Кирюша из Севастополя (fb2)


Настройки текста:



Евгений Юнга Кирюша из Севастополя

Воспитанникам Нахимовских военно-морских училищ, будущим водителям советских кораблей, посвящает автор эту книгу, в которой рассказана подлинная история юного моряка — участника героической обороны Севастополя.


Часть первая. День рождения

«Все здесь жило полной жизнью большого и оживленного морского города.

Никто, разумеется, в этой шумной толпе и не предвидел, что скоро Севастополь будет в развалинах».

К. Станюкович

На Минной пристани


Сейнер «СП-202»[1] подошел к Минной пристани на исходе ночи.

Было совсем темно. Черный массив горы круто высился над отражениями звезд в бухте. Ступени лестницы, вытесанные в камне серыми зарубками, вели в непроницаемый мрак. Глаз с первого взгляда не мог различить даже силуэты судов, слитые со склоном горы. Виднелся выступ причала да слышались голоса невидимых людей: негромкие восклицания, лаконичные слова команд и приказаний. В приглушенной отрывистой речи чувствовались страшное напряжение, торопливость движений, военная быстрота исполнения.

Пронзительный свист снаряда перекрыл все. Вверху над пристанью грянуло столь яростно, точно гора лопнула и раскололась надвое. Снаряд разорвался на крутом каменистом скате. Несколько секунд длился грохот осыпающихся каменных глыб, частые всплески воды в бухте. Эхо, перекатываясь, поплыло над ней, но не успело затеряться в дальних потемках. Снова со свистом промчался снаряд, снова ухнул разрыв, посыпались камни…

Обстрел прекратился так же внезапно, как начался, и в тишине опять послышались возгласы людей, урчание моторов, скрип деревянных бортов, трущихся о стенку причала, чье-то задушевное пение вполголоса, топот ног на шатких мостках — словом, все, что повторялось каждую ночь на Минной пристани осажденного Севастополя.

Эта пристань издавна служила местом погрузки и выгрузки, отстоя и ремонта сейнеров, предназначенных для обслуживания больших кораблей и всевозможных рейдовых операций, для доставки почты, боеприпасов и провизии в окрестные бухты, на батареи, форты и маяки побережья. Война сделала незаменимыми для защитников Севастополя крохотные юркие суденышки, способные пролезть чуть ли не в игольное ушко. Их основным достоинством, благодаря незначительной осадке, была возможность совершать рейсы, как говорится, «впритирку» возле берегов и при появлении неприятельских самолетов укрываться в любой щели скалистых террас, окаймляющих бухты и заливы.

Сейнера стали незаменимыми после памятной севастопольцам ночи, когда линия обороны сместилась с дальних подступов к городской черте, а немецкие танки принялись обстреливать прямой наводкой город, рейд и причалы. Именно в те дни, когда стоянка флота была перенесена в другую черноморскую базу, в героические и ужасные дни второй половины июня 1942 года сейнера и шхуны, буксирные пароходы и катера оказались единственным средством связи между разобщенными осадой пунктами обороны города, а Минная пристань — единственным действующим причалом в порту.

Впрочем, и она действовала только ночью.

В сплошной темноте наощупь швартовались к причалу перегруженные суденышки; с них высаживались на берег смертельно усталые бойцы; санитарки осторожно выводили раненых, поднимаясь с ними в город, к ближайшему госпиталю в одной из многочисленных штолен; грузчики сновали во мгле от штабелей за пристанью к бортам шхун и сейнеров, катили бочки с пресной водой, несли мешки с концентратами, консервами и хлебом, ящики с патронами и гранатами, изготовленными в городских подземельях.

Жизнь на причале не прекращалась, несмотря на артиллерийский обстрел, которому не однажды за ночь подвергалась Южная бухта. Немцы стреляли наугад, вслепую рассеивая снаряды вдоль склона, посылая их на звук мотора. Конечно, этот беспорядочный обстрел не причинял в течение одной ночи существенного вреда, но таких ночей уже насчитывалось немало, и многие суда лежали на морском дне, либо, разметанные в щепы, валялись на прибрежных камнях.

И все же ничто не прерывало кипучей сутолоки на Минной пристани. Пустынный в дневные часы причал теперь был буквально облеплен сейнерами и шхунами, пришедшими из окрестных приморских мест: из Казачьей, Стрелецкой и Камышовой бухт, с Херсонесского маяка и с тридцать пятой батареи, от Константиновского форта и других участков севастопольской обороны. Все — высадка и погрузка — происходило одновременно, чтобы суда могли уйти по назначению прежде, чем займется рассвет.

До рассвета остались считанные минуты, когда к пристани ошвартовался сейнер «СП-202».

Разговор в штольне

— На двести втором! — негромко позвали с причала. — Кирюшку срочно до командира отряда!

Толпа людей, ожидающих на палубе окончания швартовки, расступилась.

— Дядя Чабан, — раздался ломкий мальчишеский голос, — зачем требуют?

— Зачем, зачем! — ворчливо отвечал тот, кого подросток назвал Чабаном. — Приказ получен: всех, если нема шестнадцати лет, эвакуировать в глубокий тыл, штоб не задавали на военной службе таких вопросов. Понял, чинарик?[2]

— Понял.

— Значит, топай своим ходом за мной.

Две тени — одна за другой — направились в глубь пристани, и дальнейший разговор Кирюши с известным всему Севастополю водолазом Чабаном не был услышан на сейнере.

Все время, пока продолжался путь по загроможденному всякой всячиной причальному участку, подросток хранил молчание, обдумывая сказанное водолазом, и только вступив на тропинку, проложенную к штабной штольне в склоне горы, деловито поинтересовался:

— На транспорте работал, дядя Чабан?

— До полночи, — подтвердил тот. — Все выбрали. В трюмах вроде аквариума: кроме бычков с феринками[3], ничего. А ящички уже на переднем крае распечатывают.

— Не отсырели патроны? — справился Кирюша.

— Претензий от братвы не поступало, а фрицы нехай жалуются на том свете…

Чабан рассмеялся, довольный своей шуткой.

Извлеченный им груз ценился дороже всего в последние недели обороны, когда осажденный Севастополь существовал на половинном пайке боевого питания. Пятая мастерская Морского завода, размещенная в штольнях за Килен-бухтой, не поспевала удовлетворять огромные потребности обороны, а скудных пополнений, ежесуточно доставляемых подводными лодками, нехватало и для того, чтобы обеспечить хотя бы зенитные батареи.

Между тем огневой натиск противника с воздуха и окружающих Севастополь высот усиливался с каждым днем. 19 июня на жилые кварталы города было сброшено 4 700 фугасных и 38 тысяч зажигательных бомб. Они вызвали 800 пожаров. Город пылал и рушился, разбиваемый и сносимый квартал за кварталом снарядами дальнобойной артиллерии. Только в течение дня 24 июня по одному Херсонесскому аэродрому немецкие батареи выпустили 1 230 снарядов.

Выстоять в этом аду защитники главной базы[4] могли при единственном условии — сохраняя хотя бы в прежних пропорциях мощь огневых точек. Для этого было использовано все, что севастопольцы назвали мобилизацией внутренних ресурсов: пятая мастерская, городские подземные предприятия по выделке боеприпасов и даже погреба и трюмы затопленных судов.

Буксирные пароходы, шхуны и сейнера под обстрелом немецких танков, расставленных на пристанях Северной стороны, пробирались к теплоходу, застрявшему близ Сухарной балки, укрывались за его корпусом от пуль вражеских автоматчиков, ожидая, пока грузчики доверху забьют баржи снарядами, и вели груженые суда обратно через зону обстрела.

В Южной бухте, которая насквозь простреливалась танками и появиться в которой днем было невозможно, по ночам работали водолазы. За несколько часов темноты они поднимали на поверхность столько снарядов и патронов из трюмов погибших кораблей, сколько не извлекали в начале осады и за полтора суток.

Первым среди водолазов осажденного Севастополя считался Николай Чабан. За десять месяцев обороны он в обшей сложности провел в затонувших транспортах свыше месяца. Необычайная выносливость снискала ему всеобщее уважение моряков и горожан.

Ничем не примечательная, сухощавая, среднего роста фигура Чабана, слегка раскачиваясь, скользила впереди Кирюши к просвету двери в конце штольни. Предутренняя прохлада наружного воздуха сменилась затхлой сыростью подземелья. С каждым шагом духота усиливалась. Чем дальше вел Кирюшу водолаз, тем труднее становилось дышать.

— Под водой и то легче, — пробормотал Чабан, смахнув обшлагом пот с бровей.

— Здесь еще ладно, — отозвался подросток. — В прошлый рейс мы к пятой мастерской ходили. В тех штольнях все равно что в горячий котел залезть. А люди у станков…

Чабан остановился перед приоткрытой дверью.

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите Кирюшке взойти!

Изнутри откликнулись.

— Дуй, морячок! — напутствовал водолаз. — Я в оперативную, за новостями.

Он свернул в боковой коридорчик, а Кирюша, вдруг оробев, шагнул под высеченные в скале и подпертые тавровыми балками своды помещения командного пункта.

У стола, на котором поверх разостланного плана Севастопольского порта поблескивали телефонные аппараты и оружие, сидел человек, хорошо известный всему малому флоту: грузный, с проседью в волосах, капитан-лейтенант Приходько, командир отряда сейнеров.

— Моторист «СП-202» Приходько явился по вашему вызову! — звонко отрапортовал Кирюша, став напротив своего однофамильца.

Капитан-лейтенант пытливо осмотрел подростка и чуть усмехнулся его воинственному виду. За плечами Кирюши торчал автомат, к поясу была прицеплена граната, а сбоку висел трофейный штык-тесак.

— Сильно сомневаюсь, что тебе сегодня исполняется пятнадцать лет, — полушутя, полусерьезно заключил осмотр командир отряда. — На тринадцать от силы вытягиваешь, а больше ни-ни.

Кирюша покраснел от обиды. Малый рост вечно подводил его и был источником сомнений для других. Никому за пределами порта и в голову не приходило, что щуплый, низенький мальчик в промасленном комбинезоне и форменной фуражке без эмблемы числится на службе в действующем флоте осажденного Севастополя. Да и не только числится…

— А вот глаза у тебя серьезные, севастопольские глаза. И держишься молодцом. Поздравляю тебя с днем рождения. Возьми на память…



Капитан-лейтенант достал из ящика и протянул Кирюше изящно переплетенный томик. На корешке желтело тиснутое золотом название:

ТИЛЬ УЛЕНШПИГЕЛЬ

Кирюша неловко взял книгу, еще не решив, изумляться ему или радоваться, и едва собрался поблагодарить командира, как тот стремительно поднялся и, выйдя из-за стола, крепко обнял маленького моториста.

— Ничего, сынок, ты еще почитаешь и в мирное время, если нынче недосуг, — растроганно сказал он.

— Товарищ капитан-лейтенант! — воскликнул подросток. — Про день рождения как вы узнали? Я и забыл про него.

Командир отряда хитро сощурился.

— Лучше не выпытывай. Военная тайна… Ну, с поздравлениями кончено. Изволь-ка держать ответ: почему о матери забываешь? Сколько раз в июне домой заглядывал?

Кирюша смущенно молчал.

— Слушай внимательно, — продолжал капитан-лейтенант. — Все равно твой сейнер переднюет здесь, так что увольняешься на берег с четырех утра до семи вечера. Но с обязательным условием: навестить мать. Договорились?

Он разрешающе повел рукой в сторону двери.

— Можешь считать себя свободным.

Гибель „СП-202“

Бережно держа книгу, маленький моторист попрощался с командиром и шмыгнул в коридор штольни.

Чудесной прохладой тянуло из квадратной щели выхода, а щеки у Кирюши горели. Маленькому мотористу было стыдно за свою забывчивость, о которой напомнил капитан-лейтенант. До разговора с ним казалось, что он ведет себя должным образом, ибо на войне как-то зазорно, да и некогда заниматься личными делами. Слова командира проникли до сердца и возвратили Кирюше всю силу его привязанности к родному дому.

Он торопливо шел навстречу свежему воздуху, подставляя его невидимым струям разгоряченное лицо, пока в глаза не брызнул, ослепив на мгновение нестерпимо яркий дневной свет.

Уже рассвело. Над маслянистой поверхностью бухты висли ленты испарений, постепенно редея и растворяясь в бледноголубом небе.

Спиралью вилась от штольни к пристани тропинка, протоптанная за месяцы осады.

Он сбежал по ней на пустынный причал, совсем недавно, четверть часа тому назад загроможденный грузом, переполненный людьми, заставленный судами, и поспешил к одинокому сейнеру. Другие лайбы[5] еще до рассвета разбрелись по расщелинам Корабельной стороны, под защиту зданий госпиталя, артиллерийских складов и разбитого транспорта, который загораживал дальний угол бухты.

— Федор Артемович! — на ходу окликнул Кирюша. — Ухожу до семи вечера на берег. Капитан-лейтенант приказал.

Из-за выступа рубки на корме сейнера показался чернявый шкипер.

— Правильно, — одобрил он, сойдя на причал. — Чем тебе весь день без дела томиться, лучше ступай и проведай мамашу. А я за харчами слетаю. До башни вместе. Пошли, пока фрицы хай не устроили. Может, успеем взобраться.

Шкипер торопился не зря.

Едва оба моряка, составляющие вдвоем экипаж сейнера, поднялись на верхнюю площадку лестницы, вдалеке раскатился орудийный выстрел и над ними томительно зазвенел рассеченный снарядом воздух.

Кирюша обернулся и, убедившись, что снаряд разорвался в стороне от Минной пристани, поискал глазами место, откуда стреляли. Взгляд его задержался на обгорелых зданиях между Павловским мыском и артиллерийскими мастерскими, на цехах судостроительного завода и прилегающих к нему вокзальных кварталах, сплошь зияющих пробоинами, на источенном снарядами холодильнике, на остовах мертвых судов у берегов бухты, вернулся к пустынному рейду, пополз по редким купам зелени, увядшей под налетом гари взрывов и пожаров.

Стреляла немецкая батарея из-за слободки на Корабельной стороне.

Снаряды неслись через бухту, вонзались в нее, взметывая багровые в отблесках зари брызги, раздирали на мелкие облачка ленты испарений, разрывались у самого подножья и на склоне горы.

Шкипер встревожился.

— Сюда метят, и довольно точно… Как бы наш «экспресс» не накрыло.

Предчувствие не обмануло его.

Очередной снаряд зарылся в бухту по соседству с причалом, и тотчас палубу «СП-202» окутал пепельно-рыжий дым взрыва. Обломки деревянных надстроек взлетели над пристанью до уровня площадки, где задержались Кирюша и шкипер. Дым быстро рассеялся, стелясь по воде, и они увидели, как медленно, будто нехотя, начал погружаться в пучину у развороченного причала их сейнер.

— Отплавался!..

Огорченный шкипер выругался и ринулся к штабной штольне.

— Не торчи на виду! Уходи наверх и не дожидайся меня! — крикнул он.

Кирюша опешил, растерянный гибелью сейнера, но моментально пришел в себя, когда следующий снаряд упал между пристанью и площадкой лестницы. Град земляных комьев обрушился на площадку. Туча пыли скрыла ее и подростка.

Спустя минуту маленький моторист вынырнул из удушливого полумрака и, карабкаясь к подножью Минной башни, полез вверх, ничего не узнавая вокруг себя и лишь ужасаясь зрелищу, которое открывалось и ширилось перед ним с каждым шагом. Вершина горы выглядела так, словно ее встряхнуло землетрясение. Минная башня была разрушена до основания.

Севастополь лежал в развалинах, освещаемых зарей, словно залитый потоками крови его защитников.

Подарок зенитчиков

Будто гигантский каменный поток всполз на вершину горы, разлился по ней и застыл морем неровных гребней полуснесенных стен. Повсюду проступали рыжие пятна сорванных крыш, торчали балки стропил, изломанная мебель, сверкало измолотое в крупицы стекло. Падая, словно застыли на лету железные столбы уличных часов с пробитыми пустыми окулярами.

Редкие прохожие, бодрствующие спозаранку, пробирались среди развалин из одного подземелья в другое: кто после короткого сна возвращался к станкам заводов, упрятанных в недра земли, кто спешил с винтовкой или автоматом на передний край, кто брел куда-то с узлами и чемоданами, пользуясь еще не истекшим ночным перерывом между бомбежками.

Редкими вздохами прокатывались одиночные выстрелы морских орудий на линии обороны. Разрывов на берегу Южной бухты уже не было слышно. Далекая трескотня автоматов на Северной стороне не нарушала глубокого безмолвия в городе. Тишина обманчиво напоминала о мирном севастопольском утре, когда ее нарушал только призывный гудок судостроительного завода перед началом работы.

Частые, яростно повторяющие одну и ту же ноту выклики зазвучали в ушах Кирюши, едва он выбрался через груды обломков у Минной башни на улицу Ленина и зашагал вниз, к площади у Дома флота.



Это раздался гудок судостроительного завода, но как он был неузнаваем! Теперь, в июне 1942 года, прерывистый гул его оповещал севастопольцев не о начале трудового дня, а о близости воздушного врага. Возвестив в пятом часу утра опасность, он только на исходе вечерних сумерек подавал сигнал отбоя, потому что немецкие бомбардировщики весь день не исчезали с неба над городом. И сколько бы бомб и снарядов ни падало на территорию и цехи завода, гудок не умолкал, пока Севастополь держался: в последний раз он подал сигнал тревоги в то утро, когда немецкие автоматчики уже захватили казармы флотского экипажа на пригорке над заводом.

Заслышав гудок, люди на тропинках среди развалин ускорили шаги, а Кирюша, в свою очередь, бегом припустился к площади перед Домом флота, огибая огромные воронки, вырытые бомбами, запинаясь и цепляясь об исковерканные взрывами рельсы трамвайных путей, кое-где похожие на танцующих торчком на хвостах исполинских змей.

— Сюда, малыш! — послышался оклик.

Из-за угла Дома флота выскочил патрульный из местного полка обороны.

— С испуга, не иначе. Какой чудак лезет на середку? Враз мессер прошьет… А еще вояка! — язвительно прибавил он, окинув быстрым взглядом вооруженного до зубов Кирюшу. — Ховайся!

Патрульный сердито дернул его к себе и подался обратно за угол.

Сверлящий рев моторов ошеломляюще нарастал. Тень огромной птицы стремительно пронеслась над площадью. Сквозь оглушительный рев раскатилась барабанная дробь пулеметных очередей. Цокая, впились в стену Дома флота разрывные пули; фонтанчики пыльной земли взвились около угла, где прижались Кирюша и патрульный, колючие брызги штукатурки больно впились в лицо подростка.

Кирюша выронил книгу, подаренную командиром отряда, и, вскрикнув от боли, схватился за лицо.

Патрульный развел руки подростка и заглянул ему в глаза.

— Не журись, очи целы, а кожа твоя крепче будет, — утешающе сказал он. — Позудит и пройдет. Пока гансы второй заход делают, беги до Примбуля[6], в санпункт. Военврачиха в два счета мусор выковыряет.

Он поднял книгу и сунул ее меж пуговицами комбинезона Кирюши.

— Беги!

Маленький моторист не заставил упрашивать себя и, свернув за угол, выбежал на площадь.

Она отчасти напоминала раскопки древнего Херсонеса, куда в школьные каникулы прошлых лет Кирюша отправлялся искать заплесневевшие монеты для музея, но еще больше походила на Инкерманские каменоломни, где добывался строительный известняк. Бомбы вспахали площадь и разнесли здания, кольцом замыкавшие ее. Фасад Дома флота кое-как маскировал рваную пустоту его некогда уютных комнат. Обгорелый остов санатория, чернея, выделялся в противоположном конце площади; прочие строения представляли картину неописуемых развалин и обломков. И только чудом невредимые возвышались колоннада у пристани и величественная статуя Ленина.

Вобрав голову в плечи, Кирюша вихрем рванулся через площадь, перемахнул за исковерканную решетку Приморского бульвара и нырнул в защитную щель.

Не рассчитав ее глубины, он не сумел удержаться на ногах.

— Штучка эдак килограммов на пятьдесят, — услышал он незнакомый голос и увидел лейтенанта, который помогал ему подняться.

— Не расшибся, молодой человек? — участливо спросил лейтенант, направляя в лицо Кирюши луч фонарика. — Да ты целый арсенал на себе носишь! Ну и перепугал нас! Я подумал было, что у фрицев новые бомбы: когда падают — не свистят, а ругаются. А здорово ты морской язык знаешь! Не боцманом плаваешь?

Кирюша сконфузился.

— Я из плавсредств! — хмуро буркнул он.

— Часом, не Кирюшка-моторист? — поинтересовался лейтенант.

Кирюша утвердительно кивнул.

— Здравствуй, товарищ, — сказал тогда лейтенант, ласково стиснул подростка и, отодвинув в сторону, быстро полез вверх по ступеням.

— Погоди-ка, сейчас на разведку выглянем… По-вчерашнему действуют, — уже откуда-то сверху донесся его голос. — Для отвода глаз швырнули в город пару-другую фугасок, а по-настоящему насели на равелин… Над бухтой Матюшенко устроили карусель… На встречных курсах пикируют… По местам, товарищи!

Кирюша выбрался из щели наружу и тут только заметил в черно-зеленой листве опаленных деревьев нацеленные в небо тонкие стволы зениток. Это была знаменитая кочующая батарея, за которой долго и тщетно охотились немецкие летчики. Им было известно, что батарея находится в пределах бульвара, но и только.

— Вы с кочующей? — полюбопытствовал подросток.

— Ага, — ответил лейтенант. — Из тех кочевников, что укорачивают жизнь фрицам и гансам. Так куда же путь держишь?

— До мамаши, на Мясную.

— На Мясную?.. — переспросил лейтенант и, припоминая, задумался. — Там, кажется, терпимо, — продолжал он, — если не считать квартала возле Анненкова дома… Ты что? — спросил он, заметив перемену в лице Кирюши.

— Так просто, — не сразу сказал Кирюша. — Наша квартира в том квартале.

Лейтенант смутился от своей оплошности и пробормотал что-то сочувственное…

— А-а-а, «Тиль Уленшпигель»!.. — внезапно протянул он, увидев книгу и вытащив ее из-за пуговиц комбинезона Кирюши. — «Пепел Клааса стучит в мое сердце!» Ты знаешь эти слова? Нет? Их сказал Уленшпигель, когда стервецы вроде нынешних фашистов сожгли его батьку на костре.

— За что сожгли? — попрежнему тихо спросил Кирюша.

— А за что немцы убивают наших отцов и матерей, за что разрушают наши города, наш Севастополь? Знаешь, что сделал Тиль, узнав о гибели отца? Спрятал горсть его пепла в ладанку, повесил ее на грудь и, убивая врагов, повторял вместо клятвы: «Пепел Клааса стучит в мое сердце».

Он раскрыл книгу и прочел короткую надпись на титульном листе:

«Кирюше Приходько, мотористу отдела плавсредств Черноморского флота, в день твоего пятнадцатилетия, сынок.

Пусть пепел Севастополя стучит в твое сердце, пока ты воюешь за свое настоящее и будущее, пока живешь и мыслишь.

Минная пристань, июнь 1942 года»

— Чорт возьми, будто подглядел! — вскричал лейтенант, пораженный совпадением надписи с тем, о чем только что говорил подростку. — Наверное, и отпустили на день рождения?

— Лучше бы не пускали…

Кирюша угрюмо уставился поверх изрытой ходами сообщения аллеи, в глубине которой вырисовывался, поднимаясь из морской глуби под обрывом бульвара, обелиск Памятника Погибшим Кораблям.

— Ты сходи и про все разузнай, — сказал лейтенант. — Может, жива мамаша. Видишь боковую аллею?..

Прервав объяснение, он прислушался. Взгляд его сразу сделался отчужденным.

— Опять лезет, гнус… Внимание, товарищи! — крикнул он зенитчикам и глазами показал Кирюше на щель.

Подросток мотнул головой, решительно отказываясь, а лейтенанту уже было некогда уговаривать его.

Из-за купола Владимирского собора на вершине холма, господствующего над центром города, взмыл вражеский истребитель и, тарахтя пулеметами, устремился к бульвару.



— Огонь!

Рука лейтенанта гневным жестом разрубила воздух.

Дальнейшее развернулось столь молниеносно, что Кирюша почти одновременно услышал кашляющие залпы зениток и увидел, как обломился и отлетел далеко в сторону срезанный снарядом хвост «мессершмитта». На предельной скорости, чуть не задев Памятник Погибшим Кораблям, куцый немецкий самолет пробил штилевое море и сгинул в нем без следа.



— Захотели фрицы с Гансами в Черном море искупаться!.. — начал прибаутку один из бойцов зенитного расчета.

Кирюша восхищенно смотрел на зенитчиков.

— Ну, вот тебе наш подарок на день рождения, — удовлетворенно проговорил лейтенант. — Ступай, пока тихо.

— Успею…

Маленький моторист важно козырнул лейтенанту и, обойдя батарею, вскоре скрылся меж буграми земли, насыпанными вдоль ходов сообщения, и обгорелыми деревьями бульвара.

Под Севастополем

Дважды после прощания с зенитчиками Кирюше пришлось на пути отсиживаться в убежищах и, цепенея от грохота близких взрывов, пережидать, пока уберутся восвояси эскадрильи немецких бомбардировщиков.

Вначале он укрылся в подвале гидробиологической станции, куда любил приходить до войны и часами наблюдать сквозь зеленоватую толщу воды аквариума, пронизанной электрическим светом, жизнь подводного Черноморья — рыб ста пятидесяти пяти видов, диковинных растений и странных моллюсков. Немецкая бомба разрушила станцию. Каменные своды над аквариумом обвалились и похоронили все под собой. Сохранилась ниша входа в подвал, где маленький моторист нашел боковую выемку, достаточную, чтобы уберечься в ней от осколков бомб и камней.

Долго он не усидел там, чувствуя себя прескверно в темноте подземелья, и покинул укрытие, как только убедился по затихающему гулу, что вражеские самолеты удалились к Северной стороне.

Все вокруг станции заволокло едкой пылью, поднятой взрывами. Клубы пыли поднялись над улицей Фрунзе и зданием Сеченовского института. В коричневом тумане плавали обгорелые руины. Улица Фрунзе была разрушена столь же безжалостно, как и улица Ленина. Дома ее подгорной стороны завалились на мостовую, а на их фундаментах саперные части и дружины горожан проложили дорогу для грузовых машин, курсировавших по Севастополю даже в часы бомбежек.

Кирюша пробрался сквозь стену пыли к Артиллерийской бухте. Услышав нарастающее гуденье — то приближалась к городу очередная волна «юнкерсов», — он юркнул в подвал семиэтажного дома Анненкова.

— Куда, хлопец?

Перед подростком выросла фигура часового.

— Я из плавсредств, — тяжело дыша, представился Кирюша. — Иду на Мясную, до своих. Командир позволил.

— Та на Мясной ни души. Люди сюда поховались. Ты пошукай в штольне, может найдешь.

Часовой отставил винтовку так, что ее дуло показывало на черный прямоугольник в противоположной стороне подвала, и с любопытством спросил:

— С Южной путешествуешь? Как там, жарко?

— Как вчера, так и сегодня, — второпях ответил подросток: ему не хотелось задерживаться.

Часовой ухмыльнулся.

— Толково объясняешь. Это и я знаю. Ладно, ступай, — сказал он вдогонку маленькому мотористу, который уже спускался по земляным ступеням невидимой лестницы.

…Точно рокот далекого морского прибоя зазвучал навстречу.

Кирюша постоял у входа, пока глаза не освоились с полумраком, и тогда уже зашагал в глубь коридора, удивляясь всему, что открывалось его глазам.

Впервые за время осады очутился он в Центральной штольне, совершенно не похожей ни на подземные галлереи Килен-бухты, ни на тесные убежища в склоне горы у Минной пристани. Редкие лампочки, висящие на развилках боковых галлерей, образовали длинную цепь желтых точек.

Перед Кирюшей постепенно выступал настоящий город, созданный в последних числах мая 1942 года, когда немцы стали варварски уничтожать Севастополь ударами с воздуха. Севастопольцы ушли от фашистских бомб глубоко в землю, чтобы там продолжать напряженную трудовую жизнь. Несмотря на то что немцы буквально засыпали город зажигательными и фугасными бомбами, а в эти дни последней декады июня вражеские автоматчики отрезали Пятую мастерскую за Килен-бухтой, Центральная штольня продолжала поставлять на передний край все необходимое.

Центральной она считалась по местоположению, по своим размерам и по объему того, что производила для нужд обороны. В ее боковых галлереях, пещерах и штреках разместились заводские цехи, электростанция, оружейные мастерские по выделке автоматов и патронов, гранат и мин, противотанковых бутылок с зажигательной жидкостью. Тут же находились хлебозавод, столовые, баня, кинотеатр на семьдесят пять мест, библиотека, читальня, исполком городского совета, партийные и общественные организации, штаб воздушных сил, госпитали, перекочевавшие сюда после прорыва немецких автоматчиков к флотскому экипажу, школы, и в их числе десятая школа, в которой Кирюша учился еще до поступления в механический цех Морзавода. Вдоль влажных шершавых стен, на узлах, на чемоданах, на мебели, перенесенной из разрушенных квартир, ютились тысячи горожан — женщины, детвора, старики; здесь, как всюду, где есть люди, текла жизнь с печалями, горем, любовью, страстями, объединенными общим чувством тревоги за судьбу родного города.

Штольня вместила всех, кто пожелал укрыться: начинаясь в подвале дома Анненкова близ взморья, она тянулась под улицей Карла Маркса и заканчивалась у Ленинского сквера, подле Исторического бульвара.

Каждому защитнику главной базы была известна история Центральной штольни, хотя совсем недавно никто и не подозревал о ее существовании. Только в материалах первой Севастопольской обороны вскользь упоминалось о большом убежище под городом, где население осажденной черноморской столицы спасалось от артиллерийского обстрела с моря и суши. Время, истекшее после Крымской войны, предало забвению многое. Подробности первой обороны сохранились лишь под спудом архивов. Никто не ведал и о существовании подземного убежища вплоть до конца 1941 года, когда Севастополь вновь принялся зарываться в землю. В ту пору, удлиняя и углубляя новые убежища, горожане наткнулись в десятке мест на давнишний коридор, который пролегал под центральной частью Севастополя, как уже сказано, — от холма Панорамы до базара у Артиллерийской бухты. Находка явилась для всех полной неожиданностью, пока в памяти самых древних старожилов не всплыли рассказы отцов о старинном убежище, выкопанном по распоряжению адмирала Нахимова.

Открытие штольни в момент упорных боев севастопольцы восприняли символически. Незримая, но крепчайшая нить судьбы как бы связала воедино героев первой севастопольской страды с участниками Севастопольской обороны времен Отечественной войны.

За очень короткий срок Центральная штольня была расчищена, расширена, приведена в порядок.

Кирюша продолжал итти по широким, словно улица, и, казалось ему, бесконечным коридорам. Мир, одновременно реальный и фантастический, открылся ему. Эта неожиданная, хотя и знакомая по рассказам действительность настолько увлекла его, что он позабыл о цели своего пребывания здесь и, полный мальчишеского восторга, добрый час бестолку слонялся из одной боковой галлереи в другую, но в конце концов все же достиг выхода на Исторический бульвар.

— Бомбежка, товарищ моряк, так что высовываться строго воспрещается, — шутливым тоном, однако решительно предупредил часовой, выступая навстречу Кирюше.

Тут только подросток опомнился. Присматриваясь к людям, сидящим вдоль стен главного коридора, он повернул обратно в глубь штольни.

Его маленькая фигурка с автоматом привлекала общее внимание обитателей подземного города. Женщины провожали его теплыми взглядами и — кто громко, кто шопотом — сердечно напутствовали. Он же всматривался в тысячи белеющих в полумраке лиц и, не встречая единственное, неповторимое родное лицо, все более удрученный шагал по коридору к подвалу Анненкова дома.

Неподалеку от подвала чья-то рука придержала подростка.

— Да это же Приходько! — изумленно произнес женский голос. — Конечно, он. Здравствуй, Кирюша!

Маленький моторист пристальнее вгляделся в полумрак и тогда разглядел двух женщин, прикорнувших на чемоданах и связках книг.

— Варвара Никитична! Это вы! — обрадовался Кирюша, узнав в одной из женщин директора десятой школы. — Так постарели!..

— Кирюша! — укоризненно протянула та и принужденно рассмеялась. — Женщинам никогда не говорят, что они старятся. Конечно, постарела, дорогой. А кто же не постарел за последний год! И ты повзрослел, хотя ростом и не прибавился… Вот ждем ночи. Ребята почти все эвакуированы, а теперь и нас увозят в Новороссийск. Что поделаешь… Как стемнеет, пойдем с Ольгой Борисовной в Камышовую, на пароход.

— А где Ольга Борисовна?

— Неужели не похожа? — вдруг отозвалась вторая женщина.

Подросток опешил. Своего классного руководителя Ольгу Борисовну он помнил совсем другой — молодой и красивой, а теперь она была такая изможденная, чуть ли не старуха.

«Только пенсне похоже», подумал Кирюша.

— Здравствуйте, Ольга Борисовна. Извините…

— Здравствуй, воин, — серьезно сказала учительница. — Ты что делаешь здесь?

Кирюша объяснил.

— Целый месяц не удосужился навестить! — попеняла она. — Разве не понимаешь, как беспокоится мать? Впрочем, все вы такие в этом возрасте. Ласки не признаете. Нежностями пусть девчонки занимаются, а вам некогда и не к лицу… Так ведь?

Из-за стекол пенсне был устремлен на него материнский укоризненный взгляд.



Выручила Варвара Никитична.

— Где же ты, Кирюша, воюешь?

— На сейнерах.

И он принялся рассказывать о ночной жизни маленьких суденышек, о походах в бухты переднего края.

Обе женщины слушали с напряженным вниманием. Ольга Борисовна дважды снимала пенсне и протирала стекла платком.

— Горжусь, милый, что ты мой ученик! — произнесла она, когда Кирюша умолк. — Ну, иди, иди, ищи маму. И пусть счастье не изменяет тебе.

Ольга Борисовна притянула его к себе и крепко поцеловала в лоб. Кирюша поспешно высвободился.

— А со мной попрощаться не хочешь? — Варвара Никитична опять придержала его и прикоснулась сухими губами к щеке. — До свиданья, дорогой. Рада, что повидала тебя.

Маленький моторист козырнул обеим женщинам и заторопился дальше. Ощущение беспокойства попрежнему не покидало его.

Он выбрался из штольни в подвал и, став рядом с часовым у выхода на берег Артиллерийской бухты, обвел ищущим взглядом места недавнего детства.

Свидание на Мясной

Огромный семиэтажный корпус Анненкова дома одиноко возвышался над развалинами. Немцы щадили его, вероятно, потому, что он служил ориентиром для них, зато окружающие его кварталы были почти неузнаваемы. Обломками был засыпан и берег Артиллерийской бухты, где раньше пестрели бесчисленные ларьки базара, у которого начиналась Мясная улица.

Озираясь вокруг, Кирюша сравнивал все, что представало перед его тоскливым взором, с тем, что неизгладимо запечатлелось в воспоминаниях счастливого детства. Вроде и не бурлила здесь жизнь. Только солнце, благословенное солнце Черноморья сверкало ослепительной рябью на штилевой поверхности бухты, где Кирюша вместе со своими сверстниками учился плавать и доставать с морского дна желтый песок.

Дощатые стены ларьков базара и длинные столы рыбных рядов были разметаны взрывными волнами по берегу и валялись на спуске Мясной улицы вперемешку с почерневшими кирпичами известняка.

Кирюша перебежал пустырь между домом Анненкова и Мясной улицей и, замедляя шаги, приблизился к лабиринту развалин.

Кое-где из хлама и золы выдавались ступени крылечка, обводы каменного фундамента, по краям которых уже пробивались ростки зелени; виднелись кухонные плиты, искривленные, сплюснутые кровати, воронённые жаром чугунные горшки.

Мясная улица вымерла. Ни единого существа — ни человека, ни собаки, ни кошки, ни птиц нельзя было обнаружить на ней. Обитатели ее, должно быть, частью погибли под бомбами, частью разбрелись кто куда.

Будто по кладбищу, бродил подросток среди засыпанных щебнем и обгорелыми досками черных квадратов обугленной земли. Ни дома номер один, в котором жили Приходько до начала войны, ни соседнего третьего номера, где нашли приют мать и брат Кирюши, когда немецкий снаряд разнес их квартиру, не существовало на Мясной улице. В этом уютном домике, обсаженном акациями и обнесенном палисадником, жила семья капитана дальнего плавания Степана Максимовича Логвиненко.

Прошлое еще было настолько близко, что Кирюша помнил, каким все вокруг застал он три недели назад, когда в последний раз забежал к матери…

Над щебнем и пустырем в мареве летнего полдня пестрел нарядный домик, увитый диким виноградом. С крыльца в дом вел полутемный коридор. Две двери были расположены по сторонам: одна — в комнату, отведенную семье Приходько, а другая, сверкающая начищенной медью, — в квартиру капитана Логвиненко. За нею находился мир диковинных вещей, собранных в дальних плаваниях и заполнявших комнаты этой необыкновенной квартиры.

Модели кораблей; китайские божки из фарфора; окаменелые букеты разноцветных кораллов; препарированные и просмоленные летучие рыбки, распростершие крылья-плавники под потолком; высушенные морские звезды; мохнатые кокосовые орехи, терпко пахнущие от давности мылом; цейлонские слоны из черного дерева с жемчужинами вместо глаз; японские цыновки с изображениями пагод; турецкие янтарные мундштуки с микроскопическими фотографиями Босфора и Стамбула; похожий на страшное орудие пытки нос пилы-рыбы; всевозможные курительные трубки; моржовые клыки с искусной резьбой береговых чукчей, — все это были детали огромного мира, по которому всю жизнь скитался капитан. И каждая из них была поводом для множества увлекательных рассказов капитана всякий раз, когда он приезжал на две-три недели в отпуск.

Кирюша был постоянным гостем дома Логвиненко с тех пор, как подружился в школе с детьми капитана — одногодком Борисом и его сестрой Наташей. Наташа неизменно сопровождала мальчиков в их путешествиях по окрестностям Севастополя, а плавать и нырять умела не хуже Кирюши, который считался непревзойденным пловцом среди всех мальчишек, живших вокруг Артиллерийской бухты. Втроем они постигали замысловатое навигационное мастерство, которым последовательно и незаметно для маленьких слушателей насыщал свои рассказы капитан Логвиненко, прививая детворе любовь к морю.

Все изменилось, когда Кирюша, незадолго до войны, поступил учеником в механический цех Морского завода. Встречи школьных друзей стали реже и случайнее. Беззаботная пора детства отдалялась, но воспоминания о ней были неизгладимы.

…Фугасная бомба стерла с лица земли домик капитана Логвиненко, и в клубах ее разрыва неведомо куда исчезло все, что Кирюша надеялся найти здесь.

Взгляд подростка долго блуждал по руинам, пока не задержался на чем-то знакомом и памятном.

Из кучи щебня торчал угол рамки. Это была драгоценность Кирюши, его первая премия за отличную учебу — простенькая репродукция известной картины: в просторной уютной комнате, залитой мягким светом приспущенной люстры, Максим Горький читает Сталину, Молотову и Ворошилову свою поэму «Девушка и Смерть».

Он осторожно высвободил рамку из щебня; убедился, что картина уцелела, бережно обтер ее рукавом и, прижав к себе вместе с подарком капитан-лейтенанта, направился вверх по улице к дальним домам, надеясь там узнать что-нибудь о судьбе своих близких.

Его окликнули по имени, едва он поровнялся с подвалом седьмого номера, полузаваленным стенами верхнего этажа.

Кирюша замер, круто оборотясь.

Из квадратной черной щели к нему протянула руки сухощавая женщина в темном платье.

Сердце Кирюши сжалось.

— Мама, — негромко выговорил он, шагнув к ней навстречу.

Женщина притянула его к себе, порывисто и мягко зажала ладонями голову и принялась целовать запыленные ресницы.

— Сыночек, живой! Морячок мой, сколько передумала, о тебе… — плача от радости, шептала она. — Верила, что придешь, и боялась, что не свидимся. Погляди, что сделали изверги с нашей улицей! В пяти домах всех позасыпало. И откапывать некому. Логвиненковых Бориску и Полину Семеновну осколками убило. Наташеньку всю поранило из самолетного пулемета, когда мы щавель в Золотой балке собирали. Несчастная сиротка…

— А где она? — быстро спросил Кирюша.

— В госпитале. Я ходила до нее в главную штольню. Полдня блукала, пока нашла. Поправляется, только про своих ничего не знает. И пусть не знает. Все спрашивала про Степана Максимовича. Бедный Степан Максимович! Все враз — и жену, и сына, и родной дом потерял. Проклятые немцы… Кирюшенька!..

Исхудалые руки ее опять сжали Кирюшу с такой силой, какую нельзя было и предполагать в них.



Снова в голубизне июньского неба, нарастая с каждой секундой, возник прерывистый клекот.

Подросток встревоженно вскинул глаза.

Стая черных птиц летела из-за холма Исторического бульвара, держа курс на Константиновский равелин, но кто мог предугадать замысел вражеских пилотов?

Мать забеспокоилась.

— Идем! — Она судорожно вцепилась в Кирюшу и подтолкнула его к входу в подвал: — Идем поскорее…

— Вот попадутся кочевникам, так те накостыляют! — спускаясь по изломанным ступеням, погрозился Кирюша. — Ого! Четыре по двести пятьдесят кило, — уверенно определил он, когда вдали один за другим раздались четыре взрыва.

— Какие кочевники? Что ты сочиняешь, Кирюша?

Теперь настала его очередь удивиться.

— Ты не слышала про кочевников? Да про них весь Севастополь знает!

Кирюша присел на устланный мягкой рухлядью, обложенный подушками топчан в углу подвала. Сняв, но не выпуская из рук автомат, он рассказал сначала о случайном визите к зенитчикам кочующей батареи на Приморском бульваре, затем принялся рассказывать обо всем: о вызове в штольню, о неожиданном отпуске, о подаренной книге, о гибели сейнера и своем путешествии по городу.

Мать разрыдалась.

Кирюша замолчал и насупился.

— Не серчай, сынок… Нелегко слышать такое. И разве хотела я поздравлять тебя в этой норе, где и лица твоего как следует не разгляжу? Люди дарят, а мне и подарить нечего.

— Нашла о чем горевать! Что я, без подарка не обойдусь? Где Николка? — спросил он о старшем брате.

— День и ночь в штольне, — проговорила она всхлипывая. — Их артель вместо кроватей и утюгов теперь гранаты и мины делает. Позавчера прибегал, паек принес. Я наказала ему сходить в порт и спросить про тебя. А то все одна и одна. Соседи поуходили кто куда…

Кирюша молчал. Слезы навертывались на глаза от жалости к матери, которой он был бессилен помочь.

Мать поняла его.

— Меня утешать не надо, Кирюша, — сказала она, заглянув ему в глаза. — Только себя береги.

Дрожащими пальцами она гладила его стриженую голову, ласково и настойчиво проводя по шершавой коже, будто стараясь стереть с нахмуренного лба Кирюши раннюю продольную морщинку.

Он осторожно развел ее руки.

— Надо итти, мама. Поцелуй за меня Николку. А это сховай подальше, — указал он на книгу и картину.

— Уходишь?!

Кирюша нерешительно нахлобучил фуражку.

— Да ведь пока доберусь — стемнеет, а мне еще в штольню явиться за назначением. Двести второй погиб…

— И опять на корабль, на лайбу? Сколько раз тонул…

— Разве я не моряк больше? — обидчиво сказал он и привычно нацепил автомат.

Горестный вздох матери камнем придавил сердце.

— Своей головой думаешь, сынок, — тихо говорила она, — это хорошо, но мне-то не легче. Все равно покоя не будет, пока не вернешься… Ой, как придется вам уходить! Говорят люди, что Мекензиевы горы сдали. Верно это?

— Правда, — понурясь, кивнул Кирюша и просяще сказал: — Ты, мама, тоже уходи. В Камышовую. Там корабли принимают эвакуированных. Возьмут до Новороссийска или до Туапсе, а потом обратно приплывешь.

Она покачала головой.

— Нет, дорогой. Где мои сыны жизнью рискуют, там и я буду, пока жива. И не уговаривай. Где бы ты ни был, знай: жду тебя в Севастополе.

Припав к нему крепким поцелуем, она долго не разжимала рук.

— Я приду, мама. Завтра приду…

Кирюша насилу разомкнул ее объятье, медленно вскарабкался по ступеням и, не оглядываясь, пошел вверх по Мясной.

Путешествие через горку

Хотя обратный путь к пристани и оказался не легче, но занял меньше времени, чем дорога домой, потому что Кирюша избрал сокращенный маршрут — через Владимирскую горку. Пересечь ее было бо́льшим риском, нежели пройти у ее подножья мимо Приморского бульвара по улицам Фрунзе и Ленина либо по улице Карла Маркса, которая вторым полукольцом охватывает центральную часть города.

Самолеты с черными крестами на фюзеляже и свастикой на хвостах коршуньем вились над Владимирской горкой. Стоило показаться на ней случайному прохожему, как вражеский летчик швырял машину вниз и строчил из пулемета даже по одному человеку.

Кирюша отважился на путешествие через горку, как только узнал о событиях у Константиновской бухты…

Он вылез из укрытия под перекрестком улиц, куда его загнала бомбежка, и направился к Приморскому бульвару, но тут внимание его привлекли близкие разрывы снарядов. Снаряды ложились где-то совсем неподалеку и, судя по отголоскам разрывов, скорее всего на бульваре.

Раненый боец, шедший оттуда в подземный госпиталь на перевязку, вкратце рассказал о происшедшем.

Судьба Константиновского равелина окончательно решилась в часы, проведенные Кирюшей у матери. С утра до полудня немцы забрасывали равелин крупными фугасными бомбами, долбили его стены снарядами из тяжелых орудий, а к полудню обрушили на немногочисленный, измотанный гарнизон крепости свежие подразделения автоматчиков и танки. Ожесточенный бой, перейдя в беспощадные рукопашные схватки, длился четыре часа с лишним, после чего артиллеристы береговой обороны и морские пехотинцы, взорвав батареи, отступили к взморью.

Последняя огневая точка, оборонявшая главную базу на Северной стороне, умолкла. Центр города, Приморский бульвар, ворота гавани меж Николаевским мысом и Константиновским равелином стали доступны артиллерийскому обстрелу прямой наводкой.

Тем самым была определена участь Севастополя. Еще держались прижатые к берегу защитники Северной стороны, но с дымящихся кровью стен равелина уже били по городу и Херсонесскому маяку вражеские орудия.

Разрывы их снарядов и услышал Кирюша, выйдя из укрытия навстречу раненому бойцу.

— Тяжко ребятам! — с горечью рассказывал тот о положении по ту сторону бухты. — Вплавь кто пустился, немногие добрались. По ним немцы из пулеметов и минометов чешут. Одно осталось: зарылись братки в песок, позасели в камнях, гробят гадов до смерти. Хотят до темноты дотянуть, а тогда легче переплыть.

— Лишь бы продержались! — от чистого сердца пожелал Кирюша. — На сейнерах вывезем.

— Куда там сейнера! — усомнился боец. — Линкору и то не подойти. Изрешетят, паразиты!

— А сейнера подойдут, будь спокоен! — заверил подросток и, не дослушав бойца, заторопился в гору.

Путь через Владимирскую горку пролегал мимо Краснофлотского сада и старинного собора, окруженных, как все, что уцелело от бомбежек, поверженными и рассыпавшимися стенами. Повсюду среди развалин лежали трупы жителей, убитых осколками бомб или расстрелянных фашистскими летчиками с бреющего полета.

Кирюша ползком взобрался на вершину горки, ничком притаился за выступом стены и, улучив момент, когда два патрулирующих над горкой «мессершмитта» разминулись, кинулся к саду, подталкиваемый бешеными ударами сердца.

Началась игра в прятки со смертью.

Он прыгнул через решетку в гущу кустов на бульваре за несколько секунд до того, как вражеские самолеты легли на обратный курс и пронеслись над пустынной аллеей. Тогда он сломя голову промчался по дорожке и, еле переводя дыхание, прислонился к стволу каштанового дерева на краю сада.

Шапка листвы накрыла подростка, однако дерево торчало чересчур одиноко. Оно могло уберечь маленького моториста от жары, но не от пуль.

Тяжело дыша, Кирюша наблюдал за «мессершмиттами» и непрерывно перекочевывал с места на место, укрываясь то по одну сторону ствола, то по другую. Это в самом деле напоминало детскую игру в прятки, только в ней принимали участие два непримиримых игрока: жизнь и смерть.

Он ходил вокруг дерева, точно прикованный к нему невидимой цепью, и, озираясь, не замечал панорамы, которая открывалась с вершины Владимирской горки.

Неоглядный простор, окрашенный в три цвета с неисчислимыми оттенками, раскинулся на все стороны от подножья Владимирской горки до горизонта: от Херсонесского маяка до Черной речки, от Сапун-горы до Братского кладбища, от мыса Айя до устья реки Бельбек; бурые, в желтых отмелях и коричневых террасах берега; синие извилины бухт и заливчиков; зеленые купы садов, хуторов и рощ. И посреди этого раздолья, покрытый развалинами, гнездился Севастополь.

Изредка вдоль закопченных пожарами стен пробирались люди и вдруг бесследно исчезали в замаскированных щелях на склонах Владимирской горки. И снова город был пустынен.

Солнце давно перевалило зенит и все ниже склонялось к горизонту. Насыщенный пороховым дымом воздух дрожал от зноя. Казалось, что солнечные лучи до того накалили землю, что она готова вспыхнуть во множестве мест, тлеющих дымка́ми разрывов.

Дымки возникали и таяли у зеленого шатра Малахова кургана, курились вдоль Приморского бульвара и у причала бухты Матюшенко, по соседству с Константиновским равелином. Коричневые квадраты пыли то и дело вставали перед Херсонесским маяком — вражеские батареи били по Стрелецкой и Камышовой бухтам и по аэродрому.

Черные пикировщики стаями кружились на разных высотах в безоблачном небе, вертелись каруселью у поворота к Балаклаве и поочередно снижались за мыс Фиолент.

Вероятно, за мысом шел корабль. Может быть, это пробивался в Стрелецкую бухту с боеприпасами или уходил из нее с эвакуированными и ранеными людьми лидер «Ташкент», успевавший в самую тяжелую пору обороны за восемнадцать часов совершать рейс от Севастополя до Новороссийска и обратно; возможно, тральщики, поджарые красивые эсминцы и морские охотники вели караван транспортов.

Гул пальбы отовсюду долетал к дереву, под сенью которого стоял Кирюша.



Поглощенный наблюдением за «мессершмиттами», подросток не увидел, как подкрались к Историческому бульвару со стороны Балаклавы немецкие пикировщики. Глуша артиллерийскую канонаду, взрывы покачнули почву под ногами маленького моториста, а густой дым, растекаясь по верхушкам деревьев, заволок памятник Тотлебену и здание Панорамы.

Дым окутал Исторический бульвар. Языки пламени прорезали муть, выхватив из нее обезображенный взрывами купол здания, где хранилась реликвия севастопольцев — знаменитая картина прошлой обороны.

Ноги понесли Кирюшу из-под дерева, прежде чем он подумал о том, что делает. Происшедшее настолько потрясло его, что он растерялся и вместо того, чтобы сбежать вниз — на улицу Ленина, шарахнулся вверх по горке — в обратную сторону от кратчайшего направления к Южной бухте. Не разбирая дороги, Кирюша припустился туда, где высилась, отбрасывая гигантскую тень, одинокая громада Владимирского собора. До нее было не так близко, но чувство самосохранения и ужас придали прыти Кирюше. Он опомнился лишь после того, когда оказался на засыпанной каменными осколками паперти, перед уходящей в недосягаемую вышину приоткрытой массивной дверью.

У могилы Нахимова

Кирюша боком протиснулся в щель между створками и, ничего не видя, застыл на месте. Мрак, подавляющая тишина, ощущение пустоты и необычайная после зноя наружного воздуха прохлада разом окружили Кирюшу и наполнили его сердце робостью. Впрочем, любопытство пересилило первоначальное желание податься обратно к свету и повлекло маленького моториста вперед, как только он несколько освоился с таинственным полумраком внутри собора.

Все вокруг было незнакомо и загадочно, ибо впервые Кирюша очутился в том месте, которое старые люди называли храмом. Раскаты орудийных залпов и стелющийся грохот бомбовых взрывов почти не проникали сквозь капитальные, крепостной толщины стены, как почти не проникал сюда дневной свет. Его косые лучи серыми пыльными полосами тянулись из длинных, узких окон, ломаными линиями пересекали углы многочисленных выступов и арок, растекались по золоченым инкрустациям над темными ликами икон, которые со всех сторон смотрели бесстрастно-неподвижными глазами на странного гостя с автоматом на груди. Треножники гигантских подсвечников тускло поблескивали потемнелой медью.

Натыкаясь на них, Кирюша осторожно продвигался вдоль стены в глубь собора. Эхо гулко разносило шарканье шагов, будто подросток шел по дну пустого и высокого колодца. Настороженный слух уловил неумолчный монотонный шум, повторяемый эхом под исполинскими сводами. Шум то нарастал, то снижался, похожий на мелодичное журчание воды, струящейся в неустанном беге.

Кирюша не сразу догадался, что это воркуют голуби, сидящие где-то наверху, на внутренних выступах и перекрытиях купола. Птицы не могли привыкнуть к тому, что долгие месяцы творилось в Севастополе, и переселились с наружных карнизов в извечную полутьму собора. Непрерывный и невнятный говор слышался отовсюду, усиливаясь после очередного разрыва бомбы на улицах города.

В другое время Кирюша не преминул бы заняться голубями по-своему. Голубиный спорт был страстью всех мальчишек Мясной улицы. Каждый из них искусно подражал голубиному языку. И сейчас Кирюше очень хотелось лихим посвистом спугнуть стаю с насиженных мест. Однако он удержался, подумав, что встревоженные птицы вылетят из собора и попадут под пулеметный обстрел «мессершмиттов». К тому же он был рад воркованью голубей, потому что почувствовал себя неодиноким в каменных недрах.

— Гуль-гуль-гуль! — вкрадчиво позвал он и умолк, ошеломленный мощью эха.

Каменные своды многократно повторили призыв, и в то же мгновение маленькому мотористу почудилось, что в углу собора шевельнулся силуэт человека.

Подросток замер.

— Кто здесь? — разнеслось под сводами.

Гулкая пустота неузнаваемо исказила голос произнесшего эти слова.

Кирюша затаил дыхание, но когда его вторично окликнули, не скрываясь пошел навстречу голосу, предусмотрительно стиснув обеими руками автомат.

Мгла расступалась с каждым шагом, открывая глазам подростка четыре плоских, испещренных надписями продолговатых камня на полу и невысокую фигуру человека, который стоял с обнаженной головой навытяжку перед ними.

Человек повернул голову, и Кирюша, к своему изумлению, узнал шкипера сейнера «СП-202».

— Это вы, Федор Артемович? — воскликнул он. — А я думал, что вы в штольне.

— Не шуми, товарищ моторист, не тревожь покоя тех, кто заслужил его, еще когда нас с тобой и на свете не было. Скинь!

Шкипер показал на фуражку.

Кирюша безропотно повиновался.

— Кто здесь, а, Федор Артемович? — прошептал он.

Шкипер, не отвечая, взял его за руку и подвел к дальней плите.

— Читай…

Наклонясь, чтобы разобрать надпись на камне, Кирюша прочел три слова:

«Павел Степанович Нахимов».

— Нахимов? — удивился он.

— Да, — сказал шкипер. — Тот, который командовал Севастопольской обороной в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. Тот самый, который сказал моему деду, когда дед молодым матросом служил на «Силистрии» и робел перед морем: «Полюби море, и оно тебя полюбит». Вот дед и сам стал моряком на всю жизнь и всему нашему роду завещал. Отец мне рассказывал, когда я меньше, чем ты, был, как Павел Степанович Нахимов душой Севастополя стал с первого дня обороны, как плакал весь Севастополь — и старики и детишки, — когда погиб адмирал от вражеской пули. Всю жизнь свою флоту отдал. А храбрости у него все моряки учились. И за советом шли к нему в трудную минуту. Вот и я пришел…

— Полюби море, и оно тебя полюбит, — запоминая, повторил маленький моторист.

Шкипер вдруг заглянул в лицо ему.

— Почему ты в соборе? Так и не был дома?

— Дома! — горько выдохнул Кирюша. — Всей улицы нет, не только нашего дома. Устроилась мама в подвале седьмого номера, одна на всю улицу. Уговаривал-уговаривал, чтобы шла в Камышовую и эвакуировалась, так и не схотела.

— Обратно через горку дул?

— Ага. Пока не увидел, как на Панораму налетели.

— На Панораму? Ну и что?

— Разбили. Весь бульвар в дыму.

— Не ошибаешься?

— Честное слово, правда. Я как увидел, что «мессера» ушли от горки, выскочил из-под дерева — и ходу, куда глаза глядят. Вначале думал на пристань, а смотрю, дверь отворена, я сюда!

— И за голубей взялся! — с укоризной вставил шкипер. — Все позабыл.

— Да нет же! — горячо запротестовал Кирюша. — Не подумайте, Федор Артемович, я не маленький. Жутко с непривычки, просто голос подал.

— Это правильно, что не по себе, когда в одиночку забредешь сюда, — смягчился шкипер. — А ты, наверное, раньше и не бывал.

— Конечно, нет. Я в бога не верю.

— Знаю. В бога можешь и не верить, а вот таких людей, как Павел Степанович, должен почитать. Никогда не забывай, как Нахимов наш Севастополь защищал.

С минуту стояли они в безмолвии у могилы адмирала.

Федор Артемович повернулся к выходу и кивнул маленькому мотористу, чтобы тот следовал за ним.

У двери он помедлил и, просунув голову в щель, осмотрелся.

— Нема «мессеров», — предупредил он и вылез наружу.

— Над Историческим бар-ра-жир-руют, — выглянув вслед за шкипером, ответил Кирюша, по складам произнеся услышанное от летчиков слово. — Любуются, как Панорама горит! — зло прибавил он, выбираясь на паперть.

Шкипер плотно прикрыл дверь и, надев фуражку, поглядел в сторону Исторического бульвара.

Вражеские истребители кружили там, где над завесой дыма виднелся пылающий остов Панорамы. Оттуда слышалось резкое стрекотанье пулеметов: немецкие пилоты стреляли по людям, которые пытались погасить пожар.

Путь к Минной пристани был свободен.

— Полный ход без оглядки! — скомандовал шкипер.

Кирюша кубарем скатился вслед за ним по спуску на улицу Ленина и, перебежав через нее, очутился на ступенях лестницы у подножья Минной башни, а вскоре стоял в штабной штольне перед командиром отряда сейнеров.

— Повремени, товарищ Вакулин, есть разговор с глазу на глаз, — удержал капитан-лейтенант шкипера, который только успел открыть рот. — Чего запыхался, сынок? — обратился он к маленькому мотористу, едва тот собрался доложить о своем возвращении. — Сперва отдышись. Вижу, что благополучно обернулся. Мать жива? Вот и хорошо, что повидал ее. С полдня положение наше ухудшилось. Равелин занят немцами.

— И Панораму разбомбили![7] — в отчаянии воскликнул Кирюша. — Горит вся!

Капитан-лейтенант медленно поднялся из-за стола.

— Гунны! — с тихой яростью выдавил он из себя; лицо его исказилось.

— Товарищ капитан-лейтенант, — официально обратился к нему маленький моторист, — двести второй погиб… Пошлите меня на другой.

Командир, видимо, колебался, но Кирюша упрямо повторил:

— Пошлите… Двести девятый снарядом потопило, а я выплыл, верно? Двести десятый угробило, а меня выкинуло за борт, все равно спасся, правда?.. Двести тринадцатый погрузился, когда я в моторном отсеке был. Вылез и выпрыгнул, хотя уже палубу залило, так ведь? А на двести втором я и не был, когда снаряд разорвался. Пошлите. И сегодня не струшу.

— Да разве я сомневаюсь, товарищ Приходько? — отечески любовно смотря на подростка, произнес командир отряда. — Ладно, Кирюша, ступай на двести четвертый. Вакансии мотористов пока заняты, так что походишь матросом. Как стемнеет, вместе пойдем в бухту Матюшенко.

И он отпустил Кирюшу.

В бухте Матюшенко

Едва теплая южная ночь спустилась на Севастополь, прикрыв густой темнотой раны города и пустынные рейды, из укромных мест Корабельной стороны, недосягаемых для обстрела, выбрались после дневного отстоя суденышки москитного флота.

Одно за другим они пересекали бухту и швартовались к разбитому снарядом причалу Минной пристани.

Там их встречал командир отряда.

Пока шла погрузка, он проверял готовность судов, инструктировал шкиперов и, напоминая о сложности внешних рейсов, созданной падением Константиновского равелина, рекомендовал командирам шхун, которые уходили за пределы порта, использовать преимущество ломаных курсов, чтобы как можно меньше находиться под огнем врага у ворот гавани. Иной возможности защититься не было: примитивная переносная броня из листового железа служила скорее утешением, чем защитой.

Нечто похожее на броню смастерил и Кирюша вместе с другими матросами сейнера «СП-204» перед рейсом в бухту Матюшенко. Они устроили железный навес вдоль всего левого борта и закончили работы одновременно с моряками остальных сейнеров, которым предстояло итти на Северную сторону.

— Пора, — коротко произнес капитан-лейтенант, перейдя с причала на палубу «СП-204», и шутливо приказал: — Отдавай концы с кранцами, Кирюша!

Подросток выбрал на борт швартовы.

Скрипуче задев край причала, сейнер скользнул в ночь. Журчание воды, разрезаемой форштевнем, и ровный стрекот мотора не нарушали тишины, в которую погрузился Севастополь после дня битвы. Наступила недолгая передышка, пока обе стороны готовились к ночным действиям.

Тем временем четыре сейнера гуськом достигли Павловского мыска и поочередно легли курсом в ту сторону, откуда глухо, как бы из-за моря, долетали голоса перестрелки: то на клочке побережья вокруг бухты Матюшенко в несчетный раз отбивали атаку немцев последние защитники Северной стороны.

Головным отряда сейнеров шел «СП-204».

Маленький моторист растянулся на его палубе, на носу, и, выглядывая из-под железного листа, наблюдал за бухтой.

Лучи мощных прожекторов сновали у ее выхода, освещая порванную на части нить пловучих заграждений — бонов. Немецкие снаряды потопили буксирный пароход, который разводил и сводил боны у выхода в море. Портовые ворота с тех пор были распахнуты настежь, как дверь дома, взломанная и впопыхах не закрытая торопливыми грабителями. Разрозненные полые шары бонов чернели на поверхности, словно круглые рогатые мины.

С минуты на минуту рядом с бонами следовало ждать появления шхун, которые раньше сейнеров ушли от Минной пристани и направлялись за пределы порта, в Стрелецкую, Казачью и Камышовую бухты.

Едва шхуны вышли к воротам гавани, как из Константиновского равелина, где засели немцы, понеслись и повисли дугами над суденышками огненные трассы зажигательных пуль и снарядов. Желтая змейка юркнула по борту одной из шхун, но, волоча за собой хвост пламени, та все же продолжала путь. Одно за другим суда разрывали огненные заграждения. Все мористее плясали лучи вражеских прожекторов, не желая упускать ускользающую добычу.

— Проскочили, факт! Проскочили, как миленькие! — радостно и азартно шептал Кирюша. — Может, и мы проскочим…

Его надежды сбывались.

События у ворот гавани отвлекли внимание противника от внутреннего рейда. Сосредоточив огонь на уходящих из порта шхунах, немцы дали возможность четырем сейнерам незаметно приблизиться к Северной стороне настолько, что с палубы «СП-204» уже было нетрудно различить контуры отлогих берегов бухты Матюшенко.

Тогда Кирюша и принял предупреждающий сигнал.

— Морзят! — приглушенно выкрикнул подросток, оповещая капитан-лейтенанта. — Морзят нам!

Действительно, слева от сейнера загорался, мерк, снова часто и коротко мигал рубиновый глаз карманного фонарика.

— «Н-е п-о-д-х-о-д-и-т-е, — по буквам прочел капитан-лейтенант. — Н-е о-т-в-е-ч-а-й-т-е, а т-о о-г-р-е-б-е-т-е п-о-л-у-н-д-р-у… П-р-о-щ-а-й-т-е… Д-а з-д-р-а-в-с-т-в-у-е-т С-е-в-а-с-т-о-п-о-л-ь!»

Голос командира вздрагивал.

— Спасибо, товарищи черноморцы, но кому в лицо глянем, если уйдем без вас? Держать к пристани! — отрывисто сказал он.

Головной сейнер свернул в глубь узкой бухты. Остальные суда без промедления повторили маневр.

Дружно рокоча моторами, флотилия направилась к причалу.



Черное продолговатое пятно причала все отчетливее выдвигалось из темноты перед взором Кирюши. Слух маленького моториста напряженно внимал тишине. Подкрадывалась к сердцу и вползала в него необъяснимая тревога…

Тишина разлетелась тысячью свистящих и жужжащих осколков, едва Кирюша прыгнул на выщербленный настил пристани и хотел набросить швартов на причальную тумбу.

Пестрые ленты зажигательных и светящихся пуль опоясали пристань.

В одно мгновение все стало ясно: врагу удалось оттеснить от пристани защитников Северной стороны. Немецкие автоматчики сидели в засаде вокруг причала и пропустили к нему сейнера для того, чтобы перебить личный состав судов и захватить их.

— Назад, Кирюша!

Возглас капитан-лейтенанта затерялся в грохоте: немецкая батарея, замаскированная на пригорке за бухтой, дала залп по крохотной пристани.

Два снаряда взвизгнули над ней и зарылись в бухту, а третий разорвался на берегу, неподалеку от маленького моториста.

Кирюшу подбросило и сильно толкнуло.

Он упал и, тут же вскочив, метнулся с причала на палубу сейнера.

Тот, пятясь, развернулся и, провожаемый залпами вражеской батареи, тарахтеньем автоматов и пулеметов, занял свое место головного в колонне судов.

— Испугался, тезка? — мягко спросил капитан-лейтенант, склоняясь к лежащему на палубе у бортового навеса подростку. — Да что с тобой? — забеспокоился он, не получая ответа, и, присев на корточки, включил карманный фонарик.



Тусклый тоненький луч пополз по недвижимой, распростертой навзничь фигурке Кирюши, по его закушенным губам, судорожно сжатым окровавленным пальцам. Руки маленького моториста впились в бок. Сквозь пальцы вытекала на разорванный комбинезон алая струйка.

Капитан-лейтенант приложил ладонь к груди подростка и, ощутив трепетное биение сердца, распорядился спустить Кирюшу в кубрик.

— Положите поудобнее, — сказал он матросам, а сам, бормоча ругательства, повел сейнер вдоль берега к тому месту, откуда недавно неведомый друг сигналил флотилии об опасности.

Снова мигнул воспаленный зрачок фонарика, но шкиперы, повинуясь капитан-лейтенанту, вели суда к берегу.

«К-т-о м-о-ж-е-т п-л-а-в-а-т-ь, н-е ж-д-и-т-е, п-о-к-а п-о-д-о-й-д-е-м, — извещал командир отряда, — п-л-ы-в-и-т-е н-а-в-с-т-р-е-ч-у».

Всплески у берега дали понять, что сигнал разобран, но в ту же минуту над бухтой, заливая ее мертвенным светом, вспыхнули ракеты-люстры, выпущенные немцами, а с пригорков и холмов застрочили пулеметы и автоматы, гулко закашляли минометы.

Сотни голов чернели на поверхности моря; некоторые исчезали, пронзенные пулями, другие не надолго скрывались и, спустя несколько секунд, опять всплывали, но ближе к судам.

Усталые до изнеможения люди карабкались на борт сейнеров и ничком валились на палубу.

Несмотря на сплошную огненную завесу, флотилия почти вплотную подошла к берегу.

Враг не ожидал такой смелости. Огонь всех батарей и танков, сосредоточенных в окрестностях бухты Матюшенко, был перенесен на клочок берегового пространства, удерживаемый подразделениями морской пехоты, на узкий водный коридор между берегом и флотилией, на уязвимые с такого незначительного расстояния сейнера. Они дымились, во многих местах просверленные зажигательными пулями, но продолжали курсировать вдоль отмели, хотя немецкие танки уже сползали с холмов к взморью.

— Уходите! — крикнул кто-то с берега. — Еще пять минут будем прикрывать вас! Уходите немедленно!

Приходько снял фуражку.

— Прощайте, товарищи!

— Да здравствует Севастополь! — отозвались с берега.

Погасли и вновь загорелись над бухтой ракеты-люстры. Сопровождаемая свистом снарядов и гулом разрывов, флотилия, маневрируя, уходила все дальше от Северной стороны, пока не достигла спасительного поворота у Николаевского мыса.

Только там капитан-лейтенант надел фуражку и вспомнил о раненом подростке.

— Есть ли среди вас врач? — обратился он к лежащим на палубе пассажирам и, когда один из них откликнулся, попросил осмотреть Кирюшу.

Узнав, в чем дело, врач спустился в кубрик.

Сейнера успели ошвартоваться к Минной пристани. Разошлись кто куда вывезенные на них из бухты Матюшенко защитники Северной стороны.

Врач не возвращался. Не дождавшись его, командир отряда направился в кубрик. Услышав голос Кирюши, он задержался на трапе у входа.

— Не знаю, доктор, как правильно. Я еще не читал той книги, — говорил маленький моторист. — Ее мне капитан-лейтенант подарил, наш командир. Его рукою написано: «Пусть пепел Севастополя стучит в твое сердце…»

Приходько бесшумно выбрался обратно на палубу.

— Что с мальчуганом? — сдержанно спросил он, когда врач появился наверху.

— Все благополучно. Молодец паренек. Правда, потерял много крови, но сам извлек из раны осколок, еще до моего визита. Я сказал, что придется эвакуировать его, а он вдруг заявил с ненавистью, от которой, полагаю, не поздоровится немчуре: «Пепел Севастополя стучит в мое сердце». Это ведь перефразировано из «Тиля Уленшпигеля», но мальчуган настаивает, что правильнее — как он говорит, и ссылается на вас.

— И он прав! — горячо подхватил капитан-лейтенант. — Дело не в перефразировке. Для того книги и создаются, чтобы помогать нам любить и ненавидеть. Я подарил ему книгу на день рождения, потому что сегодня нашему Кирюше исполнилось пятнадцать лет. Только пятнадцать. Из них он год воюет, до сих пор неплохо, а отныне, после того как он пробежался через весь город к матери и своими глазами насмотрелся на все, что сделали фашисты с нашим Севастополем, думаю, что по-настоящему ощутил, какой силой ненависти обладает.

Капитан-лейтенант прислушался к залпам орудий.

— Немцы бомбили наши батареи день-денской, рассчитывая подавить их, — сказал он. — А вот, узнаёте?..

Он стал называть огневые точки по знакомым с первого дня осады голосам: Малахов курган, Сапун-гору, тридцать пятую батарею, кочующие зенитки, стреляющие прямой наводкой по наземным целям Северной стороны. Потрясая ночь, над гулом залпов изредка слышался мощный раскат выстрела двухсотдесятимиллиметровой пушки, бьющей с участка артиллерийского училища по скоплениям немецко-румынских войск. Ее рык звучал басовой октавой в грохоте канонады. Симфония ночного сражения гремела вокруг города. Все теснее сжималось вокруг Севастополя кольцо смерти, но он продолжал сопротивляться до последнего снаряда, до последнего патрона, верный традициям черноморской стойкости, о которой тихо пели в эту минуту краткого отдыха на стоянке матросы сейнера «СП-204»:

…Раскинулось Черное море
У крымских родных берегов.
Стоит Севастополь в дозоре,
Громя ненавистных врагов!..

Часть вторая. Когда дует бора

Нет на Черной поре бедствия более ужасного для кораблей и жителей северокавказского побережья, чем ураганный ветер от норд-оста, называемый по-местному борой…»

Лоция

Встреча на сейнере


Тягучая песня плыла под скрип деревянных переборок. Заунывный напев ее рождал тоску:

…За нами родимое море,
И рвутся снаряды вокруг.
Дымится в развалинах город.
Смыкается вражеский круг…

Тусклый свет фонаря-летучки, подвешенного к верхней ступени крутого трапа, не мог рассеять теней в углах тесного помещения. Язычок пламени послушно выгибался из стороны в сторону, повторяя движения раскачиваемого зыбью судна. В неверном, колеблемом свете виднелись вдоль борта четыре койки в два яруса, на противоположной стене сверкала металлическая оправа массивных часов с морским суточным циферблатом, блестело зеркало с трещиной наискось; оно уродливо раздваивало отражение верхних коек.

Обе верхние койки были заняты: на дальней смутно темнела фигура человека, лежащего лицом к стене, на ближней к трапу облокотился на подушку погруженный в чтение книги подросток в полосатой матросской тельняшке.



Под ним, на нижней койке, рядом с узким столом, уселись два моряка в шапках и ватниках и простуженными голосами тянули песню. Один из поющих — широкоплечий и, должно быть, очень высокий ростом, потому что он почти упирался головой в настил верхней койки — подыгрывал на баяне.

…Мы долгие месяцы дрались в кольце,
За свой Севастополь сражались.
Дома эти, улицы, камни его
Недешево немцу достались…

Хриплые голоса певцов были подстать погоде: стенаниям ветра, шуму волн, толчкам их ударов.

Всхлипы баяна и протяжные слова песни, звуча горьким напоминанием, отвечали настроениям многих, кто проводил глухую осеннюю пору конца ноября 1942 года у северокавказского побережья Черного моря.

Скрытая от взоров моряков, погруженная в непроницаемую мглу за стенами кубрика, кипела студеной зыбью миниатюрная гавань.

На ее рейде отстаивался в числе других судов малого, или, по-местному, «тюлькина», флота севастопольский сейнер «СП-204». Бесформенными пятнами шевелились во мгле моторные боты, шхуны и сторожевые катера, а вокруг них, обступив прибрежье, теснились округлые контуры зданий. Ни один огонек не светился в них, ни одна звездочка не мерцала в заволоченном тучами небе. Только стремительные лучи прожекторов, установленных на подступах к базе, время от времени взметывались вверх, сверлили серую толщу туч и торопливо шарили в небе. Косые отблески лучей спадали к взморью, текли меж рядами построек, и тогда перед глазами людей вырисовывалась знакомая каждому черноморцу панорама курортного поселка, известного под красивым названием Солнцедара.

Война вплотную придвинулась к нему.

Около пяти месяцев миновало с июньской ночи, когда флотилия сейнеров совершила рискованный рейс от Минной пристани осажденного Севастополя в бухту Матюшенко и вывезла оттуда защитников Северной стороны. Многое изменилось с тех пор. Линия фронта переместилась далеко на восток, вдоль побережья Черного моря. Пал как герой, сражаясь до последнего патрона, Севастополь. Немцы вторично маршировали по разоренным ими проспектам Ростова-на-Дону, расползлись по станицам Кубани и Северного Кавказа, подбирались к нефтяным промыслам Грозного и через калмыцкие степи прорвались в излучину Нижней Волги. Третий месяц, не затихая ни на минуту, длилась неслыханная в истории битва у Сталинграда. В самом разгаре ее обозначилась и уже больше не сдвинулась на восток линия крайнего левого фланга исполинского фронта: на окраине Новороссийска, на восточном берегу Цемесской бухты, между мертвыми цементными заводами, близ Солнцедара.

Началась позиционная война в предгорьях, завязались артиллерийские дуэли через бухту, а вскоре наступил период нарочитого затишья. Рекогносцировочные походы, совершаемые сейнерами, час от часу подтачивали немецкую оборону и подступы к ней. В любое время, но предпочтительно ночью, в любую погоду, но чаще всего в штормовое ненастье, сейнера пробирались к захваченному немцами западному берегу, к расщелинам в скалах Мысхако, Широкой балки и Утриша, к голым отмелям и соленым озерам Тамани, высаживали разведчиков на тыловые коммуникации врага или принимали их на борт после выполнения задания. Таков был круг обязанностей всего «тюлькина флота». Сейнера покидали гавань Солнцедара и возвращались в нее невидимо для посторонних глаз; с утра же до ранних сумерек сонно покачивались на внутреннем рейде, мало похожие на боевые корабли.

Люди сейнеров жили суровой затворнической жизнью, которая на флотском языке имеет название готовности номер один, и редко сходили на берег. Война приучила их к постоянному бодрствованию. Они держались начеку даже в ту пору, когда непосредственная опасность была вдалеке от них. Вынужденное безделье в свободные часы между рейсами располагало к думам обо всем, что пережил каждый с начала войны. И тоскливая песня, которую в унисон ветру тянули два моряка в кубрике сейнера «СП-204», как нельзя больше отвечала их настроению:

…Пускай мы погибнем в неравном бою.
Но братья победы добьются.
Взойдут они снова на землю свою,
С врагами сполна разочтутся.

— Да перестаньте! — раздался сердитый голос с верхней койки. — Душу по жилам тянете!.. Сыграй, Кеба, другое.

С этими словами, отложив книгу, на палубу спрыгнул подросток в тельняшке.

Теперь было нетрудно узнать в нем севастопольского моториста Кирюшу Приходько. Его коричневое от вечного загара, худощавое лицо, сохранив знакомые черты, неуловимо изменилось за пять месяцев, истекших с того дня, когда Кирюша был вывезен из осажденного Севастополя. Суть перемены ускользала от поверхностных наблюдателей, хотя даже те находили, что подросток вроде и возмужал. Дело было не в одной внешности, Кирюша выглядел попрежнему щуплым и малорослым. О перемене красноречивее всего говорил его взгляд, в котором почти не осталось мальчишеской беззаботности.

Баян и певцы умолкли.

— Слушаюсь, Кирилл Трофимыч! — шутливо отозвался рослый моряк с баяном. — Прикажешь любимую?

— Ага. И подвинься чуточку, а то, как линкор, всю гавань занял.

Сверху послышался короткий смешок. Лежавший лицом к стене человек заворошился и сел на койке, свесив босые ноги. В его обвислых густых усах заплуталась улыбка.

— Ты сегодня петушишься, что кочет, Кирюшка, — басом проговорил он. — И песня не та, и места мало…

— Он за бритву отыгрывается, — сказал моряк с баяном, — так что смейтесь над своим мотористом, товарищ механик.

— За какую бритву? — удивился усач.

— Кеба! — взмолился подросток. — Я же просил тебя по-хорошему…

— Значит, секретный договор заключили?

— Никакого секрета, Андрей Петрович, — стараясь выказать равнодушие, ответил Кирюша. — Просто у Игната Кебы язык чешется, как у дошкольного байстрюка.

Сравнение, придуманное подростком, рассмешило всех обитателей кубрика, в том числе и самого Кебу, который был выше маленького моториста даже сейчас, когда сидел на койке: байстрюками на юге звали только мальчишек.

— Убил через глаз навылет! — не обижаясь, добродушно протянул великан. — Ладно, полный молчок, если не приспичит.

Он лукаво подморгнул Кирюше и, растянув доотказа мехи баяна, взял долгий аккорд.

Тягучая мелодия старинной морской песни полилась из-под заскорузлых пальцев матроса в притихший кубрик, и каждый моряк, внимая задушевной игре баяна, вспомнил свое родное гнездо на продымленной и разодранной взрывами крымской земле, семьи, погибшие при бомбежках или не успевшие покинуть насиженные дедами и прадедами места.

Один Игнат Кеба, думая о том же, видел перед собой не голубые севастопольские бухты, а рыбачью слободку близ Новороссийска. До нее было так близко, что с крутого мыса Дооб за Солнцедаром глаз легко различал на западном берегу Цемесской бухты голубой фасад дома Кебы, обрамленный кудрявой шелковицей и стройными тополями.

Линия фронта отделяла слободку от кубрика сейнера…

Дверцы люка, ведущего на верхнюю палубу, стремительно распахнулись. Ветер влетел в кубрик, пригнул язычок пламени за стеклом «летучки», обжег студеным дыханием лица моряков.

— Эге! — прервав игру, сказал Кеба. — Чуете, завирухой пахнет. К ночи бора задует.

— Давно не видали твоей боры! — буркнул сосед Кебы, молчаливый и мрачный рулевой Ермаков. — Прикрой дверь на щеколду. Кирюша.

Подросток не успел шагнуть к трапу.

На верхней ступени возникла пара добротных сапог, туго перехваченных выше колен ремешками, а затем на трап насилу протиснулся укутанный в тулуп шкипер сейнера старшина Баглай.

— Хорошо спиваете, хлопцы, — одобрил он, заглядывая вниз, и тут же, поворотясь к дверцам, произнес: — Спускайтесь обогреться, товарищ капитан-лейтенант. Не кубрик, а мечта фронтовика.

— До этой бы мечты да граммов двести чачи[8], — ввернул усатый механик. — Всякую мечту размачивать надо, а то всухую она вроде мотора без смазки.

— Двести не двести, а по сто граммов на дорогу вам причитается, — проговорил, спускаясь вслед за шкипером, командир дивизиона, попрежнему грузный, но уже совершенно седой капитан-лейтенант Приходько, в кожаном реглане и шапке-ушанке, сдвинутой на затылок и открывавшей серебряный чуб. — Добрый вечер, товарищи! Можете садиться, — прибавил он, едва только моряки поднялись при его появлении.

— Кому сто, а другому двести, — похвастал механик и кивнул на Кирюшу. — Вот наш резерв. Мы все по очереди устраиваем с ним товарообмен: он свою порцию чачи жертвует, зато вдвойне шоколадом пользуется.

— Ну что же, вполне разумно, — сказал командир дивизиона.

— Значит, никаких перемен, Кирюша? — раздался веселый голос позади капитан-лейтенанта, и моряки только теперь увидели третьего человека.

Кирюша, недоумевая, разглядывал его. Голос человека был знаком, но внешность ничего не напоминала маленькому мотористу. Густая борода, обрамляя моложавое, прокопченное солнцем лицо южанина, спадала на грубо выделанный полушубок гостя. Залощенные ватные брюки, поношенные, сбитые сапоги и облезлая меховая шапка составляли костюм незнакомца. К спине был приторочен самодельный рюкзак из домотканной материи — рядна.

Гость улыбнулся в бороду.

— Не догадался? — обрадованно спросил он. — Вот и чудесно. Здравствуй, товарищ моторист!

— Федор Артемович! — изумился Кирюша, изо всех сил пожимая руку, протянутую человеком в полушубке, узнав по этой фразе своего бывшего шкипера Вакулина с погибшего в Севастополе сейнера «СП-202». — Так вы же теперь с бородой!

— Борода специально для фрицев, — объяснил тот, здороваясь с остальными обитателями кубрика. — А вот у тебя почему усы не всходят?

Внезапно для всех гулко захохотал Кеба.

Кирюша просяще посмотрел на него, но великан не мог удержаться.

— Скажу вам за бритву, — вмешался он в разговор. — Навел я красоту после бани, вдруг Кирилл Трофимыч сбоку швартуется: «Позычь бритву…» Зачем она ему, если никакой растительности не предвидится и лицо его — как Мархотский перевал, где даже держи-дерево не терпит боры? «Брови подправить». — «Ты что, — спрашиваю, — черноморский моряк или киноактриса с ялтинской довоенной студии?» Дал, а сам залег на койку и вроде тараканов в пазах считаю. Он подправил брови, повертел глазами по сторонам, не глядит ли кто, и давай скоблить по голому месту под носом. Тут я его и споймал. Так что вы за это скажете, ведь придумал чинарик: «Скребу, — говорит, — чтобы усы скорее выросли…»

В кубрике засмеялись.

— Не торопись, сынок, — посоветовал командир дивизиона смущенному Кирюше. — Еще будешь с усами.

— Замнем для ясности. Чего трунить над мальчуганом, — вступился механик. — Я сам в его пору сдуру скоблился. Толку никакого. Порезался. Вдобавок папаша всыпал, да еще с насмешкой. Лупит и приговаривает: «Не лезь поперед батьки в пекло, все равно не женишься раньше срока».

Высказав это между прочим, механик продолжал, обращаясь к гостю:

— А тебя, Федор, вправду не признать. Повстречались бы где мимоходом, так бы и разминулись без привета.

— Верно? — опять обрадованно спросил гость. — Спасибо на слове, Андрей Петрович. Значит, не зря отращивал.

— А зачем? — полюбопытствовал Кирюша.

— Определенно, наш чинарик желает прежде времени состариться. Ох, это твое «зачем»! — попенял Баглай. — Ты же на военно-морской службе, а не на прогулке с мамой.

— Пока отшутили, товарищи, — согнав с лица улыбку, сказал командир дивизиона. — Придется поболтаться в море. Пойдете, как в прошлый раз, к той балке за Мысхако. Высадите пассажира — и обратно. Желаю обернуться… Ни пуху ни пера, Федор Артемович!

Командир дивизиона расцеловался с Вакулиным, ласково глянул на маленького моториста и, прощально козырнув, полез вверх по трапу.

Механик потянул подростка за собой в квадратное отверстие, соединяющее кубрик с моторным отделением.

— Пошли, Кирюша.

Те, кто остался, помолчали, прислушиваясь к возрастающему вою ветра.

— Первую вахту на руле стоит Ермаков, а ты, Кеба, живенько выбирай якорь, — приказал шкипер и обернулся к ждущему гостю.

— Располагайся, как у себя, товарищ Вакулин. Хочешь, сосни, а нет — идем с нами наверх.

— Спасибо, я отоспался на неделю вперед, — поблагодарил пассажир и, прикрутив фитиль фонаря, последовал за шкипером.

Тотчас зафыркал мотор, дрогнул корпус и затряслись переборки в кубрике.

Начало боры

Сквозь гул ветра жалобно вызванивали чугунные звенья якорной цепи, которую вручную выбирал на палубу и пинком ноги сталкивал в горловину канатного ящика Игнат Кеба. Сейнер кренился и ерзал, зарываясь носом в невидимые волны, будто неистово кладя бессчетные поклоны родным местам перед отплытием в дальнюю дорогу.

Федор Артемович ощупью пробрался вдоль борта на корму, но, прежде чем укрыться от ветра, кинул прощальный взгляд на туманную черту пены у берега. Брызги, срываемые шквалами с гребней зыби, стегали по глазам, вынуждая пассажира жмуриться. Он снял шапку, поклонился в ту сторону, где белела кайма прибоя, и, найдя распахнутую дверь, шагнул внутрь кормовой рубки.

Вдогонку ему, извещая шкипера, что якорь выбран, долетел с бака трубный голос Кебы:

— Чисто!

— Прямо руль! — в тон матросу лаконично ответил из глубины рубки слитый с темнотой Баглай. — Зачини за собой, товарищ Вакулин, чтобы не брызгало, — скороговоркой попросил он Федора Артемовича и, приоткрыв дверцы в противоположном углу помещения, ведущие в моторный отсек, рявкнул в узкую засветившуюся щель: — Самый полный!

Дверь на палубу с треском захлопнулась под напором ветра. Словно отзываясь на удар, сейнер лихорадочно затрясся. Двадцать пять лошадиных сил его мотора полным ходом рванули судно в ночь.

— Право на борт, — спокойно сказал Баглай рулевому.

Белесая кайма прибоя быстро поплыла во мраке за стеклами квадратных иллюминаторов, перемещаясь до тех пор, пока не оказалась за кормой, позади судна.

— Одерживай, — продолжал шкипер с такой уверенностью, точно видел в кромешной мгле, как днем.

Прислонясь к стене, Федор Артемович с наслаждением, понятным лишь моряку, внимал привычным с юных лет словам, сопровождающим отплытие, тщетно пытаясь разглядеть ворота гавани и про себя одобряя невозмутимость, с какой держался шкипер «СП-204», вслепую, напамять ведя судно к выходу из бухты. Единственным ориентиром ему служила все менее и менее различимая глазом полоска прибоя в глубине бухты.

— Так держать, — наконец заключил Баглай. Засветив керосиновую лампочку, наглухо ввинченную под колпаком компаса, он уточнил курс: — Зюйд-вест двадцать… Вот и в море, товарищ Вакулин.

— Ни черта не вижу, — признался Федор Артемович. — А где ворота?

Баглай облегченно вздохнул:

— Проскочили без остановки. Всякий раз кошки скребут при выходе: а вдруг промажем! Лучше сутки в море штормовать при боре, чем в такие ворота целиться. Впрочем, штормовать, хочешь не хочешь, придется. Вот Кеба сейчас объявит, — сказал шкипер, заслышав топот за дверью. — Он насчет боры вместо барометра.

Дверь хлопнула, как выстрел.

— Чуть-чуть, милая, опоздала, — поддразнил Кеба, успев увернуться от удара в спину, и, покачиваясь на цепких ногах, стал у порога. — Напоследок накрыло с головой, так что, старшина, дозволь просушиться в Кирюшкином сухопарнике.

— Ступай, — разрешил шкипер, — но прежде доложи: всерьез бора или пугает?

— На испуг она фрицев берет, чтоб не совались, куда не просят, — насмешливо прогудел Кеба, — а нас чего ей пугать? Дует, как обыкновенно. Выйдем за Дооб, так и начнет туда-сюда валять — силы выматывать.

— Тебя никакая бора не вымотает, — завистливо пробормотал Ермаков, не отрывая взгляда от стрелки компаса, то и дело ворочая штурвал и стараясь держать сейнер на курсе. — Иди обсохни, пока моя вахта, и не говори под руку.

— Сами спрашиваете, а скажешь, так в претензии… Ох, уж эти приметы! — обиделся Кеба.

Шумно зашаркав сапогами, он пригнулся, заслонив широкой спиной просвет моторного отсека. Сойдя на ступеньку, Кеба старательно притворил дверцы.

Опять отовсюду хлынула темнота. Лишь тоненький луч скупого света керосиновой лампочки пробивался из щелки нактоуза[9] и рассеянно блуждал на угрюмо сосредоточенном лице рулевого.

Ермаков сердито пробурчал что-то невнятное для пассажира, однако чуткое ухо Баглая уловило имя Кебы.

— За прошлое взялся? — недовольно спросил шкипер, догадываясь о смысле ворчания рулевого. — Далось тебе это суеверие, прямо-таки поражаюсь! Современный ты человек или старуха, у которой примета на каждый чих?

— Море не любит, чтоб над ним каркали, — упрямо провозгласил рулевой. — А Кеба весь вечер пророчил бору. Вот и легка на помине.

Шкипер и пассажир прислушались.

Вокруг, как и до сих пор, перекликались разноголосые вопли ветра, плеск брызг, удары зыби о корпус, скрипение переборок, цепей и брусьев штуртроса, поворачивающих руль из стороны в сторону. А вдали уже родился в ночи услышанный рулевым тягучий яростный звук, по которому слух моряка, плавающего у северокавказского побережья, угадывает приближение боры. Похожий на непрерывное гудение гигантского мотора, звук разрастался и ширился, пока не стал подобен пронзительному вою множества одновременно пикирующих самолетов.

— Правильно, — подтвердил Баглай, — это бора. Что я говорил: не Кеба, а живой барометр! Теперь гляди в оба, Ермаков.

Ветер крепчал так быстро, будто его поспешно переключали с одной скорости на другую. Направление зыби постепенно менялось: вместо сравнительно плавной килевой качки начинался бестолково частый бортовой крен, не позволяющий судну сохранять равновесие. Все эти признаки убеждали, что сейнер уже выходил к поворотному мысу и вот-вот должен выбраться на штормовое распутье между Дообским маяком, близ которого замыкала крайний левый фланг наша батарея, и Колдун-горой, где у поселка Мысхако окопались немцы.

Определить момент выхода из-за поворотного мыса могло единственное: бора.

Она обрушилась столь внезапно, как выносится из-за угла и с разбегу налетает на ошеломленного прохожего разъяренный бык.

Сейнер так стремительно и круто повалился на бок, что Федор Артемович потерял точку опоры и неудержимо скользнул по наклону палубы, сбив с ног Баглая.

Друг за другом шкипер и пассажир съехали мимо повисшего на штурвале рулевого к нижней стене рубки и уткнулись в нее.

— Кажется, угодили в самый разгар! — крикнул Федор Артемович и ощупал ушибленное плечо.

Баглай выругался от досады, что прозевал начало боры.

— Лево полборта! — свирепо заорал он, карабкаясь по отвесной палубе, чтобы помочь Ермакову.



Надо было немедля развернуть судно кормой к ветру, иначе, лежа плашмя на боку, обращенное бортом к напору урагана, оно рисковало опрокинуться вверх дном. Напор ветра и зыби исключал возможность равновесия на прежнем курсе. Крен приближался к пределу, за которым и сейнер и людей ждала гибель.

Дверцы моторного отсека распахнулись, и оттуда выглянул Кеба.

— Жмите, хлопцы, жмите до шпенька! — ободряюще завопил он, увидев силуэты повисших на штурвале шкипера и рулевого, и одновременно с Федором Артемовичем кинулся к ним.

Вчетвером они насилу справились со штурвалом и «жали» на него до тех пор, пока не заставили судно совершить спасительный поворот.

Сейнер с трудом выпрямился и, подгоняемый ураганом, понесся в ночь по ухабам и рытвинам зыби. Его мотало вверх и вниз. Он уже не скрипел, а трещал всеми переборками и скреплениями, словно готовясь рассыпаться грудой досок и щепок; не дрожал в такт винту, ритмично секущему воду, а трясся от его бешеного вращения вхолостую, когда корма, обнажая винт, высоко взлетала над морем.

— Еще минута-другая, и окунулись бы мы без возврата, — пооткровенничал шкипер. — Ловко поймала! Спасибо, что подсобил, товарищ Вакулин, — поблагодарил он Федора Артемовича и вдруг восхищенно произнес: — Вот это силушка! Слышите?..

Ночь скрывала грозное зрелище урагана. Однако перед устремленным в темноту взором Федора Артемовича молниеносно чередовались, наплывая одна на другую, сцены давнишних стоянок у серых от цементной пыли причалов Новороссийского порта, над которым в горах Маркотха, или, по-местному, Мархота, берет свое начало бора.

Моряки всех кораблей, посещавших до войны Цемесскую бухту, неизменно с беспокойством поглядывали на лысую кручу Мархота, чтобы не упустить момент, когда холодные слои воздуха, скопившись в Цемесской долине, по ту сторону гор, наполнят ее и, перелившись через горный хребет, облачной грядой грузно и неудержимо поползут вниз по голым склонам, к Новороссийску.

Это было с давних пор памятное Федору Артемовичу зрелище. Белые барашки облаков, принарядив лишенные растительности скаты гор, бессчетными отарами спускались на водопой к зеркально-гладкому озеру бухты, тая в своей красоте губительную для всего, что сотворили природа и человек, мощь боры. Короткие дуновения сухого, почти колючего ветра проносились над портом, вздымая тучи цементной пыли. Снова наступал безмятежный штиль, но моряки, не обманываясь, либо уводили корабли далеко в открытое море, на безопасное расстояние от коварных берегов, либо вмертвую закреплялись у пристаней добавочными швартовами и запасными якорными цепями. И горе постигало тех, кто беспечно любовался прелестью штилевой бухты и облачным обрамлением ее отвесных берегов…

Бора срывалась с горного перевала, как вихревая лавина, продолжая свой сумасшедший бег на всем пространстве между Геленджиком, Солнцедаром, Новороссийском, Мысхако и Анапой, превращая в толчею волн, брызг и пены прибрежную полосу шириной до тридцати миль, неистовствуя при совершенно чистом небе, под жаркими лучами солнца или под острым мерцанием звезд. Сила урагана всякий раз повергала в почтительное изумление даже бывалых моряков, познавших непогоды под всеми широтами. Он бушевал в течение нескольких суток и особенно буйствовал в Цемесской бухте, над Новороссийском и его предместьями. Бора парализовала жизнь не только а порту, но и в городе. Она разгоняла людей по домам, калечила прохожих, волокла их по земле, пока они не прятались куда попало; сдирала железные кровли домов, ломала и с грохотом катила по мостовым водосточные грубы, валила телеграфные столбы и опутывала город паутиной порванных проводов; опрокидывала составы товарных поездов, сносила в море с подъездных путей груженые пульмановские вагоны. Бухта клокотала тысячами смерчей; водяная пыль вперемешку с цементной, острые осколки щебня и увесистые булыжники, разбивая стекла в домах, с диким воем носились по улицам города и над прибрежными поселками, расположенными вдоль Цемесской бухты.

Еще страшней была бора в зимнюю пору, когда брызги, сорванные с гребней волн, ледяной коростой обмерзали на парапетах и набережных, на стенах зданий и сваях причалов. Обыкновенные телеграфные столбы превращались в конусообразные глыбы льда объемом до восьми метров, а моряки отстаивавшихся в порту кораблей едва успевали скалывать лед с палубы и надстроек и сбрасывать его за борт. Летопись Новороссийского порта хранила скупые факты гибели судов, которые потеряли пловучесть под тяжестью льда и погрузились на дно гавани. Закон безопасности мореплавания предписывал кораблям прекращать на время боры всякое движение в местах, близких к Цемесской бухте, а капитанам пассажирских пароходов категорически запрещалось в дни норд-остового урагана приближаться к берегам Геленджика, Новороссийска и Анапы. Тем более не допускалось плавание утлых лайб наподобие сейнера «СП-204»…

Федор Артемович зябко поежился и вздохнул. Чья-то рука легла на плечо пассажира.

— Подымим, товарищ Вакулин? — радушно предложил Баглай, протягивая кисет с табаком. — О чем вздохнул, что чуть бору не заглушил? Не о том ли, что война все вверх тормашками перевернула? В самом деле, ну кто в мирное время сунулся бы сюда в сегодняшнюю погоду! А вот плаваем, и даже без аварий. Я все размышляю над этим и полагаю, что люди себя не знают. Верно, до войны рисковать было незачем, а теперь смелости понабрались. Ну, а если вперед глянуть? Пожалуй, и тогда смелости в запасе больше будет. Значит, дела, что сейчас по необходимости происходят, ну, этот рейс, к примеру, как правило в жизни станут. И победим бору, честное слово, победим! А ты как полагаешь?

— То же, что и ты, — согласился Федор Артемович. — Человек все время в гору лезет по жизни, и никакая война, никакие немцы не спихнут нас вниз.

— Факт! — прогудел из угла Кеба.

Шкипер опять зачиркал кресалом и, поднеся тлеющий трут к цыгарке, с которой потянулся к нему пассажир, заметил, что пальцы Федора Артемовича дрожат.

— Озяб? — участливо справился он. — Ступай до Андрея Петровича и Кирюшки. У них в отсеке — что летом на пляже Солнцедара. Еще часа два ходу до той балки. Ступай, подзайми тепла на дорогу.

Он пропустил пассажира в дверцы отсека, плотно закрыл их и вернулся на свое место возле молчаливого рулевого.

Рассказ о незабываемом

Картина, которую увидел Федор Артемович, едва спустился в моторный отсек, была обычной для глаз того, кто знает жизнь на корабле в часы шторма. Темнота совершенно скрывала верхнюю часть помещения, и подвешенная на уровне человеческого роста «летучка», казалось, плавала в синеватых волнах чада, кренясь из стороны в сторону, в точности повторяя движения компасной стрелки и сейнера. Продолговатый язычок пламени, изгибаясь и раздваиваясь, прилипал к закопченному стеклу фонаря и стлался вокруг сетчатого колпачка над фитилем. Словно фантастическая бабочка забралась в стеклянную клетку, трепеща крыльями, билась в ней и никак не могла выбраться наружу, то и дело срываясь вниз с отвесно-гладких стенок «летучки». Каждый рывок, сопровождаемый наверху, в кормовой рубке, монотонным скрипением переборок и плеском волн, отзывался в отсеке стократ усиленным стуком мотора, заглушающим все звуки шторма.

Мотор глухо, как бы предупреждая, гудел, когда сейнер карабкался и взбирался на гребень, и вдруг с такой яростью частил вхолостую, точно вот-вот был готов сорваться с креплений, разломать переборку и умчаться в ночь. Это происходило в минуту, когда судно, скользнув по откосу волны, зарывалось носом в кипящую муть, а корма взметывалась вверх под предельным углом. Затем наступал момент равновесия. Ровно и четко строчил неустанный мотор, чтобы через мгновение опять захлебнуться раздирающим слух перестуком, в котором человек, даже крича, с трудом слышал собственный голос.

— Кирюша! — позвал пассажир, разглядев маленькую фигурку, снующую в дыму возле мотора.

С завидной ловкостью находя точку опоры на скользкой и валкой палубе, подросток старательно ухаживал за механизмами. Он то склонялся над мотором и почти приникал к нему, то ощупывал разгоряченный металл и охлаждал его маслом, то отставлял масленку и, подхватив гаечный ключ, принимался что-то подкручивать.



«Будет из него заправский моряк, раз на сейнере вроде как дома. После такой школы плавай на чем угодно — нигде, не осрамишься», подумал Федор Артемович, одобрительно наблюдая за маленьким мотористом, который хлопотал у двигателя, не замечая пассажира и не расслышав его оклика.

Кирюша был в своем излюбленном комбинезоне с десятком карманов, в том самом, в каком работал еще в месяцы Севастопольской обороны. Юркая фигурка на фоне тесного и полутемного отсека вызвала в памяти бывшего шкипера ночные рейсы по бухтам осажденного Севастополя. Точно так же, в синеватом чаду, застилавшем отсек, хлопотал Кирюша у капризного мотора, так же пыхало в лицо Федору Артемовичу, когда он спускался из рубки, тепловатыми волнами перегретого масла, от чего с непривычки дурманило голову.

Духота в моторном отделении размаривала и опьяняла. Хотелось поскорее выбраться обратно в холодную темь кормовой рубки или растянуться на палубе в уголку отсека и заснуть, не думая ни о чем: ни о шторме, ни о скорой высадке в ночь, ни о предстоящих опасностях.

Соблазнительный пример подавал усатый механик: он сидел на ящике для инструментов, запрокинув голову к переборке, покачиваясь в такт крену, и дремал, предоставив Кирюше право самостоятельно распоряжаться мотором.

— Принимай гостей, хозяин! — громко сказал Федор Артемович, подходя к нему.

Механик встрепенулся и вскочил.

— Догребли? — сонно поинтересовался он. — Что-то быстро. Или в другом месте сходишь?

— Проснись, проснись, Андрей Петрович! — смеясь, посоветовал пассажир. — Еще два часа ходу.

Маленький моторист наконец услышал разговор и, глянув на гостя, заулыбался.

— Так присаживайся, Федор, — пригласил механик, направляясь к мотору.

— Ступай отдохни, — разрешил он подростку, беря у него масленку и ветошь.

Тот, как с ледяной горки, скользнул по наклону палубы и смаху плюхнулся на ящик.

— Устал, Кирюша? — спросил Федор Артемович, пытливо поглядывая на взмокшего от жары моториста.

— Немного. Мы по одному на вахте. Вдвоем тесно, когда качает… А я про вас теперь думал.

— Что?

— А что вы как с неба свалились. Кого ни спрошу, никто ничего не слыхал: может, остались вы в Севастополе, может, к партизанам в горы пробрались, может, в плену или погибли…

Федор Артемович помрачнел.

— Чуть не остался… Слышал про террасы?

— Конечно. Значит, и вы оттуда уходили?

— Да, — вздохнул Федор Артемович. — И я оттуда уходил. В ночь на третье июля, когда в Севастополе уже были немцы. До смерти не забуду.

Искоса посмотрев на шкипера, Кирюша задумался, припомнив высокий извилистый берег между Херсонесским маяком и мысом Фиолент, крутые каменные пласты, длинными рыжими ступенями сползающие к морю.

Пыльная пустынная дорога вьется мимо раскопок старинного города Херсонеса. Кирюша частенько находил там заплесневевшие монеты и утварь. Обомшелые развалины храма богини Дианы, которой в давние времена приносились человеческие жертвы… Раскинулось выжженное солнцем бурое побережье, испещренное приятными глазу квадратными пятнами кудрявых виноградников. Дремлет, нежась под солнцем, беспредельное синее море. Неподвижно, как гигантские глыбы малахита, стоят на дне подводные леса водорослей, хорошо различимые с вершины террас, ласково манит к себе прозрачная глубь… До чего приятно, сомлев от жары, кинуться с крутизны в море!

Иное представилось Федору Артемовичу — такое, чего, к счастью, не довелось видеть, испытать и пережить Кирюше. Стена отсека словно раздвинулась, открыв взору бывшего шкипера кишащие людьми выступы и расщелины, черные тени «мессершмиттов» и «юнкерсов» на желтых откосах скал, бесконечные фонтанчики пыли, взвихренной пулеметными очередями, всплески у подножья террас, взбудораженное до дна штилевое море…

День сухой и мучительный, как ощущение распухшего от жажды языка. Вторые сутки держались последние защитники главной базы Черноморского флота, прижатые немецкими танками и автоматчиками к морю, на скалы террас, обстреливаемые с высоток над взморьем и с воздуха; отбивая атаки наседающих врагов, с горечью, понятной лишь черноморцам, обращали свои взгляды в ту сторону, где в сплошной пелене дыма изнемогал в предсмертных муках родной Севастополь. Наперекор орудийным залпам и разрывам бомб, рассыпались учащенные пулеметные и автоматные очереди. Слыша их, люди на террасах поминали добрым словом горстку храбрецов, которая заслоняла путь к их «пятачку», к террасам. Исход боя был предрешен. Однако черноморцы, засевшие среди развалин в городе, заранее обрекли себя на смерть, чтобы выиграть время и прикрыть террасы до ночи, когда подойдут корабли…



— А про такое слышал: «Рус буль-буль»? — глядя в пространство, тихо спросил Федор Артемович.

Кирюша отрицательно мотнул головой.

— «Буль-буль»… — глухо повторил Федор Артемович. — Ничего, скажем и мы, когда они забулькают!.. Это фрицы кричали с высоток над террасами. Два дня кричали, а сунуться поближе не смели, хотя с трех сторон прижали нас до моря. Очень хотелось им скинуть всех нас туда… Кричат, а сами ни с места. Учеными стали после Сухарной балки, Сапун-горы, Константиновского равелина и Малахова кургана. «Пятачок» им еще на копейку разуму прибавил. Кто из них уцелеет, когда войне срок выйдет, тот и во сне вспомнит. Вместо чертей черноморцы приснятся. А ведь какое преимущество: танки и минометы, автоматчики сховались за танками и строчат по верхушкам террас, «мессера» с одной стороны бреют, «юнкерсы» утюжат и взморье и террасы — с другой… В общем, похоже, что амба нам. Придется костьми лечь прежде времени. Кораблей нет. Море под боком, а не напьешься. Вторые сутки без глотка пресной воды. Язык распух. Мычим, а не говорим. Сколько бы немцев тогда против каждого из нас ни стояло, но хуже всего — без воды очутиться. Солнце до мозгов пропекло, всякая всячина в голову лезет.

Пришла мне грешная мысль. Дай-ка, думаю, заплыву подальше. Телу от моря приятнее будет, проживу несколько лишних часов, подведу на досуге итог своей жизни, пока силы наверху держат. И на душе радостнее, когда чуешь вокруг море, родное море. Оно примет к себе, схоронит, как сына, не даст фрицам надругаться над мертвым. А живым не возьмут… Все так думали. Никто пощады не ждал и не просил. Лучше смерти поклониться, чем немцам. Чуть не уплыл, да опомнился, понял, что жара и жажда торопят на гибель. Тут один хлопец про сахар сказал. Сахару, что консервов, было: вволю. Зачерпнули каской морской воды, растворили, попытали на вкус: муторно до головокружения, но терпимо. Пьем — оторваться не можем. Спасибо, врач отнял. Он по всем террасам бегал под пулями и предупреждал: «Только для поддержания организма, товарищи, ни в коем случае досыта, иначе пропадете!» Кто его не послушался, невыносимую муку принял.

Как ни тошно пить было, неладные мысли улетучились. Разве много человеку надо? Смочил душу, и ладно. Немцы про наш секрет не догадались и рассчитывали, что мы без воды — вроде рыбы на бережку. Смотрим, вдруг они осмелели и сунулись на самый аэродром у маяка, чтобы уцепиться за верхние карнизы и разделить террасы надвое. Положение просто отчаянное: если они закрепятся, то деваться нам некуда, не удержимся до ночи. Их целая рота нагрянула. Тогда навстречу им, да еще бегом, пятнадцать автоматчиков из морской пехоты: двух рот хлопцы стоят… Охрипли, языки ворочаются, будто их заклинило, но «полундра» получилась такая, что фрицам, наверное, тысяча голосов почудилось. Драпанула та рота не только с аэродрома — еще с километр за высотку, где раньше окопалась. Не до смеха нам тогда было, и то смеялись, как маленькие. И противно и досадно — ох, до чего же обидно, потому что не храбростью немцы одолели Севастополь, а силой и техникой. И то ночью ни с места. Стреляют куда попало для своего спокойствия, но ни шагу вперед. Барахольщики с автоматами!

Как стемнело, с моря задул ветерок. Галька остыла. Выбираем ее и лижем, будто мороженое. На секунду, а все-таки жажда меньше. Сидим, ждем у моря погоды. Нема кораблей. Скоро полночь. Кое-кто приуныл, отчаялся, не без этого. Другие сговариваются, чтобы в горы податься, к партизанам. Значит, зайти в море до ноздрей и по одному пробраться мимо того места, где немецкие танки берег караулят. И я пристал.

Долго не собирались. Идем молчком. На полпути, метров пятьсот мористее, показались силуэты. Вот когда хотелось на все море крикнуть от радости: «Корабли! Наши! Не забыли про севастопольцев!» На всякий случай поплыли к ним втроем: если двое утонут, третий доберется. Ботинки я скинул, китель тоже, а без брюк неудобно, как ни тяжело в них. С полчаса канителились, пока вылезли на палубу и легли на ней вроде выловленных утопленников. Отдышались и объяснили командиру обстановку на террасах. Командир послал шлюпку за остальными из нашей группы, но их в том месте не оказалось: пока мы плыли, они ушли обратно, чтобы предупредить всех, кто заждался. Не только о себе думали. Подгребаем туда, а берег у террас будто в разноцветных светлячках: желтые, красные, зеленые… Мигают, морзят: «Спасибо, что выручили! Черноморцы своих не покидают в беде!» И тому подобное. Вокруг тихо-тихо, если не считать, что немцы с высоток палят для собственной храбрости да Севастополь гудит вдалеке: еще бьются в нем насмерть люди, которые прикрывают нас.

Корабли курсировали вдоль «пятачка» почти до рассвета. Шлюпки переправляли раненых, прочие вплавь добирались и, как ни устали, перво-наперво просили пить. Пили столько, что скоро в цистернах на донышке пооставалось… А перед рассветом попрощались мы с крымской землей и пошли курсом до Новороссийска. Стал я на корме и все гляжу на то место, где был наш Севастополь: зарево на горизонте, прожектора шарят по небу, гул раздается, будто земля стонет…

Федор Артемович перевел нахмуренный взгляд на Кирюшу.

Прижав к груди кулаки, маленький моторист уставился на зыбкую «летучку». Пламя ее, раздуваемое и колеблемое порывистыми движениями сейнера, отсвечивало в угрюмых глазах подростка. Он весь был под впечатлением рассказа.

В дыму черных разрывов, сквозь все, что оживлялось памятью и воображением, плыл, не исчезая, то близкий и отчетливо различимый, то далекий и неясный силуэт женщины в простеньком платье — матери, его матери, ждущей сына, как обещала она ему в минуту прощания, на пепелище Севастополя…

Глаза Кирюши мигнули от неожиданности. Громкий голос Баглая прозвучал так внезапно и резко, что все, кто находился в моторном отсеке, невольно вздрогнули и обернулись.

— Стопори, Андрей Петрович! — приказал старшина, просунув голову в дверцы. — Ближе подойти нельзя. Собирайся, товарищ Вакулин. Шлюпку…

Не договорив, он исчез.

На верхней палубе над моторным отсеком раздался глухой топот ног, затем послышались тяжелые удары в борт, сдавленный крик человека, а спустя несколько минут в дверцах снова появилась голова старшины.

— Вот петрушка с перцем! — ругаясь, объяснил Баглай. — Ермакову шлюпкой руку придавило. И выдернуть не успел. Не утерпел, неженка, голос подал, а ветер, сами знаете, прижимной. Хорошо, если скрипачи[10] с фрицами не торчат на берегу.

Новость поразила всех.

Баглай даже растерялся.

— Как же быть теперь? — вслух рассуждал он. — Одному Кебе обратно не выгрести. Андрею Петровичу от мотора отлучаться нельзя. Самому пройти — не имею права…

— А я? — напомнил Кирюша.

Шкипер скептически осмотрел его.

— Не выдержишь, сынок.

Маленький моторист разобиделся:

— Что я, в переплетах не бывал, товарищ старшина? Спросите у Федора Артемовича про Севастополь!

— Да я не про то… Вот приспело… Ладно, надевай робу.

Кирюша, торжествуя, нырнул в квадратную дыру входа в кубрик.

Высадка в ночь

Все было собрано заранее, на всякий случай, и сложено в ящике под нижней койкой: ватный костюм, шапка-ушанка, неразлучный автомат, вывезенный Кирюшей из Севастополя, плоский трофейный штык-тесак, высокие сапоги, смазанные дельфиньим жиром для мягкости и для того, чтобы не пропускали воду. В тощем рюкзаке, извлеченном из ящика, хранился боевой и продовольственный НЗ[11]: диски с патронами для автомата, несколько банок консервов, сухари, пара гранат.

Труднее всего было надеть сапоги: мешали толстые ватные брюки. Сколько ни пыжился Кирюша, но голенища, как назло, не растягивались и напоминали складки мехов баяна.

С грехом пополам ему удалось совладать с ними.

Обмотав шею шарфом, он завязал на горле тесемки наушников, застегнул ватник и нацепил автомат.

Дверца капа[12] завизжала.

— Готов? — осведомился сверху Баглай. — Вира на палубу!

Вскинув на спину рюкзак и на ходу поправляя на плечах лямки, Кирюша быстро взобрался по шаткому трапу навстречу ветру.

Дождь острых соленых брызг сыпался из черного отверстия капа в лицо, колол глаза, нос и щеки. Брызги скатывались за шиворот и щекочущими струйками стекали вниз по спине.

Стало холодно и тоскливо.

Тревожно озираясь, Кирюша старался различить в ночном мраке кого-нибудь из тех, с кем предстояло делить опасное путешествие на шлюпке. Мгла растворила и фигуры моряков и очертания надстроек сейнера, но как только глаза мальчугана свыклись с темнотой, в ней смутно забелело море. Его можно было принять за усыпанную снегом равнину: вспененные гребни слились в сплошной белый покров. Их шипение отчетливо раздавалось в гуле боры; вздымая сейнер в беззвездную высь или перекатываясь через него, они мчались к невидимым скалам, куда надо было высадить Федора Артемовича.

— Ты, Кирюша? — спросил тот, когда подросток столкнулся с ним в темноте. — Ну и зарядила погодушка… Ступай в кубрик, пока не поздно.

— Федор Артемович! — с таким упреком воскликнул маленький моторист, что пассажир оставил уговоры и, окликнув Баглая, сказал, что согласен итти один, если старшина пожертвует шлюпкой.

Баглай подумал.

— Не выйдет, товарищ Вакулин, — ответил он. — Мы должны доставить тебя до места, а не кинуть посередке моря. От кого узнаем, добрался ты чи нет? Всех благ, товарищ. Как назначено, придем за тобой в эту пору.

— Спасибо на добром слове, — признательно проговорил Федор Артемович и взялся за скользкую кромку фальшборта.

Сейнер стремительно качнуло.

— Погоди прыгать, — предупредил старшина, — а то угодишь мимо. Принимай, Кеба! — позвал он рулевого, который первым слез в пляшущую под бортом шлюпку.

— Левее… еще… вот так… — донеслось из мглы, когда сейнер накренился в обратную сторону, а Федор Артемович повис на руках над морем. — Скачи, борода! В порядке… Старшина, давай помощника!

Баглай потянул стоящего рядом маленького моториста.

— Держись, Кирюша, — напутствовал он, помогая подростку спуститься за борт.

Сильные руки рулевого подхватили Кирюшу и поставили на ускользающее дно шлюпки.

— Садись ближе до кормы, — приказал Кеба. — Отдавай, старшина!

Коротко хлестнул по мокрому борту конец швартова, брошенный Баглаем, и в ту же секунду ветер и зыбь повлекли шлюпку прочь от сейнера.

Подхваченная борой, она без помощи гребцов помчалась в ночь, кружась в толчее волн, взлетая на головокружительную высоту и неудержимо соскальзывая с гребней в пропасти водоразделов. Вихрь брызг и пены сопровождал шлюпку, словно намереваясь унести ее на край света.

— Пригнись! — долетело с кормы. — Хватайся за банку!

Кирюша обнял обеими руками доску сиденья и охнул от боли. Волна смаху толкнула его, окатила с головы до ног и придавила к доске. Диск автомата врезался в грудь с такой силой, что было невозможно сдержать стон. Ватная одежда сразу набухла, впитав воду, как губка, и железными обледенелыми доспехами прильнула к телу.

Продолжая держаться одной рукой за выступ сиденья, Кирюша другой скорехонько передвинул автомат на бок и, заслышав шипенье очередной волны, снова распластался на дне шлюпки.

С каждым мгновением бора влекла шлюпку все ближе к острозубым уступам береговых скал, к неприметной в ночи расщелине, которая имела условное название Балки Разведчиков.

Ночь скрывала все, кроме неровной полосы прибоя. Вой боры и грохот наката дополняли друг друга, поглощая любой посторонний звук, но маленькому мотористу чудилось, что стук его зубов слышен на все море.

Кирюша продрог и, коченея без движения, трясся мелкой дрожью, ожидая, когда Кеба подаст сигнал, что пора взяться за весла: единственная возможность согреться и унять дрожь.

Ожидание было напрасным. Бора вполне заменяла гребцов. Кеба сознательно приберегал свои и Кирюшины силы на обратный путь. Испытания только начались, и неизвестно, что в конечном счете было труднее: высадка пассажира на захваченный противником берег или возвращение на веслах наперерез штормовой зыби.

Гребень огромной волны зашипел возле борта с такой силой, будто неподалеку выпускали пар из котла.

Не оглядываясь, Кирюша прижался к дощатому сиденью и почувствовал, что шлюпка, став почти вертикально, взбирается на отвесную гору.

Сердце замерло, угадав близкую беду, хотя Кирюша и не сообразил, что произошло, когда невыносимый удар вырвал из его рук спасительную доску. Холодная муть с торжествующим ревом сомкнулась над ним, а слух болезненно уловил хрустящий звук: треснуло и раскололось днище шлюпки, разбитой о камни.

Кирюша захлебнулся и, вращаемый водоворотом прибоя, забарахтался в пене на скалах, напрасно силясь задержаться, на их скользких от водорослей, покатых стенках.



— Федор Артемович! Кеба! — испуганно выкрикнул он и налетел на препятствие, принятое им за камень.

— Ша! — сердито прогудел рулевой, схватив Кирюшу за шиворот.

— До балки! Ходу до балки! — узнал подросток голос Федора Артемовича и, цепляясь за Кебу, выкарабкался на берег, еще не понимая, что стряслось непоправимое.

Балка Разведчиков

Это было странное путешествие впотьмах, по невидимым крутым склонам, спускам и обрывам. Кирюша то спешил вприпрыжку за Кебой, когда идущий впереди Федор Артемович ускорял шаги, то полз вслед за рулевым, потеряв представление о времени, расстоянии и направлении. Только по рокоту прибоя, который с каждой минутой слышался все глуше и отдаленнее, подросток догадывался, что Федор Артемович уводит их прочь от моря. Скользкая галька и мокрые выступы прибрежных скал, покрытые морской пылью, остались позади. Под ладонями Кирюши были острые комья глинистой почвы, затвердевшие от ночных заморозков; хрустели, поддаваясь нажиму тела, замерзшие лужицы; попадалась колючая, высохшая трава, шуршащая от малейшего прикосновения к ней. Сердце маленького моториста частило вроде мотора, пущенного полным ходом.

Напряжение было настолько сильным, что Кирюша перестал ощущать холод и противную сырость промокшей одежды. Стараясь не дышать, он пробирался в темноте, спускаясь по склону, ничего не видя, и чуть не вскрикнул, когда кто-то внезапно схватил его за плечо и потянул в сторону.

Он дернулся вперед, чтобы высвободить плечо, и уткнулся в широкую спину Кебы.

— Эк, малыш пугливый! — шепнул рулевой, сообразив, что послужило причиной испуга Кирюши. — Держи-дерево за фрица принял. Отцепи колючки и пригибайся пониже. Тут все дно в кустах.

Смущенный Кирюша, промолчав, нашарил рукой ветку цепкого кустарника.

— Уже, Кеба.

— Пристраивайся в кильватер, — ответил рулевой.

И они опять поползли один за другим, то и дело цепляясь за царапающие до крови игольчатые ветви, забираясь в глубь колючей чащи держи-дерева и ориентируясь на слух — по шороху, который оставлял за собой, подобно следу, Федор Артемович.

Наконец шорохи впереди смолкли.

— Стоп, — раздался над ухом Кирюши сиплый голос Федора Артемовича. — Переждем до рассвета, чтобы не нарваться на скрипачей: их дозоры шляются кругом балки… Выжимайте воду из робы, а тогда залазьте в гостиницу. Отдельных номеров, правда, нет, но тепло.

— Эге, — обрадованно сказал Кеба, — попали в то место, где боцман и сигнальщик с восемьдесят седьмого Эс-Ка[13] ховались, когда их шлюпку разбило, как нашу.

— То самое, — подтвердил Федор Артемович, разувшись и выливая из сапог воду. — Такую пещеру вырыли, что в ней зимовать вполне возможно.

— Пещеру? — восхищенно переспросил Кирюша, стаскивая неподатливые сапоги.

— Давай-ка на пару выкрутим, — предложил Кеба, помогая ему снять мокрый ватник. — Берись, Кирилл Трофимыч, поднатужься.

Поторапливаемые холодом, они быстро выжали воду из одежды.

— Лезь сюда. Ниже голову…

Последние слова Федора Артемовича прозвучали будто из-под земли.

Вытянув, как пловец, руки, Кирюша протиснулся в узкую дыру, вырытую в склоне балки, и сразу почуял приятный запах сухой земли и прелой травы.

Пахну́ло теплом, но ощущение его вызвало приступ неудержимой дрожи, как всегда, когда озябшее тело начинает согреваться.

Кирюша подполз к Федору Артемовичу и распластался возле него на травяном ложе.

Рулевой примостился обок подростка.

Некоторое время все молчали, раздумывая над каверзой, какую им подстроила бора. Одно было ясно без споров: сейнер не мог ждать до утра вблизи места высадки. Такая неосторожность несомненно привлекла бы внимание немецко-румынских дозоров к Балке Разведчиков. Кроме того, он рисковал, если рассвет застанет его здесь, оказаться мишенью для вражеских самолетов, которые спозаранку всякий день барражировали над Цемесской бухтой и ее окрестностями.

Кеба вздохнул.

— Закурить бы! — просяще сказал он. — Не подымишь — не подумаешь. Трубка моя в кармане, табачок в коробке… А, товарищ Вакулин?

Федор Артемович, за которым Кеба этим вопросом признал старшинство, рассмеялся.

— Ты, друг, малое дитя: лишь бы соску дали. Кури, пожалуйста, никто не увидит. А вот где спички возьмешь? Мои отсырели.

— На войне спички ни к чему, — авторитетно заявил рулевой и заворошился в сухой траве. — Имею подарок на всю жизнь от Кирилла Трофимыча. Полюбуйся, — похвалился он, зачиркав зажигалкой, и, прикурив, передал ее вместе с табаком Федору Артемовичу. — Смастерил что надо. Сверни потуже, товарищ Вакулин. Не табак, а перец. Жинка на огороде возле хаты сажала. Как закурю, так про нее и вспомню. Отсюда до моих рукой подать. По бережку итти — в самую горку упрешься, а на ней мои… — мечтательно протянул он и вдруг предложил подростку: — На, затянись разочек, согреешься.

— Куришь, Кирюша? — удивился Федор Артемович. — В Севастополе, помню, был некурящим.

— Потягивает, — посмеиваясь, ответил Кеба за Кирюшу. — Самостоятельный чинарик. И письма барышням пишет. В Батуми. Там у него, кажется, Наташа имеется. Невеста.

Кирюша даже перестал стучать зубами и от неожиданности подавился дымом. Его лицо словно охватило полыхающим пламенем, но спасительная темнота скрыла смущение.

— Чего ты насмешки строишь? — обиженно проговорил он, когда прокашлялся. — И письма написать нельзя… Не верьте ему. Наташин батька плавал капитаном на «Буревестнике», вы его знаете — Степан Максимович Логвиненко. Утонул. Его на траверзе Сарыча «юнкерсы» разбомбили. Я с ней в одном доме жил. Ее эвакуировали раньше меня, а потом мы в Махиджаури встретились. Вместе в госпитале были. И никого у нее нет. Я и пишу.

— Добре, добре, — похвалил Федор Артемович.

Кеба ласково обнял подростка за плечи.

— Не серчай! — И признался: — Пошуткуешь, посмеешься — горе и отсунется подальше. Думаешь, не тошно, если все мои — жинка с сынком, сеструха с мамашей — в Станичке у немцев? Не поспели уйти с добрыми людьми на ту сторону…

Он взял у Кирюши трубку и жадно затянулся. Розоватый отсвет огня на миг озарил прилипшие к вискам, мокрые волосы Кебы, хмурые глаза под нависшими бровями, брызги моря, слезинками ползущие с бровей по скулам.

Огонек в трубке, угасая, превратился в крохотную тлеющую точку. Тоскующие глаза Кебы исчезли во мраке пещеры.

— Не журись прежде срока, — посоветовал Федор Артемович. — Хуже нет, чем растравлять себя догадками. Все равно что привязать камень на шею и ни с того ни с сего в море нырнуть.

— Ну, я еще не одного фрица туда спроважу! — пообещал Кеба.

— Про то и разговор, — подхватил Федор Артемович. — Значит, первым делом надо план наметить, куда тебе с Кирюшей податься. Ты как рассчитываешь?

Рулевой подумал.

— Подождем тут до завтра. Может, придет Баглай.

— А если не найдет? Или немцы помешают? Время терять негоже.

— Тогда махнем вокруг бухты. Каждую тропку с детства знаю. Проберемся к своим. Так ведь, Кирилл Трофимыч?

— А шлюпка? — вдруг встрепенулся Кирюша.

— Что шлюпка?

— Утром немцы увидят ее, а мы еще здесь. Вот и дождемся Баглая.

— Молодец! — быстро сказал Федор Артемович, одобрив предусмотрительность подростка. — Куда же деть?

— Камней насовать в нее и утопить, — предложил тот. — Идемте.

Он приподнялся.

Федор Артемович удержал его за полу ватника.

— Успеем. До рассвета на берегу делать нечего — не отыщем. Как начнет развидняться, так и отправимся. Пока грейся и обсыхай помаленьку. Жмись до меня. А ты, Кеба, прикрой его с того боку.

Стиснутый с двух сторон, Кирюша блаженствовал. Тепло разливалось по всему телу, дрожь унялась. Вместе с теплом подкрадывалась сонливость. Веки слипались. Напряжение, испытанное с момента отплытия сейнера из базы, сменилось усталостью. Далеко-далеко убаюкивающее-ритмично шумел прибой. Монотонно гудела бора.

Сопротивляясь сну, Кирюша таращил глаза, переводя мутный взгляд с огонька трубки в зубах рулевого на огонек цыгарки Федора Артемовича. Будто два огненных зрачка тлели в ночной тьме, невпопад расширяясь и вспыхивая, озаряя неясным светом насупленные лица и низкий свод земляной пещеры, пока оба разом не погасли.

Так показалось маленькому мотористу в ту секунду, когда сон одолел его и увлек за собой из Балки Разведчиков на борт штормующего сейнера.

Секрет шкипера

Кирюше приснилось, что он благополучно вернулся на свой сейнер и, сменив механика, принял вахту в моторном отсеке. Стрекочущий мотор дышал благодатным теплом, пыхая в лицо подростку синеватыми волнами чада. Было приятно прислоняться к нагретым металлическим подпоркам, прикасаться к ним озябшими пальцами… Волна повалила сейнер на бок под предельным углом. Дверь из отсека в кормовую рубку распахнулась, из нее потянуло холодом. Кирюша кинулся к двери, чтобы прикрыть ее. Она не поддалась. Холод все глубже проникал в моторный отсек, растворяя тепло, студил металлические части, забирался под взмокшую от пота одежду. Дверь не закаталась, несмотря на отчаянные усилия Кирюши…

Мальчик продолжал спать, борясь во сне с неподатливой дверью, а в действительности ворочался, огребая вокруг листья и сухую траву, обкладывая ими себя, ежился, прижимаясь лицом к подогнутым коленям, натягивал на голову короткий воротник ватника, не желая расставаться с теплом и забвением…

Холод безжалостно разбудил его.

Спросонья Кирюша пошарил по сторонам. Сознание одиночества моментально развеяло сон, а память окончательно восстановила ход событий, оборванных сном, и обстановку, в которой находился подросток.

Ему стало не по себе.

— Федор Артемович! Кеба!.. — негромко позвал он.

Никто не откликнулся.

Встревоженный, Кирюша потянулся к изголовью, где лежали автомат и рюкзак.

Веши и оружие были на месте. Возле них, прикрытый листьями, бугорком торчал вещевой мешок Федора Артемовича.

Маленький моторист несколько успокоился, угадав причину отсутствия спутников: должно быть, они отправились на взморье, чтобы спрятать или уничтожить разбитую шлюпку.

Сердясь на то, что его не разбудили, он подхватил автомат и полез к выходу из пещеры.

В круглом отверстии, сквозь гущу кустов, затенявших его, мерцали в бледнеющем небе редкие крупные звезды. Близился день.

Настороженный слух Кирюши уловил в шуме прибоя на скалах и в пронзительных дуновениях ветра над балкой нарастающие шорохи движения человека. Кто-то пробирался неподалеку по дну балки, раздвигая кусты держидерева.

Размышлять было некогда. Кирюша навел автомат в гущу кустов, откуда слышались шорохи, но тотчас обрадовался гудящему шопоту рулевого:

— Да ну тебя! Это же я, Кеба!

— А чего не разбудил?

Кеба, сопя, протиснулся внутрь пещеры и растянулся на травяном ложе.

— Погоди серчать. Вакулин приказал, так что с претензиями вали до него.

Серое пятно входа заслонила фигура Федора Артемовича. Уловив адресованные к подростку последние слова рулевого, он весело сказал:

— Разрешите доложить, Кирилл Трофимович? Действовали в точности по вашему плану: накидали в нее камней чуть не тонну — ни фрицы, ни скрипачи не отыщут. Теперь поснидаем, чем снабдил начпрод, и шагом марш. Уже светает. Роба высохла?

— Не совсем, — огорченно ответил Кирюша.

— Ну, не беда. На ветру в два счета высушишь, а на всякий случай, чтобы не простыть, хлебнешь глоток спирта. Сейчас захворать — вроде как в плен сдаться.

Федор Артемович развязал рюкзак и начал рыться в нем, поочередно извлекая консервы, флягу, подмоченные при аварии шлюпки сухари и галеты, вслух подсчитывая запасы продовольствия, взятого на дорогу.

— Имеем в наличии шесть банок с тушеной говядиной, сгущенное молоко вместо сахару, пять пачек галет, два кило сухарей и литр доброй горилки, от которой очи на лоб вылезают. Маловато, но рассчитывал на себя, а не на троих. Банку предлагаю, не сходя с места, прикончить, пачку галет и по сухарю схарчим, как миленьких, по глотку причастимся — оно и в норме. Две банки и половину галет доверим без отдачи Кебе, пока перейдет линию фронта, остальное нам, Кирюша.

Подросток не понял:

— Разве Кеба один пойдет?

— Одному легче, — объяснил Федор Артемович. — Считай: вокруг бухты до Солнцедара миль сорок пять, не меньше, а то и с гаком. До перевала на каждой миле фрицы заместо вешек торчат, того и гляди нарвешься. Лучше всего Кебе пробираться в одиночку. Путь ему знакомый, махнет через перевал и доложит комдиву, а тебе зачем рисковать? Пойдешь со мной в Сенную. Там я тебя пристрою к чудесному деду, перебудешь до моего возвращения. Согласен?

Кирюша еще больше удивился:

— А вы куда?

— Отсюда при всем желании не видать, — отшутился Федор Артемович. — Между прочим, можешь передать привет мамаше.

— Так ведь там немцы!

— И здесь они.

Кирюша совсем опешил от мысли, что его бывший шкипер, судя по намеку, собирается проникнуть в захваченный врагами Севастополь. Так далеко от Балки Разведчиков лежал родной город, столько немецко-румынских заслонов, препятствий и ловушек преграждало путь к нему, что возможность достичь его теперь, тайком, увидеть мать, брата, глянуть своими глазами на их жизнь, если они живы, врасплох застала подростка.

— Федор Артемович! — воскликнул он. — Возьмите до Севастополя!

Бывший шкипер хитро прищурился:

— Когда я тебе говорил, что иду в Севастополь?

Подросток часто заморгал:

— А привет как передадите?

Федор Артемович погладил бороду и ухмыльнулся в нее.

— Способов много, только не о всех рассказывают. Явимся в Сенную, добрые люди подскажут. А по дороге в Крым еще не время шагать тебе. Наставили на ней фрицы виселиц от Керчи до Севастополя.

— Вы же идете, не боитесь! — возразил Кирюша, убежденный в том, что Федор Артемович не хочет сказать правду о своем маршруте. — Возьмите, не подведу.

— Не просись. Человек ты подходящий, надеюсь, но дальше Сенной нельзя. Сам убедишься, как немцы между Таманью и Керчью пролив караулят. Лодки у людей поотнимали, рыбалить не позволяют, живи чем хочешь, а если заприметят в проливе, топят без предупреждения. Вот и помозгуй, как переправиться в Крым. Посложнее, чем через Цемесскую бухту. Вынь-ка свой эрзац-кортик.

Он взял трофейный тесак и ловко вскрыл банку.

— Присаживайтесь и принимайтесь.

Кеба и Кирюша, не мешкая, примостились у рюкзака, на котором был разложен неприхотливый завтрак.

— За плавающих и путешествующих! — предложил Федор Артемович, подавая рулевому флягу. — Приложись, Кеба, но не очень.

Тот, запрокинув флягу, отпил из нее и, крякнув от удовольствия, передал подростку.

— Хлебни жизни, Кирюша.

Маленький моторист храбро глотнул, подражая рулевому, и мгновенно поперхнулся. Рот его обожгло нестерпимым пламенем, глаза налились слезами, горло будто сдавили железные пальцы.

— Хороша жизнь? — смеясь, поинтересовался Кеба.

— Горит! — хрипло выдавил Кирюша.

— Заешь, заешь, само погаснет, — успокоил Федор Артемович и протянул ему сухарь с куском мяса.

Кирюша с жадностью накинулся на еду. Через минуту ощущение ожога исчезло заодно с ощущением холода, но во рту все-таки была противная горечь.

— Еще? — Кеба подтолкнул Кирюшу в бок.

— Не хочу.

— Хватит, — решил Федор Артемович и, к неудовольствию Кебы, который был бы непрочь приложиться еще разок, завинтил пробку. — Спирт и водка немало хороших людей испортили, кто меры не признавал. Доедайте, а я разведкой займусь. Прежде чем курс проложить, надо точно определиться.

Он выполз наружу и скрылся в шуршащих кустах.

Рулевой выждал и, когда шуршание стихло вдали, наклонился к подростку:

— Топает в Севастополь, это факт. Тебя не возьмет, тоже факт. Дело серьезное. Человек жизнью рискует, а задание обязан выполнить. Ты свяжешь его, потому что он за тебя крепко беспокоится. Насчет Сенной не советую. Что до нее, что вокруг бухты — одинаковое расстояние. Понятно, сам выбирай, только я как моряк до своей лайбы притяжение имею. А какой настоящий моряк по доброй воле сойдет с корабля и не вернется? Нема таких. По мамаше тоскуешь, Кирилл Трофимович? Сочувствую, но не одобряю, если ради тоски зря в петлю сунешься…

— Значит, и Федор Артемович зря рискует? — протестующе вскинулся маленький моторист. — Эх ты, Кеба!..

— Сравнил! — насмешливо пробурчал рулевой. — Такое у Вакулина задание. Пошлют меня с тобой, пойдем без прений, а без спросу на вахте и в гальюн не отлучаются.

— То на вахте, — не сдавался подросток.

— А мы с тобой где? Раз в переплет попали и в таком месте очутились, куда люди в разведку ходят, должны по-флотски пользу принесть. Обойдем кругом бухты, глянем лишними глазами, что делается, и доложим командиру дивизиона. Вакулин тебя, как маленького, жалеет. Приведет в Сенную, сдаст на руки тому деду, и просидишь кто знает сколько в хате на печке. Дело твое…

Он принялся набивать трубку табаком.

Выбор маршрута

Задолго до войны, в школьные годы, внимание Кирюши привлекла картина, которую он увидел на стене класса: закованный в доспехи всадник в раздумье придержал длинногривого коня на развилке дорог у камня с надписью. Кирюша с трудом разобрал полустертую надпись: «Направо пойдешь — горе найдешь, налево пойдешь — смерть примешь, прямо пойдешь — не вернешься». Он обратился за разъяснениями к учительнице, и та, рассказав ему увлекательную былину, сложенную в древней Руси о богатырях и витязях, вызволявших из невзгод свою родину, постаралась раскрыть перед ним глубокий смысл мудрого народного сказа о выборе пути, под которым подразумевалась дорога в жизнь.



Выслушав Кебу, маленький моторист неожиданно вспомнил об этой картине.

Предложение Федора Артемовича было очень соблазнительным: станица Сенная, расположенная неподалеку от Керченского пролива, находилась почти на середине пути между Солнцедаром и Севастополем, а, значит, из нее было куда легче добраться домой. Только проведя полгода вне родного города, не получая известий ни от матери, ни от брата, Кирюша впервые испытал по-настоящему, что значит тоска по близким. Чем дольше тянулось время со дня ухода из Севастополя, тем острее он чувствовал утрату, тем сильнее нарастало в нем, подчиняя мысли, желание вернуться домой.

Сердцем Кирюша тянулся в Сенную, а рассудком всецело был на стороне Кебы. Рулевой правильно угадал, сказав, что настоящий моряк ни под каким предлогом не изменит своему кораблю, пока тот в строю, плавает и действует. Маленький моторист причислял себя к настоящим морякам. Язвительное предположение Кебы о том, что Кирюше придется отсиживаться у неизвестного деда в хате, словно резнуло ножом. Самолюбие подростка страдало от одной мысли, что он не сумеет вернуться во-время и прозевает час, когда начнется наступление и сейнера двинутся в Севастополь. Даже если он проберется туда раньше их, все равно его не примут на корабль и назовут дезертиром. В темноте пещеры перед ним возникали отчужденные лица Андрея Петровича, старшины Баглая, командира дивизиона, всех, кто узнает, что он, несмотря на совет Кебы, отправился с Федором Артемовичем, по сути — сбежал куда глаза глядят, хотя должен был вернуться на сейнер.

Размышления маленького моториста прервал громкий голос Федора Артемовича.

— Вылезайте! — долетело в пещеру. — На горизонте ни души, а бора передышку сделала. Рюкзак прихватите!

Кеба вопросительно обернулся к подростку, надеясь, что услышит его ответ о маршруте, но не дождался и, махнув рукой, на четвереньках выполз наружу.

Кирюша, нацепив автомат и волоча оба рюкзака, покинул пещеру.

На дне балки все еще было темно. Густые кусты заслоняли тропинку, идущую среди них вверх по склону, и не пропускали дневного света в гущу зарослей держидерева.

Несколько минут рулевой и маленький моторист молча продирались сквозь колючие кусты.

— Так что же надумал? — не утерпел Кеба.

С глаз Кирюши, едва он вылез из кустов и выпрямился, будто сорвали повязку. Он зажмурился от дневного света и, снова открыв глаза, поднял их к вершине обрывистого склона балки.

На самом краю ее, выставив голову над обрывом и настороженно поглядывая по сторонам, пристроился в позе наблюдателя Федор Артемович.

— Иду, — коротко сообщил подросток. — Подсоби втащить рюкзаки.

— Куда? — не поняв, переспросил рулевой, но Кирюша, не расслышав, начал карабкаться по осыпающемуся склону.

— Не сорвись! — крикнул сверху Федор Артемович и, как только подросток взобрался поближе к нему, ухватил его за руку и рывком вытянул на глиняный выступ.

Кеба поднялся сам.

— Теперь отыщите!

Федор Артемович повел взглядом вниз и заулыбался, заметив вытянутые от удивления лица спутников.

Кеба даже присвистнул:

— Вот это маскировка! Если не знать, как мы, ни за что не догадаться.

Кирюша тоже не сумел точно указать вход в пещеру, где провел ночь.

Непроницаемая чаща держи-дерева совершенно скрывала дно глубокой, расширяющейся к морю балки. Цепкие ветви смыкались над ней, свисая с обоих склонов, образуя колючий свод и отбрасывая вечную тень, в которой тонул пристальный взор человека. Верхняя половина склонов была отвесной, лишена растительности и пробуравлена множеством норок полевых мышей и гадючьих гнезд.

— Здесь таких балок пропасть, — сказал Федор Артемович. — До Анапы вернее всего продвигаться по ним, а там обойти стороной и по камышам и солончаками — почти до самой Тамани. Но в твою сторону, Кеба, лучше за шоссе перейти и по кукурузе шагать. Не дали фрицы людям убрать ее. Где конями и танками потоптана, где целиком на корню. Гибнет добро, гниет, мерзнет…

— Найду где проскочить, — отозвался рулевой. — Выходит, мы разошлись, товарищ Вакулин. Что же, не гора с горой, может еще и повстречаемся.

— Непременно. Доложи комдиву, что высадился благополучно. Пусть присылает за мной, как условились.

— Есть.

Кеба стиснул Кирюшу за плечи:

— Прощевай, чинарик. Кланяйся от всех черноморцев, если попадешь в Севастополь.

Маленький моторист сердито высвободился из объятий рулевого и негодующе уставился на него.

— Сто раз тебе говорить, что иду обратно! Чего ты меня допекаешь? — проговорил он дрогнувшим голосом и перевел насупленный взгляд на бывшего шкипера. — В Сенную не хочу. Тоже дело — сидеть у деда на печке!

Федор Артемович и Кеба переглянулись.

— Ладно, — помолчав, сдался Федор Артемович. — Беру тебя до конца.

Кирюша недоверчиво покосился.

Федор Артемович развязал вещевой мешок:

— Возьми харч, Кеба.

— Не надо! — воскликнул Кирюша и протянул свой рюкзак рулевому: — Неси. Я тебя охранять буду. — Он положил обе руки на автомат и выставил вперед левую ногу. — Увидите мамашу и брата Николку, Федор Артемович, поцелуйте за меня. Скажите, что каждый день о них беспокоюсь и думку про Севастополь ношу при себе. Не говорите, что не пошел с вами. А то как хотите… Про Наташу обязательно передайте: вылечилась. И скажите мамаше: где ни воюю, все равно за наш Севастополь.

— Добре! — взволнованно произнес Федор Артемович. — Передам. Это очень правильно ты сообразил: где ни воюем, все равно за наш Севастополь бьемся.

Он обнял маленького моториста.

— С характером ты, Кирюша, выгребешь… Ну, снялись с якоря, друзья. Двигай, Кеба.

Рулевой разом вытащил из балки Федора Артемовича и Кирюшу.

— Силища! — с завистью проговорил бывший шкипер и, не отпуская пальцы Кебы, согнул их в огромный кулак. — Пропащий тот фриц, которого угостишь этакой штукой… Побереги хлопца, Игнат.

Он разжал кулак рулевого и прощально потряс его руку.

— Постой, товарищ Вакулин… — Кеба вытащил из кармана зажигалку. — Возьми на дорогу.

— А сам с чем остаешься?

— Мне Кирилл Трофимыч новую смастерит.

— Ну, спасибо, — признательно сказал бывший шкипер. — Покажу мамаше искусство сынка. Бувайте, друзья.

— Счастливого пути, — от души пожелал Кеба. — Чуешь, опять бора сорвалась! — подосадовал он, завидев на прибрежной равнине быстро перемещающуюся полосу взвихренной пыли.

Шквал холодного ветра пронесся над балкой.

— Бора нам кстати, — ответил Федор Артемович. — Гляньте: ни человека, ни птицы, ни фрицев… Выше нос, Кирюша! Желаю удачи.

Он снял шапку и низко поклонился.

Кеба и Кирюша одновременно козырнули и, в свою очередь, сняли шапки, не надевая их и не трогаясь с места, пока одинокая фигура человека в сером ватнике и с горбом рюкзака на спине не спустилась в ближнюю балку.



Тогда рулевой нахлобучил шапку и обернулся в сторону, противоположную той, где исчез бывший шкипер.

Справа, до штормовых туч, неровной темной стеной обрамляющих горизонт, простиралось пустынное, в гребнях пены Черное море. Ни дымка, ни паруса, ни силуэта не было в нем. Вдоль извилистой береговой черты замерзшими валами зыби тянулись заросшие сухим репейником, дерезой, бурьяном и держи-деревом бугры и холмы. За ними вздымалась черно-синяя круча горы Мысхако. Напротив нее выступали из моря освещенные ранним солнцем зубцы восточного берега у входа в Цемесскую бухту, увенчанные отвесной громадой Дообского мыса, до которого обоим морякам надо было добираться через неисчислимые и неведомо какие препятствия и вражьи ловушки. Левее Мысхако, меж буграми и холмами, раскинулась заволоченная дымкой штормовой пыли, в проплешинах черных и рыжих пустырей, в желто-грязных пятнах полей неубранной, пересохшей и посеревшей от времени кукурузы бесконечная прикубанская равнина. Петляя, вело через нее в дымчатую даль шоссе, соединяющее рыбачьи поселки и местечки на пространстве от Керченского пролива и Таманского полуострова до Новороссийска, а рядом с ним лежала невидимая и единственная для рулевого и маленького моториста дорога.

Часть третья. Дорога в жизнь

«Пепел Севастополя стучит в мое сердце!»

Клятва Кирюши Приходько

Дорога смерти


Два спутника торопливо пересекли пыльное шоссе и тотчас затерялись в кукурузных полях. Бора зло раскачивала пересохшие стебли. Воздух был полон неприятного, почти металлического шелеста, которому заунывно вторил штормовой ветер, хватая за сердце и навевая безысходную тоску.

Грустный Кирюша понуро и молча шагал чуть позади рулевого. Мысли его упрямо возвращались к Федору Артемовичу.

Отвлек от них рулевой.

Кебе наскучило молчать, и он завел разговор о том, что, возможно, происходило в эту минуту на противоположном берегу бухты.

— Сейнер давно в базе. Ермаков на перевязку ушел, Андрей Петрович в моторе копается, а старшина докладывает командиру дивизиона, что не вернулись мы с тобой. Лучше вокруг бухты пробираться мимо фрицев, чем на месте Баглая быть. За тебя капитан-лейтенант его с песком продраит.

— При чем тут Баглай? — вступился за старшину Кирюша. — Разве он виноват, что шлюпку разбило?

— При том, что не имел прав пускать тебя за гребца.

— Я сам вызвался.

— Мало ли что сам. Он командир, с него и спросят. А надраят, факт, как медяшку перед годовым праздником. Может, взыскания и не дадут, но все равно каменюка будет лежать у него на душе, пока не явимся. И хорошо сделал, что не послушал Вакулина. Не жалей, что не пошел с ним. Прибавь ходу, пока на горизонте чисто. Держись ближе к дороге, на тот столб у поворота, где белая заплата. Интересно, кто ее налепил: партизаны чи фрицы?

Кирюша свернул в ту сторону, куда указал Кеба.

Вскоре они поровнялись с придорожным телефонным столбом, на котором глаза рулевого издалека заметили приклеенный лист бумаги, и, приблизясь к нему, прочли приказ, напечатанный крупными заглавными буквами. Текст приказа гласил:

«Немецкое командование предупреждает всех, что лица, обнаруженные на дороге без разрешения немецкого командования, будут наказаны через расстреливание».

— Про нас объявлено, — усмехаясь, сказал Кеба. — Понимаешь, почему ни одной души не встречаем? Кому охота на пулю нарваться!.. Вот гады! Дай-ка твой перочинный ножичек…

Маленький моторист вытащил из ножен трофейный тесак.

Кеба поддел тесаком лист с немецким приказом, сорвал со столба, швырнул наземь и растоптал в клочья.

— Не приходилось бывать в наших местах до войны? — остывая, спросил он. — На дороге, что на главной улице в Новороссийске: туда и сюда, в Анапу, в Мысхако, в Южную Озерейку, на конях и на бричках, на своих двоих и на автобусах, кому как нравилось, полно людей. Все жило, как полагается, а сейчас пустота…

— Полундра! — прервал его Кирюша, с тревогой всматриваясь в пыльное облако над дорогой за поворотом. — Вижу!

— Кого?

— Не могу разобрать.

Маленький моторист вытянул руку вперед, к лысому холму, чью вершину делила пополам желто-серая лента шоссе.

Рулевой спохватился и сильным, но мягким нажимом ладони заставил Кирюшу присесть к земле.

— Перебегай в кукурузу.

Кирюша на четвереньках переполз через полоску пустыря между шоссе и кукурузным полем и, сведя вместе несколько стеблей, осторожно приподнялся.

Тотчас его дернули за полу ватника.

— Не торчи, будто суслик на задних лапках! Ложись и замри! — прошипел рулевой.

— Узнал? — опускаясь на землю, шепнул маленький моторист.

— Вроде колонны. Фрицы маршем следуют… или кого ведут…

Наступила долгая пауза. Монотонно и скорбно шелестели над головами притаившихся моряков стебли, раскачиваемые ветром; шквалом проносилась бора, разнося повсюду едкую пыль, щекочущую ноздри.

Кирюше неудержимо захотелось чихнуть. Он с такой силой зажал нос, что на глазах выступили слезы от боли, но тут же обомлел, услышав чиханье Кебы.

Рулевой поспешно стащил шапку и уткнулся в нее.

— Идут, — прошептал маленький моторист. — Слышишь?

Со стороны дороги нарастало шарканье ног, зазвучали, приближаясь, непонятные выкрики, послышалось ленивое фырчанье автомобиля. Заглушая шелест кукурузных стеблей, оно задержалось напротив зарослей, где укрылись Кирюша и Кеба, словно автомобиль застрял на одном месте, затем начало перемещаться, постепенно удаляясь и затихая.

Оба моряка, привстав, бесшумно раздвинули стебли.

То, что увидел Кирюша, запомнилось ему навсегда.

Извиваясь в сером облаке пыли, по дороге брела несчетная толпа женщин и подростков с узелками за плечами. Головы идущих поникли. Сгорбясь от холода, опустив уши пилоток, немецкие солдаты двумя цепочками протянулись по обе стороны толпы, держа наготове черные автоматы. Замыкал печальное шествие броневик. Рыльца пулеметов его башенки были обращены на безоружных подростков и женщин.

— Обознался я, — протяжно и хрипло сказал Кеба: — наших ведут. Новороссийцев, а может, еще откуда.

Тяжелым взглядом он проводил угоняемых неведомо куда женщин и подростков, а когда толпа растворилась в пыли на горизонте, коротко проговорил:

— Ходу!

И, зашагав рядом с Кирюшей, надолго умолк.

Им пока что везло. Дорога и поля, прорезаемые ею, были пустынны от края до края. Ни следа жизни не различали в них зоркие по-морскому глаза Кебы и Кирюши. Равнина и волнистые бугры, кое-где выступавшие на ней, жили только разноголосицей студеной боры. Лишь дважды после встречи с угоняемой неведомо куда толпой они были вынуждены ради собственной безопасности залечь, где пришлось: вначале, около полудня, в поле подсолнухов, когда со стороны Новороссийска промчался по дороге легковой автомобиль с немецкими офицерами, а вторично — в придорожной канаве, когда мимо протрусил на мотоцикле, проверяя целость проводов, и остановился на дороге вражеский связист. Кеба и Кирюша лежали так близко от него, что хорошо разглядели неестественно сизый, не то от холода, не то от пристрастия к вину, длинный нос, торчащий из-под шарфа, которым немец по-бабьи обмотал всю голову.



— Заканителился, гад! — проворчал Кеба, едва немец взгромоздился на мотоцикл и завилял по дороге от столба к столбу. — Как собака, у каждой кочки стопорит. Контролер! Заморозил вчистую! Озяб, Кирилл Трофимыч?

— Не очень, — ежась, сказал Кирюша.

Кеба иронически посмотрел на его посинелые губы и легонько вытолкнул из канавы.

— Бежи до той горки за дорогой, насколько силы имеешь, не то все пятки отдавлю. Как поднимемся, сразу Станичку запеленгуем и в бурьян до ночи нырнем, чтобы фрицев не приманивать… Ну, лети!

Придерживая автомат и слыша за собой грузный топот Кебы, Кирюша припустился к пригорку, возле которого заканчивалась равнина. Через минуту ледяной ветер уже не казался невыносимым, а когда маленький моторист с разбегу задержался у подножья отлогой горки, ощущение холода пропало.

— Даже взопрел, — переводя дыхание, признался он.

— Теперь повремени, — сказал Кеба. — Перво-наперво полагается разведка. Следи за дорогой. Чуть что — зови.

Он пополз вверх по склону и, достигнув вершины, распростерся ничком на траве, почти невидимый среди бурьяна.

Выждав, сколько хватило терпения, Кирюша окликнул рулевого.

Тот не шелохнулся.

— Кеба! — повысил голос Кирюша и, не получив ответа, удивленный поведением спутника, вскарабкался на горку.

Там ему пришлось еще больше удивиться, как только он лег рядом с Кебой и услышал его неразборчивое бормотанье.

— Что с тобой? — испугался Кирюша, заглядывая в лицо рулевому.

Он ничего не понимал в бессвязных словах, отрывисто произносимых Кебой, и растерянно поглядел туда же, куда, будто зачарованный, смотрел рулевой.

Величественная панорама Цемесской бухты, стиснутой отвесными, точно срезанными ножом голыми склонами, открылась взору Кирюши.

Бора влекла над бухтой сорванные с гребней брызги, затянув непроницаемой белесой дымкой гавань и захваченный врагами Новороссийск. Из пелены лишь кое-где проступали разноцветные пятна строений, да на этом берегу, неподалеку от горки, с которой смотрел Кирюша, виднелись домики примыкающего к городу рыбачьего поселка Станички.

— Вот моя хата, — промолвил рулевой, поведя пальцем в сторону крайнего домика на вершине ближнего холма. — На подходе с моря удобнее всего по ней определяться. Хорошее место, верно, Кирюша? Дед рыбалил тут с малолетства до смерти, а батька считался первым шкипером на всю бухту, пока перед прошлой войной с немцами не попал служить в Севастополь на эскадренный миноносец «Керчь». Был минером. Сам, своими руками потопил эскадру в тысяча девятьсот восемнадцатом году, в июне месяце, на внешнем рейде, чтобы не достались корабли вражьей силе… Забежал батька домой, подсел к столу, уперся лбом в край и долго-долго молчал, а мамаша возле него стояла и все гладила по голове. Утешала. Плакал батька. Это он корабли жалел. Потом поднялся, потянул меня до себя и сказал:

— Нема наших красавцев, Игнатушка! Лежат в бухте. Ох, и сквитаемся же мы за них с гадами, а что не успеем, то завещаю тебе, внукам и правнукам всего нашего моряцкого роду.

Попрощался и не бывал с того разу… На третьи сутки шаланда из Туапсе пригребла, и люди с нее передали, что открыл кингстоны[14] эскадренный миноносец «Керчь» и лег в морскую могилу на траверзе Кадошского маяка, а команда на берег высадилась. С тех пор сгинул батька. Должно быть, погиб в гражданскую на сухопутье… А мне, когда кончил рыбалить и в Черноморский флот был зачислен на эпроновский спасатель «Кубанец», досталось искать по бухте и вытаскивать потопленные корабли. Трех со дна вытянул: «Лейтенанта Шестакова», «Калиакрию» и «Фидониси». Вспомнил в те дни про батькино завещание, подумал, что ошибся старина. В самом деле: мирная жизнь цвела… Скажу, как батька: «Ох, и сквитаемся с гадами и за прошедшее и за теперешнее!» Ну, ладно, насмотрелся на дом родной, — с неожиданным спокойствием произнес он. — Будем спускаться, Кирилл Трофимыч, прямым курсом до кладбища.

— А где оно? — спросил Кирюша, но, прежде чем Кеба успел показать, заметил под горкой торчащие вкривь и вкось шеренги могильных крестов. За ними чернела узкая расщелина оврага. — Вижу, вижу!.. На пузе съезжать или на коленках?

— Как легче, только не вставай до самого низу, — предупредил рулевой и с ловкостью ящерицы заскользил на животе с горки.

Кирюша не отставал.

Друг за другом они проползли меж могилами к оврагу и, спрыгнув на дно его, поднялись на ноги.

— С этим ползаньем и ватных брюк нехватит, — сокрушенно сказал Кеба, очищая запачканные землей колени. — А еще сколько ползти до наших! Прошли от силы двадцать пять километров, а до Солнцедара еще вдвое. Видал, откуда облака из-за гор на том берегу сыплются? Мархотский перевал. Как его оседлаем, нехай фрицы попробуют словить нас! Там и передышку сделаем у деда Ветродуя, если уцелел старик.

— Какой Ветродуй? — заинтересовался Кирюша.

— Сам увидишь. Замечательный дед. Почти тридцать лет на перевале вахту несет. До войны кораблям погоду предсказывал. Все моряки уважают его. И сейчас не без пользы. После расскажу, а пока что раскупоривай свой Эн-Зе.

Маленький моторист вынул из рюкзака сухари и консервы.

Кеба тотчас напустился на них, приговаривая:

— С таким аппетитом нигде не пропадешь…

Когда с едой было покончено, Кирюша положил рюкзак под голову и с наслаждением вытянулся на земле. Его клонило ко сну.

— Полежу маленько, пусть ноги отдохнут, — дипломатично пояснил он.

Кеба понял.

— Желаешь, секрет сообщу? — хитро предложил он. — Как зажмуришься, так ноги в два раза быстрее отдыхают.

— И чего ты выдумываешь! — недовольно отозвался Кирюша, но ответа не расслышал, ибо в ту же секунду погрузился в сон и опять очутился на дороге, по которой шел весь день. Дорога попрежнему была безлюдной. Один за другим бежали по сторонам вдоль нее телефонные столбы, постепенно окутываясь пылью и заволакиваясь туманом.

Сквозь унылое гуденье проводов слышался шепчущий голос Кебы:

— Кирюшка!.. Вот разоспался! На вахту опоздаешь.

Маленький моторист насилу очнулся.

Было темно и холодно. Высоко над головой искрилось звездное небо, похожее на извилистый ручей, усыпанный блестками: то изломанные стены балки ограничивали видимость своими краями.

Рулевой склонился над подростком:

— Вот что. Пока ты спал, знаешь, что я надумал? Смотаюсь-ка до хаты, может увижу своих. Ведь рядом… Заодно харчей разживусь.

— Ой, Кеба, нарвешься на фрицев!

— Так я без представления им… Учую неладное, всем бортом на сто восемьдесят развернусь. Не сомневайся. Но, в случае чего, бери левее Станички, обогни город, выгребай за Мефодиевку до цементных карьеров, а там — на перевал до Ветродуя. Его Степаном Петровичем зовут. Понял? Дай-ка гранату. В два счета обернусь.

Не успел Кирюша сообразить, что произошло, как рулевой выбрался из балки и растаял в ночной мгле.

Ошибка Игната Кебы

Миновал по крайней мере час, но Кеба не возвращался.

Кирюша терялся в догадках. Столько всяческих опасений породило в нем отсутствие спутника, сколько он не испытал за все время, с момента аварии шлюпки и до тех пор, когда остался в одиночестве на дне этой кладбищенской балки.

Томила тишина, хотя именно по ней следовало предполагать, что с Кебой ничего не стряслось. Из слободки не долетало ни малейшего звука, будто она ничем не отличалась от кладбища на краю балки. Все вокруг вымерло. Куда ни вглядывался маленький моторист, повсюду простиралась таинственная мгла.

Он чувствовал себя покинутым. В голову лезли мрачные мысли. Все представлялось беспросветным. Сдавалось, что Кеба или ушел навсегда, или ищет и не может найти его. Кирюшу так и подмывало подать голос, чтобы услышать в ответ хриплый, рассерженный его неосторожностью басок рулевого.

Безжизненные шорохи боры скрывали приближение Кебы вплоть до того мгновения, пока над ухом Кирюши не раздался отчетливый шопот:

— Вахтишь, орленок? В порядке.

Высокий силуэт рулевого выдвинулся из темноты.

— На-ка, наверни…

Кеба сунул в руку Кирюши еще теплую лепешку и, присев на корточки, наспех пересказал новости:

— Дополз без происшествий. Ни людей, ни собак, ни румын с немцами. Сени на щеколде. Снаружи за ремешок потягнешь, отодвигается. Понятно: есть кто-то из наших. Прислонился к двери и слышу: жинка с мамашей беседуют. Пытаю тишком: «Чи можно до вас, добрые люди?» Они молчат. Тогда я признался. Обе как до меня кинутся! Повисли на плечах и плачут. Подаю команду, чтобы успокоились, — не подчиняются. Едва навел порядок. Гранату кладу возле порога и опять до них: «Рассказывайте, как при немцах дышите?» А жинка сквозь слезы: «Только что дышим, Игнат Семеныч, а жизни нема…» Слушаю и думаю: ладно, что немцы под постой хату не опоганили. В школе расселились на нижнем этаже и на берегу, в блиндажах у рыбзавода. Фрицево начальство квартирует у слободского старосты. Объявилась продажная душа. Сволочью был, когда шхуну имел, сволочью и остался, хотя прикидывался, что не в обиде на советскую жизнь. Вот бы попался! Семенчук по фамилии. Насчет школы придется известить артиллеристов. Нехай прицелятся поточнее, немало фрицев накроют… А Вовка мой у партизан прячется… Топаем, Кирилл Трофимыч, до хаты. Мои обещали снабдить на дорогу. Пекут лепешки, кипятку согреют… Вира за мной! В полночь фрицы каждую хату проверяют. Нужно до их обхода выбраться.

— Идем прямиком, Кеба!

— А ты не трусь. Два часа в запасе, да еще с гаком.

— Я не трушу, — резко ответил Кирюша. — Сам меня отговаривал итти с Федором Артемовичем, а как только дом увидал, про все забыл.

Такая горькая укоризна прозвучала в словах Кирюши, что рулевой оторопел.

— За кого принимаешь, Кирилл Трофимыч? Что я — бесчувственный чи не имею сердца? Разве тебя не тянет до родной мамаши? А у меня, сверх того, и сын и жинка. И не в Севастополе, совсем рядом.

— Итти надо! — упрямо настаивал маленький моторист. — Сам же хотел скорее в дивизион попасть, а валандаешься из-за лепешек… Навестил — и хватит.

Он отвернулся и затеребил ремень автомата.

Кебу проняло.

— Для тебя и старался! Где еще обогреешься, пока до своих ошвартуемся? Выходит, подвел я жинку с мамашей, если не заглянем. Что подумают? Мало им горя без этого?

Последний довод был самым убедительным. Кеба опять, как и на рассвете, в пещере Балки Разведчиков, одержал верх.

Кирюша неохотно последовал за рулевым в темноту.

С четверть часа они кружили по огородам и виноградникам, перелезали через канавы и ямы, пробираясь к холму, где стоял дом Кебы. Мягкая, протоптанная в бурьяне тропка привела их на гладкую вершину. В темноте перед ними возникло пятно фасада и длинные тени тополей, будто разукрашенные мигающими светляками: то сквозь ветви просвечивало звездное небо.

— Чуточку обожди, — еле внятно шепнул рулевой. — Не заявился ли кто в хату?

Сжимая автомат, Кирюша застыл на тропке.

Тихо скрипнула ступенька, другая… И вдруг, к досаде Кирюши, дощатое крыльцо затрещало под тяжестью грузного тела Кебы.

— Ш-ш-ш! — сердито прошептал подросток, но в следующее мгновение понял, что рулевой неповинен в шуме.

Топот ног на крыльце и яростный выкрик подсказали Кирюше, что Кеба попал в засаду.

— Четверо на одного, да?.. Все равно не возьмете живым!..



Глухая возня на крыльце, сопровождаемая чьим-то хрипеньем, тяжелыми ударами, треском перил, руганью немцев, длилась еще с минуту, после чего залегший возле тропки в бурьяне Кирюша разобрал испуганный вопль:

— Стреляйте! Герр фельдфебель, граната!..

Грохот взрыва покрыл все звуки, и когда вновь наступила тишина, изнутри домика вырвался наружу и зазвучал над холмом надрывный женский плач.

— О-о-о! — застонал кто-то одичалым от боли голосом.

— Герр фельдфебель! Господин фельдфебель! — ошалело зачастил второй голос, в котором Кирюша узнал тот, что уже предупреждал о гранате у Кебы. — Я же говорил вам, чтобы стреляли. Я же довел до вашего сведения, что эта старая ведьма не понапрасну печь затопила! Я же до ветру выскочил и учуял дым от нее. Гостя ждала!

— О-о-о! — не умолкая, выл раненый фельдфебель.

— Дождалась! — злорадствовал второй голос. — Дождалась сыночка! Два солдата наповал, герр фельдфебель. Он их с ног сбил, а потом гранату кинул. Где же уцелеть им? Кому какое счастье, герр фельдфебель. У меня ни царапинки.

Кирюшу словно подбросило.

— Вот тебе за Кебу! — раздельно выговорил он и не ослабил нажима пальца на спусковом крючке, пока не расслышал предсмертного вопля предателя.



По окрестным холмам, путаясь в зарослях держи-дерева и виноградниках, покатилось в ночную даль замирающее эхо автоматной очереди.

Перебежав через бурьян к развороченному взрывом крыльцу, Кирюша позвал:

— Кеба!

Рыдающий старческий голос откликнулся из окна:

— Не услышит он, не зови! Не отзовется ни родной матери, ни жене, ни сыну… Тикай, мальчик, не то немцы споймают. Дуня, покажь дорогу и до Вовки беги, а я за всех вас отвечу злыдням.

Зазвенели, осыпаясь, осколки стекла в разбитом окне, послышался короткий звук прыжка, и возле Кирюши встала всхлипывающая женщина.

— Прощайте, Игнат Семенович… Семнадцать с половиной лет прожили. Пришла нам пора расстаться не по доброй воле…

Женщина сделала шаг к ступеням крыльца, поклонилась в пояс невидимым останкам Кебы и, найдя руку подростка, стиснула ее с неженской силой:

— Бежим, сынок! Прощайте, мамо!

Цепко держа Кирюшу, она повлекла его к тропке.

Сухой бурьян под холмом шуршал все громче.

Рука женщины дрогнула.

— Слухай, идут злыдни. Пропадем… — Она потянула подростка обратно к домику.

Навстречу им, с противоположной стороны холма, наперебой застрочили немецкие автоматы, и немедленно началась стрельба внизу, куда сбегала тропка.

Судя по выстрелам из-за тополей, вражеские автоматчики уже взобрались на холм и, подбадривая себя непрерывной бесприцельной стрельбой, расчищали дорогу к домику. Вторая группа немцев или румын замешкалась внизу. Путь был отрезан с той и с другой стороны.

Женщина заметалась:

— До обрыва, сынок! Спрыгнем, хоть и глубоко. Бог даст, не расшибемся — балкой уйдем…

— Стойте минутку, тетя!

Кирюша вынул из рюкзака вторую гранату, отполз подальше и, что было сил швырнув ее вниз, юркнул назад.

Тотчас под пригорком ухнул разрыв и раздались болезненные стоны.

Женщина вскочила и рванулась к невидимому обрыву.

— Пригнитесь, тетя! — догоняя ее, предупредил подросток и пригнулся.

Темноту будто стегнул тонкий кнут.

Жена Кебы откинулась на бегу, выпрямилась и, не сгибаясь, безмолвно упала.

Кирюша с разбегу споткнулся о нее и шлепнулся наземь.

— Тетя! Что с вами? Я помогу вам… — лихорадочно шептал он, не веря, что она мертва, обеими руками обхватывая ее плечи и с трудом приподнимая обмякшее тело. — Слышите или нет? Где обрыв?

Он потянул ее за собой и, не успев ахнуть, провалился в пустоту. Его пальцы впились в плечи женщины.

Невыносимый толчок оглушил маленького моториста.

Кирюшу встряхнуло так, что он разжал пальцы и лишился сознания, а когда очнулся, то почувствовал всего себя разбитым. Его руки пошарили в темноте и обнаружили рядом неподвижное, уже холодеющее тело женщины. Он отдернул их и вскочил. Трескотня автоматов высоко над ним напомнила обо всем.

Тупо ныло плечо, и очень болел язык, прикушенный при падении.

Досада на Кебу переплеталась с невыразимой жалостью к нему и судьбе его близких, но меньше всего Кирюша укорял себя за то, что отверг совет Федора Артемовича.

Куда было теперь податься: вдогонку за бывшим шкипером, или в Балку Разведчиков, чтобы дождаться Баглая, или неведомым путем в Солнцедар?

Маленькому мотористу вдруг снова припомнилась картина с всадником у придорожного камня с коварной надписью: «Направо пойдешь — горе найдешь, налево пойдешь — смерть примешь, прямо пойдешь — не вернешься».

Ничего не решив, он выкарабкался из балки и, держа наготове автомат, озираясь и чутко прислушиваясь к удаляющемуся тарахтенью стрельбы, побрел напрямик в ночь.

Над мертвой зоной

Мертвой зоной на языке военной терминологии называется пространство, недоступное для обстрела. Поэтому такое определение будет неправильным, если без оговорок применить его к Цемесской бухте в период оккупации ее западного берега немецко-румынскими войсками. Наоборот, вся бухта, расположенный в ее дальнем от выхода в море углу Новороссийск и примыкающие к нему предместья, превращенные немцами в опорные пункты, простреливались насквозь с крутого восточного берега, где в заросших дубняком, орешником и ольхой ущельях находились искусно замаскированные советские батареи. Каждый метр водного пространства и прибрежья бухты, вплоть до Волчьих Ворот на дальнем горном перевале, был засечен и неоднократно пристрелян черноморскими артиллеристами береговой обороны, которые заняли господствующие над бухтой позиции после вынужденного ухода из Новороссийска.

И все-таки это была огромная, без следа жизни на всем протяжении, в буквальном смысле мертвая зона.

Мертвое раздолье начиналось у холма, на склонах которого, бесследно скрывая Кирюшу, темнели густые заросли молодого дубняка и кустов дерезы. Холм, где маленького моториста застал день, высился на середине пути между Станичкой и подножьем Мархота. Сквозь решетчатое сплетение веток была хорошо видна Цемесская бухта в рамке отвесных гор, что выделялись на фоне мглистого неба цепью беловатых конусов, будто усыпанных вечным снегом. Под ними, на равнине и пригорках, в углу бухты, амфитеатром раскинулись кварталы Новороссийска и слободок. Глаз был не в состоянии охватить все пространство гавани. Она тянулась от цементных заводов до Каботажного мола перед Станичкой, способная разместить у тридцати двух причалов и на рейде по крайней мере сотню морских и океанских кораблей с любой осадкой.

Сквозь серую пелену цементной пыли, гонимой ветром через гавань на город, и туманные полосы брызг, застилающих поверхность бухты, взгляд Кирюши обнаруживал то изуродованный массив холодильника и гигантские клешни поврежденных бомбами молов, то искалеченные корпуса цементных заводов и разбитую минами эстакаду.

Безмолвствуя, маленький моторист ужасался тому, что видел. Это было повторением Севастополя, каким Кирюша запечатлел родной город с Владимирской горки в день прощального свидания с матерью.

Вечной в памяти сохранялась картина Севастополя, сражающегося в хаосе задымленных руин, но тягостное зрелище безжизненного Новороссийска заслоняло ее.

Не курились дымки над городскими кварталами, не вились сизые струйки из высоких труб цементных заводов, не перекликались гудки и лебедки пароходов, не ползали по гавани буксирные катера, не кишел на причалах, вдоль улиц и набережных пестрый людской муравейник. Ни души не мог отыскать в огромном городе и порту взгляд Кирюши, ни звука не долетало оттуда к холму, кроме стенаний боры.

И все же взгляд маленького моториста настойчиво продолжал поиски, передвигаясь по взморью, пересекая пустынные набережные, взбираясь по гористым уличкам дальнего поселка Мефодиевки, за которыми белели на скатах Мархота заброшенные цементные карьеры. Выше их начинался неприступный горный откос. Его отвесная стена вздымалась на головокружительную высоту и терялась в облаках; они скрывали от глаз Кирюши гладкую вершину Мархотского перевала. Время от времени в облачной толще, которая клубилась и пучилась на перевале, прорезался горный выступ, а возле него удавалось заметить крохотное пятнышко домика. Вероятно, в нем и жил таинственный дед Ветродуй, о котором восторженно и почтительно рассказывал подростку погибший Кеба.

Не однажды в течение дня взор Кирюши обращался к пятнышку домика на перевале. Казалось невозможным достичь его по гладкому и крутому склону Мархота, который издали выглядел скользким ледяным скатом.

Несколько раз маленький моторист пытался вообразить свой путь напрямик по откосу и чувствовал, как замирает сердце, скользят ноги, не находя точки опоры, обрываются исцарапанные в кровь пальцы и он камнем летит с крутизны в пропасть. Он даже ощущал удар от падения, не подозревая, что это ощущение пережитого накануне, хотя и вспоминал, что стряслось на пригорке у дома Кебы, а затем на дне балки, куда он сорвался, увлекаемый безжизненным телом жены рулевого.

Было тоскливо. Болело ушибленное плечо, донимал колючий холод, особенно ощутимый теперь, когда пришлось засесть до вечера в зарослях; но пуще всего угнетало сознание одиночества. Вокруг простиралась пустыня, населенная невидимыми врагами, злобно стерегущими человека, чтобы умертвить его, как умертвили они порт и город.

Когда Кирюша свыкся с поразившим его зрелищем, глаз его стал различать неприметные вначале детали.

Странные по виду существа, в которых нелегко было узнать немецких и румынских солдат, обмотанных чем попало, изредка появлялись на фоне серых, в точках пробоин фасадов той стороны улиц, которая не просматривалась наблюдателями советских батарей с восточного берега, но зато была открыта взорам Кирюши. Он ясно видел, что немцы и румыны жались к стенам домов, пробираясь вдоль них из убежища в убежище и остерегаясь показываться на стороне, обращенной к восточному берегу.

В конце концов ему опротивело следить за их шмыганьем, и он отвернулся.

Тотчас внимание Кирюши привлек соседний холм. У подножья его поблескивали под солнцем рельсы железной дороги, скрываясь в круглом отверстии тоннеля.

Взгляд Кирюши задержался на черном, чуть приподнятом в небо продолговатом предмете, выступающем из тоннеля. Недоумение сменилось любопытством. Молнией пронизала догадка.



Из отверстия тоннеля высовывался, нацелясь на восточный берег, ствол дальнобойного орудия, закрашенный в черный цвет и потому видимый только с близкого расстояния.

Это открытие прибавило сил маленькому мотористу.

С нетерпением, которое сдерживалось благоразумием, Кирюша выждал наступления темноты и, тихо раздвигая кусты, направился, где ползком, где перебежкой, к подножью Мархота, наперерез ураганному ветру, к счастью своему не зная об окольных путях к перевалу и не ведая, что подступы к перевалу со всех сторон тщательно охранялись немецкими секретами. Немецко-румынские посты были рассредоточены за Мефодиевкой, в глуби долины — у подножья Мархота и в кустах на всех тропах, кроме откоса над восточным углом Цемесской бухты. Невозможность подъема на откос и спуска с него не вызывала сомнений ни у кого.

Дед Ветродуй

Едва путник после изнурительного перехода по запутанным горным тропам взбирался на вершину Мархота, его поражал резкий контраст между мрачной дикостью перевала и видом крохотного домика, построенного на высоте, где даже не парили орлы, не росла трава, не грело солнце и только холодный ветер посвистывал в каменных отрогах. Было справедливо назвать аванпостом культуры этот домик, подобный скворешне, в котором давным-давно обосновалась метеорологическая станция. Четверть века жил там в одиночестве, ради безопасности моряков, приводящих корабли в Цемесскую бухту, метеоролог, известный на Черном море под загадочным прозвищем деда Ветродуя. Днем и ночью подстерегал он миг зарождения боры и, когда та готовилась сорваться с цепи, оповещал моряков, жителей Новороссийска и его окрестностей. Лишь старожилы Цемесской бухты знали, и то приблизительно, сколько бедствий предотвратил и сколько людей спас он от гибели.

Рассвет робко подсматривал в окно домика, теряясь в багрово-золотистых отблесках ярко полыхающего камина. Перед камином сидел в кресле, облокотись на резные ручки, человек почтенного возраста. Морщины избороздили его лицо. Серая борода спадала на меховую, военного образца безрукавку-жилет, надетую поверх свитра. Ватные брюки и валенки дополняли костюм старика.

Это был дед Ветродуй.



Казалось, он спал, согретый теплом камина, однако его глаза были открыты и, не мигая, смотрели на пламя.

Глубокое раздумье безраздельно владело им. Четвертый месяц мысли об одном и том же не давали ему покоя.

Немало ночей провел метеоролог наедине с ними, и эта декабрьская ночь на исходе 1942 года, коротаемая в кресле у камина, ничем не отличалась от предыдущих. Глядя, как пламя ненасытно пожирает сучья держи-дерева, старик был погружен в горькую думу о родном городе.

На его глазах творилась история Цемесской бухты. В памяти теснились картины шумной гавани, заставленной океанскими пароходами; причалы и пирсы с грузом тракторов для первых колхозов, крекингов для Грозного, станков и деталей к ним для Ростсельмаша, Челябстроя и Сталинградского тракторного. И сам он делегатом дважды орденоносного Новороссийского порта шагал когда-то по праздничным заводским цехам на берегу Волги, среди ликующих толп сталинградцев, приветствующих спущенный с конвейера трактор-первенец… Все заслонялось зрелищем осквернения и запустения, едва только взгляд старого метеоролога обращался вниз с Мархота.

Заросла морская тропа в Цемесскую бухту, и, сдавалось, не к чему больше продолжать самоотверженный труд и вести одинокую жизнь добровольного отшельника, не для кого заниматься прогнозами. Не звонил больше телефон, соединявший метеостанцию с капитаном порта, и знакомый голос не спрашивал о погоде. Телефонные провода были порваны осколками немецких мин, да и не собирался дед Ветродуй предупреждать врагов о боре. Не для них остался он здесь, и не беспокойство отныне вызывали в нем признаки близкого урагана, но радость, когда стрелка барометра перемещалась вниз, а густые облака, скопляясь в Цемесской долине по ту сторону Мархота, поднимались к перевалу и, предвещая бору, ползли к взморью.

Все вдруг приобрело свой смысл и значение, когда порог домика метеостанции переступил однажды автоматчик из бригады морской пехоты. Почтительно козырнув, он попросил сводку о погоде. Вслед за ним прибыл связной из дивизиона мотоботов с просьбой о том же. Метеоролог еще более удивился, услышав от обоих моряков, что они выделены для регулярной связи со станцией. Один обратился к нему, смешно величая «главным над скаженной борой», второй попросту назвал папашей. Оба, точно сговорясь, выразили уверенность, что он исполнит долг патриота и поможет не давать немцам покоя в Новороссийске. Старый метеоролог потребовал разъяснений и получил их немедленно. Они были просты: когда дует бора, куда неприметнее подводить корабли к захваченному немцами западному берегу, а заданий много, и все боевые. Это во-первых. Во-вторых, в непогоду легче переправляться через сухопутную линию фронта к вражеским блиндажам и дотам и глушить фрицев гранатами, как рыбу в бухте.

То, что до войны считалось стихийным бедствием для людей, оказалось верным помощником в борьбе с врагами.

Польщенный доверием и восхищаясь смелостью моряков, которые надумали запрячь бору в упряжку, старый метеоролог обрел свое место в беспощадной войне. Оставаясь для непосвященных «чудаком с верхотуры», неведомо почему торчащим на перевале, он незаметно выполнял теперь нужное дело. Его прогнозы попрежнему отличались безукоризненной точностью, а о результатах их он узнавал по числу уничтоженных немцев и разгромленных дотов. Связные аккуратно приходили за сводками. Однако бывали дни, когда бора опережала связных. Тогда старый метеоролог, позабыв о преклонных летах, спускался на одну из ближних к перевалу батарей восточного берега и предупреждал артиллеристов. Те передавали прогноз по телефону в базу, а дед Ветродуй, отведя с ними душу и ознакомившись с последними известиями, спокойно поднимался к себе, зная, что найдет станцию в целости и порядке.

Она была недоступна для врага. Тропа к ней и подступы к перевалу находились под присмотром пограничников и морских пехотинцев. Тысячи глаз стерегли предгорья Мархота, оберегая дорогу к Солнцедару и заодно домик метеостанции, где ничто не напоминало о кошмарах войны.

Обстановка внутри домика вполне отвечала его назначению. В отсветах огня, пылающего в камине, поблескивали металлической оправой большие и малые термометры, анемометры, барографы, барометры и прочие синоптические приборы для наблюдения за температурой, ветрами, давлением воздуха и осадками. Боковые стены были заставлены полками с книгами, завешаны таблицами и диаграммами. На столе у окна лежал лист с недочерченной диаграммой, по одну сторону письменного прибора стояла старомодная керосиновая лампа-молния, по другую — маленькая скульптура: Ленин и Сталин в Горках. Сбоку стола темнела застланная одеялом тахта, заменявшая постель, но так и не понадобившаяся в эту ночь.

С вечера старый метеоролог почувствовал недомогание. Давнишний ревматизм неизменно давал себя знать перед прекращением боры, когда внизу, у моря, теплело, на перевале же в летнюю пору сеяло мокрой пылью, а зимой сыпал прилипчивый, мокрый снег. В такие часы дед Ветродуй, шутя, говорил себе, а при случае гостям, что его телометр предсказывает перемену погоды.

Ночь напролет он просидел возле пышущего жаром камина, то поглаживая ноющие колени, то надолго застывая в кресле, равнодушный к трубным призывам боры, пока ему не почудились в них посторонние звуки.

Он медленно повернул голову и прислушался.

Гул урагана чуть слышно пронизала пулеметная очередь, за ней другая, третья… Погромче ухнули разрывы мин. Эхо раскатистого залпа промчалось сквозь заунывную звуковую бестолочь боры и смаху ударилось о каменные склоны Мархота. Еще не успело смолкнуть оно, как сызнова стрекотнули пулеметы, визжа понеслись мины и, перекрывая их, опять грянул орудийный залп.

— Кажется, всерьез, — спокойно предположил дед Ветродуй. — Но где следствие, там есть и причина.

Он потянулся к серому просвету оконца, долго смотрел в ненастную даль декабрьского утра и, поведя взглядом по откосу, прильнул к стеклу.

На беловатой от мергеля, словно натертой мелом вершине откоса чернело пятно, которого не было на ней раньше. Почти незаметно пятно передвигалось в сторону домика, похожее на ползущего человека. Ниже его на откосе один за другим вскипали смерчи разрывов.

Старый метеоролог всполошился. Он быстро надел овчинный кожух и шапку с опущенными наушниками, потуже завязал ее у подбородка, чтобы не сорвало ветром, и поспешил наружу, бормоча на ходу:

— Но это же сумасшествие! Неужели влез по откосу? Второй случай на моей памяти… Непостижимо…

Он присмотрелся к ползущему человеку.

Тот вдруг перестал двигаться и, завалясь на бок, вытянул перед собой руки, будто скованный судорогой.

Старик подбежал к нему и, словно не слыша разрывов мин неподалеку, опустился на камни.

Перед ним распростерся на белой глыбе мергеля незнакомый подросток, почти мальчик, с автоматом и рюкзаком за плечами. Клочья грязной ваты торчали из дыр куртки и брюк, изодранных донельзя. Не лучше костюма выглядели и сапоги. Пальцы правой руки подростка сжимали немецкий штык-тесак с обломанным концом. Вероятно, штык служил опорой в тех местах подъема на кручу, где не за что было уцепиться.



Веки подростка дрогнули. В упор на метеоролога уставились неверящие и в то же время радостно изумленные глаза.

— Дед Ветродуй? — хриплым шопотом произнес лежащий, крепко зажмурился и снова посмотрел на старика, желая убедиться, что тот существует наяву, а не во сне.

На скате откоса взвизгнула мина, и горным обвалом покатился по склону гул разрыва.

— Это ради вашей милости, — пояснил старик, спрятав улыбку. — Ты оттуда? А кто такой? Новороссиец?

Подросток замотал головой.

— Я из Севастополя. Моторист сейнера «СП-204» Кирилл Приходько. Мне до Солнцедара надо. В дивизион.

— Как же ты у немцев очутился?

— Шлюпку разбило. Нас двое осталось: я и Кеба. Его на Станичке фрицы взять захотели, так он их и себя гранатой подорвал.

Изумление метеоролога возрастало.

— И ты один шел? Через все это?.. — Старик повел пальцем вокруг бухты.

Маленький моторист устало кивнул.

— А вы Степан Петрович или нет?

— А зачем тебе потребовался Степан Петрович? — в тон ему переспросил старик. — Я самый и есть.

— Думал, не взберусь, — признался подросток, показывая старику изодранные в кровь руки; ногти на них были содраны. — Как дотронусь до камня, все равно что электричеством шибанет и в голову ударяет. Голова закружится, а я держусь за камень, не отпускаю. Лезу, а куда — не вижу…

— И хорошо, что не видел, а то бы непременно сорвался, — проговорил метеоролог, стараясь не смотреть на пальцы подростка.

— А вот и не сорвался! — по-ребячьи похвастал Кирюша. — Нехай фрицы позлятся. Я их секрет теперь знаю.

— Секрет?

— Ага, — подтвердил он и с помощью старика встал на ноги. — Дальнобойная из туннеля торчит.

Пошатываясь под напором ветра, он добрел до крыльца и в изнеможении присел на ступеньку.

— Поджилки дрожат, — шепнул он и добавил: — Очень высоко находится ваша квартира, Степан Петрович. Как на самолете: все видать. Наверное, на сто миль. — И восхищенно огляделся.

Гребень Мархота, к скале которого прилепился домик метеостанции, как линия фронта, разделял два мира: по одну сторону его длинным языком лежала затянутая пеленой брызг Цемесская бухта, раскинулся на ее берегах безжизненный Новороссийск в пятнах пепелищ и руинах, с другой стороны, меж заросшими лесом, недоступными боре ущельями извивались по склонам тропинки, желтыми ручейками сбегая в долину и сливаясь там в широкую ленту дороги к Солнцедару. Вдоль дороги весело курились голубые дымки из труб; в станицах и поселках продолжалась недосягаемая для немцев жизнь, которую они не смогли ни умертвить, ни увидеть.

Спуск с Мархота

Одной из таких тропинок старый метеоролог повел своего гостя вниз с перевала спустя неделю, когда улеглась бора. Голые склоны Мархота считались неподходящим местом для путешествия в дни северо-восточного ветра. Человек не мог даже устоять там на месте. Держаться было не за что, а пропасти подстерегали его на каждом шагу. К тому же руки маленького моториста не заживали: обмороженные, ободранные при подъеме на перевал, они все еще представляли сплошную рану.

— В госпиталь требуется тебе, сынок, да поскорее, — приговаривал дед Ветродуй, время от времени рассматривая руки гостя.

Незадолго до Нового года они покинули метеостанцию.

Было ясное морозное утро. Солнце уже взошло над отрогами гор. Обледенелые зубчатые вершины нестерпимо для глаз отсвечивали в его лучах. Глубоко внизу сверкало сквозь дымку испарений море, похожее на огромный каток из ослепительно голубого льда.

Спуск был нелегким даже в тихую погоду. Тропинка часто обрывалась на таком откосе, по которому можно было только съезжать плашмя на спине, тормозя локтями по наледи.

Час за часом путники съезжали и карабкались, скользили и ползли по гребням и скалам, по краю обрывов и по дну вечно недоступных солнцу ущелий с замерзшими ручьями, спускаясь к восточному берегу Цемесской бухты. Тропинка то исчезала, то появлялась вновь, едва намеченная среди груд камней и низкорослых кустов. Ориентироваться по ней случайному путнику было почти невозможно.

Дед Ветродуй прокладывал путь с уверенностью лоцмана, который наизусть знает и кратчайшую и кружную дороги, но Кирюша давно уже запутался среди каменного хаоса. Казалось, что и старик заблудился: то и дело возвращается к прежнему месту и никак не может выбраться из заколдованного круга.

— К морю-то выйдем или нет? — устав от однообразия пути, подавленный нелюдимостью ущелий Мархота, спросил Кирюша. — Или все время так итти?

Он сказал это, стараясь не выдать своей тревоги, однако старый метеоролог прекрасно понял его состояние. Не впервые деду Ветродую задавали подобный вопрос. С тех пор как линия фронта разделила Цемесскую бухту, старому метеорологу не раз доводилось попадать с моряками в суровую обстановку ледяных подъемов и спусков Мархота. Слова маленького моториста были словами моряка, привыкшего, куда бы ни занесли его обстоятельства, помнить о море, тянуться к нему и по нему определяться.

— Выйдем, Кирюша, скоро выйдем, — ответил старик. — Вот за той скалой будет грабовый лес, еще одно ущелье за ним, потом круча, а с нее видно море.

Все, что сказал метеоролог, сбылось в точности.

За густой чащей буковых и грабовых деревьев, загораживая дорогу, заканчиваясь конусообразной верхушкой, вздымалась гора, испещренная прожилками снега.

Взглянув на нее, маленький моторист приуныл. Пальцы еще больше заныли, едва он подумал, что снова придется цепляться за острые каменные выступы.

— Одному не одолеть, — подтвердил старый метеоролог. — Возьму тебя на буксир.

Он размотал обвитую поверх пояса веревку, одним концом ее обвязал Кирюшу, а другим себя.

— Теперь мы одной веревочкой связаны, — шутливо проговорил он. — Хочешь не хочешь, а надо лезть. Там — и люди и море.

Подъем был мучительным испытанием для Кирюши. Сколько раз веревка натягивалась доотказа, когда ноги маленького моториста срывались и он неудержимо скользил с крутизны! И всякий раз его спасал дед Ветродуй.

— Не бойся, не бойся! — слышался напряженный голос. — Держу. Ищи опору и подбирайся ко мне.

Шаг за шагом оба путника поднимались все выше, а вскоре в изнеможении распластались на вершине горы.

— Море, смотри, сынок! — тяжело дыша, оповестил старик. — Шесть километров мы с тобой отмахали…

Спрятав забинтованные руки под полу ватника, маленький моторист затуманенными от боли глазами глянул с кручи…

Дед Ветродуй вывел его к побережью на середине пути между Новороссийском и выходом из Цемесской бухты. По ту сторону ее тянулись кварталы Станички, разрушенные цехи рыбного завода. Взгляд Кирюши замер на холме, где виднелся домик с голубым фасадом, напоминая обо всем, что пережил маленький моторист с момента гибели Кебы до этой минуты отдыха на вершине горной кручи восточного берега.

— Насмотрелся, сынок?

— Нет еще, — отозвался он таким тоном, что старый метеоролог сразу догадался, в чем дело.

— Болят пальцы, да? — участливо спросил дед Ветродуй, придвигаясь к Кирюше.

— Печет, — признался тот, не оборачивая лица, чтобы старик не разглядел непрошенных слез. — Долго еще до наших, Степан Петрович?

— Да пустяк. По этой тропке до самой батареи. С четверть часа, не больше.

— Только утешаете, — не поверил Кирюша. — Где же она, если кругом ничего нет?

Метеоролог ухмыльнулся в бороду:

— А еще вояка! Это мне, старику, было простительно удивляться, когда я впервые спустился сюда. Потерпи еще чуточку… Пойдем, а то на ветру и на морозе хуже, если болит.

Кирюша послушно встал и направился по узкой тропинке вслед за метеорологом.

Ни тот, ни другой не предполагали о близком соседстве третьего человека.

Едва они оставили вершину, из-за груды камней высунулась голова в шапке-ушанке и шерстяном подшлемнике, проводила взглядом ушедших путников и снова скрылась.

И дед Ветродуй и Кирюша не могли даже представить себе, что за грудой камней находился артиллерийский наблюдательный пункт. В искусно замаскированной камнями расщелине сидел, наблюдая в стереотрубу за Новороссийском и его окрестностями, тепло укутанный человек. Возле него в деревянном ящике стоял телефонный аппарат. Это было Орлиное Гнездо, о котором так много слышали черноморцы и которое тщетно пытались найти немецкие летчики и артиллеристы. Оно доставляло врагу неприятностей и хлопот больше, чем десяток других наблюдательных пунктов: его наблюдатели улавливали малейшее движение в захваченном гитлеровцами городе. Едва вражеская машина появлялась на улицах Новороссийска, немедленно раздавался телефонный звонок на советской батарее восточного берега, и наблюдатель сообщал командиру квадрат для обстрела. Залп следовал незамедлительно, а тогда вторично раздавался звонок, и радостный голос наблюдателя извещал, что цель накрыта.

Пока метеоролог и маленький моторист спускались тропкой на откос восточного берега, между Орлиным Гнездом и командным пунктом батареи состоялся краткий телефонный разговор.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил наблюдатель в трубку, — в городе без перемен, фрицы отсиживаются в кутках. К вам гости: дед Ветродуй с каким-то мальцом… Кто? Кажется, Кирюшка из Севастополя. Ага, тот самый. Помните, на Примбуле… Откуда? Не знаю. Я не объявился им. Скоро сами у вас будут… Есть наблюдать за городом…

Выслушав необычный рапорт наблюдателя, командир батареи поспешил наружу и столкнулся с гостями на пороге блиндажа.

Трудно было узнать в измученном, оборванном пареньке бойкого севастопольского мальчугана, каким запомнился Кирюша в день падения Константиновского равелина, когда старший лейтенант был еще лейтенантом и командовал кочующей зенитной батареей на Приморском бульваре.

Зато маленький моторист не ошибся.



— Это вы! — изумляясь, воскликнул он. — Я вас по Севастополю помню. Вы с кочующей, верно?

— Все мы кочевники на войне, — философски изрек командир батареи. — Заходите, путешественники. Давненько не виделись, Степан Петрович. Как там у вас, в небесах? Вот, Кирюша, опять сошлись наши пути.

Командир батареи распахнул дверь блиндажа и, пропустив гостей внутрь, приказал связному сбегать на кухню за чаем.

— Не помешает с дороги. Ну, выкладывай, Кирюша: откуда занесло в наши края? Что с пальцами?

Он внимательно выслушал подробный рассказ Кирюши и прибавления деда Ветродуя, а после того принялся вертеть ручку телефонного аппарата.

— Располагайся, Кирюша, на моей койке. Вы тоже, Степан Петрович, — предложил он обоим и взялся за трубку.

— Дайте «Бору». «Бора»?.. «Бора», говорит «РУД». Срочно вручите трубочку «Хозяину». Алло, товарищ капитан-лейтенант! Приветствую вас от имени регулировщиков уличного и прочего движения в Новороссийске и его окрестностях… Да, я самый. Вы своего однофамильца не ищете? Так он у меня. Только что с Ветродуем прибыл из-за облаков. Такое турне совершил, что не выдумаешь… Нет, один. Подробности расскажет лично, а пока нужны средства передвижения: без пересадки — и в госпиталь. Пришлете? Добро. Всех благ!

Он положил трубку на место и повернулся к гостям.

Сидя на его койке, подпирая друг друга спинами, старый и малый крепко спали, разморенные теплом блиндажа.

Только вперед!

Февраль на северокавказском побережье, по обыкновению, выдался несносным. Зима ни за что не желала уступать место весне. Погода менялась по нескольку раз на день: то задувала студеная бора, ледяным дыханием опаляя ростки травы, беззаботно выглянувшие из-под земли, и застилая морской горизонт мглой измельченных брызг; то водворялся безмятежный покой и ярко светило солнце. Пронизанный лучами прозрачный воздух был напоен ароматом фиалок, в изобилии растущих по ущельям Мархота. Глаза, утомленные бесснежной зимой, с наслаждением созерцали розовые облака цветущего миндаля, повисшие на горных склонах. В такие часы необыкновенно остро чувствовалась близость полного весеннего торжества. И хотя бора продолжала неистовствовать, на стороне весны было всепобеждающее время. Все чаще проглядывало из-за туч солнце, все дольше оно задерживалось над черноморскими берегами.

В непогожий час одного из таких переломных дней по берегу просторной геленджикской бухты брел одинокий путник. Его издалека приметная маленькая фигурка медленно передвигалась вдоль пустынного взморья. Вид у путника был воинственный: на груди висел автомат, на поясном ремне — запасные диски с патронами и ручные гранаты, за плечами торчало заячье ухо тощего рюкзака. Черная флотская шапка была низко надвинута на лоб. Опущенные и завязанные у подбородка наушники обрамляли румяное от морозного ветра лицо подростка. Ватный костюм и высокие морские сапоги казались одинаково серыми под налетом густой пыли.

Ветер изрядно мешал подростку, но тот упрямо продолжал свой путь. Уже виднелась полуразрушенная бомбами Каменная пристань, расположенная на Тонком мысу, между Геленджиком и Солнцедаром. Она была облеплена кораблями, как старая свая мидиями.

По одну сторону причала в несколько рядов теснились щеголевато-красивые сторожевые катера, так называемые «морские охотники»: небольшие, но отлично оснащенные корабли, окрашенные в цвет штормового моря. У противоположной стенки стояли громоздкие и неуклюжие канонерские лодки, а вокруг них сгрудились миниатюрные сейнера и утлые парусно-моторные шхуны.

Радость сверкнула в глазах подростка, едва он увидел сейнера, и тотчас сменилась неуемным любопытством, как только взгляд проник в гущу сутолоки на пристани.

Вереницы вооруженных автоматами людей сновали среди штабелей, загромождающих причал, спускались и взбирались по сходням и трапам катеров и канонерских лодок, несли на плечах пулеметы и минометы, мешки с провизией и ящики с патронами. Бесконечный людской конвейер двигался молча. Резкие, лаконичные реплики терялись в гуле штормового моря.

Пелена брызг, срываемых ветром с гребней волн, обволакивала корабли и обледенелые края пристани. Воздух был пропитан мокретью, солеными запахами моря и прелых водорослей. Мачты сторожевых катеров, шхун и канонерских лодок безустали вычерчивали замысловатые зигзаги в мглистом предвечернем небе. Грохот шторма поглощал звуки погрузки.

Несомненно, предстоял ночной поход. О масштабах операции нетрудно было судить по количеству кораблей. Не считая канонерских лодок, у пристани в полном составе находились два дивизиона сторожевых катеров и мотоботов. Цель похода не составляла секрета для подростка, едва он увидел на причале массу вооруженных людей в армейской форме, с якорями на рукавах шинелей и ватников. За плечами этих людей, стяжавших боевую славу на всех фронтах и вошедших в историю Отечественной войны под скромным прозвищем морских пехотинцев, были десанты в Керчь и Феодосию. Куда теперь лежал их путь, еще не ведали и сами они, ибо успех подобных операций всецело зависит от соблюдения тайны маршрута до выхода в море. Но несомненно было одно: на Каменной пристани шла подготовка морского десанта, предназначенного для высадки в тылу противника, где-то на побережье Черного моря. Куда же?..

Снедаемый далеко уносящими от Солнцедара мечтами, подросток ступил на пристань и начал пробираться меж штабелей груза к трапу канонерской лодки, с которой удобнее всего было спуститься на ошвартованные к ней сейнера.

Его появление на причале обратило общее внимание и породило множество шуток:

— Смирно, черноморцы! Адмирал прибыл.

— Хлопчик, а ты у мамы спросился?

— Привет снайперу!

Он беззлобно огрызался, проходя мимо подтрунивающих над ним морских пехотинцев, пока его не взял под защиту ражий боцман канонерской лодки, управлявший погрузкой с неменьшим искусством, чем заправский дирижер оркестром.

— Чего привязались? — сердито закричал боцман. — Это же севастопольский сынок… Здорово, Кирюша! Откуда путь держишь?

Подросток поднялся на палубу канонерской лодки.

— Из госпиталя, товарищ главстаршина.

Боцман сочувственно вздохнул.

— Угадал в самый раз. Сыпь до нашего кубрика. Там со всех сейнеров и шхун собрались.

Слова боцмана ничего не объяснили Кирюше.

Он хотел расспросить его, но боцман уже умчался к трюму, а над бортом, где был спущен штормовой трап на сейнера, вдруг выросла голова усатого механика «СП-204». Андрея Петровича.

Добрую минуту механик оставался неподвижным, изумленно рассматривая подростка, затем вскарабкался на палубу и, раскинув руки, поспешил навстречу ему:

— Кирюша!

Он сграбастал и затормошил его.

— Признавайся по совести: сбежал из госпиталя?

— Честное слово, отпустили! — отстраняясь от усача, обиженно ответил Кирюша и достал из кармана ватника сложенную вчетверо бумажку. — Справка есть.

— На что она мне, — добродушно отмахнулся механик, — ты ее капитан-лейтенанту покажь, то-то удивится. Сегодня утром разговор шел про тебя, когда вернулись в базу. Комдив спрашивал, почему помощника не беру. А я, по совести говоря, тебя ждал. Так что место не занято.

Лицо подростка просияло. Он доверительно сказал:

— Два дня за докторшей ходил. Упрашивал: пустите до дому, что вам стоит, мне же на корабль надо.

Андрей Петрович с одобрительным изумлением посмотрел на Кирюшу. В словах его и в тоне, каким он произнес их, было почти неуловимое, что безошибочно учуял бывалый моряк: верность морю, как говорится, до «деревянного бушлата».

— До дому, говоришь… Соскучился, сынок?

— Еще как! И слышал, что наш дивизион куда-то снимается.

— Слышал, слышал! — ворчливо протянул механик. — Зачем тебе всякий раз соваться в пекло? Знаешь, куда идем?..

— До Севастополя? Да, Андрей Петрович?

Механик грустно и понимающе усмехнулся:

— Так все мечтаем, а война терпению учит. Сейчас прояснится. Наш комдив зря не созывает. Ступай-ка со мной.

Обхватив подростка за плечи, он повел его вдоль борта к полубаку, под навесом которого блестел желтый просвет входа в кубрик.

Быстро смеркалось. Люди на причале, силуэты «морских охотников», очертания канонерской лодки расплывались в густеющих сумерках. Гигантскими струнами, готовыми вот-вот лопнуть от напряжения, натягивались под напором зыби стальные тросы и терлись о чугунные тумбы кнехтов[15]. Сила трения была такова, что над кнехтами, словно над кресалом, вспыхивали снопы искр. Огненные брызги то и дело сыпались в густеющую темноту.

Дверь в кубрик была гостеприимно открыта настежь, но проникнуть внутрь помещения Кирюше не удалось.

Чья-то рука придержала его в темном коридоре у двери.

— Не грохочи сапогами, — недовольно буркнул знакомый голос шкипера «СП-204». — Стой на месте. Все равно не протолкнешься — столько народу набилось.

— Не признал Баглай тебя, — зашептал на ухо Кирюше механик. — А ты молчи, будто не ты.

Подросток заглянул в просвет двери и, чтобы лучше видеть, приподнялся на носках.

Приятно обдало теплом обжитого помещения.

Тесный кубрик был полон. Моряки стояли вплотную, окружив командира дивизиона капитан-лейтенанта Приходько. Он держал перед собой длинный двойной лист бумаги. Мягкий электрический свет играл серебристыми бликами на седой шевелюре комдива.

— Видите? — услышал маленький моторист. — Тут двести восемьдесят фамилий командиров и краснофлотцев из отряда морской пехоты и четвертого Дэ-Эс-Ка[16], начиная с майора Куникова и капитан-лейтенанта Сипягина. Последним расписался воспитанник Витя Акентьев, вроде нашего героя Кирюши…

Механик легонько подтолкнул подростка.

— Почему они подписались и в чем поклялись? В том, что отступление закончилось и пора вышибать захватчиков с Черного моря, как вышибает их Красная армия на других фронтах. Все, в ком бьется сердце патриота и горит душа моряка, будут счастливы, если им поручат дело, на какое посылают нас. Еще много предстоит десантов, и поважнее, чем наш, но почин возвращения черноморцев в родной Севастополь — за нами, друзья мои. Читаю…

Маленький моторист затаил дыхание, силясь запомнить каждое слово, раздельно произносимое командиром дивизиона:

— «Великому полководцу Иосифу Виссарионовичу Сталину. Клятва. Мы получили приказ командования нанести удар по тылу врага, опрокинуть и разгромить его. Идя в бой, мы даем клятву Родине, великому Сталину в том, что будем действовать стремительно и смело, не щадя своей жизни ради победы над врагом. Волю свою, силы свои и кровь свою капля за каплей мы отдадим за жизнь и счастье нашего народа, за тебя, горячо любимая Родина, за великого полководца, отца нашего и друга, мудрого Сталина. Нашим законом есть и будет движение только вперед! С именем Сталина идем мы в наступление. Мы победим. Да здравствует наша победа!»

Несколько секунд в кубрике властвовала напряженная тишина.

И снова под гулкими железными сводами раздался четкий голос командира дивизиона:

— Клянусь перед вами, друзья мои, и подписью скрепляю черноморскую клятву. Пусть каждый поступит, как велят ему совесть и долг.



Он склонился над листом, тщательно вывел на нем свою фамилию, выпрямился и обвел выжидательным взглядом кубрик.

Моряки встрепенулись.

Храня молчание, они друг за другом, кто с неловкой торопливостью, кто степенно и торжественно, подходили к столу, расписывались под текстом клятвы и так же молча возвращались на место. Ни одно слово не нарушало тишины. Как выстрел, прозвучал в ней короткий хруст карандаша, сломанного усердным нажимом руки, и опять все надолго затихло.

Увлеченный, Кирюша не заметил, что Баглай и Андрей Петрович давно покинули коридор и протиснулись внутрь кубрика. Он был настолько поглощен происходящим, что увидел механика и шкипера «СП-204», когда те подошли к столу, и опомнился после заключительных слов командира дивизиона:

— Благодарю, товарищи. Можете разойтись. В точку развертывания следуем на буксире флагманской канлодки. Сигнал к буксировке — зеленая ракета. Быть в полной готовности…

— А я? — в отчаянии воскликнул маленький моторист и что было сил принялся локтями прокладывать дорогу. — Я еще не расписался! Погодите!

Все, кто находился в кубрике, в недоумении обернулись.

Недоумение рассеялось, как только моряки узнали Кирюшу. Хмуро-спокойные лица людей, минутой раньше давших обет самоотречения, просветлели. Отовсюду маленькому мотористу поощрительно подмигивали и дружески улыбались.

Он протолкался к столу и, козырнув, застыл навытяжку:

— Товарищ капитан-лейтенант, моторист «СП-204» Приходько выписан из госпиталя и явился.

— Вольно, — разрешил командир дивизиона, любуясь подростком. — Поспел-таки, неугомонный пострел! Безошибочное у тебя чутье, когда наклевывается опасная операция.

Смущенно и радостно улыбаясь, Кирюша стоял посреди кубрика. Было несказанно хорошо, так хорошо, что ему хотелось громко смеяться от счастья. Столько времени он мечтал о минуте, когда вернется в привычную обстановку. Вынужденная разлука оказалась наилучшим испытанием. Везде в течение ее думы Кирюши обращались к тому, что́ он в разговоре с Андреем Петровичем назвал своим домом. Как стрелка на компасной картушке неизменно возвращается в исходное положение к румбу истинного курса, так и маленький моторист неудержимо стремился обратно на свой корабль.

И вот желаемое сбылось.

Он стоял посреди кубрика под перекрестными взорами знакомых людей, которых с полным правом мог назвать боевыми товарищами, отвечая улыбкой на улыбку, наслаждаясь теплом после штормовой стужи и уютом, какой умеют создавать моряки в любой клетушке, отведенной им под жилье.

— Совсем поправился? — спросил командир дивизиона.

— Погляньте… — Кирюша вытянул руки и растопырил пальцы, демонстрируя ногти. — И справку принес, — прибавил он.

— Оставь ее на память, — засмеялся командир дивизиона. — Твои ногти лучше всякой справки. Сегодняшнюю газету читал?

— Нет еще.

— Так на. Да чур не зазнаваться.

Командир дивизиона протянул маленькому мотористу базовую газету.

Кирюша мгновенно вспыхнул, прочтя заголовок:

«МАЛЬЧИК ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ.

Героическое путешествие Кирюши Приходько в тылу врага».

Люди в кубрике внимательно наблюдали за подростком. Хмурясь, чтобы скрыть волнение, он читал рассказ о себе.

Ничто в том рассказе не было пропущено с первого дня войны, когда четырнадцатилетний ученик механического цеха севастопольского Морского завода пришел на Минную пристань в Южной бухте и упросил зачислить его помощником моториста на сейнер.

— Спрячь-ка газетку. Ее на память сберечь надо, — посоветовал командир дивизиона. — Кто море любит, того хоть на луну закинь, все равно на корабль вернется. Ведь верно, сынок?

— Верно, товарищ капитан-лейтенант. Позвольте расписаться.

— Хорошо подумал?

Маленький моторист, насупясь, глянул в глаза командиру дивизиона.

— Вы сами написали мою клятву в той книге, какую подарили на день рождения. Мне до Севастополя надо.

Глаза командира дивизиона выразили многое.

— Далече до него, Кирюша. Только начинаем.

Он придвинул к маленькому мотористу лист с текстом клятвы и, когда Кирюша аккуратно выписал на листе имя и фамилию, задушевно сказал:

— Добре, сынок. Быть тебе настоящим моряком. Недаром на флотском пайке полтора года рос. Нашлась в тебе наша жилка. Помни клятву, что подписал: только вперед! До Севастополя.


Письмо из Севастополя

Прежде чем говорить о письме, которое я получил спустя два месяца после освобождения Севастополя, надо рассказать о том, с чего началась история этой книги: о моем знакомстве с Кирюшей Приходько, мотористом черноморского сейнера.

В конце февраля 1943 года, возвратясь в Геленджик с «Малой земли», как назывался отвоеванный десантом морских пехотинцев прибрежный плацдарм у Цемесской бухты, между Мысхако и западной окраиной Новороссийска, я провел несколько дней на Тонком мысу, в дивизионе сторожевых катеров — морских охотников.

Там и зашел разговор о сейнерах.

В памяти у нас еще не потускнели подробности высадки десанта: люди «тюлькина флота» вынесли на своих плечах и тяжесть непосредственной высадки десанта под огнем и не менее тяжкое снабжение гарнизона «Малой земли» всем необходимым.

В конце разговора я узнал, что база сейнеров находится в Солнцедаре, по соседству с Геленджиком.

На следующий день связной краснофлотец провел меня в Солнцедар. К сожалению, ни командира дивизиона сейнеров, ни его заместителя в базе не было. Командир ушел с очередным караваном к Мысхако еще накануне вечером, а заместитель безвылазно сидел на девятом километре от Новороссийска. Там, напротив плацдарма, где высадился наш десант первого броска, находилось большинство сейнеров, укрытых днем в доступных для их осадки заливчиках расщелин восточного берега Цемесской бухты. Оттуда они еженощно курсировали через бухту к плацдарму, перевозя боеприпасы, продовольствие и людей.

Рейд Солнцедара пустовал. Только несколько суденышек виднелись на песчаном пляже, подпертые с обоих бортов для устойчивости бревнами: вероятно, они были извлечены на берег для ремонта.

Досадуя на неудачу, я обошел базу и намеревался повернуть обратно к Тонкому мысу, чтобы найти оказию на девятый километр, когда заметил колоритную фигурку: идущего навстречу вдоль домов набережной мальчугана лет четырнадцати-пятнадцати в шапке-ушанке, высоких морских сапогах и ватном костюме. На груди подростка висел автомат, у пояса — диск с патронами и две гранаты.

Мое любопытство было задето. Чутье подсказывало, что знакомство может быть интересным.

Пыль, взвихренная шквалом ветра, вынудила меня на мгновение зажмуриться.

Когда я протер глаза, на улице никого не было. Мальчуган с автоматом исчез.

Было очень обидно, попросту говоря, проморгать его. Не зная, куда он делся, я наугад толкнул дверь ближайшего дома и очутился в базовой столовой.

Помещение было полно людей. За длинным столом сидели молодые, рослые, как на подбор, парни в бушлатах и ватниках. На скамье у окна разместилась группа девушек в краснофлотской форме. У противоположного края стола восседал на высоком табурете безусый чернявый лейтенант, а за ним, у двери на камбуз, рядом с поваром в белом колпаке стоял ускользнувший от меня мальчуган. Он попрежнему был при своих воинских атрибутах и только снял шапку, отчего выглядел совсем маленьким.

Обстановка несколько удивила меня: на застланном клеенкой столе не было ни еды, ни приборов.

Через минуту все выяснилось.

Чернявый лейтенант встал и объявил общее собрание комсомольцев базы отдела плавсредств Черноморского флота открытым.

— На повестке один вопрос, — продолжал он: — прием в члены Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи. Первым обсудим заявление Приходько.

Он прочел вслух заявление и, оборотясь, позвал:

— Ну-ка, иди сюда, Кирюша.

К столу, порозовев, шагнул мальчуган с автоматом.

Лейтенант покровительственно сказал:

— Главное, не смущайся и расскажи свою биографию, а то не все товарищи служат в нашем дивизионе с тех пор, когда мы еще в Севастополе воевали. Некоторые не знают, кто ты, откуда, за что получил орден и медали. Продолжай.

И вдруг раздался общий смех, потому что подросток озадаченно спросил:

— А почему продолжать, если я еще не начинал?

— Ну, так начни, — поправился председатель.

Мальчуган сжал обеими руками ремень автомата и оглядел собрание спокойным серьезным взглядом.

Улыбки на лицах погасли, едва он заговорил.

Слушая его бесхитростный рассказ, я думал о детстве и отрочестве подрастающего на смену нового поколения моряков. Кирюше Приходько шел шестнадцатый год. Около двух лет его жизни уже поглотила беспощадная борьба с захватчиками, участником которой он был с первого дня войны. Семь раз он тонул в бухтах Севастополя и Новороссийска, дважды был ранен, обгорел при взрыве бака с бензином, когда вражеский летчик расстрелял зажигательными пулями беззащитный сейнер. Суденышко рассыпалось кучей пылающих досок, его экипаж погиб, но маленький моторист выплыл, выжил и опять вернулся в свой дивизион, чтобы вынести еще одно испытание, которое под силу даже не всякому взрослому человеку. Его путешествие вокруг Цемесской бухты и через ледяную кручу Мархота стоило старинной народной поговорки: правда диковиннее вымысла.

Больше всего из рассказанного Кирюшей меня поразила фраза, которой он ответил, когда я обратился к нему на собрании.

— Вопросы к товарищу Приходько есть у кого? — поинтересовался председатель.

Я поднял руку:

— Разрешите?.. Что на горизонте, Кирюша? Например, насчет дальнейшего образования. Думал или еще недосуг?

Подросток не замедлил ответом:

— Конечно, думал. Буду учиться на механика. Мне капитан-лейтенант, наш комдив, обещал помочь. Только сейчас не уйду из дивизиона. Когда вернемся. — Он помолчал и решительно повторил: — Пока не вернемся, никуда не уйду. Пепел Севастополя стучит в мое сердце!..

Столько горя о разрушенном немцами родном городе и столько ненависти к врагу послышалось в этих словах, что не составило труда уразуметь, какая сила чувства таилась в смысле клятвы, похожей на книжную фразу, неведомо когда и где вычитанную Кирюшей из повести о Тиле Уленшпигеле.

Я дождался конца собрания и, поздравив Кирюшу, постарался узнать происхождение его клятвы.

Он вздохнул, призадумался, а затем рассказал мне все, что уже известно читателю: о дне рождения и последнем свидании с матерью, об аварии шлюпки в Балке Разведчиков и своем путешествии через горный перевал.

На прощанье я взял слово с маленького моториста, что он непременно напишет мне.

— Из Севастополя, — обещал Кирюша.

Мы расстались, не ведая, увидимся ли.

Миновало еще полтора года войны, пока подоспела наконец весна Крымской кампании 1944 года: дни стремительного наступления, проведенные на дорогах, сошедшихся у освобожденного Севастополя. Не однажды в эту пору я вспоминал о мотористе «СП-204», но встреча с ним так и не состоялась.

Только спустя два месяца в Москву пришло письмо из Севастополя. Привожу его почти целиком:

«…Вы, наверное, думаете, что я позабыл про свое слово, но это не так. А может быть, и вы позабыли про того, кто обещал написать вам это письмо, так я напомню, что пишет Кирилл Трофимович Приходько, моторист с черноморского сейнера «СП-204». Только теперь наш сейнер под другим номером, но это не важно: он тот самый. Сообщаю про свою жизнь с февраля сорок третьего, когда вы спрашивали меня. Помните чи нет? На комсомольском собрании, где меня приняли в ряды ВЛКСМ. Я все время на сейнере. Сначала мы брали Новороссийск и ходили с десантом в Анапу, а в девятнадцать ноль-ноль двадцать третьего октября последовал приказ нашему дивизиону — перебазироваться на косу Чушку возле Тамани, где наш сейнер возил всю зиму и до мая сорок четвертого все, что хотите. И оттуда я каждый день видел Крым, хотя он у Керчи некрасивый и не похожий на настоящий. И все в дивизионе каждый день мечтали об одном: что скоро будем дома, в нашем любимом Севастополе. Только на войне, как говорит Андрей Петрович, наш механик, не кажи гоп, покуда не перескочишь. Это правильно. А еще он сказал про немцев, что осенние мухи злее кусаются. Покусали они нас крепко, особенно в ночь со второго на третье ноября, когда мы с десантом славной и героической морской пехоты майора Белякова до Эльтигена переправлялись. Такой огонь открыли по нас, какого я не видал даже в Севастополе в июне сорок второго. По каждому сейнеру и мотоботу лупили. Хотели ослепить нас прожекторами, но тут им наша артиллерия дала пить через пролив. Как ударили дальнобойные с Тамани, так у немцев сразу охота светить пропала, и мы подошли до самого берега, потеряв два сейнера от прямой наводки и своего шкипера, старшину Баглая, которого убило наповал осколком в голову. Так что он даже не успел наказать, где похоронить его. Но мы схоронили его не в проливе, а на берегу, когда вернулись с десанта. И над его могилой моя звезда, выточенная из латуни в два дня. Наверное, вы это знаете, как мы всю зиму туда-сюда через пролив ходили вроде трамвая: то до Эльтигена, то до завода Войкова и до пристани Опасная, возили боеприпасы и продовольствие, а обратно тяжело раненных. Только днем очень мешала авиация противника. Немцы никакого Красного креста не признавали — строчили из пулеметов прямо по раненым. Ну, им тоже кисло было. Один пикировщик у всех на глазах нарвался. Хотел спикнуть на сейнер, а его наш ястребок прижал до моря, откуда он, конечно, не выпикнул. Все мы «ура» кричали, а наш Ермаков пять дней от ста граммов отказывался. Потом мы узнали, что он сливал их в бутылку и отнес пятьсот граммов в подарок летчику, который загнал немца на дно. Все мы обиделись на Ермакова за то, что сделал подарок в секрете, но самое обидное было в апреле и мае, когда люди Севастополь освобождали, а нам пришлось в Керчи и Феодосии дожидаться, чтобы поспеть на готовое. И все-таки из флота после торпедных катеров наш дивизион вернулся в главную базу первым и ошвартовался у Минной пристани. Что тут делалось!.. И комдив и многие другие плакали, как маленькие, и целовали севастопольскую землю. Только никого из своих мы не отыскали. Моя мама с голоду умерла, а про брата Николку никто не слышал: пропал без вести. Посидел я возле маминой могилы, у того подвала, где сховали ее соседи, и вернулся на сейнер. Нет у меня другого дома. Вчера весь день думал про свою жизнь, потому что исполнилось семнадцать лет и надо выбирать дорогу, как сказали все: и Андрей Петрович, и капитан-лейтенант, и Федор Артемович, который жив-здоров, воротился из немецкого тыла и теперь заместителем у нашего комдива. А я давно выбрал…»


Так заканчивалось письмо.

Им заканчиваю и я свои записки о Кирюше из Севастополя, проводив его в дальнее плавание по жизни.


Примечания

1

«СП-202» — начальные буквы порта приписки («Севастопольский порт») и номер судна.

(обратно)

2

Чинарик — шутливое прозвище мальчиков на юге.

(обратно)

3

Феринка — мелкая морская рыба.

(обратно)

4

То есть Севастополя, главной базы Черноморского флота.

(обратно)

5

Лайба — нарицательное прозвище всех мелких судов.

(обратно)

6

Примбуль (разговорн.) — Приморский бульвар в Севастополе.

(обратно)

7

Подробности разрушения здания Севастопольской панорамы и спасения холста знаменитой картины Рубо́ рассказаны старшиной второй статьи черноморцем И. Пятопал. Вот его письмо в редакцию «Комсомольской правды»:

«Дорогие товарищи! Недавно я прочел в хронике одной из центральных газет, что Севастопольская панорама находится в городе Новосибирске и реставрируется там. Думаю, что сейчас уместно вспомнить историю того, как моряки-черноморцы спасали это ценнейшее произведение искусства.

Это были самые тяжелые дни Севастополя. Бои шли на последних рубежах. Мы сражались там, где в 1854–1855 годах дрались наши деды.

Бомбовыми ударами фашистских летчиков была разрушена левая часть здания. Загорелся купол. Пламя охватило полотно, на котором искусной рукой живописца Рубо́ запечатлена Севастопольская битва 1854–1855 годов.

Первыми в горящее здание бросились курсанты зенитной школы во главе с капитаном Ломаном. Затем на помощь подоспели пулеметчики, занимавшие поблизости оборону. Яростно боролись с огнем три пожарных из состава городской пожарной команды и художник Дома Военно-Морского флота.

Краснофлотцы, потушив огонь, бережно разрезали полотно и упаковали куски панорамы тут же, на Историческом бульваре. К вечеру вся работа была окончена. Тридцать шесть огромных полотен были завернуты в одеяла и мешки, принесенные краснофлотцами из своих землянок. В ночь с 27 на 28 июня краснофлотцы и командиры, в числе которых были я и художник Аннопольский, погрузили полотна панорамы на автомашины и вывезли их в Камышовую бухту.

В ату ночь в Севастополь прибыл лидер «Ташкент» — последний корабль, которому удалось прорваться к городу. Было решено эвакуировать на «Ташкенте» раненых жителей и полотна панорамы. Другого случая отправить их на «Большую землю» уже не представлялось.

Корабль отдал швартовы, когда мы погрузили на палубу последний из тридцати шести огромных тюков.

Сняв бескозырки, мы простились с лидером.

Так была спасена гордость Севастополя, бессмертный исторический памятник — знаменитая панорама».

(обратно)

8

Чача — грузинская водка.

(обратно)

9

Нактоуз — шкафчик-подставка под компасом.

(обратно)

10

Скрипачи — насмешливое прозвище румынских оккупантов.

(обратно)

11

НЗ — неприкосновенный запас.

(обратно)

12

Кап — люк с задвигающейся крышкой и дверцами.

(обратно)

13

СК — сторожевой катер.

(обратно)

14

Кингстон — клапан в подводной части корабля.

(обратно)

15

Кнехты — парные чугунные или стальные тумбы, служащие для закрепления швартовов.

(обратно)

16

ДСК — дивизион сторожевых катеров.

(обратно)

Оглавление

  • Часть первая. День рождения
  •   На Минной пристани
  •   Разговор в штольне
  •   Гибель „СП-202“
  •   Подарок зенитчиков
  •   Под Севастополем
  •   Свидание на Мясной
  •   Путешествие через горку
  •   У могилы Нахимова
  •   В бухте Матюшенко
  • Часть вторая. Когда дует бора
  •   Встреча на сейнере
  •   Начало боры
  •   Рассказ о незабываемом
  •   Высадка в ночь
  •   Балка Разведчиков
  •   Секрет шкипера
  •   Выбор маршрута
  • Часть третья. Дорога в жизнь
  •   Дорога смерти
  •   Ошибка Игната Кебы
  •   Над мертвой зоной
  •   Дед Ветродуй
  •   Спуск с Мархота
  •   Только вперед!
  •   Письмо из Севастополя