочки, стоявшие отдельной кучкой, почти прижимались друг к другу, видимо, ради безопасности и сосредоточенно вытирали подошвы своих туфель об асфальт, когда Бэнкс и Найт проходили мимо. Мальчики вели себя чуть поживее, по крайней мере, некоторые из них: они играли во что-то и при этом негромко переговаривались. Но все это производило какое-то мрачное и даже зловещее впечатление.

— Вот в такой обстановке мы и живем, после того как узнали о случившемся, — сказал Найт, словно прочитав мысли Бэнкса. — Пока непонятно, насколько глубоким и длительным будет воздействие этого случая на детей и на школу. Некоторые ученики никогда не оправятся после такого события. Дело не только в том, что мы потеряли хорошую примерную ученицу, трагедия в том, что человек, которому мы доверяли, оказался виновным в совершении ужасных, омерзительных дел.

— Вы правы, — согласился с директором Бэнкс. — Мы еще не все знаем, только-только начали расследование. Я прошу вас ничего не говорить газетчикам.

— Считайте, что я разучился разговаривать. Кстати, они уже крутились здесь.

— Кто бы сомневался!

— Я не сказал им ни слова, поверьте. Ну вот мы и пришли. Это корпус Баскома.

На стене современного здания из стекла и бетона, перед которым они остановились, была прикреплена памятная табличка: «Это здание построено в память о Фрэнке Эдварде Баскоме, 1898–1971».

— Кто это? — спросил Бэнкс, когда они входили в вестибюль.

— Один из учителей, работавший в школе в войну, — объяснил Найт. — Учитель английского языка. На этом месте стояло еще одно здание, принадлежавшее школе, в него попал снаряд в октябре сорок четвертого года. Фрэнк Баском показал себя героем. Он спас двенадцать учеников и одного учителя. Два ученика погибли. Ну вот, мы и пришли.

Он открыл дверь в кабинет химии, где за учительским столом сидел перед грудой бумаг молодой человек. Когда они вошли, он поднял глаза.

— Джеф, старший полицейский инспектор Бэнкс хочет с тобой пообщаться, — произнес Найт и вышел, плотно притворив за собой дверь.

В последний раз Бэнкс был в школьном кабинете химии более тридцати лет назад, и, хотя здесь было множество современных приборов и приспособлений по сравнению с тем, что сохранила его память со школьных дней, кое-что осталось таким же, как в прежние времена: высокие лабораторные столы, бунзеновские горелки, пробирки, пипетки и мензурки, прикрепленные к стенам шкафы со стеклянными дверцами, наполненные плотно закрытыми бутылками с серной кислотой, поташом, фосфатом натрия и прочими химикалиями. Даже запах был тот же — чуть едкий и гнилостный.

Бэнкс припомнил свой первый «Набор юного химика», подаренный родителями на Рождество, когда ему было тринадцать лет, припомнил тонко размолотые квасцы, голубой сульфат меди, яркие пурпурные кристаллы перманганата калия. Ему нравилось смешивать их и смотреть, что получится, не обращая внимания на то, о чем предупреждали инструкция и правила безопасности. Однажды он решил нагреть какой-то странный состав на свече, установленной на кухонном столе. Его опыт кончился тем, что пробирка разлетелась на части. Увидев, во что превратилась кухня, его мама едва не лишилась чувств.

Бригхаус, одетый в легкий пиджачок и серые фланелевые брюки — отнюдь не лабораторный костюм, — подошел к Бэнксу и пожал протянутую руку. Он был примерно одних лет с Пэйном; редкие волосы, бледно-голубые глаза; его лицо походило цветом на мясо вареного омара — можно подумать, он один знал, где в окрестностях можно найти солнечное местечко. Его рукопожатие было крепким, сухим и коротким. Он заметил, как внимательно Бэнкс осматривает кабинет.

— Нахлынули воспоминания? — поинтересовался он.

— Это точно.

— Хорошие, надеюсь?

Бэнкс утвердительно кивнул. Ему нравилась химия, но преподаватель химии «Коротышка» Баркер был одним из самых жестоких придурков в их школе. Однажды он, удерживая руку Бэнкса над бунзеновской горелкой, делал вид, что собирается зажечь ее, но в последний момент передумал. Бэнкс по его глазам понял, каких усилий стоило Баркеру не чиркнуть спичкой. Бэнкс не доставил Коротышке удовольствия, не стал умолять о прощении и не показал, как ему страшно, но сердце так и норовило выскочить из груди.

— Ну что ж, сегодня натриевый день, — покачал головой Бригхаус.

— Простите?

— Натрий бурно реагирует с водой и горит красиво. Нынешних детишек мало что интересует, однако мои пиротехнические фокусы обычно привлекают их внимание. К счастью, химия обладает для этого неограниченными возможностями.

— О?

— Присаживайтесь. — Он указал на высокий стул, стоящий возле ближайшего лабораторного стола.

Бэнкс сел, Бригхаус устроился напротив; между ними на столе стоял штатив с пробирками и горелка.

— Я не уверен, что смогу быть вам полезным, — начал Бригхаус. — Разумеется, я знаю Терри. Мы же коллеги и в некоторой степени друзья. Но сказать, что хорошо его знаю, я не могу. Он очень скрытный, и многие стороны его жизни мне совершенно неизвестны.

— Понимаю, — кивнул Бэнкс. — Мистер Бригхаус…

— Джеф. Пожалуйста, зовите меня Джеф.

— Хорошо, Джеф, — согласился Бэнкс, предпочитавший обращаться к людям по имени, поскольку это каким-то необъяснимым образом давало ему превосходство над подозреваемым, кем Джеф Бригхаус, несомненно, являлся в его глазах.

— Как долго вы знаете мистера Пэйна?

— Почти два года, мы познакомились сразу, как он начал работать в нашей школе.

— До этого он работал учителем в Сикрофте, верно?

— Да, насколько мне известно.

— Тогда вы не были с ним знакомы?

— Нет. Разрешите поинтересоваться, в каком он состоянии?

— Он в реанимации, пока держится.

— Отлично. Ой, я не то хотел сказать… Как все это тяжело. Я до сих пор не могу в это поверить. Чего вы от меня ждете? Этот человек как-никак мой товарищ, и не важно… — Бригхаус поднес кулак ко рту и прикусил костяшку. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Не важно, что он сделал?

— Я хотел сказать, что… Я растерялся, простите.

— Понятно. Но мне необходимо выяснить все, что возможно, о Терри Пэйне. Чем вы занимались вместе с ним?

— В основном ходили по пабам. Мы никогда не пили помногу. Во всяком случае, я.

— Пэйн был алкоголиком?

— До недавнего времени нет.

— Вы пытались говорить с ним об этом?

— Да, и не раз. Когда он пьяным садился в машину, я пытался отобрать у него ключи.

— Ну и как, получалось?

— Пэйн сильно злился. Однажды даже ударил меня, правда, был тогда почти невменяемым. Пьяный он становился злым.

— Он говорил вам, почему напивается?

— Нет.

— А о каких-то своих личных проблемах?

— Нет.

— А вам известно о других его проблемах, помимо пьянства?

— Он допускал промахи в работе.

То же самое говорил и Найт. Пьянство, скорее, было причиной его опозданий и срывов уроков, чем самой проблемой. Бэнкс догадывался, что Пэйну было необходимо расслабиться после своих «подвигов» до забытья, до беспамятства. Это было сродни желанию преступника быть наконец-то пойманным, потому что у него самого не хватает сил остановиться. Похищение Кимберли Майерс, когда он уже знал, что засветился в полиции из-за номерного знака своей машины, было явно безрассудным поступком. Если бы не лень констеблей Баумора и Синга, он гораздо раньше оказался в поле зрения Бэнкса. Даже если бы вторая беседа с Пэйном не принесла ничего нового, его имя обязательно всплыло бы в Центральной справочной системе МВД сразу же, как только Кэрол Хаусмен ввела бы в нее данные о том, что Кимберли Майерс была ученицей школы в Силверхилле, где учительствовал Пэйн, и о том, что он числился владельцем машины, номерной знак которой заканчивался буквами «KWT».

— В ваших разговорах он когда-нибудь упоминал имя Кимберли Майерс? — спросил Бэнкс.

— Нет. Никогда.

— Вы обменивались впечатлениями по поводу молоденьких девушек?

— Да, но необязательно про молодых. Про женщин мы, конечно, говорили.

— А как он о них говорил? С любовью? С отвращением? Со сладострастием? Со злобой?

Бригхаус на мгновение задумался.

— Мне иногда казалось, — произнес он после паузы, — что Терри относился к ним свысока, с пренебрежением, как будто он господин, а они все должны ему подчиняться.

— Это как?

— Ну… если он замечал девушку, положим, в пабе, которая ему нравилась, то начинал фантазировать, как бы славно он ее оттрахал: привязал бы к кровати и… до потери сознания. Я не ханжа и не блюститель нравов, но это было уж слишком.

— Может, это обычная мужская бравада?

Бригхаус удивленно поднял брови:

— Вы думаете? Не знаю.

— Кстати, о мужской браваде, вы давали Терри видеофильмы?

Бригхаус отвел глаза:

— Какие именно?

— Порнографические.

Человеку с таким багровым лицом, как у Бригхауса, покраснеть было невозможно, но Бэнкс готов был поклясться, что его собеседник покраснел.

— Ну, может быть, несколько фильмов мягкого порно. Ничего такого, что продается из-под прилавка или выдается напрокат в ночном магазине. Я и другие фильмы давал ему. О войне, фильмы ужасов, фантастику. Терри большой любитель кино.

— А собственноручно снятых фильмов вы ему не давали?

— За кого вы меня принимаете?

— Мы пока еще не решили, Джеф. У Терри была видеокамера?

— Насколько я знаю, нет.

— А у вас?

— Нет. Моих способностей в съемке хватает лишь на то, чтобы пользоваться мыльницей.

— Вы часто бывали у него дома?

— Нет, только иногда.

— Вы когда-нибудь спускались в подвал?

— Нет. А зачем?

— Вы в этом уверены, Джеф?

— Господи, конечно, уверен. Как вы могли подумать?..

— Предупреждаю: сейчас наши судмедэксперты самым тщательным образом исследуют подвал дома Терри.

— Ну и что?

— А то, что первое правило, которым руководствуются при осмотре места преступления, гласит: любой, кто был там, оставляет что-то и что-то уносит с собой. Так что, если вы были там, мы обязательно выясним это. Я не хочу подозревать вас только потому, что вы скрыли от меня факт посещения подвала по какой-нибудь невинной причине, ну, к примеру, просмотра вдвоем порнофильма.

— Я никогда не спускался туда.

— Хорошо. Проверим. Скажите, случалось ли вам вдвоем снимать женщин?

Глаза Бригхауса замерли на бунзеновской горелке, он взял в руки штатив с пробирками и стал машинально вертеть их.

— Мистер Бригхаус… Джеф? Это важный вопрос.

— Мне так не кажется.

— Позвольте мне судить об этом. Если вы стараетесь выгородить Терри, то напрасно. Ваш друг находится в больнице в состоянии комы. Его жена лежит в той же больнице с серьезной раной головы, которую нанес ей именно он. А мы обнаружили в подвале их дома тело Кимберли Майерс. Вы помните Кимберли? Вы, наверно, преподавали в ее классе? Я только что был на вскрытии одной из предыдущих жертв и до сих пор еще не пришел в себя. Я мог бы продолжить, но думаю, вы вряд ли захотите узнать подробности.

Бригхаус глубоко вздохнул. На щеках и на лбу у него появились небольшие пятна, несколько более бледные, чем основной багровый фон, — казалось, будто часть красноты сползла с его лица.

— Ну хорошо. Да, было. Один раз.

— Расскажите, как все происходило.

— Обыкновенно, ничего особенного. Понимаете…

— Нет, не понимаю. Рассказывайте.

— Послушайте, это…

— Мне безразличны ваши чувства в данном случае. Я хочу знать, как он вел себя с женщиной, которую снял. Начинайте. Представьте, что вы рассказываете своему доктору, как подхватили триппер.

Сглотнув слюну, Бригхаус начал:

— Это было на конференции в Блэкпуле чуть больше года назад.

— До его женитьбы?

— Да. Он встречался с Люси, но они еще не были женаты.

— Продолжайте.

— Собственно, нечего рассказывать. Там присутствовала милая молодая учительница из Абердина, и как-то вечером мы, выпив в баре, начали флиртовать с ней. Она захотела продолжить, поэтому мы поднялись в номер.

— Втроем?

— Да. Мы с Терри жили в одном номере. Я думал, что, когда будет его очередь, я выйду из номера, но она дала понять, что ее мое присутствие не смущает. Она призналась, что всегда мечтала о сексе втроем.

— Ну, а вы?

— Я тоже хотел попробовать.

— Что было дальше?

— А что, по-вашему, могло быть? Секс.

— Вам понравилось?

— Ну… да… Только позже… — Джеф замолчал.

— Что произошло позже?

— Послушайте, вы же знаете, как бывает…

— Вы не поверите, не знаю.

— Ну, в общем, Терри… предложил «шведский бутерброд». Известно ли вам…

— Что это такое, я знаю. Продолжайте.

— Ей предложение не понравилось, но Терри может быть очень настойчивым.

— Принуждает насильно?

— Нет. Настаивает на своем, постоянно возвращается к тому, что он хочет, и таким образом подавляет сопротивление человека, и он в конце концов уступает.

— Значит, «шведский бутерброд» состоялся?

Опустив глаза, Бригхаус тер кончиками пальцев шершавую поверхность лабораторного стола.

— Да.

— Она согласилась?

— Вроде того. Никто ее насильно не принуждал. Никакого физического воздействия. Мы выпили еще, и Терри подступил к ней… понимаете… даже если все время повторять… как это должно быть здорово… Вообще-то, ей не нравилось то, что мы делали.

— Но вы не прекратили.

— Нет.

— А она кричала, просила вас оставить ее в покое?

— Да нет. Вначале только пошумела. Я даже испугался, как бы обитатели соседнего номера не заявились к нам и не потребовали вести себя потише.

— Чем все закончилось?

— Она вернулась в свой номер. Мы выпили еще, и я отключился. Думаю, что то же самое сделал и Терри.

Бэнкс молча заносил его признания в блокнот.

— Скажите, — поднял он глаза на учителя, — вы понимаете, Джеф, что рассказали о соучастии в изнасиловании?

— Да никто ее не насиловал! Я же говорил вам. Она сама изъявила желание.

— Мне так не показалось. Двое мужчин. Она одна. Какой у нее был выбор? Она ясно дала понять, что не хочет делать то, о чем просил Теренс Пэйн, но он настоял на своем и добился своего.

— Он переубедил ее.

— Джеф, да это же чушь собачья! Он подавил ее сопротивление — вы сами сказали, что он это умел. А я готов биться об заклад, что она опасалась последствий, откажи она ему.

— Да никто ей не угрожал.

— Возможно, открытых угроз и не было.

— Послушайте, может быть действительно, события немного вышли из-под контроля…

Бэнкс вздохнул. Он не раз слышал подобные оправдания мужской жестокости по отношению к женщинам. Именно так оправдывались насильники Энни Кэббот. Он испытывал чувство гадливости по отношению к Джефу Бригхаусу, но привлечь его к ответственности не мог. Инцидент произошел больше года назад, пострадавшая женщина, насколько он знал, жалобу не подавала, а Терри боролся за жизнь в Центральной больнице. Но тем не менее этот эпизод обязательно следовало занести в базу данных: еще пригодится.

— Поймите, — прервал молчание Бригхаус. — Она ни разу не попросила нас прекратить.

— Мне кажется, у нее не было шанса сделать это, когда на нее навалились два таких здоровенных бугая, как вы с Терри.

— Но все остальное ей нравилось…

Надо продолжить допрос, подумал Бэнкс, а то я сейчас ему врежу.

— Больше вы с ним не оказывались в подобных обстоятельствах?

— Нет-нет! После той ночи я мучился совестью, хотя, мне казалось, не сделал ничего дурного, поэтому просто избегал возможности попасть в такую историю.

— А Пэйн после этого хранил верность жене?

— Я этого не говорил. Мы с ним больше девушек вдвоем не снимали. Иногда он рассказывал, что наведывался к проституткам и как все было.

— И как было?

— Что вы хотите узнать?

— Он не рассказывал вам подробностей?

— Нет.

— Делился интимными подробностями жизни с женой?

— Нет. Никогда. Он страшный собственник, даже следил за ней. Он не упоминал о Люси, когда мы бывали вместе, словно она была принадлежностью другой его жизни, а разные жизни никогда не пересекались.

— Похоже на правду. Терри предлагал вам участие в похищении молодых девушек?

— Вы серьезно полагаете, что я могу быть причастным к таким делам?

— Я не знаю, Джеф. Вы ответьте, буду знать. Пэйн ведь говорил вам о том, как привязал бы одну и трахал до потери сознания, он фактически изнасиловал учительницу в Блэкпуле, хотя она собиралась заняться обычным сексом с вами обоими. Я сейчас, заметьте, не думаю о доле вашей вины, Джеф.

Лицо Бригхауса утратило свою первоначальную багровость, он весь дрожал.

— Но вы же не думаете, что я?..

— А почему нет? Версия о ваших совместных действиях звучит более чем убедительно. Легче похищать жертвы. У вас в кабинете есть хлороформ?

— Хлороформ? Да. А что?

— Под замком?

— Разумеется.

— У кого ключ?

— У меня, у Терри, у Кита Миллера, старшего по корпусу, у мистера Найта. Возможно, у смотрителя здания и уборщиц, это те, кого я знаю.

— Как думаете, чьи отпечатки пальцев мы найдем на бутылке?

— Не знаю. Я не могу припомнить, когда в последний раз пользовался этим средством.

— А чем вы занимались в прошлый уик-энд?

— Сидел дома. Проверял домашние задания. Ходил в город за покупками.

— У вас сейчас есть подружка, Джеф?

— Нет.

— С кем вы виделись во время уик-энда?

— Только с соседями. Ой, я же ходил в кино в субботу вечером!

— Один?

— Да.

— И что вы смотрели?

— Новые похождения Джеймса Бонда в городском центре. Потом я зашел в паб рядом с домом.

— Кто-нибудь вас видел?

— Несколько завсегдатаев. Мы поиграли в дартс.

— До какого часу вы там пробыли?

— До закрытия.

Бэнкс потер щеку:

— На алиби это не тянет.

— Я же не знал тогда, что мне понадобится алиби.

Дверь кабинета приоткрылась, и двое мальчиков с любопытством на них уставились. Джеф Бригхаус почувствовал облегчение. Он посмотрел на часы, затем на Бэнкса и, слабо улыбнувшись, сказал:

— Простите, но у меня урок.

Бэнкс встал:

— Ну что ж, Джеф. Не хочу мешать приобретению знаний юными дарованиями.

Бригхаус кивком головы пригласил мальчиков войти, за ними потянулись другие и начали рассаживаться на стульях, занимая свои места. Он вместе с Бэнксом вышел в коридор.

— Я бы хотел, чтобы вы приехали в Миллгарт и дали письменные показания, — сказал Бэнкс, перед тем как уйти.

— Показания? Но о чем?

— Это чистая формальность. Расскажете детективу все, о чем только что рассказывали мне. Нам также необходимо знать, где вы были и что делали в то время, когда были похищены эти пять девушек. Подробности, свидетели и все прочее. Нам необходимы ваши отпечатки пальцев и образец ДНК. Это не болезненная процедура, похожа на чистку зубов. Сегодня вечером после занятий мы вас ждем. Подойдете к столу в приемной и спросите констебля Яниса. Он будет ждать вас.

Бэнкс дал ему карточку и записал на ней имя толкового, скорее, рассудительного, молодого констебля, которому он в эту самую секунду дал задание записать показания Бригхауса. Констебль Янис был активистом местного методистского прихода и отличался некоторым консерватизмом и приверженностью к христианской морали.

— Будьте здоровы, — попрощался Бэнкс, оставляя Джефа Бригхауса, ошеломленного, с тревогой в глазах, объяснять ребятам радости, какие может дать легко окисляющийся на воздухе натрий.

9

Пат Митчелл устроила себе перерыв, когда Дженни появилась в банке, и они пошли в кафе через дорогу и начали беседу, потягивая чай с молоком. Пат оказалась жизнерадостной брюнеткой с влажными карими глазами, на пальце у нее поблескивало массивное кольцо, подаренное в честь помолвки. Поначалу она огорченно кивала, все приговаривая:

— Я все еще не могу в это поверить. Я просто не могу поверить в то, что произошло.

Дженни как психологу, да и как женщине, была понятна такая реакция, поэтому она, выражая поддержку Пат сочувственными вздохами, помогала ей прийти в себя. Время от времени кто-то из сидящих за соседними столиками бросал на них удивленные взгляды, словно узнавал в них знакомых, но, не вспомнив, кто же это, отводил глаза. Большинство столиков в кафе были не заняты, и они могли спокойно разговаривать, не опасаясь, что их потревожат.

— Вы хорошо знали Люси? — спросила Дженни, когда Пат перестала плакать.

— Мы были с ней очень близки. Я знала ее примерно четыре года, с того времени, как она начала работать в банке. У нее была небольшая квартирка рядом с Тонг-роуд. Мы ровесницы. Как она? Вы ее видели?

Все время, пока Пат говорила, ее большие карие глаза поблескивали, казалось, что из них вот-вот снова польются слезы.

— Я видела ее сегодня утром, — ответила Дженни. — Она чувствует себя хорошо. Быстро идет на поправку. По крайней мере физически. Вы можете описать, какой она была, когда вы познакомились?

— Она была забавной, такая веселая птичка-невеличка, — после короткой паузы произнесла Пат, улыбаясь своим воспоминаниям.

— Как это понять?

— Да вам знакомы такие люди. Она хотела всем нравиться, весело проводить время.

— А что в ее представлении значило «весело проводить время»?

— Ходить по клубам, в пабы, бывать на вечеринках, танцевать, заигрывать с парнями.

— Только лишь заигрывать?

— Ну да. Она просто забавлялась, флиртовала до того момента, когда парню нужно дать отставку. Я думаю, что большинство из них наводило на нее скуку. Обычно она встречалась с парнем пару раз, после чего бросала.

— А почему она так себя вела?

Пат кружила ложкой зеленые чаинки, плавающие в чашке, и смотрела на них, словно пытаясь прочесть свою судьбу.

— Не знаю. Возможно, она ожидала кого-то.

— Суженого?

Пат рассмеялась:

— Наверно.

Дженни казалось, что ее собеседница смеялась бы веселей и чаще, если бы не обстоятельства, послужившие причиной их встречи.

— Она когда-нибудь рассказывала, каким представляла себе этого суженого?

— Нет. Просто ни один из окружавших ее парней, казалось, не соответствовал ее требованиям. Она считала всех глупцами, в ее представлении их не интересовало ничего, кроме футбола и секса. Вот так-то.

Дженни повидала множество таких парней.

— Кто же все-таки был ей нужен? Богач? Человек, волнующий ее воображение, может быть, рисковый?

— Деньги ее не особенно интересовали. Рисковый? Не знаю. Может быть. Она любила ходить по краю. В то время любила.

— В каком смысле? — сделав пометки в блокноте, спросила Дженни.

— Да ни в каком. Зря только я упомянула об этом.

— Прошу вас, расскажите.

— Скажите, вы психиатр, верно? — спросила Пат полушепотом.

— Психолог.

— Ну, это не так важно. Люди вашей профессии должны уметь хранить тайны? Никто не может заставить вас назвать источник информации? Я не хочу, чтобы Люси знала, что я рассказывала вам то, о чем, наверное, не стоило говорить.

Хотя Дженни имела право не разглашать сведения, полученные от своих пациентов, без соответствующего решения суда, но в данном случае она работала на полицию и не могла обещать конфиденциальности. С другой стороны, ей необходимо было услышать историю Пат, а Люси, скорее всего, об этом никогда и не узнает. Поэтому она уклончиво ответила:

— Я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

Пат, прикусив верхнюю губу, ненадолго задумалась, после чего склонилась над столом, обхватив обеими руками чайную чашку:

— Понимаете, однажды ей захотелось пойти по этим самым клубам в Чепелтауне.

— Это где в основном проживают выходцы из Африки и Вест-Индии?

— Ну да. Я считаю, приличным белым девушкам и близко нельзя подходить к таким местам, но Люси решила, что это будет круто.

— И пошла?

— Да, вместе с Ясмин, ямайской девушкой из отделения нашего банка на Боар-лейн. Правда, ничего страшного не случилось. Хотя, мне кажется, она попробовала наркотики.

— Неужели? А что она сама рассказывала?

— Она отделывалась намеками и делала вид, что побывала там, где узнала и видела собственными глазами такое, что мы, должно быть, видели только по телевизору. Для нее это было что-то вроде забавного путешествия. Вот такая она, Люси.

— Это единственное ее опасное приключение?

— Нет. — Пат разговорилась, и, казалось, остановить ее уже невозможно. — Однажды она рассказала мне, как была проституткой.

— Простите?..

— Правда-правда. — Оглядевшись вокруг и убедившись, что их разговор никого не интересует, она продолжила еще более тихим голосом: — Это было примерно два года назад, еще до того как на сцене появился Терри. Однажды вечером мы разговаривали на эту тему в пабе, когда увидели одну из них — понимаете, о ком я, о проститутке. Мы как раз обсуждали, что чувствуешь, когда делаешь это за деньги, смеялись, конечно. Люси вдруг объявила, что намерена попробовать и выяснить все на деле, а потом рассказать об этом нам.

— И она это сделала?

— Ага. Спустя примерно неделю, она рассказала, что накануне вечером оделась так, как одеваются такие женщины, — колготки в сеточку, туфли на высоком каблуке, черная кожаная мини-юбка, блузка с большим вырезом, и села в баре одного из отелей, где любят останавливаться бизнесмены. Долго ждать не пришлось, сказала она, и скоро к ней подошел мужчина.

— И Люси все рассказывала вам?

— Не очень подробно. Она знает, где нужно придержать язык, но сказала, что они поговорили, очень по-деловому, вежливо и все такое, обсудили, так сказать, финансовый вопрос, после чего поднялись в его номер и… сделали все, о чем договорились.

— И вы ей поверили?

— Не сразу. Понимаете, это был из ряда вон выходящий поступок, но…

— В конце концов вы поверили?

— Да. Как я говорила, Люси способна удивить вас, шокировать, она любит опасность, эмоциональное возбуждение. Я думаю, что она получила удовольствие, когда показывала мне деньги, полученные за это, две сотни фунтов.

— Она же могла взять эти деньги в банке.

— Могла, конечно… Но это все, что мне известно об этом эпизоде.

Дженни сделала еще несколько пометок в блокноте. Пат вытянула шею, пытаясь прочитать написанное.

— У вас, должно быть, очень интересная работа, — сказала она.

— В ней есть некоторые приятные особенности.

— Вы прямо как та дама, что играет в телесериале «Главный подозреваемый».[19]

— Только я не женщина-полицейский, Пат. Я всего лишь консультант-психолог.

— Все равно, согласитесь, это увлекательно, — возразила Пат, шмыгая носом. — Ловить преступников и тому подобное.

Вот уж никогда Дженни не думала, что ловить преступников — это увлекательное занятие, но решила не лишать Пат ее иллюзий и продолжила беседу:

— Люси изменилась, когда встретила Терри?

— Конечно. Так и должно быть, верно? Она стала более сдержанной, больше времени проводила дома. Терри — небольшой любитель развлечений, короче, домосед, поэтому она уже не ходила по клубам. А к тому же он еще и ревнивец, этот Терри — вы понимаете, о чем я, — поэтому, после того как они поженились, она уже не могла себе позволить даже взглянуть на кого-то. Все разговоры только о Терри, никого, кроме Терри.

— Они любили друг друга?

— Мне казалось, да. Просто помешались друг на друге. По крайней мере если судить по ее словам. Она казалась счастливой.

— Вернемся, с вашего позволения, немного назад. Вы присутствовали при их знакомстве?

— Она утверждала, что да, но я, хоть убей, не могу вспомнить, как они встретились.

— А когда это произошло?

— Почти два года назад, в июле. Помню, был жаркий душный вечер. Мы пошли на девичью вечеринку в один паб в Сикрофте. Настоящий паб — там и номера были, и танцпол.

— Что вам запомнилось?

— Люси уходила домой одна. Она сказала, что у нее не хватает на такси, поэтому она торопится на последний автобус. Хоть я к тому времени уже прилично выпила, но хорошо помню, что просила ее быть осторожной: Сикрофтский насильник мог быть где-то рядом.

— И что она сказала?

— Она лишь как-то странно посмотрела на меня и ушла.

— А вы в тот вечер видели Терри? Наблюдали момент их знакомства?

— Думаю, что видела его в баре, но вот вместе — не помню.

— Что Люси потом рассказывала?

— Что она поговорила с ним, когда заходила в бар выпить, и он внешне ей понравился, потом они встретились, когда Люси выходила, и пошли вместе в другой паб. Не могу припомнить, в какой. Я была, прямо скажем, нетрезва. С того времени это была уже другая Люси. И у нее уже никогда не хватало времени на прежних друзей.

— Вы когда-нибудь бывали у них в гостях? Может, обедали вместе?

— Раза два-три, вместе с моим женихом Стивом. Мы помолвились год назад. — Она подняла руку с кольцом — блеснул бриллиантик. — В августе мы собираемся пожениться и уже забронировали поездку на время медового месяца. Поедем на Родос.

— А вы ладили с Терри?

Пат чуть заметно вздрогнула:

— Нет. Он мне не нравится. И никогда не нравился. Стив считает его нормальным парнем, а я… В общем, мы перестали общаться. В нем есть что-то такое… неприятное, что ли… Да и Люси… сама на себя непохожа, когда он рядом, как будто находится под действием наркотика.

— Что вы имеете в виду?

— Я же сказала «как будто», потому что знаю: она не принимает наркотики, но, когда они вместе, Люси бывает неестественно возбуждена, слишком много говорит, перескакивает с одного на другое.

— Вы когда-нибудь видели на теле Люси признаки насилия?

— Это синяки, ссадины?

— Да.

— Нет. Никогда.

— Вы не заметили в последнее время, что она стала более замкнутой, может, чего-то боялась?

Прежде чем ответить, Пат несколько секунд покусывала кончик большого пальца, потом сказала:

— Я об этом не задумывалась, но вы спросили, и я припомнила: последние несколько месяцев она стала более нервной, растерянной, как будто у нее проблемы и все мысли этим заняты.

— Она относится к вам с доверием?

— Нет. Между нами уже нет прежней дружбы. Он что, действительно ее бил? Не знаю, как вы считаете, но я понять не могу, как женщина, в особенности такая, как Люси, могла допустить, чтобы ее терроризировал собственный муж!

А Дженни понимала, но не видела причины переубеждать Пат. Если Люси чувствовала, как будут относиться к ней прежние друзья, то нет ничего удивительного, что она сблизилась с Мэгги Форрест, которая ей сочувствовала.

— Люси когда-нибудь рассказывала вам о своем прошлом, о детстве?

Перед тем как ответить, Пат посмотрела на часы:

— Нет. Я знаю лишь, что она откуда-то из пригородов Гулля, где жизнь была ужасно скучной. Она не могла дождаться момента, когда сможет вырваться оттуда, и практически не поддерживала отношений с семьей, особенно после того как у нее появился Терри. Вы знаете, мне надо идти. Надеюсь, что хоть чем-то вам помогла. — Она встала.

Дженни поднялась и пожала протянутую руку:

— Спасибо. Вы мне очень помогли.

Проводив глазами Пат, спешившую в банк, она тоже взглянула на часы. У нее еще оставалось достаточно времени, чтобы доехать до окрестностей Гулля и выслушать, что родители Люси расскажут о своей дочери.


Бэнкс уже несколько дней не появлялся в своем кабинете в Иствейле, и куча бумаг на его столе увеличивалась с каждым днем, к тому же он временно исполнял обязанности старшего полицейского инспектора Гристхорпа. Потому, когда он после беседы с Джефом Бригхаусом все-таки выбрал время на то, чтобы заглянуть в отделение, он ужаснулся горам отчетов, бюджетных проверок, служебных записок, заказов, сообщений о телефонных звонках, криминальной статистики и различных циркуляров, ожидающих его отметки о прочтении. Он решил хотя бы немного разгрести бумажные завалы, а после пригласить Энни Кэббот посидеть с ним в «Куинс армс», немного выпить и обсудить ход расследования дела Джанет Тейлор, а может быть, и попытаться продолжить вечер…

Оставив для Энни сообщение с просьбой заглянуть в его офис в шесть часов, Бэнкс запер дверь и взгромоздил кипу бумаг на письменный стол. Он так замотался, что даже не перевернул лист настенного календаря с апреля на май. Бэнкс сменил фото каменного моста в Линтоне на фотографию устремленного вверх решетчатого окна в восточной стене кафедрального собора Йорк-Минстер с розово-белыми майскими цветами на заднем плане.

Четверг, одиннадцатое мая. Трудно поверить, но прошло всего три дня после ужасающего открытия в доме тридцать пять на Хилл-стрит. Таблоиды уже радостно потирали руки, называя это место «Дом ужасов доктора Терри»,[20] и даже еще хуже — «Дом Пэйна».[21] Каким-то образом им удалось раздобыть фотографии Терри и Люси Пэйн: фото Терри было, похоже, вырезано из групповой школьной фотографии, а Люси — из бюллетеня отделения банка «НэтУэст», в котором она работала. Обе фотографии были весьма плохого качества, и, чтобы узнать запечатленных на них людей, надо было сначала прочесть, кто они такие.

Бэнкс включил компьютер и ответил на электронные письма, на которые, по его мнению, следовало ответить, а затем принялся разбирать бумаги на столе. Ничего особенного за время его отсутствия не произошло. Основную озабоченность вызывала серия дерзких ограблений почтовых отделений, грабитель в маске угрожал сотрудникам и посетителям длинным ножом и грозил распылить аммиак. Пока обошлось без пострадавших, однако никто не мог гарантировать, что их не будет в дальнейшем. За месяц на территории Западного округа произошло четыре таких ограбления. Сержант уголовной полиции Хатчли предоставил бумагу с описью информации, скопившейся в его картотеке. Помимо ограблений, наиболее серьезным преступлением в их округе было похищение черепахи, которую угораздило заснуть в картонном ящике в саду одного из жителей, откуда ее и украли, прихватив заодно велосипед и газонокосилку.

Обычные дела. И Бэнкс, читая об этих привычных, заурядных преступлениях, вдруг, после всех ужасов подвала в доме Пэйнов, почувствовал даже какое-то странное успокоение.

Он включил радио как раз в тот момент, когда передавали медленную часть последней фортепианной сонаты Шуберта. Внезапно он ощутил сильную головную боль, осторожно помассировал лоб и переносицу — не помогло, тогда он запил чуть теплым кофе две таблетки парацетамола и, отодвинув злополучную груду бумаг, попытался забыться в нежных волнах музыки. В последние дни у него все чаще болела голова, Бэнкса мучила бессонница и он испытывал странное нежелание идти на работу. Это напоминало ему то состояние, в котором он пребывал перед переездом из Лондона в Йоркшир. Тогда он был на грани нервного срыва и теперь опасался, не грозит ли ему то же самое. Когда удастся выкроить время, решил он, надо будет наконец-то показаться доктору.

Телефонный звонок вывел его из состояния задумчивости — такое случалось столь часто, что стало привычным. Поморщившись, он взял в руку ненавистный телефон и промычал:

— Бэнкс.

— Это Стефан. Вы просили меня держать вас в курсе дела.

— Да, Стефан, — ответил Бэнкс уже совершенно другим тоном. — Что нового?

Бэнкс слышал какие-то голоса на заднем плане. Стефан, вернее всего, звонил из Миллгарта. Или из дома Пэйнов.

— Есть хорошая новость. На мачете, которым Пэйн убил констебля Морриси, найдены отпечатки его пальцев; кроме того, из лаборатории сообщили, что желтые синтетические волокна от веревки найдены в соскобе из-под ногтей Люси Пэйн, а на рукаве ее халата обнаружена кровь Кимберли Майерс.

— Так, значит, она была там, — произнес Бэнкс.

— Похоже на то. Правда, она может сказать, что волокна оказались у нее под ногтями, когда она развешивала белье. У них такая же веревка натянута между деревьев на заднем дворе. Я сам видел.

— Да, но кровь?

— Это ей будет объяснить сложнее, — сказал Стефан. — Крови не очень много, но достаточно, чтобы доказать ее присутствие в подвале.

— Спасибо, Стефан. Это действительно хорошая новость. А у Теренса Пэйна?

— То же самое. Кровь и желтые волокна. Ну и большое количество крови констебля Морриси.

— Нашли последнее тело?

— Нашли, точнее сказать, скелет — в саду. Таким образом, обнаружены все пять трупов.

— Скелет? Сколько же времени потребовалось, чтобы тело превратилось в скелет?

— Это зависит от температуры и активности насекомых, — ответил Стефан.

— Могло ли такое произойти за месяц или около того?

— Да, хотя последние месяцы были не очень теплыми.

— А в принципе возможно?

— Да.

Лиан Рей пропала тридцать первого марта, это могут быть ее останки.

— Еще осталась неисследованной большая часть сада, — продолжал Стефан. — Ребята копают очень медленно и осторожно, боясь повредить кости. Я договорился, чтобы нам в помощь прислали ботаника и энтомолога из университета для осмотра места преступления. Они помогут нам установить время смерти.

— На жертве сохранились хотя бы фрагменты одежды?

— Нет. Ничего.

— Ну что ж, Стефан, постарайтесь поскорее идентифицировать труп и, как только будут результаты, сразу свяжись со мной.

— Будет исполнено.

Положив трубку, Бэнкс подошел к раскрытому окну и украдкой достал запрещенную ему сигарету. Вторая половина дня была жаркой и душной, в воздухе чувствовалась какая-то особая напряженность — будет дождь, возможно, с грозой. Конторщики, спешившие домой, поднимали головы, словно принюхиваясь к воздуху, и доставали зонтики. Владельцы магазинов закрывали окна и сворачивали тенты. Бэнкс снова вспомнил о Сандре. Когда она работала в общественном центре на Норт-Маркет-стрит, они, перед тем как идти домой, встречались и частенько заходили в «Куинс армс», чтобы выпить. Счастливые денечки… А может быть, ему это только кажется. И вот теперь она беременна ребенком Шона.

Звучала музыка Шуберта, ясное, элегическое вступление к финалу сонаты си-бемоль. Головная боль слегка утихла. Он помнил, что Сандра во время беременности не светилась радостью приближающегося материнства. Она страдала по утрам от невыносимых приступов тошноты и, хотя не злоупотребляла, продолжала пить вино и покуривать. Она по-прежнему ходила на выставки и на спектакли, встречалась с подругами и, когда недомогание мешало ей вести привычный образ жизни, злилась и жаловалась.

На седьмом месяце (Сандра была беременна Трейси) она поскользнулась на льду и провела оставшееся до родов время в гипсе. Это раздражало и бесило ее, потому что не позволяло бродить по городу с камерой, как она любила, и закрыло ее в стенах их убогой маленькой квартиры. Она в тоске провела там всю зиму, состоявшую из череды серых дней, а Бэнкс в это время пропадал на работе, словно позабыв о доме. Ну что ж, может быть, Шон будет уделять ей больше времени. Возможно, если бы Бэнкс тогда…

Он встряхнул головой: не хотелось представлять, какой именно круг ада предназначен для невнимательных мужей и отцов. В дверь постучали: Анна Кэббот просунула в приоткрытую дверь голову и отвлекла от приступа самобичевания.

— Я не ошиблась? Ты пригласил меня на шесть часов?

— Да. Прости, Энни. Задумался.

Бэнкс надел пиджак, проверил бумажник, похлопал по карманам в поисках сигарет, бросил из-за плеча прощальный взгляд на груды бумаг на столе, к которым он толком и не притронулся. Да черт с ними! Если они рассчитывают на его упорный труд в деле расследования преступлений, то пусть потерпят с этой ненавистной, никому не нужной канцелярщиной.


Когда Дженни, проезжая сквозь сплошную стену проливного дождя, увидела перед собой безобразное скопище уродливых кранов, возвышающихся над гулльскими доками, она в тысячный, наверное, раз спросила себя, за каким чертом ее снова принесло в Англию. Еще и в Йоркшир! Особенных семейных привязанностей она не ощущала. Дженни была единственным ребенком у родителей, которые, перестав работать, проживали в Сассексе. Прежде и мать, и отец с головой были поглощены работой: он — историк, она — физик, поэтому Дженни почти все детство провела не с родителями, а с часто менявшимися нянями или девушками-иностранками, которые помогали по хозяйству и присматривали за ней, но главной их целью было изучение языка. А поскольку родители были увлечены наукой, Дженни чаще чувствовала себя предметом исследования или эксперимента, чем дочерью.

Это ее не волновало — она и не подозревала, что может быть иначе. Дженни и сама по этой модели строила свою жизнь, которую тоже воспринимала как эксперимент. Временами она оглядывалась назад, и способ ее существования казался ей мелким и эгоистичным, тогда Дженни впадала в панику, а иногда ей казалось, что все прекрасно.

В декабре ей исполнится сорок, а она все еще одинока — никогда, по крайней мере юридически, не состояла в браке, — но, хотя Дженни засиделась в девках, она чувствовала себя полной сил и сдаваться не собиралась. У нее была интересная работа, репутация хорошего профайлера и пока еще стройная фигура; для поддержания репутации ей требовалось все больше и больше знаний, а для сохранения форм она все усерднее занималась в университетском гимнастическом зале, дабы избежать появления лишних фунтов, несмотря на любовь к хорошей еде и винам.

Так почему же она временами чувствует себя такой усталой и опустошенной? Почему ее никогда не покидает чувство, будто она спешит куда-то, куда никогда не доберется? Даже сейчас, под дождем, хлещущим в ветровое стекло машины, с которым мечущиеся туда-сюда стеклоочистители не могут справиться, а спидометр показывает девяносто? Она снизила скорость до восьмидесяти, но скоро стрелка спидометра снова полезла вверх вместе с нарастающей в ее душе тревогой, что она куда-то опаздывает.

Дождь кончился. Радиостанция «Классик FM» передавала «Энигма-вариации» Элгара.[22] На горизонте четко вырисовывались силуэты ТЭЦ и стоящей рядом широкой приземистой градирней; пар, который она извергала, был почти незаметен на фоне густых низких облаков. Дженни съехала с автотрассы, ведущая на восток М62 поступила так же, как и все в ее жизни, — оборвалась, бросила Дженни, не доведя до конечной точки маршрута.

Конечно, говорила она себе, в Йоркшир она вернулась потому, что бежала от плохих отношений с Рэнди. История ее жизни… У нее была отличная квартира в Западном Голливуде, которую она снимала за почти символическую плату у одного писателя, заработавшего столько денег, что он смог купить себе виллу в окрестностях Лос-Анджелеса. Она жила в нескольких шагах от супермаркета, ресторанов и клубов на бульваре Санта-Моника. Она преподавала и вела исследовательскую работу в Калифорнийском университете, и у нее был Рэнди. Но у него была привычка спать с двадцатилетними симпатичными студентками-преддипломницами.

После очередной не очень бурной разборки Дженни решила, что с нее хватит, и сбежала обратно в Иствейл. Возможно, именно этим и объясняется ее вечная спешка, думала она, ей отчаянно хотелось обрести дом — безразлично где, скрыться от непростых отношений и сразу обрести другие, нормальные. Так она себе это представляла. К тому же — и это обстоятельство было важным — в Иствейле жил Алан. Если он — хотя бы отчасти — являлся причиной ее отъезда, то почему бы ему — отчасти — не быть причиной возвращения? Но думать об этом ей почему-то не хотелось.


Дорога М62 влилась в А63, и вскоре впереди справа Дженни увидела размытые контуры моста Хампер-бридж, величественно нависшего над широким устьем и открывающего путь в туманы и болота Линкольншира и Малой Голландии. Вдруг несколько лучей солнца пронзили косматые облака как раз в тот момент, когда «Нимрод»[23] почти достиг кульминации. Какая красота… Она вспомнила, как в Лос-Анджелесе Рэнди обожал показывать ей красивые и памятные места, когда в первые дни знакомства они ездили, ездили и ездили по этому огромному, растянувшемуся на много миль городу: силуэт пальмы на фоне кроваво-оранжевого неба, громадная яркая полная луна над надписью «ГОЛЛИВУД». Этого не увидишь нигде, только в Америке…

Дженни съехала на первую придорожную площадку и развернула карту. Облака понемногу рассеивались, пропуская солнечный свет, но дорога была почти сплошь покрыта лужами, и проходящие по ней легковые машины и грузовики ежесекундно грозили обрушить на нее потоки воды.

Родители Люси жили рядом с дорогой А164, идущей на Беверли, значит, она не должна будет ехать через центр Гулля. Она проехала через беспорядочно застроенную западную окраину и вскоре стояла перед домом, в котором жили Клайв и Хилари Ливерсидж. Ухоженный одноквартирный дом с эркером стоял в изогнутом в форме полумесяца ряду похожих домов плотно, стена к стене. Не слишком-то подходит для молоденькой девушки, подумала Дженни. В детстве ее родители часто переезжали с места на место, и она, родившись в Дареме, впоследствии жила в Бате, Бристоле, Эксетере, Норидже — университетских городах, где было полно молодежи. Ей никогда не приходилось прозябать в такой скучной тихой заводи, как эта.

Дверь открыл невысокий полный мужчина с мягкими седыми усами. Он был одет в зеленую шерстяную куртку с пуговицами, ни одна из которых не была застегнута, и темно-коричневые брюки, поверх пояса свешивался объемистый живот. Ремень вряд ли бы помог удержать брюки при такой фигуре, подумала Дженни, заметив подтяжки.

— Клайв Ливерсидж?

— Проходите, милая, — ответил он. — Вы, должно быть, доктор Фуллер.

— Это я, — подтвердила Дженни, следуя за ним по узкой прихожей, из которой дверь со стеклом вела в гостиную: обитый красным велюром мебельный гарнитур из трех предметов, электрокамин с углями-муляжами; стены оклеены полосатыми обоями. Почему-то Дженни представляла себе жилище, в котором росла Люси Пэйн, совершенно другим. Бэнкс говорил, что мать Люси инвалид, теперь она убедилась: бледная кожа и глаза в темных подглазьях, как у енота. Хилари Ливерсидж сидела на софе, привалившись к спинке, укрытая по пояс шерстяным одеялом. Кожа на ее тонких руках была сморщенной и дряблой, но глаза с желтоватыми белками смотрели живо и внимательно. Дженни не знала, в чем причина ее нездоровья, и решила, что у нее одна из тех неопасных хронических болезней, которые некоторым людям под конец жизни доставляют настоящее удовольствие.

— Ну, как она? — спросил Клайв Ливерсидж таким тоном, словно Люси поранилась, упав с велосипеда. — Нам сказали, ничего серьезного. Она идет на поправку?

— Я видела ее сегодня утром, — ответила Дженни. — Она выздоравливает.

— Бедная девочка, — вздохнула Хилари. — Подумать только, что ей пришлось испытать. Передайте, что мы приглашаем ее побыть с нами, когда ее выпустят из больницы.

— Я приехала, чтобы узнать, какой Люси была в детстве, подростком, — начала Дженни.

Супруги Ливерсидж переглянулись.

— Да… обыкновенной, — произнес после паузы Клайв.

— Нормальной, — добавила Хилари.

Ну да, подумала Дженни. Нормальные девушки каждый день только и делают, что выходят замуж за убийц. Даже если Люси не могла предотвратить преступления, с ней самой явно происходило что-то странное, необычное. Дженни ясно ощутила это во время сегодняшней короткой беседы в больнице. Ощутила настолько ясно, что могла даже описать ее состояние заумными психологическими терминами — Дженни повидала достаточно таких случаев в своей практике. Но главное было не это: Дженни поняла, что Люси со всеми ее странностями — это последний фрагмент, которого не хватало, чтобы решить головоломку.

— Как она училась в школе? — задала очередной вопрос Дженни.

— Она была очень способной, — первым ответил Клайв.

— У нее по трем предметам были высшие оценки. Хорошие оценки тоже были. Только отличные и хорошие, — поддержала его Хилари.

— Она могла бы поступить в университет, — с гордостью объявил Клайв.

— Почему не поступила?

— Не захотела, — сказал Клайв. — Ей хотелось посмотреть мир, начать самостоятельную жизнь.

— Она была честолюбивой?

— Люси не была тщеславной, если вы это имели в виду, — ответила Хилари. — Разумеется, она, как все молодые люди, хотела самостоятельности, но она не думала, что для этого ей необходим университетский диплом. Мне кажется, роль диплома в жизни сильно завышена, или вы так не думаете?

— Да, пожалуй, вы правы, — согласилась с ней Дженни, у которой были степени бакалавра и доктора наук. — Люси была прилежной ученицей?

— Я бы не сказала, — продолжила отвечать на ее вопросы Хилари. — Она учила все, что надо было, чтобы переходить из класса в класс, но зубрилкой не была.

— В школе ее любили?

— Она, казалось, ладила со всеми детьми. По крайней мере нам на нее не жаловались.

— Не участвовала в травлях, драках?

— Нет. Правда, одна девочка говорила, что Люси ее обижала, обвиняла Люси в том, что она с угрозами требовала денег.

— И чем все кончилось?

— Да ничем. Это был просто наговор.

— Вы поверили Люси?

— Да.

— И поэтому ничего не предпринимали?

— Ну да. Раз они не смогли доказать ничего из того, в чем ее обвиняли.

— Больше никаких инцидентов не было?

— Нет.

— Чем она занималась после школы?

— Она не особенно любила спорт, но принимала участие в постановке нескольких школьных спектаклей. Это было здорово, ты помнишь, моя милая? — обратился Клайв к жене.

Хилари Ливерсидж утвердительно кивнула головой.

— У нее были сильные увлечения?

— Она натура увлекающаяся, и если уж что ей в голову вступало, то остановить ее было невозможно, но я бы все-таки не сказала, что у нее были особо сильные увлечения.

— А как она вела себя дома? Как вы все уживались?

Супруги снова переглянулись. В этом не было ничего необычного, но Дженни это немного насторожило.

— Отлично. Вела она себя тихо, как мышка. Никогда никаких неприятностей, — ответил Клайв.

— А когда она уехала из дому?

— Когда ей исполнилось восемнадцать. Она нашла работу в банке, в Лидсе. Мы не препятствовали.

— Да и вряд ли получилось бы, — добавила Хилари.

— А потом вы часто виделись с ней?

Лицо Хилари помрачнело.

— Она говорила, что не может приезжать сюда так часто, как ей хочется.

— Когда вы встречались с ней в последний раз?

— На Рождество, — ответил Клайв.

— На последнее Рождество?

— Нет, годом раньше.

Пат Митчелл тоже говорила, что Люси отдалилась от родителей.

— Значит, семнадцать месяцев назад?

— Да, так.

— Она звонила вам или писала?

— Писала хорошие письма, — сказала Хилари.

— Что она рассказывала вам о своей жизни?

— Рассказывала о работе и о доме. По ее словам, все было хорошо. Обычно.

— А о работе Терри в школе?

Очередной обмен взглядами был красноречивее многословного ответа.

— Нет, — отрицательно помотал головой Клайв. — Да мы и не спрашивали.

— Мы не одобряли, что она выскочила за первого парня, которого встретила, — пояснила Хилари.

— До Терри она дружила с мальчиками?

— Ни с кем не было ничего серьезного.

— Так вы думаете, она могла бы выбрать кого-нибудь получше?

— Мы не говорили ей ничего плохого о Терри. Он был добрым и ласковым, у него хорошая работа, перспективная.

— Но?

— Но в действительности он оказался совсем не таким, ты согласен, Клайв?

— Да. Все было как-то очень странно.

— Что именно? — заинтересовалась Дженни.

— Он, похоже, не хотел, чтобы она виделась с нами.

— А он или она когда-нибудь говорили об этом прямо?

Хилари покачала головой, ее дряблая, обвисшая кожа заколыхалась.

— Для этого не нужны слова. Мне это было и так понятно. Нам это было понятно.

Дженни сделала пометку в блокноте. Для нее то, что она сейчас услышала, было подтверждением сексуально-садистских отношений между супругами, которые она изучала в учебном центре ФБР в Квантико. Терри Пэйн начал с того, что изолировал свою партнершу от семьи. По рассказам Пат Митчелл, то же он проделал, чтобы отдалить ее от подруг.

— Что вы можете сказать о Терри?

— Временами он казался каким-то странным, но меня это не касалось, — пожала плечами Хилари.

— А что за человек Люси? Попробуйте дать ей определение, — попросила Дженни. — Например, доверчивая, наивная, самостоятельная?

— Ей не подходит ни одно, ты согласна Хилари?

— Нет, почему же, — покачала головой Хилари. — Для начала скажу, что она очень даже самостоятельная. К тому же настойчивая и упрямая. Всегда сама принимает решения и действует так, как решила. Ну вот хотя бы ее отказ от учебы в университете ради этой работы. Раз она решила, то все. То же самое было с замужеством. Она объявила: любовь с первого взгляда.

— На свадьбе вы не были?

— Поездки уже не для Хилари, — ответил Клайв и, подойдя к жене, погладил ей неподвижные ноги.

— Мы послали им телеграмму и подарок, — сказала Хилари. — Красивый сервиз «Роял Далтон».

— Вы не думаете, что Люси не хватает уверенности, самоуважения?

— Смотря что вы под этим понимаете. Она чувствует себя достаточно уверенной на работе, но не в отношениях с людьми. Она замыкается в обществе незнакомых людей, становится настороженной и сдержанной. Она не любит толпу, а вот гулять вместе с подружками ей нравилось. Обычное дело.

— Вы хотите сказать, что она склонна к одиночеству?

— До некоторой степени да. Она очень скрытная, никогда не распространяется о делах и не делится своими мыслями.

Дженни раздумывала, как бы поделикатнее узнать у стариков, мучила ли Люси животных, мочилась ли в постель, пыталась ли поджечь школу, но не знала, как подступиться к этой теме.

— А в детстве она тоже была скрытной?

— Этого мы не знаем, — сказал Клайв, глядя на жену.

— Как это?

— Понимаете, Люси не… она нам не биологическая дочь. Хилари не может иметь детей, понимаете. У нее больное сердце. Но она всегда хотела иметь ребенка, а врачи говорили, что она может умереть при родах.

Хилари, поглаживая рукой сердце, печально посмотрела на Дженни.

— Так вы удочерили Люси?

— Люси — наш приемный ребенок. Третий и, как оказалось, последний. Она прожила с нами дольше всех, и мы привыкли считать ее своей дочерью.

— Не понимаю, почему вы не сказали об этом полиции?

— А они не спрашивали, — ответил Клайв, словно гордясь своим здравомыслием.

Дженни была потрясена. Вот она, важнейшая информация, необходимая для понимания, кто такая Люси, и пока никому, кроме нее, не известная.

— Сколько лет ей было, когда она стала жить в вашей семье? — спросила Дженни.

— Двенадцать, — ответил Клайв. — Она у нас с марта девятьсот девяностого года. Я помню тот день так, словно это произошло вчера. Возможно, вы слышали об этом? Люси одна из «Олдертхорпской семерки».


Энни, вытянув ноги и откинувшись на спинку деревянного стула, удобно расположилась на нем, словно стул был изготовлен на заказ по меркам ее тела. Бэнкс всегда завидовал ее умению приспосабливаться к любой обстановке. Отхлебнув «тикстонского горького» и негромко промурлыкав что-то, она улыбнулась Бэнксу.

— Ты знаешь, я сегодня целый день тебя проклинала, — сказала она. — Поминала, так сказать, твое имя всуе.

— А я-то не мог понять, чего это у меня уши горят?

— Они должны были уже полностью сгореть.

— Все ясно. Что изрек старший инспектор Чамберс?

Энни пренебрежительно отмахнулась:

— То, что ты и предсказывал. Что моя карьера поставлена на карту и в случае любого провала… Да, кстати, он меня заботливо предостерег.

— От меня?

— Да. По его мнению, ты попытаешься вытрясти из меня информацию. Он посоветовал мне играть, плотно прижимая карты к груди, которую он, между прочим, очень внимательно рассматривал, видимо выбирая наиболее удобную для меня позу, чтобы ты ничего не разглядел.

— Что-нибудь еще?

— Да. Он сказал, что ты бабник и волокита. Это правда?

Бэнкс рассмеялся:

— Он действительно так сказал?

Энни утвердительно кивнула.

Паб «Куинс армс» был заполнен освободившимися после работы людьми и туристами, желающими отдохнуть и перекусить. Энни и Бэнксу повезло занять места за стоявшим у окна столиком; столешница, покрытая медным листом, была шершавой от мелких углублений. Через цветное стекло, красное и желтое, Бэнкс мог наблюдать за похожими на привидения прохожими, которые брели под зонтиками навстречу друг другу по Маркет-стрит. Дождь заливал окно, и стук капель по стеклам был слышен в паузах между словами. Из музыкального автомата доносилась песня двух парней из «Сэвидж Гарден» — слышались признания и жалобы на то, что они уже любили кого-то, до того как встретили ее. Пропахший табаком воздух гудел от оживленного говора.

— Ты сама-то что думаешь о Джанет Тейлор? — спросил Бэнкс. — Я не пытаюсь совать нос в ваши дела. Мне просто хочется знать, каково твое первое впечатление.

— Так я тебе и поверила. Но должна признаться, что она мне нравится и я ей сочувствую. Она стажер, у нее маловато опыта, она впервые оказалась в таком сложном положении. И делала то, что необходимо было сделать.

— Но?

— Я не допущу, чтобы мои чувства повлияли на решение. Я пока не имею полного представления, но мне кажется, Джанет Тейлор написала не всю правду в своих показаниях.

— Ты думаешь, это намеренная ложь или она просто что-то не запомнила?

— Я полагаю, мы можем истолковать наши сомнения в ее пользу. Пойми, я никогда не оказывалась в подобной ситуации, а потому не могу представить, что она чувствовала, как себя вела. Но, согласно утверждению доктора Могабе, она нанесла Пэйну семь или восемь ударов дубинкой после того, как он уже был не в состоянии действовать.

— Но он намного сильнее ее. Может быть, именно это и потребовалось, чтобы его обездвижить.

Энни покачала головой. Она вытянула ноги в проход и скрестила. Бэнкс заметил тонкую золотую цепочку вокруг лодыжки — один из многих, по его мнению, атрибутов сексуальности Энни.

— Она вышла за пределы допустимой обороны, Алан. И еще одно. Я разговаривала с врачами «скорой помощи» и медиками-спасателями, которые первыми прибыли на место преступления. Один из них рассказал, что, когда он подошел к Тейлор, которая поддерживала голову Морриси, она, кивнув на Пэйна, спросила: «Он подох? Я убила эту скотину?»

— Этот вопрос может означать что угодно.

— Я тоже так думаю. Но обвинителю ничего не стоит истолковать его как намерение убить Пэйна, доказать, что смысл вопроса — в том, достигла ли она своей цели. И это может быть интерпретировано как умысел.

— А можно истолковать и как невинный вопрос.

— Ты не хуже меня знаешь, что в таком деле вообще не может быть ничего невинного. Особенно сейчас, когда в каждом выпуске новостей трубят о деле Хэдли. И не забывай, что Пэйн был уже безоружным и лежал на полу, когда она нанесла ему несколько последних ударов.

— Откуда это известно?

— К этому времени констебль Тейлор сломала ему запястье, как она сама написала в показаниях, и отшвырнула мачете к стене, где его впоследствии и обнаружили. Кроме того, угол и сила нанесения ударов указывают на ее превосходство в росте, которым в действительности, как мы знаем, она не обладала. Пэйн ростом шесть футов один дюйм, а констебль Тейлор всего пять футов и шесть дюймов.

Бэнкс глубоко затянулся, обдумывая, что ответить Энни. И как, черт побери, он станет докладывать об этом Хартнеллу?!

— Но ей пока ничего не грозит? — спросил он.

— Мне кажется, нет, — ответила Энни, слегка потягиваясь на стуле. — Но исключать этого нельзя. Конечно, в такой ситуации даже и у самого опытного копа могла поехать крыша. Кстати, мне надо осмотреть место преступления.

— Ради бога. Хотя сомневаюсь, что там можно что-то разглядеть, после того как бригада СОКО проработала там три дня.

— Пусть так…

— Понимаю, — сказал Бэнкс. И он действительно понимал, зачем ей это надо.

Посещение места преступления — своего рода ритуальная процедура. Дело в том, что это теснее соединяло тебя с произошедшим здесь преступлением. Ты стоял там, на том самом месте, где было содеяно зло.

— Когда ты хочешь пойти?

— Завтра утром. Позже я созвонюсь с Джанет Тейлор.

— Я договорюсь с дежурным офицером, — пообещал Бэнкс. — Если хочешь, мы можем пойти туда вместе. Сейчас мне надо еще раз поговорить с Люси Пэйн, пока ее не выписали.

— Они отпускают ее?

— Да вроде. Рана быстро заживает, а мест у них вечно не хватает.

Энни поразмыслила и сказала:

— Я, пожалуй, доберусь своим ходом.

— Ты хочешь ехать одна?

— Ой, только без обид, Алан. Ничего личного, просто не хочу, чтобы нас видели вместе — это повод для сплетен. Да и вообще это неэтично.

— Ты права, — согласился Бэнкс. — Послушай, если тебе удастся выкроить немного времени вечером в субботу, то, может, поужинаем и…

Уголки губ Энни приподнялись, в карих глазах зажглась насмешка.

— Поужинаем и что?..

— Ты же знаешь «что».

— Не знаю. Скажи.

Бэнкс повел глазами вокруг, желая убедиться, что их не подслушивают, наклонился вперед. Но, прежде чем он успел сказать хоть слово, дверь раскрылась и в зал вошла констебль Уинсом Джекмен. Множество голов повернулось в ее сторону, некоторых удивил темный цвет ее кожи, другие просто не могли отвести от нее глаз: она была эффектна — величественная женщина с фигурой классической статуи. Уинсом сегодня дежурила, и Бэнкс с Энни предупредили ее, где их искать в случае необходимости.

— Простите, что беспокою вас, сэр, — сказала она, садясь на придвинутый к столу стул.

— Ну что вы, — успокоил ее Бэнкс. — В чем дело?

— Только что позвонила констебль Карен Ходжкинс из нашей команды… — Уинсом замолчала и посмотрела на Энни. — Сообщила о Теренсе Пэйне, — неуверенно продолжила она. — Час назад он умер в больнице, не приходя в сознание.

— Вот черт! — выдохнула Энни.

— Ну что ж, это сделает жизнь более интересной, — произнес Бэнкс и потянулся за следующей сигаретой.


— Расскажи мне об «Олдертхорпской семерке», — попросил Бэнкс.

Вернувшись в тот вечер домой, он поставил свежий, только что выпущенный компанией «Граммофон» диск Дюка Эллингтона с сюитой «Черные, коричневые и беж», написанной еще в 1942 году, налил в стакан на два пальца «Лафройга», и тут позвонила Дженни. Уменьшив громкость, он потянулся за сигаретой.

— Мне кажется, — продолжал он, — я что-то слышал об этом в свое время, но сейчас практически ничего не помню.

— Да я сама знаю только то, что рассказали мне Ливерсиджи, — ответила Дженни.

— Ну давай рассказывай. — Бэнкс услышал шелест бумаги на другом конце линии.

— Одиннадцатого февраля тысяча девятьсот девяностого года, — начала Дженни, — полиция и социальные работники приехали для проверки в деревню Олдертхорп, расположенную на побережье Восточного Йоркшира вблизи косы Сперн-Хед. Поводом послужило заявление о ритуальных насильственных действиях сатанистов против детей, а также сообщение о пропавшем ребенке.

— По чьей инициативе? — поинтересовался Бэнкс.

— Не знаю, — ответила Дженни. — Об этом я не спрашивала.

Бэнкс решил, что выяснит это позже:

— Хорошо. Продолжай.

— Алан, я не служу в полиции и не знаю, какие вопросы нужно задавать.

— Я уверен, ты все делала правильно. Пожалуйста, рассказывай.

— Они взяли шестерых детей из двух домов для последующей передачи на воспитание в другие семьи.

— А что в действительности там происходило?

— Поначалу в деле не было ясности. «Непристойное и распутное поведение. Ритуальная музыка, танцы и костюмы».

— Смахивает на то, что происходит ночью в субботу в полицейских участках. Что еще?

— А дальше дело становится более интересным. И гнусным. Это было одно из тех дел, которые прокуратура расследовала и довела до суда, вынесшего приговоры обвиняемым. Супруги Ливерсидж сообщили мне лишь, что шли разговоры о пытках, о детях, которых принуждали пить мочу и есть… Господи, Алан, я не сильно брезгливая, но от этого меня выворачивает наизнанку.

— Ничего удивительного…

— Их подвергали унижениям, — продолжала Дженни. — Мучили, держали по многу дней в клетках без еды, использовали в качестве сексуальных объектов в сатанинских ритуалах. Одного ребенка, девочку по имени Кэтлин Мюррей, нашли мертвой. Ее останки хранили следы пыток и сексуального насилия.

— А как она умерла?

— Ее задушили. До того ее избивали и морили голодом. Причиной, побудившей заявителя обратиться к властям, послужило то, что Кэтлин перестала посещать школу.

— И все это было доказано в суде?

— Убийство — да. Обвинение в ритуальных сатанинских действиях не выдвигалось. Мне кажется, прокуратура опасалась, что на процессе все, связанное с сатанизмом, прозвучит как бессмысленное бормотание.

— Ну и как это обнаружилось?

— Кто-то из детей рассказал об этом позже, в приемной семье.

— Люси?

— Нет. По словам супругов Ливерсидж, Люси никогда не рассказывала о том, что было. Она просто прошла через это и оставила все позади.

— Такие случаи еще были?

— Поступили аналогичные заявления из Кливленда, Рочдейла и с Оркнейских островов, их проверили, и весьма скоро разгорелся настоящий общенациональный скандал. Газеты запестрели заголовками типа «Эпидемия насилия над детьми». Социальные работники стали проявлять повышенную активность… запросы в парламент… в общем, шум был великий.

— Я помню, — со вздохом произнес Бэнкс.

— Большинство дел не дошло до суда, и никто не хотел говорить о расследовании, в котором вскрылась правда. В общем, Олдертхорп оказался не единственным. Подобная ситуация была выявлена в восемьдесят девятом году в Ноттингеме, там были обвиняемые, получившие сроки, но широкой огласки делу тогда не дали. В результате последовал доклад судьи Элизабет Батлер-Шлосс и последующая корректировка Закона о правах ребенка.

— А что произошло с настоящими родителями Люси?

— Их посадили. Супруги Ливерсидж не знают, по-прежнему они в тюрьме или вышли…

Бэнкс глотнул виски и бросил окурок в камин:

— Значит, Люси воспитывалась в семье Ливерсиджей?

— Да. Кстати, она изменила имя. Раньше ее звали Линда. Линда Годвин. Когда поднялась вся эта шумиха, она решила сменить имя. Приемные родители заверили меня, что все было легально.

Линда Годвин, она же Люси Ливерсидж, она же Люси Пэйн, подумал Бэнкс. Интересно…

— После их рассказа, какая она хорошая и способная, я все же услышала признания, что жизнь Люси была совсем не «обычной» и «нормальной», в чем они пытались меня уверить, — продолжала Дженни.

— Вот как?

— Первые два года, от двенадцати до четырнадцати лет, Люси была ну просто золотой девочкой, спокойной, смирной, внимательной и отзывчивой. Они даже беспокоились, не является ли это следствием полученной психологической травмы.

— А дальше?

— Люси даже некоторое время наблюдалась у детского психиатра. А с четырнадцати до шестнадцати она как с цепи сорвалась: перестала посещать психиатра, у нее появились парни, родители подозревали, что она занимается сексом, а потом эта история с травлей.

— Что за история?

— Ливерсиджи сказали мне: в первый раз, когда Люси обвинили, что она преследует девочку, требует у нее денег, они посчитали это случайностью и не приняли никаких мер, но Люси не унялась, потому они взялись за нее вместе с учителями и психиатром. Люси притихла. Следующие два года она казалась более замкнутой, стала менее активной, успешно окончила школу и нашла работу в банке «НэтУэст» в Лидсе. Это было четыре года назад. Казалось, что она не хочет общаться с приемными родителями. По-моему, и для них это было большим облегчением.

— Почему?

— Не знаю. Считай это интуицией, но у меня возникло ощущение, что они наконец-то прекратили опасаться Люси — того, что она сможет манипулировать ими. Хочу напомнить, это лишь неясное чувство.

— Интересно. Ну, продолжай.

— Они виделись с ней все реже, после того как она сошлась с Терри. Когда они сказали мне об этом, я решила, что именно он был инициатором разрыва с семьей и друзьями. Так обычно поступают насильники, однако теперь мне кажется, что это была ее идея — изолировать себя от всех. Ее подруга с работы, Пат Митчелл, сказала то же самое. Встреча с Терри совершенно изменила Люси, отдалив ее от прежней жизни и привычек.

— Следовательно, она либо оказалась у него в подчинении, либо обрела новую жизнь, которая оказалась предпочтительней прежней?

— Да.

Дженни рассказала ему о том, как Люси попробовала себя в роли проститутки. Бэнкс ненадолго задумался, а потом сказал:

— Это действительно интересно, но ничего не доказывает.

— Я рассказала тебе обо всем, что может иметь хоть какое-то отношение к делу. Этот случай свидетельствует о ее чудачествах, но не является поводом для ареста, иначе половина населения уже сидела бы за решеткой.

— Да больше половины. Но что важно, Дженни, — ты помогла мне сформулировать новую версию, следует над ней подумать. В частности, участвовала ли сама Люси в насильственных действиях в Олдертхорпе? Я помню, в то время писали об участии некоторых детей, что постарше, в насильственных действиях против младших братьев и сестер.

— Но что это даст, даже если удастся доказать, ведь срок давности истек?

— Пока не знаю, Дженни. Просто размышляю вслух. Что ты собираешься делать дальше?

— Завтра поговорю с кем-нибудь из работников социальной службы, попытаюсь узнать, кто принимал участие в этом деле.

— Отлично. А я, как только выберу свободную минуту, выясню, какие сведения есть в полиции. Обязательно должны быть отчеты, документы. Ну а потом?

— Хочу съездить в Олдертхорп, поговорить с людьми, которые помнят эту историю.

— Только будь осторожной, Дженни. Там многие еще не успокоились после испытанного ужаса, хотя прошло уже девять лет.

— Постараюсь.

— И не забывай, в деревне могут оставаться и те, кому в свое время удалось скрыться от расследования, и сейчас они могут посчитать твой приезд началом нового разбирательства.

— Это как раз и придает мне уверенности в собственной безопасности.

— А другие дети… Тебе о них что-нибудь известно?

— Только то, что все они были в возрасте от восьми до двенадцати лет.

— Где они теперь, тоже не выяснила?

— Нет. Ливерсиджи не знают. Да я и не спрашивала.

— Не отчаивайся. Мы сделаем из тебя детектива.

— Нет уж, спасибо.

— Давай подумаем, как их разыскать. Они смогут рассказать нам о Люси больше, чем ее приемные родители.

— Хорошо. Начну с того, что выясню, согласятся ли социальные работники говорить со мной.

— Держу пари, что будут не очень рады. Самое лучшее — найти пенсионера или того, кто перешел на другую работу. Для них рассказ о прошлых делах уже не кажется предательством.

— Я как-никак психолог, уж сама разберусь.

Бэнкс рассмеялся в трубку:

— Телефонная линия иногда искажает информацию, так что в данном случае произошло смешение обязанностей детектива и психолога.

— Прибереги эту шутку для своих тупоголовых коллег.

— Спасибо тебе, Дженни. Ты проделала колоссальную работу.

— Я еще только начала.

— Держи меня в курсе.

— Обязательно.

Когда Бэнкс положил трубку, королева госпела Махалия Джексон пела «Приди же, Воскресенье». Убавив громкость и взяв недопитый бокал, он вышел на небольшой балкон, нависавший над водопадом Грэтли. Дождь уже кончился, но до этого, во время ливня, шум падающих капель был таким сильным, что почти перекрывал рокот водопада. Солнце только что село, и яркие розовые и оранжевые отблески угасали на западе, пробиваясь сквозь темные облака, в то время как темнеющая восточная часть неба из бледно-голубой становилась чернильно-синей. Сразу за водопадом виднелось пастбище, по которому бродили овцы. Посреди пастбища стояло несколько огромных старых деревьев, на которых обосновались грачи, по утрам часто будившие Бэнкса своими шумными перебранками. Он был уверен, что грачи — самые вздорные и невоспитанные птицы. Позади пастбища долина шла под уклон к берегу протекавшей на расстоянии чуть больше мили от его дома реки Суэйн. На противоположном холмистом берегу в слабеющем вечернем свете Бэнкс еще мог рассмотреть огромный зияющий вход в Вороний утес, похожий на разинутый в улыбке рот скелета. Стены этого древнескандинавского строения, выложенные сухой кладкой, все еще рельефно выделялись на фоне меркнущего вечернего неба. Посмотрев направо, он увидел колокольню хелмторпской церкви, стоявшую в самом низу долины.

Бэнкс взглянул на часы. Еще не слишком поздно, можно дойти до паба «Собака и ружье», выпить пинту пива, а может, поговорить с завсегдатаями из местных, с которыми он свел знакомство после переезда. Нет, решил он, компания ему сейчас не нужна; надо о многом подумать: каковы могут быть последствия смерти Терри Пэйна, где искать останки Лиан Рей и что может дать для расследования информация, полученная Дженни Фуллер о прошлом Люси. Бэнкс вдруг подумал, что, после того как он занялся делом Хамелеона, его стало все сильнее тянуть к одиночеству и все менее — к легкой трепотне в баре. Скорее всего, решил он, расследование страшного преступления, реальное ощущение присутствия зла сделали разговоры о пустяках совершенно несовместимыми с возложенной на него ответственностью за происходящее.

Да еще известие о беременности Сандры продолжало его мучить, возвращало к воспоминаниям о прежней жизни, которую он старался забыть. Бэнкс понимал, что не может добавить веселья ни в одну компанию, но и ложиться спать в такую рань ему тоже не хотелось. Он вошел в комнату, добавил в бокал виски, взял сигареты и, снова выйдя на балкон, продолжил наблюдать последние отблески закатного света. Из далеких вересковых зарослей донеслась трель кроншнепа, Махалия Джексон продолжала вести мелодию уже без слов: слова она уже давно пропела.

10

Пятничное утро для Мэгги началось неудачно. Она провела беспокойную ночь, часто просыпалась от неясных, пугающих сновидений, которые исчезали тотчас, когда она вздрагивала от собственного крика, пытаясь убежать от опасности. Вновь засыпала не сразу, и не только из-за колотящегося сердца, но и из-за зловещих голосов и шума, доносившихся из дома напротив. Неужели полиция вообще никогда не спит?

Проснувшись в очередной раз от кошмара, она сходила на кухню за стаканом воды и, выглянув в окно спальни, увидела нескольких офицеров полиции в форме: они грузили в фургон с работающим мотором картонные коробки. Другие втаскивали в дверь какие-то странные устройства, и вскоре Мэгги почудилось, что она видит призрачное свечение, мечущееся за опущенными шторами гостиной дома номер тридцать пять. В саду перед фасадом дома продолжались раскопки; место раскопок было закрыто парусиновыми ширмами и освещалось фонарями, установленными внутри, поэтому Мэгги могла разглядеть, как на экране, лишь увеличенные и деформированные тени мужских силуэтов. Эти пугающие фигуры перебирались в ее следующий ночной кошмар, и она в конце концов перестала понимать, спит она или бодрствует.

Она окончательно проснулась в самом начале восьмого и направилась на кухню, полагая, что чашка чая поможет ей успокоиться. Мэгги думала сегодня продолжить работу над сказками братьев Гримм, — возможно, примется за «Гензель и Гретель»; эскизами к сказке «Рапунцель» она была вполне довольна, потому ей хотелось хотя бы на несколько часов выбросить из головы мысли о доме напротив.

Вскоре она услышала, как к крыльцу подъехал разносчик почты, и газета упала на коврик, лежащий перед дверью в прихожей. Мэгги подняла ее, вернулась на кухню.

Статья Лорейн Темпл, напечатанная на первой полосе, сразу бросилась в глаза; рядом с ней, под заголовком, набранным более крупным шрифтом, было сообщение о том, что Терри Пэйн умер, не приходя в сознание. Газета поместила еще и фотографию Мэгги, хотя она не давала на то разрешения. Должно быть, фотограф сделал снимок, когда она шла в паб на встречу с Лорейн, подумала она: ее запечатлели в тех же джинсах и светлом пиджаке, что были на ней в тот вторник.

«ДОМ ПЭЙНОВ: ЧТО РАССКАЗЫВАЕТ СОСЕДКА» — гласил заголовок, а статья подробно сообщала о том, как Мэгги, услышав подозрительные звуки из дома тридцать пять, расположенного по другую сторону Хилл-стрит, позвонила в полицию. Называя Мэгги подругой Люси Пэйн, журналистка излагала, что пришлось вытерпеть Люси, которая было жертвой домашнего насилия, как она боялась своего мужа. Все написанное с достаточной точностью соответствовало словам Мэгги. Но не обошлось и без ложки дегтя. Согласно источникам в Торонто, писала в своей статье Лорейн Темпл, Мэгги Фостер и сама находится в бегах от жестокого супруга, Уильяма Берка, практикующего в Торонто адвоката; подробно осветила время, проведенное Мэгги в больнице, и бесплодные попытки удержать мужа на расстоянии с помощью судебных решений. Изображая Мэгги нервной, бесцветной женщиной, этакой серой мышкой, Лорейн Темпл также упомянула и о том, что она посещает местного психиатра, доктора Симмс, которая «отказалась от каких-либо комментариев».

Журналистка закончила статью предположением, что из-за собственных психологических проблем Мэгги склонна излишне доверять людям, попавшим в похожую ситуацию. Лорейн не могла в открытую заявить, что считает Люси виновной — закон об ответственности за клевету сурово наказывает за это, — но она заронила сомнение в души читателей, что Люси неискренна и вполне могла обвести вокруг пальца слабую и легковерную Мэгги. Конечно, это была чушь, но чушь, эффективно воздействующая на мозги.

Как она могла так поступить, запаниковала Мэгги. Теперь все знают, что она жертва семейного насилия. И всякий раз, когда она выйдет на улицу, соседи, прохожие и даже кассирши в магазинах будут смотреть на нее кто с жалостью, а кто и с обвинением: сама виновата. Многие будут просто отводить глаза или вообще прекратят с ней разговаривать, считая, что она связана с событиями в доме Пэйнов. Даже совершенно незнакомые люди, которые узнают ее по фотографии, начнут проявлять к ней нездоровый интерес. Возможно, и Клэр перестанет ее навещать — она, кстати, не заходила к ней в гости с того дня, когда встретилась здесь с полицейским, и Мэгги уже начала волноваться: уж не случилось ли с девочкой что-нибудь.

Самое страшное, что эта история может дойти до Билла.

Да что там! Она действительно сама виновата: хотела помочь несчастной Люси, вызвать у людей сочувствие, а в результате и ей не помогла, и себе сделала только хуже. Какая глупость была довериться Лорейн Темпл! Одна поганая статейка — и весь ее новый, но ничем не защищенный мир будет разрушен. А так и будет. Как это несправедливо!

Так думала Мэгги, заливаясь слезами за кухонным столом. Это было действительно несправедливо.


После недолгого, но здорового ночного сна — благодаря внушительной порции «Лафройга» и Дюку Эллингтону — Бэнкс в восемь тридцать утра в пятницу уже входил в свой кабинет в Миллгарте. Первое, что он увидел на письменном столе, была записка Стефана Новака, сообщающая: скелетные останки, обнаруженные в саду дома Пэйнов, не принадлежат Лиан Рей. Имей Бэнкс хотя бы самую слабую надежду, что Лиан по прошествии столь долгого времени все еще жива, он бы запрыгал от радости, но, прочитав записку, он лишь в растерянности потер лоб: получалось, что найдена еще одна жертва Пэйна. Через три гудка Новак взял трубку. Было похоже, что Бэнкс помешал его разговору по другому телефону, но Стефан, невнятно пробормотав что-то собеседнику, переключил внимание на Бэнкса.

— Простите, что не сразу ответил.

— Проблемы?

— Да нет, все как всегда. Сейчас выйду из дома…

— А, долгие проводы… Послушайте, по поводу этой идентификации…

— Все точно, сэр. Проверили по данным стоматологической карты. Результаты ДНК-теста будут позднее. Это точно не Лиан Рей. Я сейчас направляюсь в дом, там парни продолжают искать.

— Так кто же это, черт возьми?

— Не знаю. Пока известно, что это молодая женщина лет двадцати, а то и чуть меньше, пробыла в земле несколько месяцев и во рту у нее стальная коронка.

— Чем это нам поможет? — спросил Бэнкс, роясь в закоулках памяти.

— Она, скорее всего, из Восточной Европы. Тамошние стоматологи до сих пор используют металл в зубопротезировании.

Точно. Теперь Бэнкс вспомнил: об этом говорил дантист, привлеченный судмедэкспертами к расследованию.

— Так, значит, из Восточной Европы?

— Вполне возможно, сэр.

— Ясно. Есть надежда на то, что результаты сравнения ДНК Пэйна и Сикрофтского насильника будут получены на этой неделе?

— Позвоню им сегодня и выясню.

— Отлично. Спасибо, Стефан, держите их под контролем.

— Слушаюсь.

Бэнкс выключил телефон. Одно из первых указаний начальника окружной полиции Хартнелла после формирования команды Бэнкса касалось создания в ее составе специальной группы. Полицейские, входившие в нее, должны были вести постоянный учет всех пропавших на территории Великобритании людей и отслеживать результаты дел по их розыску. Особенное внимание было приказано обращать на девочек-подростков — «пропашек», как их называли в команде, — блондинок, если у них не было особых причин пуститься в бега, а исчезли они по пути домой из клубов, пабов, кинотеатров. Но ни одна из них не вписывалась в критерии, которыми руководствовались при розыске Хамелеона, кроме девушки из графства Чешир, которая два дня спустя нашлась живой и сильно раскаивающейся в том, что, уединившись на два дня со своим бойфрендом, позабыла поставить в известность об этом своих родителей. Был и печальный случай: девушка из Линкольна, которая, как впоследствии выяснилось, погибла в ДТП, но поначалу не была идентифицирована. И вот теперь труп девушки, предположительно из Восточной Европы.

Бэнкс ненамного продвинулся в размышлениях и догадках, когда дверь его кабинета раскрылась и констебль Файли положил перед ним на стол утренний выпуск газеты «Пост».


Энни припарковала свою розовую «астру» и пошла к дому тридцать пять. Деревья на Хилл-стрит защищали ее глаза от утреннего солнца. Полицейская лента ограждала часть тротуара перед каменной стеной, за которой был разбит сад, поэтому пешеходы, проходя мимо, должны были сходить на проезжую часть. Энни заметила, как один или двое прохожих остановились, пытаясь заглянуть во двор поверх ворот, а большинство людей переходили на другую сторону улицы и отводили глаза в сторону от этого дома. Одна пожилая дама, шедшая впереди нее, даже перекрестилась.

Энни, предъявив пропуск дежурному и расписавшись в журнале посетителей, пошла по садовой дорожке к дому. Она не боялась увидеть отталкивающие подробности — тут тщательно потрудились судмедэксперты из СОКО, — но все же, приблизившись, занервничала. Люди, работавшие в саду, не обратили на нее внимания и продолжали свои раскопки. Входная дверь была приоткрыта, и, когда Энни осторожно нажала на ручку, она распахнулась, открыв взгляду прихожую.

В прихожей не было ни души, а внутри дома было так тихо, что Энни поначалу решила, что в доме, кроме нее, вообще никого нет. Тут раздался чей-то крик, а вслед из подвала донесся треск пневматической дрели, рассеявший ее наивные иллюзии. В доме было жарко, душно и ужасно пыльно, так что Энни три раза подряд чихнула, перед тем как продолжить осмотр.

Нервное напряжение постепенно спало, уступив место профессиональному любопытству: она с интересом отметила, что ковры сняты, видны бетонные плиты пола и деревянные ступени лестницы, в гостиной нет никакой мебели, демонтированы даже все осветительные приборы. В каждой из стен просверлено по нескольку отверстий — без сомнения, для того чтобы проверить, не замурованы ли в них тела. Энни передернуло: вспомнился «Бочонок амонтильядо» Эдгара По, один из самых страшных рассказов, который Энни читала в школе.

При осмотре она не должна была сходить с узкой тропки, ограниченной с двух сторон натянутыми веревками. Ей это напомнило посещение музея сестер Бронте или коттеджа Вордсворта, где посетителям разрешалось только рассматривать старинную мебель, защищенную похожим веревочным ограждением.

Кухня, в которой три криминалиста из СОКО возились над раковиной и канализационными трубами, была в таком же плачевном состоянии: кафельные плитки сбиты со стен, холодильник и плита исчезли, шкаф для посуды — пустой, все усыпано порошком для обнаружения отпечатков пальцев.

Энни и в голову не приходило, что возможно так разрушить жилище за каких-то три дня. Один из криминалистов, взглянув на нее, довольно раздраженно поинтересовался, что ей здесь надо. Она помахала перед его носом пропуском, и он снова принялся снимать со стены раковину. Внезапно пневматическая дрель смолкла, и Энни уловила гудение пылесоса, работающего наверху, — странно было слышать этот мирный домашний звук среди хаоса, царящего на месте преступления. Однако она знала, что пылесос используется здесь для куда более зловещей и мрачной надобности, нежели избавление от пыли.

Тишину, наступившую в подвале, она восприняла как сигнал, разрешающий ей спуститься. На середине лестницы Энни обратила внимание на открытую дверь в гараж, такой же, как и все в доме, пустой и раскуроченный. Машины там не было, ее, без сомнения, переправили в гараж полиции, где разобрали на части; перепачканный машинным маслом пол был вскопан.

По мере приближения к двери подвала она почувствовала все возраставшую тревогу, дыхание перехватывало. С отвращением взглянув на постер с обнаженной женщиной, широко раскинувшей ноги, Энни подумала, что криминалисты испытывают, должно быть, противоположные чувства, если не снимают его с двери. Он, наверно, вызвал брезгливость и ощущение опасности у Джанет Тейлор, подумала она, медленно спускаясь по лестнице, — так в ее представлении шли Джанет и Деннис. Господи, да она сама трясется, хотя отлично знает, что кроме экспертов здесь никого нет. А Джанет и Деннис не знали, что их ждет, сказала себе Энни, и вряд ли предугадывали страшные события.

Внизу было заметно холоднее. Подвал был меньше, чем она предполагала. Тогда все произошло очень быстро. Горящие свечи. Мужчина с мачете выпрыгивает из тени, наносит удар ножом по горлу и предплечью Денниса Морриси — тот стоит к нему ближе. Деннис оседает на пол. Джанет выхватывает из чехла дубинку, готовясь отразить нападение. Пэйн так близко, что она чувствует его дыхание. Возможно, он удивлен, что женщина, слабее его и ниже ростом, осмелилась встать у него на пути. Прежде чем он оправился от шока, Джанет замахивается и бьет его в левый висок. Боль… кровь заливает ему глаза, ослепляет, он сползает по стене. Удар по запястью — мачете выпадает из руки. Он слышит, как нож со звоном отлетает в сторону, он не знает куда. Бешенство придает ему сил, он поднимается и вновь идет на Джанет. Тейлор в отчаянии, поскольку знает, что ее раненый напарник умирает рядом на полу от обильного кровотечения, бьет Пэйна снова и снова, желая покончить с ним, чтобы поскорее помочь Деннису. Пэйн на четвереньках ползет в сторону, куда, по его мнению, отлетело мачете; все лицо у него в крови. Джанет бьет снова и снова. Мог ли он в тот момент справиться с ней? Наверное, нет. Сколько еще ударов наносит она Пэйну, когда он, обездвиженный, уже пристегнут наручниками к трубе?

Вздохнув, Энни стала смотреть, как парни из СОКО переходят с дрелью к другой стене.

— Вы сейчас опять запустите свой оглушительный аппарат? — спросила она.

— Хотите, можем дать тампоны в уши, — широко улыбаясь, предложил один из криминалистов.

— Да нет, я, пожалуй, унесу отсюда ноги до того, как вы начнете, — тоже с улыбкой ответила Энни. — У меня есть еще минута?

— Подождем.

Энни посмотрела на фигуры с нелепо длинными фаллосами, оккультные символы, нарисованные на стене, и задумалась, в чем же заключалась их роль в фантазиях Пэйна. Бэнкс еще рассказывал, что это место освещалось десятками свечей, но сейчас их уже не было в подвале, как и матраца, на котором лежало тело. Один из криминалистов, стоя на коленях, рассматривал что-то на бетонном полу рядом с дверью.

— Нашли что-то? — подошла Энни.

— Пока не уверен, — ответил он. — Какие-то чуть заметные следы на бетоне.

Энни опустилась на колени, стараясь рассмотреть то, что привлекло внимание эксперта, но так ничего и не увидела, пока тот не показал ей на три небольших кружочка в бетоне, расположены они были будто бы на углах равностороннего треугольника.

— Надо попробовать осветить это место под разными углами, — сказал он, как бы размышляя вслух. — Может, использовать для контрастности инфракрасную пленку?..

— Похоже на вмятины от штатива, — тоже вслух подумала Энни.

— Что? Ах ты… твою мать! Ой, простите, бога ради! А вы правы. Люк Селкирк и его смешная помощница работали здесь вчера или позавчера. Может, они и оставили эти следы. Пожалуй, будет лучше, если я сам выясню у них…

Энни отошла от него и направилась к дальнему выходу. Земляной пол был разделен на отдельные участки, на которых поочередно велись раскопки. Энни знала, что здесь обнаружены три тела. По узкой, огражденной лентами тропе она дошла до двери, открыла и поднялась по ступенькам лестницы, ведущей на задний двор. Лента закрывала выход в сад, но у нее не было необходимости идти туда. Вся территория разросшегося сада была, подобно земляному полу в подвале, разделена при помощи веревок на участки. Большая часть этих участков была уже очищена от травы, сорняков и верхнего слоя почвы, но некоторые — в дальнем конце — пока оставались нетронутыми. У стены лежало скатанное, наподобие ковра, большое водонепроницаемое полотнище — его вчера использовали для защиты сада от дождя.

Работа криминалистов требовала особой тщательности и внимания; Энни поняла это еще тогда, когда наблюдала за эксгумацией в деревне Хоббс-Энд. Долго пролежавшие в земле кости можно легко повредить. Она увидела яму глубиной примерно в три фута — из нее было извлечено тело, — двое мужчин, стоявшие рядом, собирали лопатками землю и передавали своему коллеге, который просеивал ее через сито. Ну чем не золотодобытчики? — подумала Энни.

— Что делаете? — спросила у них Энни, стоя на верхней ступеньке лестницы, ведущей из подвала.

Один из мужчин обернулся и посмотрел на нее. Сначала она не признала в нем Стефана Новака. Она не была с ним хорошо знакома — Новак был переведен в управление Западного округа в Иствейле сравнительно недавно, — хотя Бэнкс уже представил их друг другу. По словам заместителя главного констебля Рона Маклафлина, Стефан — человек, который способен втащить упирающийся и визжащий Северный Йоркшир в двадцать первый век. Энни считала его слишком сдержанным, даже скрытным, словно он хранил в памяти некую величайшую тайну или нес в душе тяжелое бремя прошлой боли. Внешне он производил впечатление вполне веселого и радующегося жизни человека, но Энни была уверена, что в действительности он вовсе не такой. Стефан был высоким, выше шести футов, симпатичным мужчиной с элегантной короткой стрижкой. Она знала, что он выходец из Польши, и иногда задумывалась, а вдруг он потомок какого-нибудь знатного семейства. Многие поляки, с которыми ей доводилось иметь дело, утверждали, что они из аристократического рода. Стефан никогда об этом не говорил, но в том, как он держится, в гордой посадке головы было поистине что-то аристократическое и величественное.

— А вы Энни, верно? — спросил он. — Сержант Энни Кэббот.

— Теперь уже инспектор, Стефан. Ну, как идут дела?

— А я и не знал, что вы принимаете участие в расследовании.

— У меня свое дело, касается оно только Теренса Пэйна, — объяснила Энни. — Я работаю в отделе по расследованию жалоб и дисциплинарных нарушений.

— Ни за что не поверю, что прокуратура позволила бы этому выродку хоть когда-нибудь выйти из тюрьмы, — сказал Стефан. — Выясняете, оправдано ли обстоятельствами лишение этого человека жизни?

— Надеюсь, что именно с такой точки зрения будет рассматриваться это дело, но кто знает… А пока мне нужно было осмотреть это место.

— После нас вряд ли что-то можно разглядеть, — покачал головой Стефан. — Но наши старания увенчались успехом. Мы нашли еще одно тело. Хотите взглянуть?

— Непременно, — ответила Энни, подлезая под ленту.

— Только будьте осторожны, — предупредил Стефан. — Не заходите за ограничительные ленты.

Соблюдая все рекомендации Стефана, Энни подошла к раскопанной могиле. Она разглядела часть черепа, плечо и часть левого предплечья.

— Сколько пролежал труп? — спросила она.

— Трудно сказать. — Стефан приподнял брови. — Несколько месяцев. — Он представил ей двух мужчин, склонившихся над разрытой могилой: один из них был ботаником, другой — энтомологом. — Эти ребята помогут нам с определением времени захоронения. Мы попросили еще и доктора Уильямса из университета оказать нам помощь.

Энни помнила этого длинноволосого молодого доктора с большим кадыком еще по расследованию преступления в деревне Хоббс-Энд, помнила, как ласково он гладил тазовую кость Глории Шэклтон, с вожделением поглядывая при этом на Энни.

— Я понимаю, это не мое дело, — повела плечами Энни, — но не слишком ли много народу для одного трупа?

Стефан посмотрел на нее сощуренными от солнца глазами.

— Да, — согласился он. — Но пусть лучше они участвуют в деле сейчас, чем потом будут ставить нам палки в колеса.

— Вы правы.

Энни пошла назад к своей машине. Все, что могла выяснить на Хилл-стрит, она выяснила, можно было уезжать. К тому же, взглянув на часы, она вспомнила, что ей надо быть еще и на вскрытии.


— Скажите, ну какого дьявола вы так разоткровенничались с журналисткой? — рассерженно выговаривал Бэнкс. — Я что, не предупреждал вас?

— Сейчас, слушая вас, я впервые поняла, что мы живем в полицейском государстве, — произнесла Мэгги Форрест.

Сложив руки на груди, она злыми, полными слез глазами смотрела на Бэнкса. Они стояли в ее кухне — Бэнкс, сжимающий в руке газету «Пост», и Мэгги, которую его приход застал за уборкой посуды после завтрака. Прочитав в Миллгарте статью, Бэнкс сразу же бросился на Хилл-стрит.

— Не забивайте мне голову детским лепетом про полицейское государство. Вы-то сами кто? Студентка, протестующая против какой-то войны, ведущейся неизвестно где?

— Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне. Я не сделала ничего плохого.

— Вы так думаете? Вы хоть представляете, какое осиное гнездо вы помогли разворошить?

— Не понимаю, о чем вы. Я всего лишь хотела помочь Люси, но журналистка все переврала.

— А вы настолько наивны, что не могли этого предвидеть?

— Наивность и желание помочь — это, к вашему сведению, не одно и то же, но такому циничному человеку, как вы, это вряд ли понятно.

Бэнкс, видя, что Мэгги всю трясет то ли от злости, то ли от страха, подумал, что зря дал волю своему гневу. Он знал, что она еще не оправилась от душевных ран, причиненных мужем-садистом, потому, наверное, онемела от страха, когда он повысил на нее голос. Он присел к кухонному столу и попытался разрядить обстановку.

— Мэгги, — произнес он спокойным, мягким тоном, — простите меня, но вы создали нам кучу проблем.

— О каких проблемах вы говорите? — спросила, успокаиваясь, Мэгги.

— Симпатии общества — крайне ненадежная опора, и если вы делаете ставку на них, то вас ждет нечто похожее на танцы с дьяволом. Готовьтесь, что в свое время до вас доберутся и съедят со всеми потрохами, и такое может произойти с кем угодно.

— А как, по-вашему, люди могут узнать, что пришлось испытать Люси? Она сама не станет рассказывать об издевательствах над ней мужа, за это я могу ручаться.

— Никто не знает, что на самом деле происходило в доме Люси. А то, что делаете вы, значительно снижает ее шансы на справедливое судебное разбирательство, если…

— Судебное разбирательство? В чем ее обвиняют?

— Вы не дали мне договорить, я хотел сказать: «… если до этого дойдет».

— Простите, но я не могу с вами согласиться. — Мэгги включила электрический чайник и села к столу напротив Бэнкса. — Людям необходимо знать о домашнем насилии. Особенно потому, что помощи от полиции не дождешься.

— Я понимаю, что у вас стойкое предубеждение против нас, но…

— Предубеждение, вы сказали? Это точно. Ведь не без вашей «помощи» я оказалась в больнице.

— Но вы должны понять, что подобные дела мы вынуждены решать со связанными руками. Мы можем действовать лишь в соответствии с той информацией, которой располагаем, и тем, что позволяют нам законы этой страны.

— Это как раз и есть те причины, что побудили меня открыто рассказать о Люси. А кстати, вы пришли сюда не для того, чтобы помочь ей, я права?

— Я здесь для того, чтобы докопаться до истины.

— В ваших устах это звучит высокомерно и надменно. Всем известно, что полиция стремится только предъявить обвинение, установление истины, а также справедливость их не очень-то заботят.

— Обвинения, если с их помощью удается очистить улицы от хулиганов и преступников, помогают обществу. Но очень часто они не срабатывают. А справедливость… это мы предоставляем судам, но во всем остальном вы неправы. Я не могу говорить за других, но для меня главное — это установление истины. С начала апреля я день и ночь занимаюсь расследованием преступления, а расследуя любое дело, я стараюсь разобраться, что произошло, кто это сделал и почему. Я не всегда выясняю истину, но вас бы наверняка удивило, сколько сил я прикладываю к тому, чтобы до нее докопаться. Иногда это создает неприятности для меня самого. Я должен жить с тем, что узнал, это становится частью моего существования. Я словно катящийся под гору снежный ком, после которого склон остается чистым, а я, накручивая на себя слой за слоем, собираю всю грязь и камни, чтобы вы могли сидеть в своих домах в безопасности и тепле и обвинять меня в гестаповских методах.

— Я имела в виду совсем не это. И кстати, я не всегда пребывала в безопасности и тепле.

— Вы хотя бы поняли, что ваш поступок позволяет извратить истину, какой бы она ни была?

— Да это же не я, это журналистка, Лорейн Темпл.

Бэнкс ударил ладонью по столу, но тут же пожалел об этом, заметив, как вздрогнула Мэгги.

— Чушь, — глядя на нее в упор, произнес он. — Она всего лишь делала свою работу. Нравится вам это или нет, но дело обстоит именно так. Ее задача — продавать газеты. А вы, Мэгги, решили, что пресса существует, чтобы рассказывать правду, а полиция — для того чтобы врать.

— Вы совершенно сбили меня с толку.

Чайник закипел, и Мэгги начала заваривать чай, не предложив Бэнксу, но, когда чай был готов, она машинально налила и ему чашку. Он благодарно кивнул.

— Мэгги, я хочу сказать только то, что вы, возможно, причинили Люси больше зла, чем добра, пообщавшись с прессой. Смотрите сами, что из этого вышло. Вы говорите, что они переврали ваши слова, и из статьи ясно следует: Люси так же виновна, как и ее муж. Это едва ли поможет ей, вы согласны?

— Но я же вам сказала, она все переврала.

— А я повторяю, что вы должны были предвидеть это.

— Ну и куда же мне следует обратиться, чтобы рассказать правду? Или выяснить ее?

— Господи, Мэгги, да если бы я знал ответ на этот вопрос, я бы…

Бэнкс не успел закончить фразу, его прервал звонок мобильного телефона. На этот раз звонил дежурный констебль из городской больницы, чтобы сообщить о том, что Люси Пэйн подготовлена к выписке и что при ней находится адвокат.

— Вам что-либо известно об этом адвокате? — спросил Бэнкс у Мэгги, выключив телефон.

Она застенчиво улыбнулась:

— Конечно.

Бэнкс, не вполне убежденный, что сможет ответить ей в цивилизованной манере, промолчал. Оставив чай нетронутым, он, кивнув на прощание Мэгги, поспешил к своей машине. Он даже не остановился, чтобы поговорить с Энни Кэббот, выходившей из дома тридцать пять, но все же помахал ей рукой, перед тем как сесть в свой «рено» и с ревом умчаться.


Когда Бэнкс вошел в палату Люси, она, сидя на постели, красила черным лаком ногти на ногах. Посмотрев на него, она, засмущавшись, потянула вниз юбку. Бинты уже сняли, и кровоподтеки на лице почти прошли. Она уложила свои черные волосы так, чтобы прикрыть выбритую при наложении швов полоску. В палате была еще одна женщина — адвокат. Высокая, стройная, с каштаново-шоколадными волосами, подстриженными коротко, почти как у Бэнкса, с внимательными серьезными светло-карими глазами; на ней был черный в тонкую полоску пиджак, юбка того же цвета и белая блуза с кружевными оборками на груди, черные колготки и туфли-лодочки.

Отойдя от окна, она протянула Бэнксу руку:

— Джулия Форд. Я адвокат Люси. Не уверена, что мы с вами встречались.

— Рад познакомиться, — приветствовал ее Бэнкс.

— Вы не в первый раз собираетесь говорить с моей клиенткой, инспектор?

— Верно, — подтвердил Бэнкс.

— И в предыдущее ваше посещение с вами была психолог доктор Фуллер?

— Доктор Фуллер — психолог-консультант, она помогает команде, сформированной для проведения операции «Хамелеон», — ответил Бэнкс.

— Пожалуйста, господин старший инспектор, запомните то, что я скажу. Я смогу легко убедить суд не принимать в качестве доказательств ни один довод, приводимый на основании данных, которые получила доктор Фуллер у моей клиентки.

— А мы не собирали доказательства или улики, — ответил Бэнкс. — Люси задавали вопросы как свидетелю и жертве, а не как подозреваемой.

— Отлично, инспектор, тогда сменим тему. А какова цель вашего сегодняшнего прихода?

Бэнкс пристально посмотрел на Люси, которая продолжала красить ногти и, казалось, не обращала внимания на перепалку между своим адвокатом и Бэнксом.

— А вы знаете, Люси, я не уверен, что вам требуется адвокат, — обратился он к ней.

Люси подняла глаза:

— Это в моих интересах. Сегодня меня выписывают. Вскоре бумаги будут готовы, и я смогу пойти домой.

Бэнкс зло посмотрел на Джулию Форд:

— Надеюсь, это не вы подбиваете ее на подобные фантазии?

Джулия удивленно подняла брови:

— Не понимаю, о чем речь.

Бэнкс снова повернулся к Люси.

— Вы не можете идти домой, Люси, — начал объяснять он. — Ваш дом разбирается по кирпичику судмедэкспертами. Вы имеете хоть какое-нибудь представление о том, что там произошло?

— Конечно, — уверенно ответила Люси. — Терри меня бил. Из-за этого я оказалась в больнице.

— Но Терри уже умер, верно?

— Да. И что?

— А то, что это меняет дело, вы согласны?

— Послушайте, — возразила Люси. — Я жертва домашнего насилия, я лишилась мужа. Теперь вы говорите, что я лишилась и дома тоже?

— На некоторое время.

— И что я, по-вашему, должна делать? Куда мне теперь идти?

— А почему не к приемным родителям, Линда?

По взгляду, который бросила на него Люси, Бэнкс понял, что последняя фраза сказала ей о многом.

— Похоже, выбирать мне не из чего?

— Похоже, что эту проблему вам придется решать немного погодя, — парировал Бэнкс. — Мы обнаружили следы крови Кимберли Майерс на рукаве вашего домашнего халата, а также желтые волокна веревки в соскобе из-под ваших ногтей. Вам придется многое объяснить до того, как вы куда-либо поедете.

На лице Люси появилось выражение тревоги:

— О чем это вы?

Джулия Форд, глядя на Бэнкса прищуренными глазами, сказала, обращаясь к Люси:

— Люси, он имеет в виду, что собирается отправить вас в полицейский участок для допроса.

— И он имеет право это сделать?

— Боюсь, что да.

— И он может держать меня там?

— Согласно уставным нормам Парламентской ассамблеи Совета Европы, может, если ваши ответы его не удовлетворят. Двадцать четыре часа. На этот счет существуют очень строгие установки. Так что вам не о чем беспокоиться.

— Вы думаете, я могу целый день пробыть в заключении? В камере?

— Не надо волноваться, Люси, — старалась успокоить ее Джулия, подойдя к клиентке и взяв ее за руку. — С вами ничего не случится. Сейчас не те времена. За вами будут хорошо смотреть.

— Но я ничего не делала! — Люси уставилась на Бэнкса бешено горящими черными глазами. — Я ведь жертва. За что вы ко мне придираетесь?

— Никто не придирается к вам, Люси, — спокойно возразил Бэнкс. — У нас накопилось к вам много вопросов, и мы думаем, вы не станете возражать против того, чтобы дать на них ответы.

— Я отвечу. Я не отказываюсь сотрудничать с вами. Для этого необязательно тащить меня в полицейский участок. К тому же я уже отвечала на вопросы.

— Не на все, нам необходимо узнать еще кое-что, к тому же существуют определенные процедуры и формальности, которым нужно следовать. И сейчас изменились обстоятельства: Терри умер.

— Не понимаю, к чему вы это… — произнесла Люси, отведя глаза в сторону.

— Теперь вы можете говорить свободно: вам некого бояться.

— А, понятно.

— А что, по-вашему, Люси, я имел в виду?

— Ничего.

— То, что теперь вы можете сочинить про себя новую историю? Попросту все отрицать?

— Я же сказала вам: я ничего не имею в виду.

— Надо будет объяснить, как кровь оказалась на вашем рукаве. И эти желтые волокна под ногтями. Мы знаем, что вы были в подвале. И мы можем это доказать.

— Ничего не знаю. Я ничего не помню.

— Как вам повезло, Люси! А вас не печалит смерть Терри?

Люси собрала педикюрный набор, положила его в сумку:

— Конечно, печалит. Но он бил меня. Из-за него я оказалась здесь и у меня неприятности с полицией. Но моей вины нет. Я не сделала ничего плохого.

Бэнкс, покачав головой, встал:

— Может, нам лучше пойти?

Люси вопросительно посмотрела на Джулию Форд.

— Я иду с вами, — объявила Джулия. — Буду присутствовать на допросе на случай, если буду необходима.

— Но вы же не останетесь со мной в камере? — спросила Люси, улыбаясь через силу.

Джулия улыбнулась в ответ и взглянула на Бэнкса:

— Боюсь, Люси, у них нет камер на двоих.

— Это точно, — подтвердил Бэнкс. — А скажите, Люси, вы любите девушек?

— Я буду благодарна вам, инспектор, — поморщилась Джулия Форд, — если вы пока отложите допрос.

Люси изучающе смотрела на Бэнкса.

— Не будем впадать в пессимизм, — продолжила Джулия Форд, поворачиваясь к Люси. — До камеры дело не дойдет. — Она вновь обратилась к Бэнксу: — Я вас прошу, инспектор, провести нас через запасный выход. Вы видели, какая толпа журналистов караулит у входа?

— Вы правы, — ответил Бэнкс. — Кстати, мне в голову тоже пришла дельная мысль. Пожалуй, мы доставим Люси для допроса в Иствейл. Миллгарт станет для прессы зоопарком, как только газетчики разнюхают, что Люси там. А так у нас появится шанс, по крайней мере, на время избежать любопытства прессы.

Джулия Форд на мгновение задумалась и сказала:

— Хорошая идея.

— А вы поедете в Иствейл со мной? Я одна боюсь.

— Конечно, — ответила Люси Джулия и посмотрела на Бэнкса. — Уверена, что инспектор порекомендует мне приличный отель.


— Интересно, каким образом она узнала, что вы мой врач? — спросила Мэгги доктора Сьюзан Симмс, появившись на приеме.

— Понятия не имею, но не сомневайтесь, я с ней словом не обмолвилась.

— Я знаю, — сказала Мэгги. — Спасибо вам.

— Да выбросьте вы это из головы, дорогая моя. Эта статья имеет отношение, скорее, к профессиональной этике. Вы решили этим интервью оказать поддержку Люси Пэйн, я правильно понимаю?

Мэгги, вспомнив свой утренний спор с Бэнксом, почувствовала, как в ней вновь закипает злость. Она все еще не могла успокоиться:

— Я думаю, даже уверена, что Люси является жертвой семейного насилия.

Некоторое время доктор Симмс молча смотрела сосредоточенным взглядом в окно, а потом, повернувшись, сказала:

— Только будьте осторожной, Мэгги. Крайне осторожной. Сейчас вы находитесь в состоянии сильного стресса. Ну так что, начнем? Насколько я помню, в прошлый раз мы говорили о вашей семье.

Мэгги вспомнила. Тогда — а это была их четвертая встреча — они начали разговор о семье Мэгги. Это ее удивило. Она думала, что их беседа начнется с фрейдистских вопросов о ее отношениях с отцом, хотя доктор Симмс сразу предупредила, что не большая поклонница Фрейда.

Они сидели в небольшом кабинете, окно которого выходило на Парк-сквер — мирный, привлекательный уголок, дающий представление о том, каким был Лидс в восемнадцатом веке. Птицы пели на деревьях, усыпанных белыми цветами; студенты сидели на траве, читая учебники или просто подставляя лица лучам солнца, снова, после вчерашнего дождя, сиявшего в небе. Влажность почти не ощущалась, и воздух был теплым и бодрящим. Окна кабинета доктора Симмс были раскрыты, и Мэгги вдыхала аромат цветов, растущих в укрепленном снаружи ящике; названия этих цветов она не знала, но ей они нравились — яркие, красные, белые, пурпурные. Она видела купол здания городского муниципалитета, возвышающийся над деревьями, и красивые, ухоженные фасады домов на противоположной стороне площади.

Комната, в которой они сидели, была, по мнению Мэгги, типичным врачебным кабинетом или, по крайней мере, походила на старомодную приемную врача: солидный письменный стол; дипломы, развешанные по стенам; шкафы для хранения документов; стеллажи и полки, набитые книгами и журналами по психологии. Кушетки в кабинете не было — Мэгги и доктор Симмс сидели в креслах, но не друг против друга, а под некоторым углом, так что зрительный контакт был возможен — было бы желание, — но необязателен. Доктора Симмс рекомендовала Руфь, и пока Мэгги считала, что ей необычайно повезло с психиатром. На вид Сьюзан Симмс было лет сорок пять, она обладала крепкой, пышной фигурой матроны и постоянно серьезно-суровым взглядом; ее обычным облачением были старомодные наряды в стиле Лоры Эшли, а седые с голубым оттенком волосы были уложены с помощью лака в волны, казавшиеся острыми, как лезвия бритвы. Внешность, как известно, обманчива; в жизни доктор Симмс была добрейшим человеком, но без мягкотелости — о таком психиатре Мэгги могла только мечтать. Сьюзан действительно никогда не проявляла слабости и часто действовала с непреклонной прямотой, особенно если Мэгги — которую она всегда почему-то называла только Маргарет — начинала бессмысленный спор, защищая себя, или принималась хныкать.

— Мой отец был довольно известным архитектором. Когда я была совсем маленькой, мы, переехав в Канаду из Англии, много ездили по стране — это было связано с заказами, которые получал отец. Так что я воспитывалась не в семье конторщика и не среди богемы. Отец ценил искусство, но был очень консервативен. В нашей семье и не слышали о домашнем насилии. Отец был строгим, но никогда даже не шлепал нас в виде наказания. Ни мою сестру, Фиону, ни меня.

— А как он приучал вас к дисциплине?

— О, у него было много способов. Не разрешал нам выходить из дома, не давал карманных денег, читал нам нотации…

— Он кричал на вас?

— Нет. Я никогда не слышала, чтобы он повышал голос.

— А у вашей мамы был спокойный характер?

— Боже милостивый, если бы! Вот она была готова кричать на весь дом, если Фиона или я раздражали ее своим поведением или, например, не убирали свои комнаты, но, как только исчезала причина, вызвавшая ее недовольство, спокойствие тут же восстанавливалось.

Доктор Симмс слушала Мэгги, подперев кулаком подбородок.

— Ясно, — после недолгого раздумья произнесла она. — А теперь снова поговорим о Билле, хорошо?

— Если вам так хочется.

— Нет, Маргарет. Надо, чтобы вы этого хотели.

Мэгги заерзала на стуле:

— Ну хорошо.

— На предыдущей встрече вы говорили, что заметили у него проявления агрессии еще до замужества. Вы бы не могли поподробнее рассказать об этом?

— Да, но его агрессивность не была направлена на меня.

— А на кого? На весь мир?

— Нет. На людей, которые ему чем-то не угодили, на официантов, курьеров.

— Он что, их бил?

— Нет, психовал, выходил из себя, кричал на них. Обзывал идиотами, дебилами. К тому же я заметила, что он и на работе бывает агрессивным.

— Он, если не ошибаюсь, юрист?

— Да. Работает в крупной фирме. И очень хотел стать партнером.

— Как вы считаете, в нем развито чувство соперничества?

— Да, и очень сильно. В школьные годы он был хорошим спортсменом и стал бы профессиональным футболистом, если бы не повредил колено. Он и сейчас прихрамывает, но буквально вскипает от ярости, если кто-то обращает на это внимание и спрашивает о причине, что не мешает ему играть в футбольной команде своей фирмы. Но я не возьму в толк, как это связано с моими проблемами.

Доктор Симмс подалась вперед и, понизив голос, сказала:

— Маргарет, я хочу, чтобы вы осознали, откуда у вашего супруга возникли злоба и агрессивность. Причина не в вас, не в вашей семье. Они возникли из-за воспитания в его семье. Когда вы поймете и прочувствуете, когда убедитесь, что это его проблемы, а не ваши, только тогда вы начнете верить, что не вы были виноваты в том, что произошло, и только тогда вы обретете силы и смелость, чтобы спокойно, с радостью идти по жизни, а не влачить существование жалкой тени — именно так вы сейчас и живете.

— Я уже понимаю, — запротестовала было Мэгги.

— Но пока не чувствуете.

Мэгги в полной растерянности смотрела на собеседницу: доктор Симмс была права.

— Не чувствую? — рассеянно произнесла, собираясь с мыслями, Мэгги. — А ведь и правда…

— Вы хорошо знаете поэзию, Маргарет?

— Не очень. Только то, что изучала в школе, да еще один из моих бойфрендов в колледже читал мне стихи. Об этом даже вспомнить страшно — чушь несусветная. При этом только и думал, как бы забраться мне в трусы.

Доктор Симмс рассмеялась. Еще один сюрприз: ее смех оказался трубным, похожим на лошадиное ржание гоготом.

— У Сэмюэла Кольриджа есть ода «Уныние», в которой лирический герой жалуется на свою неспособность чувствовать. Он смотрит на облака, луну и звезды и с грустью заключает: «Я вижу их красу, не чувствуя ее». По-моему, Маргарет, вам знакома эта болезнь — бесчувствие. Умом вы способны охватить какие угодно жизненные явления, однако не порицаете их и не одобряете: вам все безразлично. Как человек творческий, вы, казалось бы, должны жить душой, однако живете умом, интеллектом. Юнгианцы, к которым я, к счастью, не отношусь, назвали бы вас интровертивно мыслящей личностью. А теперь расскажите мне поподробнее о том, как он за вами ухаживал.

— Да, в общем, и рассказывать-то почти нечего.

Дверь в коридор открылась и сразу закрылась. Раздались два мужских голоса, но быстро смолкли. Стало слышно пение птиц и доносящийся издалека шум уличного движения по Хедроу и Парк-лейн.

— Понимаете, он меня… очаровал, — продолжала Мэгги. — Это было почти семь лет назад, тогда я была молоденькой выпускницей школы искусств — неоперившийся птенец без каких-либо перспектив, — шаталась с богемой по барам, вела с умным видом философские споры в пабах и кофейнях на Куин-Стрит-Уэст. Я мечтала, что однажды появится богатый покровитель, которому откроется моя гениальность. До этого у меня было несколько любовных романов в колледже, я переспала с несколькими парнями… ничего особенного, а затем появился этот высокий темноволосый интеллигентный красавец мужчина в костюме от Армани, которому захотелось поводить меня по концертам и в дорогие рестораны. Дело было не в деньгах. Да и вообще ни в чем. Даже не в ресторанах. Я тогда и ела-то соответственно — как птенец. Дело, как мне думается, заключалось в стиле и облике, в его своеобразии. Он буквально ослепил меня.

— И он действительно проявил желание стать вашим покровителем в искусстве, о котором вы мечтали?

Мэгги, опустив глаза, внимательно рассматривала свои потертые на коленях джинсы:

— Да нет, Билл никогда особенно не интересовался искусством. Тем не менее мы участвовали во всех благотворительных акциях, связанных с посещением симфонических концертов, балетов, опер. Но почему-то я…

— Что?

— Даже не знаю, как сказать… может быть, я несправедлива к нему. Но мне кажется, что для него это был своего рода бизнес. Показать себя. Примерно то же, что появиться в ВИП-ложе на стадионе «Скайдом» в Торонто. Правда, поход в оперу был для него событием: он тратил уйму времени, чтобы решить, какой смокинг надеть, и действовал мне на нервы, выбирая, в чем мне идти. Перед спектаклем мы заезжали в бар коллегии адвокатов, пообщаться с шишками, многие из которых были его коллегами и клиентами. Но у меня складывалось впечатление, что сама музыка наводит на него скуку.

— А в начале ваших отношений какие-то проблемы вас беспокоили?

Мэгги рассеянно вертела вокруг пальца колечко с сапфиром, «кольцо свободы», которое она купила после того, как бросила подаренные Биллом кольца — свадебное и в честь помолвки — в Онтарио.

— Видите ли, — задумчиво произнесла она, — сейчас, когда прошло много лет, легко говорить, что я видела и понимала, что проблема возникает. А тогда я могла просто не заметить, не заподозрить…

— Поподробней, пожалуйста.

Мэгги продолжала вертеть кольцо.

— Думаю все же, основная проблема заключалась в ревности Билла.

— К кому?

— Да не только «к кому». Ко всему. Он был ярым собственником по природе, не терпел моих слишком долгих разговоров с другими мужчинами на приемах и вечеринках, ну и прочее. Но наиболее сильно он ревновал меня к моим друзьям и подругам.

— Художникам?

— Да. Понимаете, он их и не знал, собственно, но считал кучкой бездельников, неудачников, полагал, что он спас меня от них. — Она рассмеялась. — А они, со своей стороны, не хотели иметь ничего общего с юрисконсультами корпораций в костюмах от Армани.

— Но вы продолжали встречаться со своими друзьями?

— Конечно. Но все реже.

— А как Билл относился к этому?

— В разговоре со мной высмеивал их, унижал, критиковал. Он называл их псевдоинтеллектуалами, безмозглыми бездельниками. Если мы с ним встречали кого-нибудь из них, он стоял поодаль, переминался с ноги на ногу, посматривал на свой «Ролекс», насвистывал. Просто перед глазами стоит эта картина…

— А вы защищали своих друзей?

— Да, пыталась, но безуспешно. — Мэгги замолчала и после недолгой паузы продолжила свой рассказ: — Я действительно была по уши влюблена в Билла. Он водил меня на премьерные показы фильмов. На уик-энды мы ездили в Нью-Йорк, где останавливались в отеле «Плаза»; наняв конный экипаж, ездили в Центральный парк; посещали вечеринки с коктейлями, куда приглашали биржевых маклеров и руководителей корпораций и где угощали такими яствами — ну просто всем, что душе угодно. Пожалуй, в этом даже было что-то романтическое. Однажды мы летали в Лос-Анджелес на премьерный показ фильма, в котором были эпизоды, рассказывающие о развлечениях юрисконсультов, а после фильма пошли на вечеринку, где был Шон Коннери. Представляете? Сам Шон Коннери!

— Как вы воспринимали эту великосветскую жизнь?

— Мне было вполне комфортно. Я без труда вписывалась в их среду и без проблем общалась с бизнесменами, юристами, предпринимателями — с сильными мира сего. Хотите верьте, хотите нет, их культурный уровень показался мне намного выше, чем считает близкая к искусству публика. Многие из них — спонсоры корпоративных коллекций. Мои друзья были убеждены, что каждый человек, на котором надет костюм, — тупица, консерватор и мещанин. Но нельзя судить по внешности, теперь мне это известно. Думаю, для Билла я была чем-то вроде эффективного помощника продвижения по карьерной лестнице, а моих друзей он считал балластом, который вполне может утянуть меня вниз, в их среду. А может быть, и его тоже прихватит, если мы вовремя не спохватимся. Я, в отличие от Билла, не ощущала дискомфорта в его мире, но вдруг до меня дошло, что мне скучно так жить и я хочу работать — ведь я же художник!

— Писать картины, рисовать?

— Да. Но я была как завороженная, во всем соглашалась с Биллом. Он сокрушал все мои доводы в пользу работы. К тому же все мои друзья занимались только тем, что, получив пособие по безработице, в бездействии перебивались до следующей выплаты, не предпринимая никаких попыток сделать хоть что-нибудь, поскольку это было бы предательством по отношению к чистому искусству. Величайшим грехом в их среде считалось изменить своему художественному кредо.

— А вы это сделали?

Мэгги перевела взгляд на окно. Опадающие с деревьев лепестки цветов, медленно кружась, опускались на землю. Словно вдруг озябнув, она обхватила себя руками.

— Да, — ответила Мэгги. — Мои друзья решили, что я потеряна для них: меня совратил всемогущий доллар. И все из-за Билла. На одной из корпоративных вечеринок я познакомилась с владельцем небольшого издательства, который искал художника-иллюстратора детских книг. Я показала ему мои работы, они ему очень понравились, я получила работу, потом другую…

— А как Билл реагировал на ваши успехи?

— Сначала он был в восторге. Гордился, что книга с моими иллюстрациями была напечатана. Он купил кучу книжек для всех своих племянников, племянниц, детей своих клиентов, детей босса. Десятки книжек. Радовался, потому что, если бы не он, я бы не добилась успеха. Он не переставая твердил мне о том, что, останься я со своими пустоголовыми друзьями, ничего подобного бы не произошло.

— Так было вначале. А потом?

Мэгги, казалось, вжалась в кресло и слабым, безжизненным голосом ответила:

— Это уже другая история. Позже, когда мы поженились, а Билл все еще не стал партнером, мои успехи стали его раздражать. Он называл мою работу «мелким хобби», предложил мне бросить заниматься ерундой и начать рожать детей.

— Но вы предпочли не рожать?

— Нет. У меня не могло быть ребенка.

Мэгги показалось, что она проваливается в заячью норку, подобно Алисе, и вокруг нее сгущается темнота.

— Маргарет! Маргарет! — Голос доктора Симмс доносился до нее, как отдаленное эхо, словно их разделяло большое расстояние.

С неимоверным усилием она потянулась вперед, к свету, и вдруг почувствовала себя как тонущий человек, внезапно выбравшийся на поверхность и судорожно глотающий воздух.

— Маргарет, как вы?

— Ничего. Но дело не во мне, — с трудом произнесла она, чувствуя, как по щекам заструились слезы. — У нас не могло быть детей из-за Билла. У него что-то не в порядке с концентрацией спермы.

Доктор Симмс некоторое время молчала, давая Мэгги время вытереть слезы, успокоиться и прийти в себя.

После паузы Мэгги невесело засмеялась:

— Билл должен был мастурбировать и относить баночки со спермой в лабораторию. Не знаю почему, но все это напоминало… эта пластиковая баночка и его покорность — они напоминали мне «Предоставьте это Биверу».

— Простите?

— Да это старый американский телевизионный сериал. Мама дома, папа в офисе. Яблочный пирог. Счастливая семья. Прекрасные дети. Все такие правильные-правильные!

— Понятно. А усыновить ребенка вы не могли?

Мэгги, будто вынырнув из воды, увидела свет, только сейчас он был для нее слишком ярким.

— Нет, — сказала она. — Это не для Билла. Это был бы не его ребенок! По той же причине я не могла использовать донорскую сперму для искусственного оплодотворения.

— А вы обсуждали, что вам делать?

— Только поначалу. Но прекратили, как только он выяснил, что проблема в нем, а не во мне. После этого, стоило мне упомянуть о детях, он бил меня.

— И примерно в это же время он стал переживать из-за ваших успехов?

— Да. Дело доходило до того, что он выбрасывал мои краски или кисти, прятал готовые иллюстрации или пакеты, подготовленные для курьера, так что я не успевала сдать работу в срок; как будто случайно стирал изображение с моего компьютера, забывал сказать мне о важных телефонных звонках, ну и прочее в таком духе.

— Выходит, в то время он хотел иметь детей, но узнал, что не сможет стать отцом, а кроме того, стремился стать партнером в своей юридической фирме, но и тут не достиг желаемого?

— Да, именно так все и было. Но это не повод, чтобы наносить мне побои.

Доктор Симмс улыбнулась:

— Вы абсолютно правы, Маргарет. Но такая жизненная ситуация весьма взрывоопасна. Или вы так не думаете? Я не ищу для него оправданий, но, согласитесь, такие стрессы как раз и могли послужить детонатором его агрессивного поведения.

— Тогда я не могла этого понять.

— Это вполне естественно. А сейчас? Анализируя прошлое? — Доктор Симмс, откинувшись в кресле, скрестила ноги и посмотрела на часы. — Я полагаю, на сегодня хватит.

Вот и настала минута, которую ждала Мэгги.

— У меня к вам вопрос, — смущенно произнесла Мэгги. — Это касается моей подруги.

Доктор Симмс удивленно подняла брови и снова посмотрела на часы.

— Вопрос простой, ответ на него займет у вас не больше минуты. Уверяю вас.

— Ну хорошо, — согласилась доктор Симмс. — Спрашивайте.

— Даже не подруги, она еще школьница, заходит ко мне по пути из школы домой. Ее зовут Клэр Тос. Так вот, эта Клэр была подругой Кимберли Майерс.

— Мне известно, кто такая Кимберли Майерс. Я читаю газеты. Продолжайте.

— Они были подругами, ходили в одну школу. Обе знали Теренса Пэйна. Он преподавал у них биологию. И теперь она чувствует себя виноватой: в тот вечер они с Ким договорились идти домой вместе, но один мальчик пригласил Клэр на танец. Мальчик ей нравился, и…

— …ее подруга пошла домой одна, навстречу своей смерти?

— Да, — подтвердила Мэгги.

— Вы сказали, у вас вопрос.

— Я не видела Клэр с понедельника, тогда она рассказала об этом. Я волнуюсь за нее. Как может подействовать этот случай на неустоявшуюся психику подростка?

— Я не знаю эту девочку, а потому не смогу сказать что-либо определенное, — ответила доктор Симмс. — Это зависит от ее внутренних психологических ресурсов, от ее представления о самой себе, от поддержки семьи — от многого. Кроме этого, имеются два обстоятельства…

— Да?

— Первое — девочка впервые столкнулась с преступлением и, что особенно важно, была знакома с жертвой, а второе — чувство ответственности за произошедшее и вины. По первому обстоятельству я могу высказать некоторые соображения.

— Будьте добры.

— Прежде всего, скажите мне, что вы сами думаете об этом?

— Я… не знаю. Может быть, она боится. Не совсем мне доверяет. Она ведь всего лишь моя соседка… Не уверена…

Доктор Симмс кивнула:

— Ваша подружка, вероятно, ощущает то же самое. Ее чувства сейчас, мне кажется, еще более сумбурны. Она моложе вас и менее опытна, и, что существенно, этот мужчина был ее учителем, человеком авторитетным и уважаемым. Симпатичным, хорошо одетым, у него был хороший дом и красивая молодая жена. Он вовсе не выглядел монстром, каким мы представляем себе маньяка, совершающего подобные преступления. Ей, должно быть, страшно ходить по улицам, кажется, что за ней наблюдают или на нее охотятся. Или родители просто не разрешают ей никуда ходить. Иногда после таких происшествий они стараются контролировать каждый шаг ребенка, особенно если чувствуют себя виноватыми, что прежде не всегда должным образом исполняли свои обязанности.

— Так, значит, родители могут не выпускать ее из дома? Не разрешают ко мне заходить?

— Это не исключено.

— Что еще грозит девочке?

— Насколько мне известно, такого рода преступления могут оказать глубокое воздействие на пробуждающуюся сексуальность. Трудно сказать, что произойдет в данном случае. У разных людей это проявляется по-разному. Некоторые девочки, еще не вышедшие из детского возраста, подавляют в себе сексуальность, полагая, что это станет для них некой защитой. Другие могут стать более раскованными и менее разборчивыми в знакомствах, поскольку жертвой может оказаться и хорошая, и нехорошая девочка. Остается только гадать, какой путь выберет ваша знакомая.

— Я уверена, что Клэр не станет распущенной и неразборчивой в знакомствах.

— Она может замкнуться в себе, не в силах избавиться от страшного воспоминания. Наиболее важным мне кажется — не дать ей держать переживания в себе, отвлечь от стремления понять, почему это случилось. Я знаю, это трудно даже для нас, взрослых, но мы можем помочь ей.

— Как?

— Надо попытаться внушить ей мысль, что это всего лишь отклонение от нормы, а не естественный ход вещей. Клэр должна понять, как приспособиться к своему меняющемуся мировосприятию.

— Что вы имеете в виду?

— Подростки чувствуют себя бессмертными, но это чувство внезапно было разрушено у вашей подружки страшным преступлением. Любая перестройка мышления дается нелегко. Необходимо примириться с тем, что ужас, случившийся с близким тебе человеком, может случиться и с тобой.

— Так что мне делать?

— По-моему, ничего, — спокойно ответила доктор Симмс. — Вы же не можете заставить Клэр приходить к вам, но, если она появится, постарайтесь вызвать ее на откровенный разговор и будьте хорошим и внимательным слушателем. Но не пытайтесь учить, как именно надо приспосабливаться.

— Как думаете, ей стоит показаться психологу?

— Решать будет она сама. Или родители Клэр.

— Вы можете кого-то порекомендовать? На случай, если они проявят интерес.

Доктор Симмс написала на листочке фамилию:

— Пожалуйста. Ну все, до встречи. Меня ждет пациент.

Они договорились о следующем сеансе, и Мэгги вышла на Парк-сквер, думая о Клэр, Кимберли и монстрах в человеческом обличье. Возвратилось чувство онемения, ей казалось, будто она находится вдали от мира и все происходящее видит в зеркалах и через светофильтры; звуки слышатся так, словно передаются по испорченному телефонному кабелю и попадают в заткнутые ватой уши. Она ощущала себя существом иного мира, лишь внешне напоминающим человека. Ей так хотелось вернуться туда, откуда вышла, но она не знала, где это находится.

Она спустилась к Сити-сквер, прошла мимо статуи Черного принца и нимф с факелами в руках и, прислонившись к стене возле автобусной остановки на Боар-лейн, закурила сигарету. Пожилая женщина, стоявшая рядом, посмотрела на нее с сочувствием. Интересно, подумала Мэгги, почему после встречи с доктором Симмс я всегда чувствую себя хуже, чем до сеанса?

Подошел автобус. Мэгги, затоптав сигарету, поднялась в салон.

11

Поездка в Иствейл прошла спокойно, без происшествий. Бэнкс попросил прислать из Миллгарта машину без спецсигналов и вместе с Джулией Форд и Люси Пэйн вышел через запасный выход. Они не встретили на пути ни одного репортера. Во время поездки Бэнкс сидел на пассажирском сиденье рядом с водителем, молодой женщиной-констеблем; Джулия Форд и Люси Пэйн расположились позади. Никто не проронил ни слова. Как только они отъехали от больницы, Бэнкс задумался над сообщением Стефана Новака о еще одном теле, обнаруженном на заднем дворе дома Пэйнов. Получалось, что, если это не Лиан Рей, найдена еще одна неизвестная жертва Пэйна.

Случайно увидев Люси Пэйн в боковом зеркале, Бэнкс стал время от времени поглядывать на нее, но она почти все время неотрывно смотрела в окно. Выражения ее лица он не видел. Для вящей осторожности они вошли в иствейлский полицейский участок с заднего хода. Бэнкс оставил Люси и Джулию в допросной и пошел в свой кабинет, где, стоя у окна с сигаретой, обдумал предстоящий допрос. Во время поездки он был настолько поглощен размышлениями о найденном теле, что не обратил внимания на то, что нынешний день выдался таким же теплым и ярким, как вчерашний. Множество машин и автобусов стояло на вымощенной камнем рыночной площади; родители, держа детей за руки, переходили от магазина к магазину; многие женщины, сняв шерстяные кофточки, набросили их на плечи; у многих в руках были зачехленные складные зонтики на случай внезапного дождя. Ну почему мы, англичане, никогда не можем быть уверенными, что хорошая погода, это надолго, подумал Бэнкс. Мы всегда ожидаем худшего. Вот поэтому-то метеорологи дают такие расплывчатые прогнозы: солнечно, временами облачность, возможен дождь.

В допросной стоял стойкий запах дезинфицирующего средства, поскольку последний, кого допрашивали, пьяный семнадцатилетний угонщик, сожрал перед задержанием целую пиццу и облевал весь пол. Если не считать запаха, в допросной был полный порядок: прибрано, чисто, из забранного решеткой небольшого оконца под потолком пробивался слабый свет. Бэнкс вставил кассету в магнитофон, проверил его исправность и записал предусмотренные правилами данные: дата, время, имена присутствующих.

— Итак, Люси, — произнес он, покончив с формальностями, — если вы готовы, начнем?

— Как вам будет угодно.

— Сколько времени вы прожили в Лидсе?

— Почти четыре года. С того времени, как стала работать в банке, — ответила Люси, озадаченно поглядывая на Бэнкса.

— А приехали вы из Гулля, где жили с приемными родителями, Клайвом и Хилари Ливерсидж?

— Да. Вам же известно.

— Люси, это лишь для того, чтобы выяснить подробности вашего прошлого. А где вы жили до этого?

Люси стала вертеть на пальце обручальное кольцо.

— В Олдертхорпе, — спокойно ответила она. — Я жила в доме номер четыре по Сперн-лейн.

— А ваши родители?

— Да.

— Что «да»?

— Да, они жили там же.

Бэнкс вздохнул:

— Не превращайте допрос в игру, Люси. Отвечайте конкретно. Это серьезное дело.

— Вы думаете, я не понимаю? — почти выкрикнула Люси. — Вы выдергиваете меня из больницы, притаскиваете сюда и вдруг начинаете расспрашивать о детстве. Ведь вы же не психиатр.

— Я просто интересуюсь, только и всего.

— В этом нет ничего интересного. Да, они плохо обращались со мной, меня отдали на воспитание. Ливерсиджи относились ко мне по-доброму, но не так, как если бы они были моими настоящими родителями или хотя бы родственниками. Когда пришло время, я захотела уйти от них, оставить детство позади и выбрать свой путь в жизни. И что в этом плохого?

— Ничего, — ответил Бэнкс.

Он хотел узнать как можно больше о детстве Люси, в особенности о тех событиях, которые произошли, когда ей было двенадцать лет, но понимал, что она вряд ли расскажет правду.

— И поэтому вы поменяли имя, став вместо Линды Годвин Люси Ливерсидж?

— Да. Репортеры надоели мне своими вопросами. Ливерсиджи договорились об этом с сотрудниками социальной службы.

— А что заставило вас переехать именно в Лидс?

— Я нашла там работу.

— Первую, что вам предложили?

— Ту, которая мне понравилась.

— А где вы жили?

— Вначале в квартире на Тонг-роуд. А когда Терри нашел работу в Силверхилле, мы купили дом на Хилл-стрит. Тот, в который, по вашим словам, я не могу вернуться, хотя другого у меня нет. Я полагаю, вы рассчитываете, что я буду продолжать выплачивать ипотечный кредит, в то время как ваши парни разобрали весь дом до основания?

— Вы въехали в этот дом вместе еще до того, как поженились?

— Мы уже знали, что поженимся. Нам предложили дом на исключительно хороших условиях, и мы были бы круглыми дураками, если бы упустили эту возможность.

— А когда вы вышли замуж за Терри?

— В прошлом году, двадцать второго мая. Но вместе мы были еще с предыдущего лета.

— А как вы с ним познакомились?

— Какое это имеет значение?

— Я спрашиваю из простого любопытства. Ваш ответ никоим образом не может причинить вам вреда.

— В пабе.

— В каком?

— Не помню его названия. Это был большой паб с живой музыкой.

— Где он находится?

— В Сикрофте.

— Он был там один?

— Думаю, да. А что?

— Вы когда-нибудь оставались у него в квартире?

— Конечно. А что в этом плохого? Мы любили друг друга. Мы были помолвлены и собирались пожениться.

— Так быстро?

— Это была любовь с первого взгляда. Можете не верить, но это так. Мы были знакомы с ним всего две недели, когда он купил и подарил мне кольцо в честь нашей помолвки. Оно стоило почти тысячу фунтов.

— У него были другие подружки?

— Когда мы встретились, он был один.

— А до этого?

— Думаю, что да. Меня это мало волновало. Я понимала, что он вел жизнь нормального мужчины.

— Нормального?

— Что вас удивляет?

— Вы когда-нибудь замечали следы пребывания других женщин в его квартире?

— Нет.

— А как вы оказались в Сикрофте, когда жили на Тонг-роуд? Это неблизкий путь.

— Мы как раз окончили недельный курс обучения в городе, и одна из девушек сказала, что знает хорошее место, где можно провести вечер.

— Вы слышали о человеке, которого газеты в то время называли Сикрофтским насильником?

— Да. О нем все слышали.

— Но это не удержало вас от поездки в Сикрофт.

— Жизнь дана для того, чтобы жить. Нельзя позволить страху взять верх над тобой, потому что иначе женщина вообще никогда не осмелится выйти одна из дома.

— Это правда, — согласился Бэнкс. — Значит, вы никогда не предполагали, что мужчина, которого вы встретили, мог быть Сикрофтским насильником?

— Терри? Нет, конечно, нет. С какой стати?

— В поведении Терри вы никогда не замечали ничего такого, что встревожило бы вас?

— Нет. Мы же любили друг друга.

— Но он жестоко обращался с вами. Вы же признаете это?

Она отвела взгляд в сторону:

— Это началось позже.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, в Рождество.

— В последнее Рождество?

— Да. Примерно тогда. Но так было не постоянно. А после своих вспышек он становился просто замечательным, чувствовал себя виноватым, покупал мне подарки, цветы, браслеты, ожерелья… Я в самом деле хочу их вернуть как память о нем.

— Через некоторое время, Люси, вы все получите. Значит, он всегда после нанесения побоев искупал вину подарками?

— Да, а потом подолгу чуть ли не на руках меня носил.

— В последние несколько месяцев он стал больше пить?

— Да. Стал подолгу отсутствовать. Я его почти не видела.

— И где он был?

— Не знаю. Он не рассказывал.

— А вы его спрашивали?

Люси, отведя кроткий взгляд в сторону, повернулась к нему той стороной лица, на которой еще оставались следы кровоподтеков. Бэнкс понял смысл ее не произнесенного вслух ответа.

— Инспектор, я думаю, мы можем продолжить беседу, — сказала Джулия Форд, — но я абсолютно уверена, что и вы видите, что расспросы травмируют мою клиентку.

Сочувствую, хотелось сказать Бэнксу, но предстояло еще многое выяснить, поэтому он снова обратился к Люси:

— Вы принимали какое-либо участие в похищении, изнасиловании и убийстве Кимберли Майерс?

Люси встретила его пристальный взгляд спокойно, в ее черных глазах он ничего не разглядел. Если глаза, как говорят, — это зеркало души, то это зеркало было наглухо задернуто траурным крепом, а сама душа пряталась за солнцезащитными очками.

— Нет, не принимала, — ответила она.

— А Мелиссы Хоррокс?

— Нет. Я вообще не имела никакого отношения ни к кому из них.

— Люси, а сколько их всего было?

— Вы же сами знаете сколько.

— Скажите вы.

— Пятеро. Я, кстати, прочла об этом в газете.

— Что вы сделали с Лиан Рей?

— Не понимаю, о чем вы.

— Где она, Люси? Где Лиан Рей? Где вы с Терри закопали ее? Что отличало ее от остальных девушек?

Люси бросила полный ужаса взгляд на Джулию.

— Я не понимаю, о чем он говорит, — умоляющим голосом произнесла она. — Попросите его прекратить.

— Инспектор, — сказала Джулия, — моя клиентка ясно дала понять, что ничего не знает об упомянутых вами особах. Полагаю, вы должны перейти к следующей теме.

— Ваш супруг упоминал кого-либо из этих девушек?

— Нет.

— Вы когда-нибудь заходили в подвал, Люси?

— Вы спрашивали меня об этом раньше.

— Я даю вам шанс изменить свой ответ, и он будет зафиксирован.

— Я говорила вам, что не помню. Возможно, и заходила, но не помню. У меня ретроградная амнезия.

— Кто вам это сказал?

— Мой лечащий врач в больнице.

— Доктор Ландсберг?

— Да. Так часто бывает после шока.

Бэнкс удивился: ему доктор Ландсберг сказала, что не является специалистом в этой области медицины.

— Ну что ж, меня очень радует, что вы знаете точное название вашего психического расстройства. Я изменю формулировку: как вам кажется, сколько раз вы могли заходить в подвал?

— Всего один раз.

— Когда?

— В тот день, когда все произошло. Когда я попала в больницу. Рано утром в прошлый понедельник.

— Значит, вы подтверждаете, что были там?

— Считайте, как вам нравится. Если я и спускалась туда, то это случилось в понедельник.

— Это не мне, Люси, так нравится. Это подтверждают улики. Лабораторная экспертиза обнаружила следы крови Кимберли Майерс на рукаве вашего халата. Как она там оказалась?

— Я… не знаю.

— Можно допустить только два предположения: или до того, как девушка оказалась в подвале, или после того. Так какое предположение верно, Люси?

— Только после.

— Почему?

— Потому что я никогда не видела ее прежде.

— Но она жила совсем рядом с вами. Вам не доводилось встречать ее?

— Разве что на улице. Или в магазине. Но я никогда с ней не говорила.

Бэнкс замолчал и стал перебирать лежащие перед ним бумаги:

— Итак, вы допускаете, что заходили в подвал?

— Да, но я этого не помню.

— А что, по-вашему, произошло, если рассуждать гипотетически?

— Ну… может быть, я услышала какой-то шум.

— Что за шум?

— Не знаю, — помолчав, Люси прикрыла ладонью горло. — Крик?

— Единственный крик, который слышала Мэгги Форрест, был ваш.

— Ну, тот крик был слышен, наверное, только внутри дома. Мэгги расслышала мой крик, потому что я находилась в прихожей.

— Вы точно помните, что находились в прихожей?

— Помню, но смутно.

— Продолжайте.

— Я могла услышать шум и пошла в подвал узнать, в чем дело.

— Даже зная, что это личное убежище Терри и он убил бы вас, зайди вы туда?

— Да. Наверно, я была сильно встревожена.

— Чем?

— Тем, что услышала.

— Но в подвале очень хорошая звукоизоляция, Люси, а когда прибыла полиция, дверь туда была закрыта.

— Тогда я не знаю. Я просто пытаюсь высказать предположение.

— Ну хорошо. Что вы могли обнаружить в подвале, если вы действительно спустились туда?

— Ту девушку. Я могла подойти, чтобы выяснить, не могу ли я ей помочь.

— А как вы объясните наличие желтых волокон у вас под ногтями?

— Каких волокон?

— От той самой синтетической веревки, которая была обмотана вокруг шеи Кимберли Майерс. Патологоанатом определил, что причиной смерти девушки стало удушение при затягивании веревочной петли на шее. Волокна были также обнаружены на горле Кимберли.

— Возможно, я пыталась освободить ее от этой веревки.

— Вы это помните?

— Нет, я всего лишь пробую представить, как это могло быть.

— Ну, дальше.

— А затем Терри, должно быть, обнаружил меня там, выгнал наверх и ударил.

— Почему он не убил вас в подвале?

— Не знаю. Он же был моим мужем. Он любил меня. Он просто не мог убить меня так, как…

— Как какую-нибудь девочку-подростка?

— Инспектор, — вмешалась в разговор Джулия Форд. — Ваши предположения насчет того, что делал и чего не делал мистер Пэйн, неуместны. Моя клиентка говорит, что она, возможно, заходила в подвал, чем удивила своего супруга — мы не обсуждаем сейчас, что он там делал, — и тем самым спровоцировала его. Это и служит объяснением установленных вами фактов. Вам недостаточно?

— Но вы сказали, что Терри убил бы вас, если бы вы зашли в подвал. Отчего же он этого не сделал? — не унимался Бэнкс.

— Не знаю. Может, он сначала хотел сделать что-то другое.

— Что, например?

— Понятия не имею.

— Убить Кимберли?

Люси пожала плечами.

— А разве она не была уже мертва?

— Не знаю.

— Или избавиться от тела?

— Может быть. Не знаю. Я была без сознания.

— Ой, Люси, хватит! Это же все чушь, — поморщился Бэнкс. — Следующее, в чем вы попытаетесь меня убедить, — что находились в сомнамбулическом состоянии… Вы признаете, что убили Кимберли Майерс? Вы спустились в подвал, увидели ее и задушили.

— Нет! Зачем?

— Из чувства ревности. Кимберли была для Терри более желанной, чем вы. Он хотел все время быть с ней рядом.

Люси стукнула кулаком по столу:

— Неправда! Это все ваши выдумки!

— Тогда скажите, по какой еще причине он держал ее там голой на матраце? Давал ей урок биологии? Это был урок именно по биологии, Люси. Он не один день насиловал ее, и вагинально, и анально. Заставлял делать минет. А затем он — или кто-то другой — задушил ее куском бельевой веревки.

Люси, склонив голову на руки, рыдала.

— Упоминание этих отвратительных подробностей действительно необходимо? — спросила Джулия Форд.

— А в чем дело? — вопросом на вопрос ответил Бэнкс. — Не любите правды?

— Это уж слишком — вот что я имела в виду.

— Слишком, вы считаете? — Бэнкс указал рукой на Люси. — Кровь Кимберли на рукаве ее халата. Желтые волокна бельевой веревки у нее под ногтями. Это она убила Кимберли Майерс.

— Все это косвенные улики, — подняла брови Джулия Форд. — Люси уже объяснила, как это могло произойти. Она ничего не помнит, и это не ее вина. Бедная женщина была ранена…

— Предположим, я вам верю, но возможно и другое: она дьявольски ловкая актриса, — ответил Бэнкс.

— Инспектор!

Бэнкс снова повернулся к Люси:

— Кто эти другие девушки, Люси?

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— В саду на заднем дворе мы обнаружили еще два трупа, вернее, скелеты, которые еще не идентифицировали. Значит, всего обнаружено шесть тел, включая Кимберли. В нашем списке пропавших — пять человек, и пока мы еще не нашли всех из этого списка. Об этих двух трупах нам ничего не известно. Кто они?

— Понятия не имею.

— Вы когда-нибудь ездили с мужем на машине и подвозили девочек-подростков?

Перемена темы, казалось, повергла Люси в шок и лишила ее дара речи, но вскоре к ней вернулись и голос, и прежнее спокойствие.

— Нет, не ездила.

— И вам ничего не известно о пропавших девушках?

— Нет. Только то, что я прочла в газетах. Я уже говорила вам, что не ходила в подвал, а Терри ничего мне не рассказывал. Так откуда же мне знать?

— Действительно, откуда? — Бэнкс поскреб пальцем едва заметный шрам возле правого глаза. — Меня больше интересует другое: как вы могли об этом не знать? Мужчина, с которым вы живете, похищает и привозит домой одну за другой шесть молодых девушек — это те, о которых нам на данный момент известно, — держит их в подвале… бог знает сколько времени, насилует и мучает, а затем закапывает тела либо в саду, либо в подвале. И все это время вы живете в этом доме, только этажом, ну, допустим, двумя выше, и ничего не знаете, и ваш нос никакой запах не тревожит? Вы что, Люси, полагаете, что я только вчера на свет появился? Вы не могли этого не знать.

— Я уже говорила вам, что никогда не спускалась в подвал.

— И не замечали, что супруг пропадал среди ночи?

— Нет. Я сплю очень крепко. Думаю, Терри подсыпал мне снотворное в какао. Вот поэтому я ничего и не замечала.

— Мы не нашли никакого снотворного в доме, Люси.

— Могло закончиться, поэтому я проснулась в понедельник рано утром, и мне показалось, что-то происходит. Или Терри забыл подсыпать.

— Кому-нибудь из вас выписывали рецепт на снотворное?

— Мне нет. Насчет Терри не знаю. Может, он покупал у торговцев наркотиками?

Бэнкс сделал в блокноте запись: «Выяснить вопрос со снотворным».

— А почему вы думаете, что он мог в тот вечер забыть об осторожности? Почему именно в ту ночь вы пошли в подвал? — спросил он. — Это как-то связано с Кимберли? Потому, что она находилась слишком близко от своего дома, от этого вам было не по себе? Терри должен был понимать, что, похищая Кимберли, он сильно рискует, вы согласны? Он был одержим ею, Люси? Так? Может, другие жертвы были просто вынужденной заменой, до того момента когда он, не в силах сдерживать себя, похитил ту, которую действительно желал? Какие чувства это вызывало у вас, Люси? То, что Терри предпочел Кимберли, что она была для него более желанной, чем жизнь и свобода?

Люси закрыла уши руками:

— Прекратите! Это ложь, выдумки! Я не понимаю, чего вы от меня хотите! За что вы мучаете меня? — Она повернулась к Джулии Форд. — Заберите меня отсюда поскорее. Пожалуйста! Разве я обязана здесь находиться и выслушивать все это?

— Нет, — сказала Джулия Форд, вставая со стула. — Вы можете уйти отсюда когда пожелаете.

— Я так не думаю, — возразил Бэнкс с глубоким вздохом. — Люси Пэйн, я задерживаю вас по подозрению в соучастии в убийстве Кимберли Майерс.

— Какая нелепость! — возмутилась Джулия Форд. — Пародия на правосудие!

— Я не верю тому, что рассказала мне ваша клиентка, — заявил ей Бэнкс и вновь взглянул на Люси. — Люси Пэйн, я задерживаю вас по подозрению в убийстве. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Вы все поняли?

Открыв дверь, Бэнкс подозвал двух офицеров в форме и приказал им передать Люси дежурному офицеру для помещения в камеру. Когда офицеры приблизились к ней, лицо Люси сделалось мертвенно-бледным.

— Пожалуйста, не надо, — умоляющим голосом произнесла она. — Я приду сразу, как только вы прикажете. Прошу вас, не закрывайте меня одну в темной камере!

Бэнкс увидел — впервые за все время общения с нею, — что Люси Пэйн действительно испугалась. Он припомнил, что рассказывала ему Дженни об «Олдертхорпской семерке». Держали подолгу в клетках без еды. Он заколебался и почти был готов отменить распоряжение, но вспомнил Кимберли Майерс, распластанную на матраце в темном подвале Люси Пэйн — ей-то никто не дал ни единого шанса, — и понял, что не стоит.

— В камере хорошее освещение и все удобства, — успокоил Люси Бэнкс. — По результатам проверки помещений для содержания задержанных они были оценены четырьмя звездами.

Джулия Форд смотрела на него с отвращением. Люси рассеянно качала головой. Бэнкс подал знак офицерам:

— В камеру ее.

Бэнкс с трудом нашел в себе силы отдать такой приказ и не почувствовал при этом никакого удовлетворения, но он добился своего: Люси пробудет в его распоряжении двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа отпущено ему на то, чтобы найти против нее реальные улики.


Обнаженный труп Теренса Пэйна, лежащий на стальной поверхности прозекторского стола, не вызывал у Энни никаких чувств: это была просто скорлупа, обманчивая человеческая форма, вводящая в заблуждение, — на самом деле он был нелюдь, дьявол. Хотя, если вдуматься, зло, которое причинял Теренс Пэйн, было человеческим, и только человеческим. В течение столетий мужчины насиловали и калечили женщин, когда в войну грабили и разоряли селения противника; в мирное время ради получения низменного удовольствия затаскивали их в темные аллеи и дешевые каморки пришедших в упадок домов; насиловали в уединенных сельских поселениях и в замках богачей. Вряд ли так уж необходим демон в человеческом обличье, чтобы делать то, с чем мужчины и так отлично справляются.

Она переключила внимание на действия доктора Макензи: он тщательно изучал голову Теренса Пэйна. В данном случае ему не надо было определять время смерти: вчера, в 20 часов 13 минут, доктор Могабе засвидетельствовал этот факт в Центральной больнице Лидса. Разумеется, доктору Макензи еще надлежало провести аутопсию — его ассистент уже определил вес тела, провел все необходимые обмеры, сделал фотографии и рентгеновские снимки — и тщательно записать результаты, которые должны основываться на точных данных, а не на предположениях.

Обмытое тело было подготовлено к вскрытию — недаром говорят, что самым чистым человек бывает перед хирургической операцией. Хорошо еще, что полицейский хирург прибыл в больницу сразу, как только туда был доставлен Пэйн: врач успел сделать соскобы из-под ногтей, взять кровь на анализ, забрать окровавленную одежду, — потому ни одна из возможных улик не была принесена в жертву суровым правилам больничной гигиены.

Энни особенно интересовали удары, нанесенные по голове Пэйна, и доктор Макензи внимательно осматривал черепную коробку, перед тем как приступить непосредственно к вскрытию. Они уже изучили перелом запястья и сделали заключение, что причиной перелома был нанесенный констеблем Джанет Тейлор удар дубинкой — дубинка лежала на лабораторном столе возле белой кафельной стены, — кроме того, на предплечье Пэйна было обнаружено несколько кровоподтеков — результат попыток защититься от ударов.

Если в больнице Пэйн не был убит сиделкой или врачом, то непосредственной причиной его смерти наиболее вероятно явились действия констебля Джанет Тейлор. Предстояло лишь установить, насколько преступными были ее действия. Результаты срочной операции по удалению гематомы между оболочками мозга несколько затруднили эту задачу, но, как ранее сказал Энни доктор Макензи, отличить последствия хирургической операции от следов, оставленных дубинкой, не представляло никакого труда.

Перед операцией голова Пэйна была обрита наголо, что облегчало идентификацию черепных травм. После внимательного осмотра Макензи повернулся к Энни и сказал:

— Я не смогу описать точную последовательность нанесения ударов, но имеется несколько весьма показательных наложений ран. Подойдите поближе. Смотрите.

Доктор Макензи указал на левый висок Пэйна, Энни пригляделась: из-за рваных лоскутов кожи он походил на дохлую крысу, расплющенную капканом.

— Видите, здесь как минимум три ясно различимые раны — одна на другой, — доктор Макензи продолжил объяснение, пальцем указывая на границы травмированных зон. — После первого удара — вот оставшееся от него углубление — почти в то же место был нанесен второй, увеличивший рану, а затем третий, наложившийся на две предыдущие.

— Вам не кажется, что они были нанесены в спешке, подряд? — спросила Энни, вспомнив рассказ Джанет Тейлор и то, как она сама представила развитие событий, когда была на месте преступления.

— Вполне возможно, — согласился доктор Макензи, — но я бы добавил, что любой из этих ударов обездвижил бы Пэйна на некоторое время и положение его тела относительно человека с дубинкой изменилось бы.

— Не поняла…

Доктор Макензи осторожно приложил ладонь к виску Энни и слегка нажал, отчего она отступила, повернув голову. Затем он коснулся ее головы в области затылка.

— Будь это настоящий удар, — пояснил он, — вы отшатнулись бы намного дальше, а удар бы вас оглушил. На то, чтобы вернуться на место, вам потребовалось бы некоторое время.

— А-а… — задумчиво протянула Энни. — Вы думаете, что между этими ударами были нанесены и другие?

— М-м… Надо принять во внимание еще и углы нанесения ран. Если вы приглядитесь к углублениям, оставшимся после ударов, то поймете, что первый удар был нанесен, когда жертва стояла на ногах. — Он перевел взгляд на дубинку. — Смотрите. Рана по всей длине почти одинаковой глубины, как и должно быть, если учесть разницу в росте между констеблем Тейлор и жертвой. Я измерил дубинку и приложил ее к каждой ране, что вместе с рентгенограммой дало мне более четкое представление о положении жертвы в момент нанесения каждого удара. — Он поднял палец, подчеркивая значимость своих слов. — По крайней мере один из ударов в височную область был нанесен, когда жертва стояла на коленях. На рентгенограмме это видно более отчетливо.

Доктор Макензи подвел Энни к аппарату для просмотра рентгеновских снимков и включил подсветку. Энни убедилась: глубина раны была неодинаковой, а это указывало на то, что дубинка опустилась на голову под углом. Они вернулись к столу.

— А мог он после подобного удара подняться на ноги? — спросила Энни.

— Мог. Известны случаи, когда люди по нескольку дней ходили с пулей в мозге. Главное — это кровопотеря. Такие раны обильно кровоточат, поэтому мы при вскрытии занимаемся мозгом в последнюю очередь.

— А что вы собираетесь делать с мозгом Пэйна? — спросила Энни. — Оставите для изучения?

Доктор Макензи хмыкнул и покачал головой.

— Я бы скорее попытался описать его характер по шишкам на голове, — ответил он и попросил ассистента перевернуть тело.

Энни увидела лишенную кожи область на затылке Пэйна. Она разглядела осколки кости, торчащие из раны, но поняла, что это ей только кажется. Наверняка при операции они были удалены. Она приняла за осколки хирургические швы. Ее затрясло.

Это потому, что в прозекторской так холодно, сказала она себе.

— Эти раны почти наверняка были нанесены, когда жертва уже не могла оказать активного сопротивления, иными словами, он стоял на четвереньках, а удары были нанесены сзади.

— А если он на четвереньках отползал, пытаясь что-то найти?

— Мне сие неизвестно, — ответил Макензи, — хотя такое предположение нельзя отрицать.

— Я потому об этом спрашиваю, что, по словам Тейлор, когда она ударила Пэйна по запястью, он выронил мачете, которое она оттолкнула ногой к стене. Очевидно, он, стоя на четвереньках, шарил по полу в поисках ножа и она еще раз ударила его.

— Это может объяснить такого рода травмы, — признал доктор Макензи, — хотя я насчитал три удара, нанесенные в основание черепа, — между прочим, наиболее опасное и легкоранимое место при нападениях.

— Она ударила его в эту область три раза?

— Да.

— А после этого он был в состоянии подняться?

— Вновь повторяю, я не могу с уверенностью этого сказать. Более слабый человек умер бы на месте, а мистер Пэйн прожил еще три дня. Возможно, он нашел свое мачете и снова встал на ноги.

— Есть такая вероятность?

— Не могу этого исключать. Но посмотрите на это. — Доктор Макензи указал Энни на глубокую вмятину в верхней области черепа. — Вот эти две раны — могу утверждать с полной уверенностью — были нанесены, когда жертва располагалась ниже нападавшего, то есть Пэйн сидел или стоял на четвереньках, и, если судить по глубине ран, удары были нанесены с сокрушительной силой.

— Это как?

Макензи встал, сцепил пальцы, закинул руки за голову и резко опустил, словно изо всех сил обрушил воображаемую кувалду на голову воображаемой жертвы.

— Вот так, — пояснил он. — А жертва не оказывала никакого сопротивления.

Энни сглотнула. Проклятье! Значит, все-таки придется опять окунуться в тягомотину этого дела.


Элизабет Белл, руководитель группы социальных работников, расследовавших дело «Олдертхорпской семерки», еще не вышла на пенсию, но поменяла работу и переехала в Йорк, что позволило Дженни без труда договориться о встрече. Она кое-как втиснула машину на заполненную парковку, расположенную рядом с кварталом, где на Фулфорд-роуд, недалеко от реки, стоял нужный ей таунхаус.

Элизабет открыла так быстро, словно ждала, стоя по другую сторону двери, хотя Дженни, уславливаясь с ней по телефону, весьма неопределенно указала время приезда.

— Да это не важно, — махнула рукой Элизабет в ответ на ее объяснения. — У меня сегодня выходной. Дети в школе, а я занялась глажкой, чтобы белье не залеживалось. А вы, должно быть, доктор Фуллер?

— Точно. Называйте меня Дженни.

Элизабет провела ее в дом. Они вошли в маленькую гостиную, казавшуюся еще меньше из-за расставленной посередине комнаты гладильной доски и корзины с выстиранным бельем на стуле. Дженни уловила слабый лимонный аромат стирального порошка с кондиционером, смешанный с теплым домашним запахом только что выглаженного белья. Работал телевизор, показывали старый черно-белый триллер с участием Джека Уорнера. Элизабет освободила кресло от стопки выглаженного белья и жестом предложила Дженни сесть.

— Вы уж простите за беспорядок, — сказала она. — Такой крошечный дом — в этом месте жилье стоит очень дорого, — но нам здесь нравится.

— А почему вы уехали из Гулля?

— Мы некоторое время обдумывали, куда бы перебраться, когда Роджер — это мой муж — получил повышение. Он государственный служащий, а зарплата — на жизнь еле хватает.

— А вы? Продолжаете работать?

— Да, по-прежнему в службе социальной помощи. Только теперь — в отделе пособий по безработице. Ничего, если я буду гладить?

— Конечно-конечно.

Дженни посмотрела на Элизабет: ширококостная, в джинсах и мужской фланелевой рубашке; на коленях темные пятна, словно перед глажкой Элизабет работала в саду. Коротко стриженные волосы были уложены в какую-то странную прическу, преждевременно изборожденное морщинами лицо казалось суровым, но, стоило ей заговорить, добрая улыбка и лучащиеся спокойствием глаза меняли это впечатление.

— А сколько у вас детей? — поинтересовалась Дженни.

— Двое, Уильям и Полин. — Элизабет кивнула в сторону каминной полки, где стояла фотография смеющихся детей на игровой площадке. — Так что привело вас ко мне? По телефону вы ничего не объяснили.

— Простите. Я вовсе не собиралась превращать свой визит в событие, окутанное тайной. Меня интересует «Олдертхорпская семерка». Насколько я знаю, вы принимали участие в спасении детей?

— Действительно. А почему вас заинтересовало это дело? Прошло уже девять лет.

— В моей работе нет срока давности, — ответила Дженни.

Перед визитом она обдумала, насколько можно быть откровенной с Элизабет, и даже посоветовалась об этом по телефону с Бэнксом. Он, как обычно, дал ей полезный совет: «Рассказывай столько, сколько следует; утаивай столько, сколько считаешь нужным». Дженни попросила мистера и миссис Ливерсидж не сообщать репортерам о происхождении Люси и ее прежнем имени, но наверняка вскоре журналисты раскопают какие-нибудь материалы или кто-то опознает Люси на фото с похорон, которое появится в газетах. Дженни понимала, что у них с Бэнксом не очень много времени на расследование: поезда, заполненные представителями различных СМИ, скоро двинутся в Йорк и Гулль, а может быть, эти шустрые деятели доберутся и до маленькой сонной деревушки Олдертхорп. Она пошла на риск, рассчитывая, что Элизабет Белл неспособна выдать их прессе.

— Вы умеете хранить тайны? — спросила Дженни.

Элизабет, оторвав взгляд от рубашки, разложенной на гладильной доске, ответила:

— Если это нужно…

— Меня интересует Люси Пэйн.

— Знакомое имя, но, боюсь, вам придется помочь моей памяти.

— Это имя сейчас не сходит с газетных полос. Она была замужем за Терри Пэйном, школьным учителем, который, по версии полиции, является виновником смерти шести молодых девушек.

— Ну конечно! Я же видела сообщения в газетах, но мне и в голову не могло прийти, что это имеет ко мне какое-то отношение.

— Оказалось, что родители Люси, Клайв и Хилари Ливерсидж, — приемные, а сама Люси — одна из «Олдертхорпской семерки». Вы наверняка помните ее — тогда она звалась Линдой Годвин.

— Господи! — Утюг замер в воздухе, Элизабет замолчала, путешествуя по лабиринтам своей памяти. — Малышка Линда Годвин. Бедная, бедная крошка!

— Вы поняли, почему я спросила вас, умеете ли вы хранить тайны.

— Да, для прессы узнать об этом, все равно что вытащить счастливый билет.

— Они и могут скоро его вытащить.

— От меня они ничего не узнают.

— Я не прогадала, рискнув обратиться к вам, — обрадовалась Дженни.

— Пожалуй, мне лучше сесть. — Элизабет поставила утюг на подставку и устроилась напротив Дженни. — Так что вас интересует?

— Все. Для начала — как вы узнали?

— Учительница местной школы, Морин Несбит, — начала Элизабет, — сообщила нам. Ей показалось подозрительным состояние некоторых детей и странные разговоры, которые они вели, когда думали, что их никто не слышит. Кроме того, маленькая Кэтлин не показывалась в школе целую неделю, никто не мог сообщить причину ее отсутствия.

— Вы говорите о Кэтлин Мюррей?

— Так вы все знаете?

— Нашла кое-какую информацию в старых газетах, когда рылась в библиотеке. Я знаю, что Кэтлин Мюррей — та самая девочка, которая умерла.

— Была убита. Дело должно было бы называться «Олдертхорпская шестерка», потому что Кэтлин была уже мертва, когда события получили огласку.

— А что с ней случилось?

— В этой истории замешаны две семьи: Оливер и Джеральдин Мюррей и Майкл и Памела Годвин. В семье Мюррей было четверо детей: старшему, Киту, было одиннадцать лет, младшей, Сьюзан, восемь. И еще два ребенка: Дайэн и Кэтлин, соответственно десяти и девяти лет. У Годвинов детей было трое: Линда, двенадцати лет, старшая, Тому десять и Лоре девять.

— Господи, запутаться можно.

Элизабет улыбнулась:

— Дальше будет еще труднее разобраться. Оливер Мюррей и Памела Годвин были братом и сестрой, а беспорядочные межсемейные половые связи сделали невозможным разобраться, кто чей отец. Это довольно обычное явление, особенно в небольших селениях. Семьи жили рядом, в смежных домах, которые находились на отшибе, что позволяло взрослым беспрепятственно издеваться над детьми. Да и сам Олдертхорп отстоит достаточно далеко от остальных деревень. Кстати, вы там когда-нибудь бывали?

— Еще нет.

— А надо. Хотя бы для того, чтобы ощутить, что это за место… Просто мороз по коже, — поежилась Элизабет.

— Я туда собираюсь. Так как, сообщение Несбит подтвердилось?

— Да, но подробно об этом вам могут рассказать в полиции. Моей задачей было изолировать детей от родителей, убедиться, что они находятся под присмотром, организовать медицинский осмотр и, конечно же, подыскать для них приемных родителей. Я занималась этим не сама, была руководителем группы и отвечала за ее работу.

— А кто-нибудь из усыновленных детей вернулся к своим родителям?

— Нет. Оливер и Джеральдин Мюррей были осуждены за убийство Кэтлин и до сих пор, насколько мне известно, находятся в тюрьме. Майкл Годвин покончил жизнь самоубийством за два дня до процесса, а его жена была освобождена от суда по состоянию здоровья. Я уверена, что она до сих пор в лечебнице для душевнобольных.

— Значит, суд установил вину каждого из родителей?

— Обратитесь все же в полицию по этому вопросу. Я могу сказать только о своих чувствах и впечатлениях: если когда-либо в жизни мне приходилось сталкиваться со злом, то это произошло в Олдертхорпе девять лет назад.

— А что именно произошло?

— Да ничего особенного… но у этого места такая аура… ну не знаю, меня трясти начало, когда мы приблизились…

— Вы заходили в дома?

— Нет. Полиция не пустила: им важно было сохранить в неприкосновенности место преступления. Детей вывели и усадили в отапливаемый фургон, в котором мы приехали.

— А что удалось выяснить насчет сатанизма? Помнится, в суде этот вопрос не рассматривался.

— По словам адвокатов, не было необходимости. Это бы только внесло путаницу в обвинительное заключение.

— Родителей допрашивали в этой связи?

— Да, но, по моему мнению, они несли полный бред, пытаясь оправдать этим свое пьянство, наркоманию и жестокое обращение с детьми. В обоих домах полиция нашла кокаин, марихуану, ЛСД и экстази.

— Скажите откровенно, вы из-за этого случая сменили место работы?

Элизабет немного помедлила с ответом и кивнула:

— Это было последней каплей. Поверьте, такая работа опустошает и вытягивает последние силы: постоянно приходится иметь дело с измученными, покалеченными детьми. Не можешь смотреть на мир без страха, перестаешь замечать то хорошее, что есть в жизни…

— Понимаю, — ответила Дженни. — Так же себя чувствуешь после длительного общения с преступниками.

— Я-то работала с детьми, и у них не было выбора. Это еще страшнее. Сейчас мои подопечные — неудачники, несчастные, измученные люди, но все-таки не дети.

— Вы не помните, как тогда выглядела Люси?

— Да как все: грязная, худая, в синяках.

— Она подвергалась сексуальному насилию?

Элизабет утвердительно кивнула.

— Ваше первое о ней впечатление?

— Она была приятной малышкой. Стеснительная, робкая. Ее закутали в одеяло, она с ангельским выражением на грязном личике разглядывала окружающих.

— Линда могла говорить?

— Конечно. Одна из девочек, по-моему Сьюзан, лишилась голоса, но Линда нет. Она подвергалась насилию всеми способами, которые только возможно вообразить, но, на удивление, осталась неунывающей и даже жизнерадостной. Она отвечала на вопросы. Я ни разу не видела ее в слезах. Казалось, она взвалила на себя обязанность заботиться о младших, хотя что она могла сделать? Но она была самая старшая, поэтому хотела хоть как-то утешить их. Вы психолог и знаете об этом больше, чем я, но мне думается, что Линда, испытав на себе весь ужас, выпавший на ее долю, постаралась забыть прошлое. Я часто размышляла о ее дальнейшей судьбе, но представить себе не могла ничего подобного.

— Проблема в том, Элизабет…

— Пожалуйста, называйте меня Лиз, меня все так называют.

— Хорошо. Так вот, Лиз, проблема в том, что мы не знаем, какую роль играла Люси в преступлениях мужа. Она утверждает, что ничего не помнит. Мы пытаемся выяснить, знала ли она что-либо о его делах и, если да, в какой степени была в них вовлечена.

— Да это несерьезно! Линда — преступница? Да я уверена, что если она сама такое испытала…

— Я понимаю, вам это кажется невероятным, Лиз, но люди, над которыми издевались, часто сами становятся насильниками. Это общеизвестный факт. Сексуальное насилие, причинение боли, пытки — печальный перечень их преступлений. Исследованиями подтверждено, что такие дети впоследствии сами подвергали насилию младших родственников или соседей.

— Но только не Линда!

— У нас нет такой уверенности. Вот потому я и задаю вам вопросы, пытаясь создать ее психологический профиль.

— Я уже говорила, что она была спокойной, жизнерадостной. Остальные дети, казалось, подчиняются ей.

— Они боялись ее?

— Не могу сказать с уверенностью, но у меня сложилось такое впечатление. Они слушались ее беспрекословно.

— А что-нибудь еще о личных качествах Люси?

— Дайте подумать… даже и не знаю. Она была скрытным ребенком. Примите во внимание еще и то, что дети были потрясены расследованием и расставанием с родителями. Их жизнь была адом, но это был свой, семейный ад. Линда казалась доброй, но, как и большинство детей, она при случае могла проявлять жестокость.

— Вот как?

— Я не имею в виду отрывание крыльев у мух и подобные штучки, — уточнила Элизабет.

— Модели поведения в раннем возрасте могут быть полезны в дальнейших исследованиях, но я всегда думала, что их значение преувеличено. Я и сама однажды оторвала крылья мухе — из простого любопытства. А в чем проявилась жестокость Люси?

— Ну например, когда мы подбирали детям приемных родителей. Невозможно было отдать всех братьев и сестер в одну семью, поэтому нам пришлось их разлучить. Для нас самым важным было то, чтобы каждый ребенок оказался в хорошей семье, где его окружили бы заботой и любовью. Я помню, что Лора, младшая сестренка Линды, была просто потрясена, а та… лишь холодно сказала ей, что нужно привыкнуть. Бедная девочка долго рыдала, и мы не могли ее успокоить.

— Ну и где она оказалась?

— Лора? Мне помнится, что в какой-то семье в Гулле. Прошло много времени, так что простите, если я что-то забыла или перепутала.

— Разумеется. А вы можете сказать, как сложились судьбы остальных детей?

— Нет, к сожалению, вскоре после этого я перешла на другую работу. Я часто жалела об этом, но…

— Больше ничего не припомните?

Элизабет встала и снова взялась за утюг:

— Да нет, вроде рассказала вам все, что знаю.

Дженни встала, вынула из бумажника визитку и протянула Элизабет:

— Если вдруг вспомните что-то еще…

Элизабет внимательно прочитала визитку и ответила:

— Да, конечно. Буду рада оказаться вам полезной.

По ней не видно, думала Дженни, когда совершала сложные маневры, выезжая с заполненной парковки. Ей показалось, что она вынудила Элизабет Белл погрузиться в воспоминания, о которых она с радостью предпочла бы забыть. И Дженни не могла ее за это осудить. Она не была уверена, удастся ли ей узнать что-нибудь важное, кроме подтверждения факта, что в подвале дома в Олдертхорпе были найдены сатанинские атрибуты. Хотя Бэнкса это наверняка заинтересует. Завтра она туда поедет, постарается найти кого-нибудь из жителей, кто общался с этими семьями до начала расследования, и почувствует, как говорила Элизабет, «ауру» зловещего места.

12

Бэнкс весь день работал не поднимая головы, даже пропустил обед, допрашивая Люси Пэйн, и теперь, когда часы показывали почти три пополудни, он шел по Норт-Маркет-стрит к пабу «Олд шип», напряженно обдумывая только что полученное известие о том, что и второе тело, обнаруженное в саду на заднем дворе дома тридцать пять по Хилл-стрит, определенно не является телом Лиан Рей.

Люси Пэйн поместили в камеру, расположенную в цокольном этаже здания управления полиции, а Джулия Форд сняла номер в «Бургундии», самом шикарном и дорогом из иствейлских отелей. Команда Бэнкса и судмедэксперты работали даже ночью при искусственном освещении, Дженни Фуллер изучала прошлую жизнь Люси — все были заняты поисками хоть какой-нибудь, самой мелкой, трещинки в ее глухой защите, любого, пусть незначительного, но веского и убедительного доказательства, что она все же принимала участие в убийствах. Бэнкс понимал, что, если они не откопают ничего нового к завтрашнему полудню, ему придется освободить ее из-под стражи. На сегодня у него было намечено еще одно важное дело: встреча с Джорджем Вудвордом, инспектором уголовной полиции, который принимал деятельное участие в ходе олдертхорпского расследования; сейчас он, выйдя на пенсию, открыл пансион — «ночлег и завтрак» — в курортном городке Уитернси. Бэнкс посмотрел на часы. Дорога займет часа два, а значит, времени у него с избытком — можно еще поесть и выпить, доехать до места и не очень поздно вернуться назад.

«Олд шип» представлял собой обшарпанную, ничем не примечательную пивнушку в викторианском духе с несколькими лавками, выставленными на мощенный булыжником тротуар перед входом в заведение. Место было плохо освещено. Пивная пользовалась популярностью потому, что была расположена в укромном месте и в ней беспрепятственно обслуживались несовершеннолетние. Бэнкс слышал, что многие иствейлские парни высосали здесь свои первые пинты еще задолго до своего восемнадцатого дня рождения. На вывеске был изображен старинный клипер, витрины были застеклены дымчатыми стеклами с вытравленными на них рисунками.

Народу почти не было: обеденное время закончилось, а до наплыва посетителей, идущих с работы, оставалось еще несколько часов. Нередко в пабе «Олд шип» вообще не было посетителей: у большинства туристов пропадал аппетит еще на подходе к заведению, а местные жители знали более приятные места для выпивки. Внутри было сумрачно, душно, за более чем сто лет существования паба он настолько пропитался табачным дымом и запахом пролитого на пол и прокисшего пива, что перехватывало дыхание. Унылую обстановку скрашивала только красивая молодая девушка за стойкой бара: коротко подстриженные рыжие волосы, тонкие черты лица, приветливая улыбка и, по всей видимости, веселый нрав.

Бэнкс подошел к стойке и, слегка облокотившись на нее, обратился к девушке:

— Вы не откажете мне в сандвиче с сыром и луком или мои надежды тщетны?

— Извините, — ответила девушка с улыбкой, — мы не подаем еду после двух часов. Пакет чипсов, если хотите?

— Лучше, чем ничего, — вздохнув, согласился Бэнкс.

— С каким вкусом?

— Лучше простые. Ну и пинту горького шенди,[24] пожалуйста.

Она налила пива, а Бэнкс раскрыл пакет с сыроватыми картофельными чипсами. Девушка уголком глаза следила за ним и наконец, видимо набравшись смелости, обратилась к нему:

— Скажите, а вы, случайно, не тот самый полицейский, который приходил сюда и расспрашивал о девушке, что пропала примерно месяц назад?

— О Лиан Рей? — переспросил Бэнкс, после чего ответил на ее вопрос: — Да, это я.

— Я так и подумала. Правда, я говорила не с вами, а с другим полицейским, но вы здесь были. Так вы нашли девушку?

— А вы Шеннон, верно?

Она улыбнулась:

— Вы помните, как меня зовут, хотя даже не говорили со мной? Удивительно.

В отчете констебля Уинсом Джекмен сообщалось, что Шеннон — американская студентка, взяла годовой отпуск в своем университете, уже объехала почти всю Европу, навестила всех родственников и, как подозревал Бэнкс, обзаведясь бойфрендом, решила провести несколько месяцев в Йоркшире, где ей, кажется, понравилось. Бэнкс был уверен, что она работает в этом пабе, потому что хозяин не обращает внимания на такие мелочи, как отсутствие рабочей визы. Тем более что платит он наличными и гораздо меньше, чем положено по закону.

Бэнкс закурил и обвел глазами зал. Два старика, дымя трубками, молча сидели за столиком у окна, глядя в глаза друг другу. Казалось, они уселись за этот столик сразу после открытия заведения в девятнадцатом веке. Каменные плиты пола стерлись, столешницы шатких столиков были неровными, с многочисленными щербинками. Акварель — огромный парусник — криво висела на одной стене, а противоположную украшало несколько вставленных в рамы морских пейзажей, выполненных карандашом, которые, на дилетантский взгляд Бэнкса, были вполне неплохими.

— Я вас вспомнила, потому что в газетах до сих пор пишут об этих девушках из Лидса. — Шеннон едва заметно вздрогнула. — Это ужасно. Я помню, как в Милуоки — я сама оттуда, из штата Висконсин, — поймали Джефри Дамера, который убивал, насиловал и ел трупы. Я была совсем ребенком, но знала, что произошло, все тогда были напуганы. Я не понимаю, как люди могут творить такое. А вы?

Бэнкс, глядя на простодушное лицо девушки, ощущал ее надежду на то, что жить стоит и что мир не превратится в месиво ужаса и порока, хотя в нем и творятся плохие дела.

— Нет, — ответил он. — И я не понимаю.

— А вы, значит, так и не нашли Лиан?

— Пока нет.

— Я спрашиваю не потому, что знакома с ней или могу сообщить какие-то новые подробности. Я и видела-то ее один раз. Но меня не оставляет мысль, что именно я была последней, кто видел ее живой… — Она скрестила руки на груди. — Это беспокоит, как заноза. Не могу выбросить из головы картинку: Лиан здесь, перед камином.

Бэнкс вспомнил Клэр Тос, обвиняющую себя в смерти Кимберли Майерс, он понимал, что любой человек, имеющий хоть какое-то отношение к убийствам, совершенным Пэйном, чувствует на своих руках кровь его жертв.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — сказал он.

Один из стариков подошел к стойке и поставил на нее полупинтовый бокал. Шеннон наполнила его, старик расплатился и направился назад к своему стулу. Она сморщила носик:

— Они торчат тут каждый день. По ним можно часы проверять. Если кто-то из них не приходит, значит, мне надо вызывать «скорую».

— Если вы говорите, что не можете забыть Лиан, наверное, вспоминаете и события, которые произошли в тот вечер?

— Да нет, — покачала головой Шеннон.

— Видите ли, мне иногда кажется, что мы ошиблись и ее никто не похищал, — сказал Бэнкс, впервые не скрывая свои опасения. — Я думаю, что в этом случае, как говорится, мы лаем совсем не на то дерево. С того дня, как мы вас опрашивали, прошло много времени. Может, вы что-то еще вспомнили?

Спросил, хотя понимал, что это бесполезно, прошло так много времени со дня исчезновения Лиан, что след «остыл», как говорят в полиции. Если они, веря в свою непогрешимость, слишком поспешно решили, что Лиан Рей была похищена тем же преступником или преступниками, что и Келли Мэттьюс и Саманта Фостер, то все ниточки, ведущие к установлению истины, были уже утеряны.

— Не знаю, чем могу помочь, — нерешительно сказала Шеннон.

— Скажите мне вот что, — не смог остановиться Бэнкс, — они сидели здесь, так? — Он показал на столик перед пустым, обложенным кафелем камином.

— Да. Их было четверо за столом.

— Они много пили?

— Нет. Я говорила об этом женщине из полиции. Они заказали выпивку, кто-то из них повторил. Я еще подумала, что девушке, пожалуй, еще не положено по возрасту, но хозяин велел нам не обращать внимания на такие мелочи, если это не слишком бросается в глаза. — Она в испуге поднесла ладонь ко рту. — Господи, я не должна была говорить об этом!

— Да ерунда! Нам известно, как работает мистер Паркинсон. Не бойтесь, что перепутаете что-то из своих показаний, ничего страшного, я могу, если понадобится, перечитать отчет. Мне надо, чтобы вы еще раз все подробно рассказали о том вечере, будто впервые.

Тяжело объяснить, но Бэнксу требовалось заставить свое сознание вернуться в то время, начать расследование исчезновения Лиан с чистого листа. Он не хотел садиться за отчеты в кабинете — хотя это занятие, без сомнения, ожидает его, если в ближайшее время не всплывут новые обстоятельства, — он намеревался приступить к делу там, где девушку видели в последний раз.

— Лиан не показалась вам сильно пьяной? — спросил Бэнкс.

— Она много смеялась и громко говорила, было похоже, что пить ей еще непривычно, но сильно пьяной она не была.

— Что они пили?

— Не могу вспомнить. Но не пиво. Вино, кажется… Или «Перно»?

— Как вам показалось, это была компания или две пары?

Шеннон на мгновение задумалась:

— Двое явно были парой. Это было видно по тому, как они как бы случайно прикасались друг к другу. Я не хочу сказать, что они обнимались или нежничали на глазах у всех, нет… Но Лиан и…

— Мик Блэр, — подсказал Бэнкс.

— Я не знаю их имен. Ну так вот, мне показалось, что он-то вроде неравнодушен к ней, а она просто флиртует.

— Он был ей вовсе безразличен?

— Да нет, было заметно, что им хорошо вдвоем. Но он, безусловно, был увлечен ею, а она позволяла ему себя обожать.

— Вы прежде об этом не рассказывали.

— Не думала, что это важно. Да и не спрашивали меня. Тогда все были абсолютно уверены, что ее похитил серийный убийца.

Все правильно, подумал Бэнкс и вздохнул. Родители Лиан считали, что она «хорошая девочка» и никогда, если не случилось ничего страшного, не нарушит установленного для нее «комендантского часа». Они были так убеждены в ужасном, что их непробиваемая уверенность повлияла на расследование и полиция нарушила одно из своих главных правил: не выдвигать никаких версий до тех пор, пока не проверены все обстоятельства. В то время общественность волновалась по поводу исчезновения Келли Мэттьюс и Саманты Фостер, поэтому, когда пропала Лиан — еще одна очаровательная, во вкусе похитителя девочка, — все три эпизода были объединены в общее дело. Уверенности, что это именно похищение, добавила находка ее рюкзачка в кустах. В нем находился ингалятор Лиан, которым она купировала приступы астмы, и кошелек с двадцатью пятью фунтами и пригоршней мелочи. Если она решила убежать из дому, то выбрасывать деньги было довольно странно. Они уж точно пригодились бы ей, как и все остальное, что было в рюкзачке.

Расспрашивала Шеннон констебль Уинсом Джекмен. Возможно, ей следовало задавать какие-то другие, хорошо обдуманные вопросы, но он не винил Уинсом. Она выяснила то, что тогда казалось важным: группа подростков вела себя в пабе пристойно, они не создавали проблем посетителям, между ними не возникло никаких споров, они не были сильно пьяными.

— Постарайтесь еще раз припомнить, они не показались вам агрессивными, беспокойными, странными? — настаивал Бэнкс.

— Я не заметила ничего необычного в их поведении. Они не привлекали к себе внимания — так ведут себя люди, которые понимают, что нарушают правила, хотя и с нашего молчаливого согласия, — вы понимаете, что я имею в виду…

Бэнкс отлично понимал. Вспомнил, как в шестнадцать лет они с дружком Стивом, испытывая гордость и страх одновременно, в убогом маленьком пабе, расположенном в миле от дома, где они оба жили, впервые в жизни пили пиво, притулившись в уголке за музыкальным автоматом, да еще и курили. Чувствовали себя по-настоящему взрослыми, но Бэнкс не забыл и страх, который он испытывал, боясь, что вот-вот нагрянет полиция или войдет знакомый, например, приятель отца, поэтому они старались изо всех сил стать как можно более незаметными, вжимаясь в обитую деревянными панелями стену.

Он допил пиво и скомкал пустой пакет из-под чипсов. Шеннон, взяв комочек у него из рук, опустила его в мусорную корзину позади стойки.

— Мне показалось, что перед уходом они были чем-то встревожены, — добавила Шеннон. — Компания сидела далеко от меня, и я не слышала, о чем они говорят, но все четверо были явно взволнованны, уловила только, что, перед тем как выйти, кто-то произнес: «Решено, так и сделаем». А через пару минут они ушли.

Для Бэнкса это было новостью.

— А в каком часу это было?

— Около одиннадцати.

— И все они были взволнованны? В том числе и Лиан?

— Не могу сказать, — ответила Шеннон, чуть нахмурившись. — Кто-то предложил, а остальные решили что-то предпринять сообща.

— Спасибо за информацию. Для Лиан Рей с одиннадцати часов начинался установленный родителями «комендантский час», и, по словам родителей, она никогда его не нарушала. Если же девушка решила идти куда-то с компанией после паба, то она опоздала бы домой. И еще кое-что.

— Что же? — заинтересовалась Шеннон.

— Если они решили продолжить развлекаться, значит, ее товарищи лгут.

Шеннон на секунду задумалась.

— Это так, но, возможно, Лиан все же собиралась идти домой, а остальные решили еще погулять. Мне действительно очень жаль, что не вспомнила этого раньше, я старалась рассказать все, что было важно.

— Не волнуйтесь, все в порядке, — с улыбкой успокоил ее Бэнкс. — Вы ни в чем не виноваты. — Он посмотрел на часы. Время ехать в Уитернси. — Ну, мне пора.

— Ой, я уезжаю в конце следующей недели, — спохватилась Шеннон. — В среду на будущей неделе я работаю последний вечер, если решите заглянуть сюда, тогда до свидания.

Бэнкс не знал, как отнестись к приглашению. Что это? Предложение свидания? Да нет, конечно. И все-таки ему было приятно, что молодые девушки еще обращают на него внимание.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Я не уверен, смогу ли зайти, потому на всякий случай прощаюсь: bon voyage.[25]

Шеннон повела плечами, Бэнкс понял это как «было бы предложено» и вышел из паба.


Было чуть за полдень, но Энни могла поклясться, что Джанет Тейлор пьяна. У нее был горький опыт общения с пьющими, приобретенный в коммуне художников, где она жила в детстве со своим отцом, Реем. Она помнила, как у них ненадолго появился какой-то писатель-алкоголик — огромный вонючий мужик со слезящимися глазами и густой спутанной бородой. У него была привычка повсюду прятать бутылки со спиртным. Отец велел ей держаться от него подальше, и однажды этот человек, имени которого она не запомнила, начал заговаривать с ней. Отец разозлился и выкинул его вон из их комнаты. Это был один из немногих случаев, когда она видела Рея по-настоящему злым. Отец любил иногда выпить вина и наверняка еще и сейчас покуривает травку, но ни пьяницей, ни наркоманом он не был. Большую часть времени он уделял работе — тогда это была живопись, — но у него были и другие дела, в том числе и воспитание Энни…

В квартире Джанет царил беспорядок. Повсюду была разбросана одежда, недопитые чашки чая стояли на подоконнике и на каминной полке. В комнате висел стойкий душок пьющего человека — особая смесь кисло-сладкого запаха спиртного и немытого тела.

Джанет в мятой футболке и джинсах развалилась в кресле, предоставив Энни возможность самой подыскать, на что присесть. Энни сгребла кипу газет со стула с жесткой спинкой и села.

— Ну, и что теперь? — спросила Джанет. — Вы пришли меня арестовать?

— Пока нет.

— Тогда зачем? Еще вопросы?

— Вы слышали, что Теренс Пэйн умер?

— Слышала.

— А как ваши дела, Джанет?

— Ха! Хороший вопрос. Дайте подумать. — Перечисляя свои неприятности, она загибала пальцы. — Я не могу заснуть, хожу взад-вперед по квартире, пытаясь побороть клаустрофобию, которая обрушивается на меня, как только начинает темнеть; переживаю этот кошмар снова и снова, стоит хоть на секунду закрыть глаза; карьера пошла псу под хвост… ну, а так — все нормально.

Энни глубоко вздохнула. Она конечно же пришла сюда не за тем, чтобы помочь Джанет выйти из депрессии, хотя, пожалуй, сейчас сожалела, что не может этого сделать.

— Я считаю, вам необходимо получить хорошую консультацию относительно вашего состояния…

— Нет! Я не собираюсь обращаться ни к каким психиатрам. Я не намерена разрешать им копаться в моей голове. И вообще во всем этом дерьме. Представляю себе, как это будет представлено в суде!

Энни сцепила руки:

— Ну все, все, успокойтесь. Это ваш выбор. — Она вынула из портфеля бумаги. — Я была на вскрытии Теренса Пэйна, и мне бы хотелось уточнить некоторые моменты в ваших показаниях.

— Вы что, думаете, я лгала?

— Нет, вовсе нет.

Джанет провела рукой по безжизненным сальным волосам:

— Возможно, я перепутала что-то в последовательности событий — все произошло так быстро, — но я все рассказала так, как запомнила.

— Хорошо, Джанет, хорошо. Вот, можете проверить, в показаниях вы написали, что три раза ударили Пэйна в левый висок и один раз по запястью и что один из ударов в висок был нанесен дубинкой, которую вы держали двумя руками.

— Я так написала?

— Да. Это правильно?

— Я не могу точно вспомнить, сколько раз и куда ударила. Это важно с правовой точки зрения?

— Да. По результатам вскрытия, произведенного доктором Макензи, вы ударили Пэйна девять раз. Три удара в висок, один по запястью, один по скуле, два по основанию черепа, когда он стоял на коленях, и два удара вы нанесли ему в область темени, когда он стоял на корточках или сидел.

Джанет промолчала, и как раз в этот момент реактивный лайнер, взлетевший из аэропорта, нарушил тишину, заполнив дом ревом двигателей, словно призывая бросить все и отправиться отдыхать в далекие экзотические места. Но обеим женщинам было не до экзотики.

— Джанет?

— Что? До меня не дошло, что вы задали вопрос.

— Вы согласны с результатами вскрытия?

— Не знаю. Я не считала, лишь пыталась спасти свою жизнь.

— А вы уверены, что били его не из чувства мести за Денниса?

— С чего вы взяли?

— Судя по числу и силе ударов, положению жертвы…

Джанет побагровела:

— Вы называете эту скотину жертвой? Деннис лежал на полу, и кровь вытекала из него вместе с жизнью. А вы называете Теренса Пэйна жертвой? Да как у вас язык поворачивается!

— Сожалею, Джанет, но именно так он будет именоваться при рассмотрении дела в суде, так что вам лучше свыкнуться с этой мыслью.

Джанет ничего не ответила.

— Зачем вы задали санитару «скорой» вопрос: «Он подох? Я убила эту скотину»? Что вы хотели этим сказать?

— Не знаю. Я даже не помню, говорила я это или нет.

— Это может быть истолковано так, будто вы намеревались убить Теренса Пэйна, вам понятно?

— Я отлично понимаю, что мои слова могут быть истолкованы как угодно, в том числе и так.

— Так вы намеревались убить его?

— Нет! Я же сказала вам: просто пыталась защитить свою жизнь. Почему вы мне не верите?

— Тогда как вы можете объяснить удары сзади по голове? Когда они могли быть нанесены, если рассматривать последовательность событий?

— Я не знаю.

— Постарайтесь вспомнить.

— Может быть, когда он нагнулся в поисках мачете.

— Ну вот! Но вы не помните, как наносили удары?

— Нет, думаю, что, должно быть, тогда и ударила, если вы так хотите.

— Ну а что вы скажете о двух ударах по темени? Доктор Макензи уверяет, что они были нанесены с большой силой. И это были не поспешные и не случайные удары.

Джанет покачала головой:

— Я не знаю. Не знаю!

Подавшись вперед, Энни взяла Джанет за подбородок и посмотрела прямо в ее затуманенные, испуганные глаза:

— Послушайте меня, Джанет, Теренс Пэйн был выше вас ростом. По силе и углу следа от этих ударов можно сделать одно-единственное предположение: они были нанесены, когда он сидел, а у нападавшего было более чем достаточно времени, чтобы замахнуться и… ну, дальше понятно. Так что, Джанет, расскажите мне правду. Это ваше дело, верить мне или нет, но я пытаюсь вам помочь.

Повернув голову, Джанет освободила подбородок и, отведя взгляд, уставилась в сторону:

— Что вы хотите от меня услышать? Что бы я ни сказала, все оборачивается против меня.

— Неправда. Вы не улучшите своего положения, если будете лгать или утаивать что-то от следствия. Тогда вас обвинят в лжесвидетельстве. Правда — вот ваша лучшая защита. Неужели вы думаете, что среди присяжных найдется хоть один человек — если, конечно, до этого дойдет, — который не проявит к вам симпатию в сложившейся ситуации? Даже если вы признаетесь, что на некоторое время потеряли контроль над собой?

— Так что я, по-вашему, должна сказать?

— Правду! На самом деле он опустился на пол, а вы, не помня себя, ударили его за то, что он сделал с Деннисом. Так все было?

Джанет вскочила с кресла и принялась ходить взад-вперед по гостиной, сжимая и разжимая кулаки:

— Да! Да! Ну и что? Да это мелочь по сравнению с тем, что он заслужил!

— Так вы наконец-то вспомнили?

Джанет остановилась, плеснула себе джина, залпом выпила и ответила:

— Нет, но, если вы так говорите, я же не могу отрицать, противореча результатам вскрытия.

— Патологоанатомы тоже могут ошибаться, — сказала Энни, хотя относительно числа и силы ударов, положения, в котором находился Пэйн, сомнений в правильности заключения патологоанатома у нее не было.

— Но кому поверят в суде?

— Я повторяю: если дело дойдет до суда, симпатии будут на вашей стороне. Но, возможно, все решится и без суда.

Дженни снова села, теперь уже на подлокотник кресла:

— Как вы себе это представляете?

— Все зависит от решения прокуратуры. Кстати, я встречаюсь с прокурорскими в понедельник. У вас еще есть время изменить в показаниях то, что считаете нужным. Сейчас как раз самое время этим заняться.

— Не нравится мне все это, — ответила Джанет и, обхватив голову руками, заплакала. — Я не помню в точности… Все закончилось еще до того, как я вообще поняла, что происходит… А Деннис… Деннис был мертв, он истекал кровью у меня на коленях. Вот это помню, мне казалось, что мы сидим так целую вечность, я, пытаясь остановить кровотечение, умоляла его держаться. — Она поднесла к глазам ладони и, словно леди Макбет, рассматривала их, будто отыскивая кровь, которую невозможно смыть. — Может, так все и было, как вы говорите. Но единственное, что я помню, это страх, адреналин и…

— И злость? Вы это хотели сказать, Джанет?

Дженни посмотрела на нее с вызовом:

— Ну, а если и так? Я что, не могла почувствовать злость к этому скоту?

— Я здесь не для того, чтобы вас осуждать. Уверена, что и сама почувствовала бы злость точно так же, как вы. Но необходимо все выяснить. Как я уже сказала, прокуратура может решить не выдвигать обвинений. В худшем случае они могут посчитать произошедшее непреднамеренным убийством в целях самозащиты. Джанет, мы же не обсуждаем срок тюремного заключения. Поймите, невозможно замолчать это дело, мы должны завершить расследование. — Энни произносила слова ясно, отчетливо, словно обращалась к испуганному ребенку.

— Да я понимаю, — ответила Джанет, — но чувствую себя жертвенным агнцем, которого умерщвляют, дабы успокоить общественное мнение.

— Вовсе нет, — возразила Энни, вставая. — Общественное мнение наверняка на вашей стороне. Но существует определенный порядок, которому нужно следовать. Если вам вдруг понадобится моя помощь по какому-нибудь вопросу — но помните, крайний срок — понедельник, — вот моя визитка. — На обороте карточки она написала номера своих телефонов, домашнего и мобильного.

— Спасибо. — Джанет взяла визитку, посмотрела на нее и положила на столик.

— Поймите, — стоя в дверях, обратилась к ней Энни, — я не враг вам, Джанет. Да, по долгу службы я обязана предоставить суду улики, но я не настроена против вас лично.

Лицо Джанет скривилось в улыбке.

— Понимаю, — сказала она и снова потянулась за бутылкой с джином. — Жизнь — сплошная мерзость, верно?

— Абсолютно верно, — с улыбкой подтвердила Энни. — «А потом ты умрешь».[26]


— Клэр! Какая ты молодец, что пришла. Заходи.

Клэр Тос вошла в прихожую и, пройдя следом за Мэгги в гостиную, опустилась на диван.

Первое, что бросилось в глаза Мэгги, — это бледность лица девушки и то, что она обрезала свои длинные белокурые волосы. Прикрывающие череп жалкие остатки роскошных волос подсказали Мэгги, что Клэр, похоже, обкорнала себя собственными руками. Вместо обычной школьной формы на ней были мешкообразные джинсы и толстовка, смахивающая на балахон, одежда скрывала все, что делает юную деву привлекательной. Ее лицо, на котором не было никакой косметики, было усыпано прыщиками. Мэгги вспомнила, что доктор Симмс говорила о возможной реакции близких подруг Кимберли — некоторые из них скроют от глаз все атрибуты своей сексуальности, полагая, что этим они обезопасят себя от подобных Теренсу Пэйну хищников. Клэр поступила именно так. Мэгги задумалась, следует ли ей как-то отреагировать на перемены в облике девушки, но решила промолчать.

— Будешь молоко с печеньем? — спросила она.

Клэр отрицательно мотнула головой.

— Что с тобой, дорогая девочка? Что произошло?

— Не знаю, — ответила Клэр. — Я перестала спать. Я все время думаю о ней. Я просто лежу всю ночь, не смыкая глаз, и моя голова чуть не лопается от мыслей о том, как это могло с ней случиться, что она могла при этом чувствовать… Не могу! Это ужасно.

— А что говорят твои родители?

Клэр отвернулась:

— Не могу с ними общаться. Думаю… вы поймете меня лучше их.

— Я все-таки принесу печенье. Поедим вместе. — Мэгги принесла из кухни два стакана молока, тарелку с печеньем в шоколадной глазури и поставила их на столик. Клэр взяла стакан, отпила немного молока и потянулась за печеньем.

— А ты читала обо мне в газетах? — спросила Мэгги.

Клэр кивнула.

— И что ты подумала?

— Сначала не поверила. Потом подумала, что они что-то перепутали. Вы не настолько бедны или глупы, чтобы терпеть насилие. Ну а потом мне стало вас жаль.

— Прошу тебя, не надо меня жалеть, — сказала Мэгги, пытаясь улыбнуться. — Я сама уже давно перестала, у меня все хорошо. А ты не хочешь поделиться со мной?

— Какой ужас испытала Ким, попав в руки мистера Пэйна, что он с ней делал! В газетах об этом не пишут, но я знаю, что он творил с ней ужасные вещи. А Ким такая беспомощная.

— Не мучай себя, Клэр, это бесполезно, ничего нельзя изменить.

— Неужели вы думаете, что я этого не понимаю? Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. — Она медленно покачала головой. — Все время перебираю в памяти подробности того вечера. Я уже рассказывала вам, что задержалась, чтобы станцевать медленный танец с Ником, а Ким заверила меня, что все будет хорошо, она наверняка найдет попутчика, к тому же дорога к дому хорошо освещена. Я должна была предвидеть, что с ней может случиться беда.

— Как ты могла это предвидеть, Клэр? Ну как ты могла знать?

— Я должна была. Мы же знали об этих девочках… которые пропали. Мы должны были держаться вместе, быть осторожными.

— Клэр, послушай меня, ты не виновата. Может быть, это выглядит жестоко, но если кто и должен был проявить осторожность, так в первую очередь Кимберли. Ей нельзя было одной идти домой.

— Может быть, она и не шла, мистер Пэйн предложил подвезти ее.

— Но ведь ты сказала полиции, что не видела его. Так ты видела или нет?

— Нет. Но он же мог поджидать ее на улице?

— Мог, конечно, — согласилась Мэгги.

— Я его ненавижу! Я так рада, что он подох! И Ника Галлахера тоже! Всех мужчин ненавижу!

Мэгги не знала, как ее успокоить. Сказать Клэр, что сама временами переживала нечто подобное, но ненависть ничему не помогала, только хуже становилось? Самое лучшее, что она может сделать, решила Мэгги, это поговорить с миссис Тос и попытаться вместе с ней убедить Клэр показаться психиатру, пока не поздно. Ей вроде бы хочется поделиться своими мыслями, переживаниями — а это уже неплохо.

— Интересно, она была в сознании, пока он проделывал с ней все эти мерзости? — спросила Клэр.

— Клэр, прекрати.

Дальнейшие увещевания Мэгги прервал телефонный звонок. Она, нахмурив брови, выслушала, сказала насколько слов в ответ и, закончив разговор, снова повернулась к Клэр, которой удалось на секунду отвлечься от мыслей о мучениях, выпавших на долю Кимберли, и спросить, кто звонил.

— С местного телевидения, — сообщила Мэгги, гадая, потрясло ли Клэр это сообщение так же, как предложение телевизионщиков поразило ее саму.

В глазах девушки промелькнул интерес:

— И что они хотели?

— Чтобы я выступила в сегодняшнем ток-шоу.

— Что вы им ответили?

— Согласилась, — сказала Мэгги таким тоном, будто сама не верила своим словам.

— Круто, — похвалила ее Клэр, с трудом изображая на лице слабую улыбку.


В Англии много приморских курортных городков, которые выглядят так, словно их лучшие дни давно миновали. У Уитернси их, похоже, вообще никогда не было. Весь остров залит солнечным светом, но только не Уитернси. Косые струи надоедливого холодного дождя лились с серого, как будто сделанного из железа, неба, а Северное море гнало на берег волны, которые разливались по грязному песку и гальке. Цветом волны походили на заношенное донельзя нижнее белье. На небольшом расстоянии от пляжа протянулась цепочка сувенирных лавок, развлекательных павильонов и залов игровых автоматов. В послеполуденном тусклом свете их яркие разноцветные огни горели призывно и в то же время предостерегающе; из динамика, установленного над входом в зал игровых автоматов, беспрерывно звучал громкий призыв: «Номер девять, врач велел!»,[27] разносящийся по безлюдному променаду.

Все это напомнило Бэнксу, как в давно прошедшем детстве его привозили на отдых в Грейт-Ярмут, Блэкпул или в Скарборо. Даже в июле и августе погода была такая, что казалось, дождь будет лить в режиме нон-стоп как минимум две недели. Потому ему приходилось слоняться по развлекательным павильонам, одаривая пенсами одноруких бандитов, и наблюдать, как механическая лапа сбрасывает обратно в накопитель блестящую зажигалку за мгновение до того, как она должна попасть в желоб, а потом в руки победителя. Сам он никогда не играл в бинго, но часто наблюдал, как женщины с обесцвеченными волосами и напряженными лицами подолгу сидят, выкуривая сигарету за сигаретой и напряженно вглядываясь в мелкие цифры номеров на своих карточках.

Но бывали дни и получше: когда он стал повзрослее — ему уже исполнилось десять, — Бэнкс много времени проводил в букинистических магазинах, отыскивая старые книги ужасов или эротические бестселлеры типа «Саквояжников» Гарольда Роббинса или «Пейтон-плейс» Грейс Метэйлис. Когда ему исполнилось тринадцать или четырнадцать лет и он почувствовал себя слишком взрослым, чтобы проводить время с родителями, он целыми днями слонялся по кафе или прослушивал последние синглы в «Вулвортсе» и местном магазине грампластинок, а еще во время одной из таких поездок он впервые неловко обнял девочку и осторожно поцеловал.

Бэнкс припарковал машину на набережной и, даже не взглянув на море, поспешил к дому — как раз напротив парковки, — в котором отставной инспектор уголовной полиции Джордж Вудворд командовал пансионом. Вывеска «Приют отдыхающих» покачивалась на ветру и скрипела, как ставень в доме с привидениями. Пока Бэнкс дошел до двери, он промок до костей и замерз как собака.

Джордж Вудворд оказался мужчиной аккуратным, даже щеголеватым — седые волосы, ухоженные усы, — но проницательные глаза выдавали бывшего копа. Он, казалось, чувствовал себя виноватым перед посетителями своего заведения: посмотрев поверх плеча Бэнкса на непогоду, медленно покачал головой:

— А я предлагал обосноваться в другом городе, в Торки. Но теща, к сожалению, живет здесь. — Он жестом пригласил Бэнкса войти. — А вы знаете, тут не так уж плохо. Вам просто не повезло приехать в такой день, только и всего. Да и сезон еще не начался. Возвращайтесь попозже, когда выглянет солнце. Это совершенно другой мир.

Бэнкс хотел уточнить, в какой именно день года происходит такое важное событие, но счел за лучшее промолчать. Побоялся даже шутливым вопросом восстановить против себя Джорджа Вудворда.

Они вошли в большую комнату с эркером, в которой стояло несколько столиков, это была столовая, куда радостные постояльцы спешили утром откушать яичницу с беконом. Столы были застелены белыми скатертями, но на них не было ни одного столового прибора, что навело Бэнкса на мысль, что у Вудворда в настоящее время постояльцев нет. Не предложив гостю ни чаю, ни чего-нибудь покрепче, Джордж Вудворд сел за столик и жестом пригласил Бэнкса устроиться напротив.

— Вы насчет Олдертхорпа, верно?

— Да.

По дороге в Уитернси Бэнкс поговорил с Дженни Фуллер, потому уже был в курсе, о чем ей удалось узнать у Элизабет Белл, сотрудницы социальной службы. А теперь он желал узнать мнение об этом деле полицейского.

— Я предполагал, что эта история еще не закончилась.

— Почему?

— Такие раны не заживают… Они продолжают гноиться.

— Полностью с вами согласен. — Следуя примеру Дженни, Бэнкс решил всеми способами постараться расположить к себе собеседника. — Цель моего приезда — получить любую информацию о Люси Пэйн, — объявил он, наблюдая за выражением лица Вудворда. — Тогда она была Линдой Годвин. Но прошу вас: пусть все, о чем мы говорим, останется между нами.

Вудворд, побледнев, присвистнул сквозь сжатые зубы:

— Господи, вот уж никогда бы не подумал. Линда Годвин? Я же видел ее фотографию в газете, но не узнал. Бедная девочка!

— Была когда-то.

— Неужели вы думаете, что она причастна к преступлениям, которые совершил ее муж?

— Мы пока не знаем. Она все время твердит, что ничего не помнит. У нас против нее только косвенные улики.

— А вы сами что думаете?

— Мне кажется, что она преуменьшает свою роль в преступлениях Пэйна, но была ли она соучастницей убийств, я не знаю.

— Чем могу помочь? Когда я ее встретил, ей было всего двенадцать… но вела она себя как взрослый человек — такие на себя взвалила обязанности.

Дженни говорила Бэнксу, что Люси заботилась о младших детях; он поинтересовался, не эти ли обязанности Вудворд имеет в виду.

— Да. Она же была самой старшей. Да поймите же вы, ради Христа, у нее был десятилетний братишка, которого регулярно трахали его папаша и дядя, а она, черт возьми, ничего не могла с этим поделать. Да они и с ней проделывали то же самое. Вы можете хотя бы отдаленно представить, что она испытала?

Бэнкс признался, что он не в состоянии.

— Вы позволите закурить? — спросил он.

— Сейчас я принесу пепельницу. Вам повезло, что Мэри сейчас у матери. — Он лукаво подмигнул. — Она бы не разрешила.

Вудворд достал из серванта тяжелую стеклянную пепельницу, поставил ее на стол и, к удивлению Бэнкса, вынул из кармана своего свитера помятую пачку «Эмбаси ригал». Продолжая удивлять гостя, предложил выпить шотландского виски.

— Не знаю, понравится ли. У меня только «Белле».

— «Белле» — это то, что надо, — ответил Бэнкс.

Он решил выпить только одну порцию, поскольку ему предстоял неблизкий путь домой. Они чокнулись, и первый глоток показался Бэнксу восхитительным. Это было отличное средство против холодного дождя, хлеставшего в эркерное окно.

— А вы разговаривали с Люси? — спросил Бэнкс.

Вудворд осторожно потягивал виски.

— Я почти не говорил с ней о том, что происходило в доме. Да и с другими детьми тоже. Мы передали их работникам социальной службы. У нас было по горло дел с их родителями.

— Вы можете рассказать, как все происходило?

Вудворд провел рукой по волосам и глубоко затянулся сигаретой.

— Боже милостивый, опять дело «Олдертхорпской семерки», — со вздохом произнес он.

— Все, что можете вспомнить.

— Да я помню все подробности так, словно это было вчера. Вот в чем беда. — Вудворд задумался.

Стряхивая пепел с сигареты, Бэнкс ждал, когда Джордж Вудворд озвучит воспоминания о том дне, который предпочел бы забыть как можно скорее.

— Когда мы подъехали, было уже темно и адски холодно, — начал Вудворд. — Это было одиннадцатого февраля тысяча девятьсот девяностого года. Я работал на одной машине с Безом, Барри Стивенсом, — это мой напарник, сержант уголовной полиции. Проклятая печка в машине ни черта не грела, и мы, помнится, уже посинели от холода, когда добрались до Олдертхорпа. Лужи на дороге покрылись льдом. Мы прибыли на трех машинах, да еще фургон службы социальной помощи. Приехали по заявлению местной учительницы, которая заподозрила что-то неладное во внешнем виде и в поведении некоторых детей. Ее особенно насторожило исчезновение одной из ее учениц, Кэтлин Мюррей.

— Это та девочка, которую убили?

— Именно. Подойдя поближе, мы заметили свет, пробивающийся из-под двери. Туда мы и направились — ордер у нас был — и, когда вошли… и увидели… — Он на мгновение замолчал, его взгляд сосредоточился на чем-то, что находилось за Бэнксом, за окном и даже за Северным морем. Глотнув виски, он очнулся, кашлянул и продолжил: — Сначала мы не могли понять, кто есть кто: где Мюрреи, где Годвины. Да они сами не знали, кто именно отец того или другого ребенка.

— Что вы обнаружили в доме?

— Большинство обитателей спали, пока мы не вышибли двери. У них была злобная собака, которая тяпнула Беза, когда мы входили в дом. Первые, кого мы увидели, — Оливер Мюррей и Памела Годвин, брат и сестра, в одной постели с девочкой Годвинов, Лорой.

— Сестрой Люси?

— Да. Дайэн Мюррей мы нашли в комнате со своим братом Китом, а их сестра Сьюзан тоже лежала в постели между двумя взрослыми. — Вудворд, покачав головой, сглотнул слюну. — Это было не человеческое жилище, а свинарник — что один дом, что другой: зловоние ужасное. Кто-то из взрослых додумался пробить смежную стену гостиной, поэтому они могли ходить туда-сюда, не появляясь на улице, чтобы случайно не быть замеченными соседями. — Собираясь с мыслями, он на мгновение замолчал. — Доведись мне услышать об этом от кого-нибудь, я бы вряд ли смог представить себе убожество и запустение, безнравственность и порок, царившие там, но тогда я мог убедиться воочию. Самое страшное — даже не запустение, грязь и вонь, а немыслимое моральное убожество, вы понимаете? Каждый обитатель этих домов вызывал ужас, в особенности дети. — Он закрыл глаза. — Иногда я спрашиваю себя, могли ли мы предотвратить эту мерзость? Вряд ли. Да и что сейчас говорить об этом.

— Насколько я знаю, вы обнаружили свидетельства сатанинских ритуалов?

— Да. В подвале дома Годвинов, — вновь глядя на Бэнкса, ответил хозяин пансиона.

— Что именно?

— Ничего необычного. Ладан, какие-то балахоны, книги, пентаграммы и алтарь — на нем, вне всяких сомнений, девочек лишали девственности. Какие-то оккультные принадлежности. На этот счет у меня свои соображения.

— Какие?

— Эти люди не были сатанистами, ведьмами или колдунами, они просто больные, жестокие извращенцы. Я уверен, сатанизм служил им ширмой: после приема наркотиков они танцами и песнопениями доводили себя до безумия. А вся эта сатанинская бодяга: свечи, магические круги, балахоны, музыка — служила им для того, чтобы у детей возникло ощущение, что все это не более чем игра. Да это и была игра, но игра с рассудком детей, с сознанием — чтобы внушить этим несчастным, которых насиловали с извращенной фантазией, что в происходящем нет ничего необычного: ну почему не поиграть с мамой и папой, даже если иногда это больно и они наказывают вас, когда вы их ослушиваетесь. Внешние атрибуты помогали им представить происходящее детской игрой, ну вроде как в детской книжке «Хоровод вокруг Рози».

Поскольку свидетельства сатанинских ритуалов были обнаружены в подвале дома Пэйнов, Бэнкс заинтересовался, нет ли здесь какой-либо связи:

— А кто-нибудь из них действительно был одержим верой в сатану?

— На процессе Оливер и Памела пытались напугать присяжных абракадаброй насчет «великого рогатого бога» и числа шестьсот шестьдесят шесть, но никто не принял этого всерьез. Детская игра — давайте спустимся в подвал, нарядимся и поиграем.

— А где была Люси?

— Ее заперли в клетке (как мы впоследствии выяснили, это настоящее убежище Моррисона — защитное сооружение от немецких бомбардировок, оставшееся после войны) в подвале дома Мюрреев, вместе с братом Томом. Туда, как мы потом узнали, отправляли за плохое поведение или непослушание. Правда, мы так никогда и не узнали, за что угодила в клетку эта пара: они не захотели рассказать нам о причине.

— Не захотели или не могли?

— Не захотели. Они не желали давать показания против своих родителей. Да, наверное, и не могли. Ну откуда ребенок возьмет слова, чтобы объяснить, что с ним проделывали? Дети не просто защищали своих родителей или молчали из страха перед ними — причина глубже. Во всяком случае, Том и Линда… Голые, грязные, истощенные, они сидели в грязи, в клетке было полно крыс и мышей… У всех детей были явные признаки длительного голодания, но эта пара выглядела просто ужасно. В клетке стояло ведро для нечистот, запах… К тому же у Линды ноги были все в крови, понимаете, ей было уже двенадцать, у нее были месячные… Никогда не забуду, сколько стыда, страха и показного пренебрежения ко всему было на лице этой малышки, когда мы с Безом, войдя в подвал, включили свет.

Бэнкс, сделав глоток, подождал, пока обжигающий ручеек виски дойдет до желудка, и спросил:

— Ну и что вы сделали?

— Отыскали одеяла, чтобы они могли прикрыть наготу и согреться: в подвале было очень холодно. Потом передали их сотрудникам службы социальной помощи. — Вудворд вздрогнул. — Одна из сотрудниц не выдержала. Молоденькая девушка из самых лучших побуждений выбрала специальность социального работника, но, увидев этих детей, забилась в фургон и, сжавшись на сиденье, дрожала и плакала. На нее никто внимания тогда не обратил, не помог, не утешил. Все были заняты другим. Мы с Безом — взрослыми.

— Они вам хоть что-то рассказали, ответили на вопросы?

— Нет, конечно. А Памела Годвин вообще не соображала, что происходит. Улыбалась и все спрашивала, не хотим ли мы выпить по чашечке чаю. Но кого я точно никогда не забуду — это ее муж, Майкл. Сальные волосы, спутанная борода, а взгляд… Вы видели фотографию Чарльза Мэйсона?[28]

— Да.

— Он мне его напомнил — в точности Чарльз Мэнсон.

— Что было дальше?

— Арестовали их на основании Закона о защите детей. Они, разумеется, оказали сопротивление при аресте, за что схлопотали по нескольку шишек и синяков. — Он посмотрел на Бэнкса. В его взгляде ясно читалось: «Попробуй только осудить меня!» Но у Бэнкса и мысли такой не возникло. — Потом, конечно, мы предъявили им целый список обвинений.

— Включая и убийство.

— Да, после того как обнаружили тело Кэтлин Мюррей.

— Когда это случилось?

— В тот же день, но позже.

— Где?

— Позади дома, в мусорном контейнере; ее тело было засунуто в старый мешок. Я полагаю, они держали труп там, ожидая, пока земля немного оттает, и тогда они смогут его захоронить. Было видно, что кто-то пытался выкопать яму, но ничего не получилось. Тело было сложено пополам, замерзло в таком положении, поэтому патологоанатому пришлось ждать, пока оно оттает, и только потом делать вскрытие.

— Им всем были предъявлены обвинения?

— Да. Мы предъявили всем четверым обвинение в сговоре. Дело отправили в суд. Майкл Годвин повесился в камере, Памела была признана невменяемой и отправлена на лечение. Остальных двух признали виновными.

— У вас против них были стопроцентные улики?

— ?

— Не мог, например, кто-то другой убить Кэтлин?

— Кто?

— Может быть, кто-нибудь из детей?

Вудворд сжал челюсти, так что желваки заходили.

— Видели бы вы их, — ответил он, — тогда у вас не возникло бы подобных предположений.

— Неужели ни у кого не возникло никаких сомнений?

В ответ Вудворд хрипло рассмеялся:

— Взрослые имели наглость повесить убийство на мальчика Тома. Но, слава богу, никто не поверил этой наглой лжи.

— А как именно она была убита?

— Ее задушили.

Бэнкс задержал дыхание: еще одно совпадение.

— Руками или?..

Вудворд посмотрел на Бэнкса с такой улыбкой, словно выкладывал на стол джокера:

— Патологоанатом утверждал, что ремнем Оливера Мюррея. Доктор обнаружил следы спермы Мюррея во влагалище и в анальном отверстии девочки и, конечно, многочисленные разрывы. Похоже, что в тот раз они, как бы это сказать помягче, слегка увлеклись. Может быть, она позже умерла бы от потери крови, не знаю, но они убили ее — он убил ее, — а остальные знали об этом и не возражали, а может быть, даже помогали ему.

— А как супруги Мюррей реагировали на предъявленные обвинения?

— А как вы думаете? Твердили, что невиновны.

— Они так и не сознались?

— Нет. Такие не сознаются. Им и в голову не приходит мысль, что они поступили неправильно, а нам, нормальным людям, трудно поверить в то, что такое может совершить человек. Конечно, они получили меньше, чем заслуживали, поэтому они все еще живы, но по крайней мере пребывают в надежном месте, за решетк