КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Колесницы в пустыне (fb2)


Настройки текста:



Николай Николаевич Непомнящий Колесницы в пустыне

Предисловие

Образ этот, загадочный и печальный, упорно следовал за мной в течение всей работы над книгой — забытые миром на тысячелетия, затерянные в бескрайней Сахаре древние колесницы…

Есть и другое воспоминание, которое сознание держало все это время, — маленький остров и крошечная крепость на нем, скала в океане. Рядом — оживленная морская трасса, пассажирские теплоходы и танкеры кажутся гигантами рядом с этим клочком суши. В XVII веке это был форпост португальцев. Чугунные пушки, сейчас ржавые и перекошенные, с забитыми песком и землей стволами, тогда исправно стреляли по голландским и французским судам. Ядра врезались в борта галиотов, с треском рвали паруса, падали в воду вокруг кораблей…

До островка Сан-Лоренсу, у побережья Мозамбика, я добрался пешком во время отлива, утопая по колено в иле и водорослях. Стоя на этом клочке обжитой земли посреди пролива, подумал: трудно дался первым португальским мореходам островок, сколько десятилетий понадобилось, чтобы дойти до Юго-Восточной Африки, укрепиться в далеком, неизведанном крае…

Имена первых португальцев известны. История снизошла до того, чтобы оставить потомкам сведения о европейских первооткрывателях Африки, почтила память наиболее видных монументами и мемориальными плитами.

А вот предшественникам их, далеким и не очень далеким, не досталось ничего. Их имена если и уцелели, то только в обрывочных свидетельствах античных авторов да средневековых хронистов, случайно зарегистрировавших тот или иной рассказ, который дошел до их ушей.

Об Африке написано множество книг. Писать их начали столетия назад. Первые путешественники прилежно рассказывали любознательным европейским горожанам о жарких странах с диковинными зверями и удивительными, непохожими на обычных людей жителями. То были описания дальних земель сродни рассказам Геродота и Марко Поло.

Однако времена «собакоголовых людей» и «тех, кто ходит с глазами, расположенными на груди», прошли довольно быстро. Африку стали не только описывать, ее начали изучать.

И все-таки век изучения Африки короток. Америке «повезло» больше. Первые испанские хронисты оставили множество фолиантов, набитых сведениями о чудесах Нового Света, о его меднокожих жителях, богатствах, богах и пирамидах. Лучшего «путеводителя» для будущих конкистадоров и искателей Эльдорадо и не придумать.

Об Африке сначала писали в основном арабы. Это понятно: они жили к ней ближе всех других народов. Но и арабы рассказывали только о районах Черного континента, не слишком удаленных от их стран: забираться глубже было и дорого и опасно. Что же говорить о первых европейцах, не обладавших навыками езды на верблюдах и необходимым знанием местных наречий! (А как помогло это впоследствии некоторым европейцам! Вспомните хотя бы Генриха Барта и Альфреда Брема, проникших в неведомые районы континента верхом на верблюдах, или, хотя это было в Азии, Арминия Вамбери, венгерского путешественника, знавшего множество языков и открывшего Европе малоизвестный доселе мир мусульманского Востока.)

Вот и ждала Европа середины XV века, когда появились корабли, достаточно надежные для того, чтобы доставить ее посланцев к берегам далекой Африки. Впрочем, не будем переоценивать и окрашивать в розовый цвет достижения Европы в освоении Африканского континента. Вспомним, какие последствия имели для судеб многих племен и народностей экспедиции Нахтигаля и Стенли, Рольфса и Парка: следом за ними пошли колониальные войска… Некоторые африканские ученые не без основания считают, что Африку никто не открывал. С таким же успехом африканцы, приезжавшие в Европу, открывали ее для себя.

На первый взгляд может показаться странным: какая связь между колесницами в Сахаре и маленькой крепостью в Мозамбикском проливе, двумя географическими точками, разделенными тысячами километров? Но связь между ними самая непосредственная. Это своеобразные вехи исследования Африки. Если колесницы близки к началу этого длинного пути, то крепость Сан-Лоренсу — уже заключительная стадия. Конечно, потом будут Ливингстон и Голуб, Парк и Клаппертон, Юнкер и Тинне. Будут XVIII, XIX, XX века с их удивительными открытиями, победами и поражениями, жертвами и триумфами, таинственными исчезновениями и возвращениями героев. Но нам важно другое — то, что было до европейского проникновения. Все, что было позже, описано и классифицировано достаточно подробно. А то, что было прежде, известно плохо, зачастую вообще неизвестно. Кто были люди, первыми из европейцев познакомившиеся с Африкой? Где они странствовали и к чему стремились?

Читатель, наверное, слышал о фульбе — загадочном народе, живущем в Западной Африке. Ученые до сих пор не могут сказать точно, где их родина. Мы рассмотрим гипотезы происхождения фульбе, используя при этом знание их языка, приобретенное в Московском университете. Слышал читатель и о гуанчах — коренном населении Канарских островов у северо-западных берегов Африки. По одним предположениям, испанцы истребили всех гуанчей еще в средние века, по другим — они выжили и искать их следует среди сегодняшних жителей островов. Прошлое гуанчей, как и родословная фульбе, тоже неясно, и читать страницы их истории ученым еще предстоит.

Обратимся мы и к колесницам в Сахаре, с которых начали наш разговор. Кому они принадлежали, исчезли ли без следа потомки этих людей? Разыщем вместе с археологами останки погибшей армии персидского военачальника Камбиза и подумаем над разгадкой тайны наскальных рисунков в Юго-Западной Африке — ансамбля Белой Дамы. Попробуем убедиться в справедливости утверждения Геродота об успешном плавании вокруг Черного континента финикийских мореходов в VI веке до н. э. и побываем на Мадагаскаре, родине гигантской птицы эпиорниса.

Многое, конечно, осталось за пределами этой небольшой книги об Африке. Цель ее вовсе не в том, чтобы дать развернутую, обобщающую картину истории континента. Автору хотелось рассказать о том, что в этой истории особенно заинтересовало его, заставило обратиться за помощью к старым и новым книгам и статьям ученых, к людям, посвятившим изучению Африки столько лет жизни; о том, что в конечном счете побудило его поехать в Африку, работать там, знакомиться и дружить с африканцами.

Итак, мы перелистаем лишь некоторые странички истории континента. Заглянем в записки путешественников и античных авторов, работы историков, археологов, лингвистов, зоологов и геологов. Без этих трудов было бы невозможно написать этот скромный труд. Автор весьма признателен исследователям, чья помощь и чей совет способствовали освещению того или иного сюжета, — Г. Зубко, Л. Куббелю, Э. Львовой, а также В. Гуляеву, Ю. Кобищанову, Ю. Поплинскому, А. Хазанову, труды которых были незаменимым источником ценной информации.

Часть первая Задолго до Синдбада

В тени старой крепости

— Добрый день! — Старый служитель в поношенном черном костюме почтительно поднялся навстречу и распахнул дверь. — Сегодня вы первый. С утра никого. — И он снова уселся на скрипучий стул у ворот. Крепость приняла меня в свои стены.

Жарко, очень жарко сейчас в Мапуту. По всем прогнозам давно должна начаться осень Южного полушария с ее благодатным ветерком и прохладой, но дни проходят, а жара остается. Все живое инстинктивно тянется к тени. Я тоже поскорее нырнул в узкий проход между стенами и устроился на скамеечке возле большого колодца. Сейчас это экспонат. Когда-то он выполнял свое прямое назначение. Когда-то… Снова, г. который уже раз, я медленно обвел взглядом каменные постройки. Меня опять охватило волнение.

Мы и они… Пас разделяют столетия. Мы никогда не услышим их голосов, не почувствуем запаха их пищи, не различим скрипа деревянных досок под их башмаками, не увидим красных крестов на полощущихся полотняных парусах их каравелл. Мы и они… Что мы знаем о них? Лишь то, что сохранили немногочисленные хроники, карты и книги на старопортугальском. И еще: мы можем посмотреть полуистлевшие камзолы и потускневшие регалии в музеях, можем пощупать нагретые солнцем каменные стены их крепости, погладить стволы их пушек… Но знаем мы ничтожно мало. Король Жуан I был хитрым, принц Генрих Мореплаватель— смелым и любознательным, путешественник Барруш — умным и проницательным. А чем они жили? О чем мечтал принц Генрих в далеком XV веке? Нам этого уже не узнать. Те крохи, что дошли до нас, дают лишь схему — перечень замыслов и свершений, добрых и дурных дел, плаваний, приказов, казней, восхождений на престол, свержений правителей…


За этими некогда неприступными стенами несколько столетий назад кипела жизнь. Сегодня на территории старой португальской твердыни на берегу залива Делагоа находится Музей старинного оружия и геральдики

С каждым годом все дальше и дальше уходит это время. Стираются образы, рассыпаются в прах паруса и деревянные корпуса судов. Потомки давно уже забыли о делах своих предков. От них не осталось следа. Вот только старая португальская крепость на берегу залива Делагоа. Через каждые десять метров из бойниц торчат жерла четырехдюймовых пушек. Обстреливалось практически все пространство на десятки метров вокруг форта. Если бы пушки выстрелили сейчас, то сбили бы пальмы вокруг, вышибли бы стекла в представительстве южноафриканской авиакомпании, повредили бы здание порта. Конечно, они этого уже не сделают, это фантастично. Но не ловим ли мы себя на мысли, что стрельба из таких пушек вообще нереальна, как нереально и то, что эта крепость жила, что там варили обед и ложились спать, любили и строили козни, готовились в дальние походы в глубь страны и копили награбленные ценности? Время берет свое: прошлое покрывается дымкой нереальности. А ведь все это было…

Началось это очень давно, задолго до того, как была построена крепость. Здесь, на территории Мозамбика, белых людей пока не знали.

…Вспоминается одна интересная встреча в Понта-ду-Оуру («Золотой бухте»), на крайнем юге страны, которую первые португальские мореходы поначалу не заметили.

Группа рыбаков-шангана, поймавших несколько часов назад двухметровую акулу, сидела на песке, ожидая, пока сварится маниока. Вода долго не закипала, но люди терпеливо ждали; главный — седой старик с морщинистыми руками — водил пальцем ноги по песку, вырисовывая какие-то фигуры. Я подошел поближе и протянул детям несколько конфет. Старик посмотрел в мою сторону и спросил на языке шангана: «Сколько стоит?» Я отрицательно замотал головой, а про себя подумал: «Не очень-то их здесь баловали португальцы, раз даже пустяковые подарки они не хотят принимать безвозмездно…» А когда рыбаки поели и ушли в поселок, я подошел к рисункам, оставленным стариком на мокром песке.

На гладкой желтой поверхности мелкого кварцевого песка старый рыбак нарисовал несколько лодок, людей, вооруженных гарпунами, и три рыбины. Лодки были закругленные, похожие на те, что сегодня используют шангана при рыбной ловле вблизи берегов. Рисунок старика живо напомнил наскальные изображения, найденные в последние годы в отдельных районах Южной Африки, и один давний спор антропологов, археологов и ихтиологов.

В поездках по Центральному Мозамбику я не раз видел различные приспособления для рыбной ловли: запруды на тихих, поросших тростником речках, плетеные круглые силки-загоны, длинные прочные удилища рыбаков, подстерегающих добычу по пояс в воде, спокойно переносящих укусы комаров и пиявок.

— Давно вы этим занимаетесь? — задавал я один и тот же вопрос жителям Муйане и Муррупулы, Алто Молокуэ и Нуапарры.


Островком старины стоит крепость среди современных зданий Мапуту. От шума, пыли и выхлопных газов она укрыта зеленым поясом деревьев

— Нет, со времени, когда пришли белые.

— А кто вас этому научил?

— Мы научились этому от отцов, а те — от дедов.

— А деды? От кого переняли опыт деды?

— Деды научились у белых охотников и рыболовов— у португальцев, которые жили здесь.

Большинство местных африканских рыбаков считали своими учителями португальских колонистов, привезших с собой снасти, лодки, лесу.

— А до португальцев?

— До них мы не рыбачили…

Продолжать расспросы было бесполезно, не было с собой доказательств — копий наскальных рисунков, найденных в этих краях. Они лежали дома, в Москве. И на них ясно были видны рыбаки, лодки, гарпуны, даже мелкая рыбешка, даже рябь на воде. И все рисунки очень старые.

Значит, современные африканские рыболовы заблуждаются? Выходит, у них были предшественники? Но почему они о них ничего не знают? Почему не сохранилась традиция? Где легенды, исторические свидетельства? Может быть, это были не банту — не представители той большой языковой группы, которая сейчас населяет южную треть Африканского континента, а какой-то другой народ? Ведь шангана и макуа пришли сюда сравнительно поздно. Не поискать ли в других пластах истории Юго-Восточной Африки?.. Все эти вопросы до сих пор задают себе африканисты. Ответа ждали долго. И вот недавно, перелистывая старые книги о Мозамбике, историки нашли описание кораблекрушения португальского судна «Сан-Томе», составленное в 1589 году Диогу ду Коуту. Потерпевшие были выброшены на берег около бухты Сент-Люсия и оттуда шли на север по берегу до Софалы. По дороге в одном из селений они встретили португальца, который поведал им такую историю: «Поднявшись на судне вверх по реке в торговых целях (к сожалению, название реки не приводится), я обнаружил людей на маленьких лодках, ловивших рыбу, и отметил, что когда они хотят получить что-нибудь с берега, то направляют лодки к месту, откуда могут быть хорошо услышаны, и подают сигналы в виде свистков, по которым жители деревни и подносят им все, что нужно, ибо понимают смысл этих звуков, хотя и имеют свой язык, отличный от всех языков в округе…»

Не здесь ли, в этих нескольких строчках, кроется разгадка таинственных рыболовов? Щелкающий, свистящий язык, отличный, как сказано у хрониста, от всех языков в округе, был только у готтентотов. Потерпевшим в 1622 году крушение морякам они вынесли молодую овцу и молоко в кувшинах. В этом же обширном районе помещает их крупнейший исследователь истории Южной Африки Джордж Тил. Он пишет, что банту, жившие к югу от бухты Делагоа, вообще не употребляли в пищу рыбу. Выходит, что до конца прошлого века банту в этом районе почти не использовали лодок. А готтентоты использовали. Так не они ли были подлинными учителями нынешних рыболовов-банту? Ничего не говорит об этом устная традиция макуа и шангана, молчат легенды племени тонга. Только наскальные рисунки, найденные в пяти-шести точках Мозамбика, Южной Африки, Лесото и Малави, сохраняют память о таинственных африканцах, которые на заре нашей эры на маленьких круглых лодках с якорями пошли однажды по рекам и по морю, захватив гарпуны, и, отведав рыбы, сделали рыболовство своим постоянным занятием…


Наскальные рисунки, изображающие рыболовов, встречаются в Юго-Восточной Африке редко. Тем интереснее сцена охоты на крупную морскую рыбу у берегов Мозамбика

Этот период истории у африканистов принято называть «временем до европейской колонизации». В Европе шел X, а может быть, XIII век — Африке это было безразлично. Тут вели счет по правителям, лунам, религиозным праздникам, солнечным затмениям и урожаям. Юго-Восточная Африка только-только научилась возделывать зерновые, жила охотой, собирательством и морским промыслом. Всюду, где жили готтентоты, было распространено скотоводство. На развалинах смитфилдской и уилтонской археологических культур рождались новые производственные отношения. Об этих временах мы знаем очень мало. Но люди этих времен были одаренными художниками, они умели рисовать на скалах, использовали окиси железа лимонит и гематит для получения желтого и красного цветов. Они делали прекрасные изображения самих себя, животных, рыб, птиц. Они умели видеть красоту. Значит, у них было чувство прекрасного? Но ведь именно это отрицали первые белые, пришедшие сюда в XV веке. Легкие и крепкие суда африканцев намного опередили по скорости и устойчивости тяжелые и неуклюжие барки и каравеллы Европы. Их рудокопы и старатели добывали золото в шахтах и наносах рек в таких количествах, какие не снились даже средневековым европейским алхимикам. Правда, у них не было пороха и ружей, и это их погубило.

— Кто кого обучил, белые — африканцев или наоборот? — спрашивают некоторые у своих оппонентов.

— Вспомните — ведь белые люди были для них богами! — отвечают те.

— Богами? Но ведь «божественность» их ограничивалась белым цветом кожи — ритуальным, священным цветом для многих африканских народов, — отвечают первые. — В остальном они были захватчиками, наглыми и бесцеремонными расхитителями африканских народных ценностей.

— Но европейцы были любопытны, одержимы желанием открывать новые земли! — говорят одни.

— Таких были единицы, — отвечают другие. — У всех исследовательских плаваний португальцев была одна цель — добыть золото и рабов, пряности и слоновую кость.

Споры об этом еще долго не кончатся. Но здесь, в тени старой крепости, их не слышно. Тихо плещут волны за стеной. На боку невысокой башенки сидит, как изваяние, крупная серая ящерица. Время как будто остановилось. Какой сейчас год? Может быть, 1415-й?

…Его принято считать началом морской экспансии Португалии. Захват Сеуты королем Жуаном I. Кампания, о которой ничего не было бы известно, если бы не хроника Гомиша Эанниша Азурары, рассказавшая о войне Жуана I с «неверными». «Неверные» были для короля ловкой отговоркой, ему нужно было другое — золото, текущее по караванным путям из Африки через Сеуту. И еще: раз и навсегда уничтожить мусульманское пиратство в районе Гибралтара. Подлинный зачинщик захвата города придворный авантюрист Жуан Афонсу ди Аленкер быстро понял, какую прибыль может дать город: и золото Африки, и мусульманский флот Средиземноморья. О «золотых дорогах» португальцы были хорошо осведомлены благодаря арабским и европейским картографам. Но вот они узнают, что там есть не только золото, но и пряности, слоновая кость, рабы. В Европу проникают фантастические рассказы о могущественной африканской империи Мали, о Мансе Мусе, ее правителе, совершившем знаменитое «золотое» паломничество в Мекку. По преданию, правитель усыпал золотом весь свой путь из Западной Африки в Аравию. Манса Муса умирает в 1337 году, а через семь лет Анжелино Дульсерт уже доделывает на Мальорке знаменитую карту мира с «королевством Мелли». Появляются другие карты. Конечно же, они становятся известны португальскому двору.

Незадолго до экспедиции в Сеуту Жуан Афонсу ди Аленкер посылает в город агента — узнать, сколь велика торговля золотом. Агент возвращается и расписывает красоты порта и богатство городских жителей. История сохранила подробности захвата Сеуты, но мы их опускаем. Нам важен результат. В июле 1415 года армада подняла паруса 200 судов с 20 тысячами войск на борту. 15 августа город захвачен с необычайной легкостью. Среди воинов, участвующих в штурме, — молодой принц Генрих. Через несколько лет он станет известен как Генрих Мореплаватель.

Из разговоров с жителями, с пленными защитниками города, из прочитанных бумаг Генрих черпает обширную информацию о Северо-Западной Африке. Хронист Азурара, писавший еще до смерти Генриха, выдвинул несколько предположений о том, что же побудило принца начать многочисленные морские предприятия. Первое — это атмосфера европейского Ренессанса: принц хотел выяснить, что там, за границами современных ему сведений, которые простирались не далее Канарских островов и мыса Бохадор. Затем — ему нужны были хорошие порты для торговли и ремонта судов. Третье — это усиливающееся арабское влияние в Африке. Португалии надо было спешить. И еще — распространение христианской веры. Генрих надеялся найти в отдаленных районах материка поддержку христиан. Уверенность эта, несомненно, основывалась на легенде о пресвитере Иоанне, слухи о котором ползли по Европе с середины XII века. В 1165 году по европейским столицам ходило письмо, якобы написанное самим Иоанном императору Византии. «Я, пресвитер Иоанн, — говорилось в нем, — правитель из правителей, под небесами я самый сильный и богатый, семьдесят два царя подчиняются мне…» Предполагают, что это письмо было специально сфабриковано, чтобы подлить масла в огонь крестовых походов.

С 1422 года Генрих посылает суда вдоль африканского побережья к югу от Марокко. Главная задача — одолеть мыс Бохадор — «Кабу ди Нау» («мыс нет»). Сахара здесь вплотную подступает к океану, и нет ни малейших признаков растительности. Ветер дует с севера, и возвращаться трудно. Хронист и путешественник Пашеку Перейра напишет в 1515 году: «Кто дойдет до Мыса Нет — вернется или нет». Но вот преодолены и эти трудности. Помогает опыт длительных плаваний на Азорские острова и Мадейру. Наконец, Жил Эанниш огибает мыс Бохадор и возвращается на родину в 1434 году. Через два года Балдайя доходит до бухты Рио-де-Оро. Там он видит тысячи тюленей. Шкуры и жир животных создают материальную основу для доследующих экспедиций.

Вскоре после этого воодушевленные успехом португальские моряки под началом Генриха и его младшего брата Фернанду хотят сделать невыполнимое — захватить Танжер. Но кусок оказывается не по зубам. Арабы сбрасывают португальцев в море. Пленным морякам танжерцы обещают жизнь при условии отказа от Сеуты. В залог арабы оставляют у себя Фернанду. Но ему так и не суждено увидеть родных берегов, ибо упрямые португальцы не отдают города.

Появляется новый тип судна — каравелла. Они имелись в Португалии еще в XIII веке, но то были убогие, одномачтовые суденышки, годные лишь для рыболовства и каботажного плавания. В XV веке они вырастают в крупные, трехмачтовые корабли с высокими бортами. На них в 1441 году Нунью Триштан доплывает до мыса Кап-Блан (там сейчас находится город Нуадибу), в Северной Мавритании, и захватывает пленных, которые рассказывают массу интересного о торговле золотом в Сахаре. Все это обещает баснословные прибыли. Африканское Эльдорадо сводит с ума авантюристов. Экспедиции следуют одна за другой. Триштан открывает устье Сенегала — реки, отделяющей Сахару от остальной Западной Африки. В это же время Диниш Диаш впервые высаживается на островах Зеленого Мыса, а через некоторое время тот же Триштан решается подняться вверх по реке Гамбии, и его настигает смерть от руки местных жителей, не желающих отправляться в рабство.

Принц Генрих продолжает осуществлять весь контроль за плаваниями вдоль африканских берегов. Венецианец Альвизе де Кадамосто, посетивший Западную Африку с разрешения принца, сообщает, что из одной лишь торговой фактории к югу от Кап-Блана ежегодно отправляется в Португалию 800 рабов. Африка начинает платить свою печальную дань Европе. Кровавая заря работорговли захватывает пока лишь краешек Черного континента.

…Крепость, где я нахожусь, — крупное прямоугольное сооружение с большим внутренним двором и крытыми помещениями вдоль стен. Служитель регулярно и старательно поливает и подстригает газон. Вдоль периметра форта проложены бетонные дорожки для осмотра. Они проходят как раз под стенами, поэтому там можно укрыться от жаркого солнца. Стены — пять-шесть метров высотой, слегка наклонные, с узкими высокими бойницами по всем сторонам форта. Опасность может прийти и с моря и с суши, и надо быть готовым ко всему…

История этого времени изобилует датами и фамилиями. В 1452 году в Лиссабон прибывает эфиопский посол. Генрих получает новые данные о Восточной Африке. Педру да Синтра доплывает до Сьерра-Леоне. Это граница тогдашних знаний об Африке. В 1460 году Генрих умирает. Через год Диогу Гомиш достигает территории сегодняшней Либерии. Порты Португалии не успевают принимать африканские «дары». Кажется, конец исследованиям, все получено сполна. Но нет. 1471 год. Жуан ди Сантарен и Педру ди Эшковар добираются до Ганы. Фернан ду По открывает в заливе Биафра остров и называет его Формозой, но за островом закрепляется имя открывателя — Фернандо-По. Сменяются португальские короли. 1482 год. Корабли Диогу ди Кана покидают Португалию и берут курс на юг. Кан достигает устья Конго. «Неоткрытое» пространство, остающееся до Индийского океана, заметно сокращается. Во второй раз Каи добирается до Юго-Западной Африки и оставляет там каменную плиту — падран. Прочитать ее сейчас невозможно: ветер и дождь смыли все буквы. Но это действительно плита Кана.

Карты тех времен поведали о трудностях, которые испытывали мореходы, упрямо двигавшиеся на юг. Но они шли и шли… Сегодняшние ученые проделали титанический труд, отождествив почти все португальские названия тех лет с современной топонимикой Южной Африки. Стало ясно, как долго, лига за лигой, продвигались вперед каравеллы. Проходит несколько лет, и меняются имена. Бартоломеу Диаш и Васко да Гама. Эти высвечены в истории ярче всех остальных. Начинается прелюдия открытия Мозамбика. Подходит к концу XV век. События последующих лет расписаны по месяцам. Португальцы уже в Юго-Восточной Африке. (Крепости, во дворе которой я сейчас сижу, еще не было.) Каравеллы сгоряча прошли мимо этих благословенных мест. Бухта Делагоа послужит верой и правдой их детям.

В 1498 году в Иньярриме моряки да Гамы впервые встречаются с бантуязычными племенами. Люди здесь живут в соломенных хижинах, и женщин больше, чем мужчин. У них копья, стрелы и ассегаи с железными наконечниками — это португальцы замечают сразу. «Наверное, в районе много меди», — говорят себе капитаны, разглядывая украшения африканцев. А те подносят мореходам калебасы с пресной водой. Знакомство состоялось. Страну эту называют «Терра ди Боа Женте» — «земля добрых людей». (Отметим, что обработка железа не была в диковинку в этой части Африки. Племена плавили железо уже во II веке н. э. в верхнем течении Замбези, в V веке — на территории Свазиленда, в XI веке — на территории Трансвааля; точные методы радиокарбонной датировки сильно подняли престиж африканских народов.)


Методы добычи золота из аллювиев рек не менялись в Мозамбике столетиями. Старатель только что наполнил лоток песком со дна реки Намирроэ. На дне лотка останутся несколько крупинок золота, а возможно, и частички танталита.

22 января корабли бросают якорь в широком устье реки, окаймленном зарослями мангров. Это Келимане. Тридцать два дня гостят здесь суда. Местные жители «все черные и хорошо сложены, одежда их состоит из матерчатой повязки вокруг бедер, а вожди одеты богаче», — отмечает в дневнике капитан одной из каравелл. Название португальцы дают тоже в розовом свете: «Риу душ Бонш Синаиш» — «река добрых знаков». 2 марта эскадра подходит к острову Мозамбик. Дневник гласит: «Люди этого острова достаточно темнокожи и хорошо сложены. Они исламской веры и говорят, как мавры. Одежда их из тонких хлопковых тканей, богато украшенных. Оружие и посуда позолочены и посеребрены. Они купцы и торгуют с белыми маврами, которые приплывают сюда на судах с севера». Благодаря моряку, который когда-то был в плену у африканцев и знает арабский язык, португальцы получают много сведений о побережье, о его городах и торговле. Они впервые слышат об империи Мономотапа, о ее золоте.

Золото, золото, золото. Его блеск стоял перед глазами португальцев во время всех их плаваний. Не правы те, кто утверждает, будто их одолевала жажда странствий. Их одолевала жажда золота. Могучая, неудержимая тяга. Не исчезающий ни на минуту образ желтого тяжелого металла в слитках, в песке, в монетах. Африканское Эльдорадо…

Пожалуй, уже целое столетие длится среди историков и географов спор о том, что же побудило португальцев начать великую эпопею открытий. В применении к Мозамбику можно ответить однозначно: нужна была земля Мономотапы, хранящая серебро, золото, медь.

Софала, Сеа, Келимане, Тете были теми фортами, откуда дорога лежала прямехонько в таинственные дебри, «где золото часто путали с обычным песком», а богатства местных правителей и вовсе не поддавались счету. Авантюристы, обезумевшие от таких сведений, заключали с королем соглашения о разделе — в случае благоприятного исхода того или иного предприятия — добычи: золота, серебра, свинца, железа. Но шли годы и десятилетия, а Мономотапа отражала все нападения, истребляла лихорадкой и малярией разведывательные отряды, топила в болотах экспедиционные корпуса.

Португальский исследователь Оливейра Болеу работал полгода в архивах Гоа (Индия) и обнаружил множество документов, относящихся к истории освоения мозамбикских территорий. В частности, он нашел такие строчки. В письме от 6 марта 1633 года король Филипп III «рекомендует» вице-королю Индии Конде ди Линьярешу послать в Келимане две каравеллы с солдатами и двадцать землекопов для разведки и определения количества цветных металлов, что тот и делает. Экспедиция славно поработала и доложила, что «множество металлов имеется там открыто и на стадии обнаружения». Члены группы — не упускать же удобного случая! — прихватили и попавших под руку рабов.

Одновременно с этим письмом король направляет другое, на этот раз губернатору Мозамбика, выражая надежду, что богатства Мономотапы наверняка послужат на благо португальской короны: «да чтобы люди, посланные для работ, не показали ложных мест, иначе несдобровать им», — добавляет король.

Среди месторождений цветных металлов, разведанных в те годы, оказались территории, сохраняющие значимость до наших дней; Маника, Тете, Замбезия…

А страсти продолжают накаляться. Португальцы выуживают на свет один арабский манускрипт за другим. Аль-Идриси пишет о золотых самородках в стране до одного ратля весом (около 450 граммов); золото плавят в пламени горящего коровьего навоза без помощи ртути. Золото лежит прямо на берегу океана и в аллювиях рек… Этому географу вторит добрый десяток других.

…Через месяц суда приходят на остров Момбаса. Шейх острова привечает да Гаму сахарным тростником, и лимонами. Но португальцы не глядят на угощение, они смотрят на кольца, браслеты и подвески. Сразу же после выхода из Момбасы они захватывают бангала — небольшое местное суденышко, груженное серебром и золотом. Чуть позже флотилия берет на борт арабского лоцмана Ахмеда ибн Маджида и 24 апреля, с юго-западным муссоном отбывает в Индию.

Время переваливает в XVI век. В 1505 году португальцы захватывают Софалу. История сохранила десятки имен и дат. Кажется, с этого времени все в эпопее португальской колонизации Мозамбика становится ясным.

…Я вышел из своего укрытия и поднялся наверх. Вдоль всего периметра крепости тянется площадка, где некогда находились защитники форта. Здесь лежали груды ядер, бочки со смолой, горели костры. Каменные плиты сохранили следы былой деятельности жителей форта. Камень потрескался и стерся. Отсюда, сверху, виден весь залив. Каравеллы подходили с востока, из океана, и бросали якорь в кабельтове от берега. Сейчас там стоит полузатонувшая баржа. Тогда не было бетонной набережной и ровного ряда пальм, они росли беспорядочно. Воздух был намного чище.

По пологому спуску я вновь сошел на поросшую травой площадку. Поймал себя на том, что опять думаю о событиях, отдаленных от нас на столетия. Наверное, это влияние старой крепости.

Перед тем как рассказать о человеке, чье незримое присутствие постоянно ощущаешь в стенах форта, вспомним еще одно недавнее открытие, связанное с историей первых европейских плаваний в этих водах. Сейчас об этой истории мне напомнил капский голубь, парящий в сиреневатом небе над крепостью.

Капский голубь — одна из разновидностей буревестника, величиной с обыкновенного голубя (отсюда и возникло название «голубь») — нечастый гость побережья Мозамбика. В имени, которое дали ему португальские и голландские моряки, слово «кап» (мыс). Это птица Южного полушария, птица трех океанов. Капский голубь — добрый спутник моряков. Радуются его появлению команды огромных океанских лайнеров и танкеров, проходящих у побережья Южной Африки. Радовались ему и первые португальские мореходы: ведь эта птица напоминала им о далекой родине…

Как известно, в 1497–1498 годах Васко да Гама открыл морской путь в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. С тех пор португальские суда стали ходить в Южную Азию ежегодно. В 1505 году в одном из таких плаваний (а именно в экспедиции вице-короля Индии Франсишку д’Алмейды) участвовали два немецких купца — Ганс Майер и Бальтазар Шпрингер, представлявшие южногерманские торговые дома.

Шпрингер родился в Вильсе-на-Лехе в 14… году (точнее дата не проясняется). 15 января 1505 года он приехал из Антверпена в Лиссабон, а 23 марта отбыл в Индию на «Леонардо», одном из судов д’Алмейды. В начале апреля, миновав Мадейру и Канарские острова, корабли достигли Гвинейского побережья. 18 июля флот подошел к берегам Мозамбика, так и не увидев мыса Доброй Надежды. Перед тем как плыть в Индию — в Каликут, войско д’Алмейды отвоевало у арабов Килву и Момбасу. Затем португальцы отправились в Индию и в марте 1506 года, нагрузив корабли перцем, отбыли на родину. Шторм, разразившийся в середине июля, разметал суда по океану. Корабль, везший Шпрингера, бросил якорь в месте, позднее названном бухтой Моссел, в Южной Африке. Там моряки починили корабль и взяли запас свежей воды. 15 ноября 1506 года суда вернулись в Португалию. Больше ничего о Шпрингере неизвестно, кроме того, что в 1509 году он опубликовал рассказ о своем путешествии. У книги было длинное название, в переводе со старонемецкого приблизительно означавшее: «О познавательном плавании по пути к неизвестным островам и королевствам, разысканным могущественным королем португальским, а также об обычаях, порядках и поведении народов и племен, там обитающих…».


Охота на слонов, устроенная готтентотами. Гравюра иллюстрирует первые отчеты европейцев, побывавших в Южной Африке

В 1508 году Ганс Бургкмайр Старший, известный художник из Аугсбурга, опубликовал несколько гравюр, иллюстрировавших поездку Шпрингера. Вторая из них озаглавлена «В Аллаго». Что за Аллаго имел в виду автор? Может быть, он хотел сказать «алла Гоа» «в Гоа» (сравните Делагоа — название залива близ Мапуту в Мозамбике, то есть «из Гоа») и таким образом обозначить порт, где останавливались суда по пути в Индию? В тексте Шпрингера, сопровождающем гравюру, говорится, что, после того как моряки покинули Гвинею, они пришли в Аллаго. Есть в тексте и слово «Софален» (район провинции Софала в сегодняшнем Мозамбике), где были «люди точно такие, как на этих картинках». Одеждой им служили шкуры и кожа животных. Некоторые мужчины мазали голову дегтем. Жилища их находились под землей. В стране той было много рогатого скота, овец и свиней. Это был край изобилия, с отличной водой и благоуханной растительностью. Язык его обитателей был щелкающий. Денег не было, но имелось железо, которое они и использовали при обмене на товары. Оружием служили длинные копья и камни, которые они бросали очень ловко. В стране их много колючек, и поэтому они ходили в своеобразных матерчатых сандалиях, чтобы не пораниться, как и видно на рисунке…

Шкуры животных, упомянутые Шпрингером и изображенные Бургкмайром, отмечались и последующими наблюдателями у готтентотов. Их носили лишь богатые, в то время как остальные ходили обнаженными. Накидки эти назывались «каррос» (форма, образованная первыми голландцами от готтентотского «корос»— «кожа», «небольшое укрытие»). На гравюре видно, что каррос держится на плечах благодаря двум кожаным ремням вокруг шеи. Такое же описание оставили в 1719 году некоторые внимательные наблюдатели жизни готтентотов. Своеобразная набедренная повязка, нарисованная Бургкмайром, также имеет аналогии в описаниях готтентотов, оставленных одним неизвестным автором в 1504 году.

Одетая в каррос женщина несет на голове шкуру какого-то животного. С плеч свешиваются его лапы, а через плечо у женщины висят лямки, на которых держится ребенок. (Отметим, что эта древняя традиция ношения детей «выжила» и дошла до наших дней. Такое можно часто встретить в современном Мозамбике.) На одной гравюре ребенок у женщины с правой стороны, он сосет грудь. На другой гравюре ребенок слева и просто спокойно сидит. На обоих рисунках на поясе женщины висит горшок. Но на первом горшок со сливом, а на втором — без слива. Нарисованный горшок весьма похож на европейские горшки того времени; видимо, это просто набросок художника. На обеих гравюрах все люди с серьгами, однако на второй у младенца серег нет.

Мужчина, мальчик и младенец на гравюре изображены со странными круглыми предметами в волосах, а у мужчин они даже в бороде. Это могут быть своеобразные украшения готтентотов — раковины или бусины. Многие наблюдатели сообщают, что еще в XVII веке готтентоты украшали волосы стеклянными бусами, кусочками меди, пуговицами, монетами и раковинами. Не исключено, что круглыми предметами художник пытался передать курчавость их волос. Бороды у готтентотов были нечасты, но все же встречались.

На первой гравюре мужчина и мальчик держат длинные палки, в то время как на второй у мальчика палки нет, а палка женщины лежит у ее ног на земле. Более поздние путешественники отмечали у готтентотов палки «пирри» около метра длиной, а длинные копья, упомянутые Шпрингером, не что иное, как ассегаи ранних готтентотов. У него есть также строки о подземных жилищах. Вполне вероятно, что к началу XVI века многие готтентоты жили еще в пещерах и расщелинах скал на берегу моря, где их и увидели европейцы. Шведский путешественник Карл Юхан Андерсон, побывавший в Южной Африке в 1850 году, писал, что «готтентоты роют ямы и укрытия в гористой местности и спят там».

Жители, которых видел Шпрингер, владели крупным рогатым скотом, свиньями и овцами. Хорошо известно, что у ранних готтентотов действительно были стада, с которыми они кочевали от пастбища к пастбищу. Шпрингер также упоминает щелкающий язык, который в последующих своих записях называет быстрым, курьезным и единственным в своем роде. Этот язык упоминался всеми, кто встречался с готтентотами, и он дожил до наших дней.

Таким образом, в записях Шпрингера и рисунках Бургкмайра имеются этнографические данные, которые доказывают, что во время своего путешествия немец встречался на побережье Юго-Восточной Африки именно с готтентотами. Конечно, у бушменов тоже щелкающий язык, но у них нет других особенностей, отмеченных Шпрингером: например, они не имеют скота. А племена банту, имевшие скот, не имели щелкающего языка. Правда, в языках некоторых племен банту есть щелкающие звуки, но маловероятно, что именно это нечетко выраженное свойство было подмечено наблюдателями. К тому же к началу XVI века банту не дошли еще до тех районов, где Шпрингер видел готтентотов. Так что немецкий купец встретил именно готтентотов. Их же нарисовал для иллюстрации его рассказа художник Бургкмайр. Так Европа впервые увидела готтентотов…


Первые в Европе изображения готтентотов, иллюстрирующие записи Шпрингера

Одна фигура в истории освоения этих районов волнует исследователей. Антониу Фернандиш — «первооткрыватель Мономотапы» — так называют его португальские и английские исследователи. История эта необычна и полна загадок.

Не так давно в одном из лиссабонских архивов южноафриканский историк Эрик Аксельсон нашел странную карту. Она была составлена «каким-то белым», посетившим «очень-очень давно» империю Мономотапа, чей правитель был властителем Великих Золотых Шахт.

Известно об этом человеке очень мало. Прибыл ли он в Африку с флотом Васко да Гамы, или его доставили туда корабли другого путешественника — Педру Алвареша Кабрала, сказать трудно. В 1505 году он появляется в Софале. Что он там делает, неизвестно. О нем самом знают только, что он был беглецом из Португалии. За что Фернандиша там преследовали, неясно. Вместо наказания он выхлопотал себе поездку в Африку. По тогдашним временам такая поездка была равносильна наказанию. О нем проблескивают какие-то сведения у португальского хрониста Жуана ди Барруша: «Были они в городе Килоа (Килва. — Авт.), и там находился Антониу Фернандиш, морской плотник, которого оставил там Педру Алвареш, и карта при нем была…» Какая карта? Наверное, достаточно важная, раз о ней упоминает Барруш. А карта действительно была у Фернандиша наиважнейшая. В Килве он, если верить Баррушу, собирает информацию о том, что «происходит у этих недобродушных людей с обычаями явно варварскими», то есть у жителей внутренних районов Юго-Восточной Африки. Фернандиш знакомится с африканцем Мафамеде Анкони, который сообщает ему массу интересных сведений. В 1514 году он собирается в первое опаснейшее путешествие в глубь Африки. «Первый белый человек в Мономотапе» — так через 400 с лишним лет назовут его исследователи. Удалось установить месяц отправки Фернандиша в Африку. Афонсу д’Албукерки, второй вице-король Индии, сообщал из Гоа королю Португалии 25 октября 1514 года: «Официальные лица написали мне из Софалы, что нашелся человек, которому и было приказано открыть тот город в Беномотапе, откуда золото проистекает, и отправился он к маврам, о чем докладываю почтительнейше вашему величеству». По всей вероятности, письмо шло из Софалы в Гоа два месяца, и Фернандиш отбыл в конце июля, в сухой сезон, когда дороги не размыты и реки спокойно текут в своих берегах.

Сообщение о путешествии Антониу Фернандиша написал его соотечественник, хронист Гашпару Велозу, и немедленно отправил ко двору. При письме была та самая карта, которую и нашел в Лиссабоне Аксельсон.

Фернандиш был в Мономотапе два, а может быть, и три раза. Карта, составленная им, стоила всего золота Юго-Восточной Африки, но картографам тех времен не было дано оценить труд безвестного морского плотника. Прошли столетия, пока современные ученые смогли наложить на карту Фернандиша новейшую схему золотых и медных месторождений Мозамбика и Зимбабве и с удивлением обнаружили, что они совпали в мельчайших деталях! Откуда появилась такая карта у Фернандиша? Может быть, он сделал ее по образцу каких-то древних местных, неизвестных науке планов, находившихся в распоряжении правителя? Самое удивительное то, что на этой карте, датируемой 1514–1515 годами, нанесены месторождения, которые начали исследовать и разрабатывать только в начале и середине нашего века! А некоторые золотоносные жилы, указанные на карте, разведаны coвceм недавно. Значит, имей геологи эту карту чуть раньше, им не надо было бы производить разведочные работы?..

Следы Фернандиша теряются в первых десятилетиях XVI века. Как сложилась его судьба после путешествия? По одним данным, он женился на африканской красавице и ушел с ней в глубь континента, по другим — умер, так и не признанный современниками, неспособными оценить его подвиг.

Поражает другое. Фернандиш, несомненно, пользовался местными африканскими источниками для составления своей карты. Каких же высот должен был достичь уровень знаний мономотапских рудознатцев, если они смогли создать схему месторождений благородных металлов огромного района междуречья Замбези и Лимпопо? Может быть, им кто-нибудь помог? Ведь найдены же в Зимбабве осколки азиатского фарфора и египетские статуэтки… Плавали же по Индийскому океану мореходы из Индии и малайские рыбаки… Доказательств пока нет. Но ясно, что португальцы не были первыми. Воспользовавшись своим превосходством в оружии, они выжали из Мономотапы гигантские порции золота.

Навсегда канули в прошлое не только люди. Легендарные руины и надписи города Мамбоне многое рассказали бы исследователям, если бы те… нашли город. Он упоминается в хрониках XVII–XVIII веков. В эпоху торговли золотом, костью и рабами Мамбоне был перевалочным пунктом на пути к Мономотапе. Сейчас города не существует, его уничтожили речные наносы. Одно из самых ранних упоминаний — строчки священника Антониу Гомиша, написанные в 1648 году: «Дальше на юг (от Софалы. — Авт.) находится другое сооружение — как говорят, дворец царицы Савской. Есть там руины, и сообщают также, что ворота в них украшены золотом. Есть там и река по имени Саба…» Век спустя, в 1744 году, появляется новое свидетельство. Хронист Франсишку ди Санта Катарина, соблюдая свойственные его времени особенности стиля, сообщает: «Причиной, по которой мало ведется торговля, является то, что много грабежа совершается там, где возят золото; а простирается та торговля от Офира, про который говорят, что он самое древнее государство царицы Савской, и идет через Мамбоне. Оттуда можно плыть по реке Сави и посещать земли царя Соломона; так гласят надписи…» Итак, город находился в устье реки Сави. Сейчас там стоит город Нова Мамбоне. Старого, легендарного нет. А если поискать? — задались вопросом археологи. По их мнению, совпадающему с выводами гидрогеологов, искать ладо у речки Мукева, на островке Ньяманджева. Дело за малым — раскопать город! Знаменитый арабский лоцман Ахмед ибн Маджид называл Мамбоне портом, «откуда вывозилось чистое золото». А он не бросал слов на ветер.

…Неожиданно подступили сумерки. За полдня в крепости я подумал о многом. К сожалению, мысли мои были отрывочны и перескакивали с одного на другое. За эти часы меня никто не потревожил, ни одна живая душа не заглянула в старую крепость в Мапуту. «Здесь скучно и жарко, абсолютно нечего смотреть, — говорили мне когда-то. — Голые стены да пушки — эка невидаль…»


Огромный неизведанный континент лежал перед первыми европейскими путешественниками. Волны двух океанов мерно ударялись о берега Африки, так же как и пятьсот и тысячу лет назад. Только тогда к поросшим мангровами берегам, островам и устьям рек шли другие люди. Шли по морю из многих мест. Таких, что и не снились португальцам…

«Как мы находим дорогу? — произнес он. — Иногда это совсем легко: мы хорошо знаем берега, предки приходили сюда из Маската за много лет до нас. Над нашей головой — Вселенная с ее звездами. Мы узнаем звезды жаркого сезона и звезды холодных дней. Они всегда появляются в определенных местах, и по ним можно установить положение корабля. Такой-то порт лежит под той звездой, такой-то — под этой. А ведь есть еще и солнце… Зачем компас, когда оно укажет дорогу? Мы не спешим…» Так говорил южноафриканскому писателю Лоуренсу Грину старый, опытный моряк с Занзибара.

Каждый год из Аравии и Индии, из Персидского залива и Красного моря сюда, на восточноафриканское побережье, приходят сотни доу — небольших, но крепких суденышек с треугольными парусами. Капитанов итого «москитного флота» называют восточными викингами: их корабли, подобно ладьям северных мореходов, беспалубные. С викингами роднит их еще и мужество: плавать в огромном океане непросто. Плавание на доу — предприятие, переносящее нас к заре освоения Индийского океана.

Но так ли интересен и загадочен этот океан? Можно ли сравнивать его историю, судьбы стран и народов На его берегах с историей, скажем, Атлантического или Тихого океана? Может ли он соперничать с ними по числу тайн? Атлантика — это Колумб и доколумбовы плавания в Америку, тома литературы об Атлантиде, загадочные гуанчи, надписи на скалах Азорских островов, финикийские клады… Тихий океан — это тоже плавания в Америку, но только с другой стороны, полинезийцы, остров Пасхи, бальсовые плоты индейцев… А чем может «похвастать» Индийский?

Как оказалось, очень и очень многим.

Мадагаскар. Известно, что в древности этот остров был необитаем. Первые жители пришли сюда с Малайского архипелага. Когда и как они шли? Прямо по морю или… В некоторых мальгашских диалектах лингвисты обнаружили элементы санскрита. Мадагаскар и Индия? Разве это не новые звенья цепи океанских контактов? Мегалитические сооружения и стреловидные стелы встречаются по всему острову. Кто привез их на остров? Малайцы или… На лапе гигантской ископаемой птицы эпиорниса обнаружено бронзовое кольцо с печатью из Мохенджо-Даро пятитысячелетней давности. Опять Мадагаскар и Индия…

Окинем взглядом восточноафриканское побережье. Среди лодок местных жителей обнаружены точные аналоги индонезийских судов. И там и там абсолютно схожие каноэ с двойным балансиром. Самостоятельное возникновение? А если большинство ученых придерживаются иного мнения? Значит, Индонезия — Восточная Африка — еще один маршрут? И снова через Индийский океан…

Д. Мак-Айвср и Г. Кэтон-Томпсон нашли средневековый китайский фарфор в развалинах на территории народа машона, в Юго-Восточной Африке. Фрагмент древнекитайской керамики обнаружен в Северном Трансваале, а китайская монета — в одной из старых шахт комплекса Зимбабве. Р. Дарт утверждал, что странные головные уборы на рисунках бушменов явно китайские, и это пока никем не оспорено. Вот и новый маршрут: древний Китай — Зимбабве (имеется в виду территория республик Зимбабве и Мозамбика). Когда голландцы, впервые попавшие в Южную Африку, вступили в контакт с местными жителями, они почему-то назвали их «китайскими готтентотами». «Они отличаются от остальных готтентотов, — писали очевидцы, — у них узкие глаза и золотистый цвет кожи». Что это— проявление древнего антропологического типа или свидетельство былых контактов?

Археолог Г. Эрскин обнаружил в районе мозамбикского города Виланкулоша следы присутствия «заморских гостей» — плавильные печи, прядильную мастерскую и шурфы в известняковой толще. В этом районе до сих пор живет предание о том, что ежегодно арабы привозили из своих краев молодых людей, которые женились на местных девушках. Такие браки достаточно сильно отразились на антропологическом типе некоторых этнических групп этого района Юго-Восточной Африки. А в Иньямбане португальские исследователи Ф. Жюно и А. Рита-Феррейра застали еще живую память об арабе Фаро, культурном герое, которому приписывается привнесение на побережье многих видов полезных растений, заморской пищи.

Это лишь малая и даже не самая впечатляющая часть загадок, которые храпит пока многотысячелетняя история океана, обжитого людьми. Попытаемся хоть немного проникнуть в некоторые из этих тайн.

Уже в древнейших книгах, написанных на санскрите и пали, есть упоминания о качестве и размерах морских судов. В одном из трактатов по ботанике говорится о сортах древесины для различных кораблей. Там сообщается даже, что железо не должно использоваться в скреплении досок для морских судов, так как металл подвергается воздействию подводных магнитных скал. Неплохой запас знаний для времени, отстоящего от нашей эры на три тысячелетия… Другие книги говорят об отделке судов, которая делает их удобными для пассажиров. Для украшения рекомендуются золото, серебро, медь, а также сплав всех трех металлов. Упоминается и число пассажиров — до восьмисот.

Самые ранние из найденных изображений судов обнаружены в Мохенджо-Даро и относятся к III тысячелетию до н. э. У судна на рисунке сильно задранные нос и корма — тип, характерный для кораблей некоторых древних цивилизаций. Таковы первые минойские суда, корабли додинастического Египта и Шумера. Возможно, суда Мохенджо-Даро — продукт самостоятельного творчества индийских корабелов, а возможно, результат ранних контактов и обмена опытом (как мы увидим дальше, второй вариант вполне допустим).

Индийский народ тода, наиболее хорошо сохранившиеся представители протодравидов, сейчас занимается скотоводством. Но до сегодняшнего дня они хранят древнее предание о кораблях и о каком-то морском пути, по которому тогда попали в Индию.

Вавилонские клинописи говорят о странах Маган и Мелухха. Есть упоминание о них и в более древних, шумерских текстах. Из Магана привозили ценные породы дерева, а из Мелуххи, расположенной еще дальше в Индийском океане, — золотой песок, жемчуг, лазурит. Мелухху называют еще и Черной страной. Значит, она находилась в Африке? На этот счет есть интересное предположение археологов. Громады Зимбабве— это не вызывает сомнения — созданы самими банту.

Однако опытные исследователи, такие, как Г. Кэтон-Томпсон, утверждают, что некоторым чертам комплекса следует приписывать иностранное происхождение. «Думаю, что здесь не обошлось без индийского влияния; правда, заморские новшества прошли через африканские руки», — пишет другой исследователь — Дж. Хорнелл. А руины Нататали, в области, населенной народом машона, имеют несколько элементов сходства со знаменитым индонезийским храмом Борободур. Все это может служить доказательством того, что Юго-Восточная Африка была известна древнему Востоку и Индии и вполне могла быть шумерской Мелуххой. Правда, есть и другое мнение. Мелухха — это дравидская Индия, а слово произошло от «миллах» — названия, которое применялось пришельцами-ариями по отношению к древним жителям Индостана. Но даже если Мелухха была в Индии, то от Шумера ее все равно отделяет внушительное расстояние по морю.

Говорить о громадности и одновременно о непреодолимости Индийского океана — значит недостаточно знать его природу. С мая по октябрь здесь постоянно дует юго-западный ветер от берегов Африки к берегам Индии, а с ноября по март ветер дует в противоположную сторону. В свое время он получил арабское название «маусим», то есть «время года», от которого и пошло «муссон». Если корабль в первой половине июля покидал порт на восточноафриканском берегу и доверялся муссону, то через 40 дней он оказывался в Индии. У купцов было достаточно времени на все дела: в декабре они с зимним муссоном возвращались домой.

Корабли идут в Пунт

Древний Египет предстал перед изумленным человечеством сравнительно недавно — около двух веков назад. С тех пор было сделано много находок. Со времен Жана Франсуа Шампольона, французского языковеда, расшифровавшего древнеегипетские иероглифы, пошла лавина разгадок всевозможных египетских чудес, нараставшая по мере расширения знаний о прошлом.

Но оставались и загадки…

Из всех великих плаваний древности, ставших известными ученым, экспедиция в Пунт — самая знаменитая. Есть настенные рисунки в храме Дер эль-Бахри в Фивах, есть там пространная надпись, повествующая о путешествии. Об этой экспедиции написано очень много. Однако и маршрут и цели, которые преследовали древние египтяне, остаются невыясненными. Лишь недавние исследования, проведенные совместными усилиями ученых многих стран, проливают, пожалуй, некоторый свет на эту проблему.

Надпись в храме гласит: «Отчаливание от земли с миром по направлению к чужеземной стране Пунт…» Послушавшись оракула бога Амона, царица Египта Хатшепсут отправила экспедицию в неведомую страну Пунт. Для этого было снаряжено несколько кораблей. Хатшепсут приказала взять отважнейших воинов и опытнейших мореходов. Начальником царица назначила одного из высокопоставленных дворцовых сановников. Как протекала экспедиция? Сколько времени длилось путешествие? Об этом надпись умалчивает. «Прибыл царский посланец в Землю бога вместе с воинами, которые находились позади него, к владыкам Пунта, посланный с вещами всякими прекрасными от двора владыки…» Итак, корабли пришли в Пунт. Чудеса чудес открылись взорам изумленных пришельцев. Удивительный, неведомый мир, незнакомые племена. Египтян сердечно приняли в маленьких куполообразных хижинах под сенью кокосовых пальм и благовонных деревьев. Кругом пели птицы; паслись тучные стада. Мы читаем: «Приготовление шатра для царского посланника и его войска на террасе, где растет мирра в Пунте по обеим сторонам моря, чтобы принимать вождей этой страны. Переданы для них хлеб, пиво, вино, мясо, фрукты и всякие вещи, находящиеся в Та-Мери, согласно повелению, данному владыкой…»

Но вот настало время египтянам покинуть благодатную страну. Погрузка была долгой и трудной: «Нагружаются корабли весьма тяжело вещами прекрасными чужеземной страны Пунт, всякими прекрасными растениями Земли бога, грудой смолы мирры с зеленых деревьев мирры, эбеновым деревом и чистой слоновой костью, чистым золотым Аму, деревом тишепес и хесит, благовониями ихмут, ладаном, черной краской для глаз, павианами, мартышками, собаками, многочисленными шкурами леопардов (местными) жителями и их детьми. Никогда не приносилось подобного этому для какого-либо царя, жившего на земле прежде». Скоро весла и паруса пришли в движение. Мирровые деревья грудами лежали на палубе, по мачтам карабкались обезьяны. «Отплытие, благополучное путешествие, причаливание к земле, к Карнаку, войска владыки Обеих Земель в радости, а вместе с ними вождей этой чужеземной страны. Привезли они, что никогда не было привезено ими для других царей, удивительные вещи чужеземной страны Пунт…» Экспедиция закончилась.

Летописец, оставивший отчет о путешествии, ошибался, утверждая, что ничего подобного не привозилось никакому другому царю. Привозилось, только очень давно, и он мог не знать об этом. А современные ученые это выяснили точно.

Фараон IV династии Снофру отправлял в Пунт экспедиции около 2900 года до н. э. Правитель V династии Сахура тоже снаряжал корабли. Они ходили в Пунт и доставили 80 000 мер мирры, 6000 весовых единиц сплава золота и серебра, 2600 стволов черного дерева.


По мнению исследователей, сделавших эту реконструкцию, так выглядели древнеегипетские корабли, которые царица Хатшепсут отправила в страну Пунт

Следы посланцев Сахура имеются в надписях на скалах у первого порога Нила, они свидетельствуют о дальних походах в Нубию. Этот фараон впервые в истории Египта использовал суда для перевозки войска по морю — из Нижнего Египта в Сирию. Особый интерес представляет текст письма, написанного фараону Пепи II его сановником Хирхуфом, помещенный на стене у входа в царскую гробницу. Там сообщается, что из далекой Южной Нубии были доставлены многочисленные дары: черное дерево, слоновая кость, шкуры леопардов и благовония. Хирхуф привез также карлика, который особенно интересовал молодого фараона. «Доставишь ты этого карлика, которого привез с собой из страны Ахтиу, живым и здоровым», — наставлял он одного из руководителей похода. Фараон предписывал внимательно следить за карликом, чтобы тот не упал в воду или не сбежал. Из скупых строк письма мы узнаем, что во времена V династии, при фараоне Исеси, тоже был вывезен карлик, но не из Нубии, а из Пунта.

Другая надгробная надпись, относящаяся ко времени правления той же династии, прославляет кормчего Хнемхотепа родом с острова Элефантины за то, что он не менее одиннадцати раз плавал в страну Пунт. После перерыва, вызванного нашествием гиксосов, плавания в Пунт возобновились. Тутмес I (XVI век до н. э.) значительно раздвинул границы египетской державы, Расширив тем самым географические горизонты жителей долины Нила. С этого времени постоянные торговые связи с Пунтом стали важной стороной экономической жизни древнего Египта.


Изображение бушменки в храме Дер эль-Бахри — еще одно доказательство древних контактов между Египтом и Тропической Африкой

Дочь Тутмеса I, уже известная нам Хатшепсут, унаследовала государственный ум отца и осуществила его замыслы. Как считают ученые-египтологи, плавание в Пунт последовало на девятом году правления царицы, то есть летом 1493 года до н. э. Это, пожалуй, одна из немногих дат древнейшей истории, за которые историки могут поручиться. Время для плавания в южном направлении было подходящим: в июне на Красном море дуют южные ветра. А обратное плавание было предпринято в сентябре — октябре, опять при удобных ветрах, на сей раз северных. Но некоторые специалисты усомнились в самой возможности плавания по морю, они считали, что изображенные в храме суда подходят только для каботажных перевозок. Рассуждать так — значит забывать о достижениях археологии. Специалисты проследили эволюцию древнеегипетских навигационных средств — от примитивных нильских долбленых лодок и плотов из папируса до превосходных парусно-весельных кораблей. Такие суда уже могли проходить огромные расстояния по морю. Есть рисунки этих кораблей, достигавших 60 метров в длину. Два известных папируса — Туринский и Лейденский (соответственно 2009 и 2350 год до н. э.) — сообщают о перевозках большого количества товаров на судах. В Туринском папирусе даже упоминаются живая рыба и цветы. Эти «скоропортящиеся товары» доставлялись чрезвычайно быстро… Насколько хорошо планировались и подготовлялись экспедиции, ясно из следующего: каждый участник одного из предприятий времен XI династии получал ежедневно две кружки воды и двадцать хлебцев, всего же было заготовлено 6 тысяч кружек воды и 60 тысяч хлебцев.

Па фресках храма Дер эль-Бахри изображена не совсем обычная женщина. Это Ари, супруга правителя Пунта, и она, по всей видимости… бушменка. Ее комплекция — полная противоположность сухим, стройным фигурам египтянок; характерные утолщенные ягодицы (стеатопигия) не оставляют никакого сомнения в том, что на рисунке — африканка. Кроме того, на фресках видны ульеобразные хижины жителей Пунта, внутрь которых можно проникнуть только ползком. Такие жилища типичны для многих народов Восточной, Южной и Юго-Восточной Африки. Но это еще не значит, что корабли Хатшепсут зашли так далеко на юг. В древности — и это твердо установлено этнографами-африканистами — готтентоты и бушмены жили намного севернее своей сегодняшней родины, то есть в районе современной Танзании (кстати, там и поныне живут некоторые койсанские племена). В свое время Ливингстон обнаружил в бассейне реки Замбези племя, которое применяло татуировку, напоминавшую древнеегипетские иероглифы. Но тогда никто не придал этому значения. Т. Бент, изучая руины в области, населенной народом машона, обратил внимание на то, что головы некоторых найденных им статуэток удивительно похожи на древнеегипетские (его находки сейчас хранятся в Британском музее в Лондоне), и заметил, что некоторые наскальные рисунки бушменов содержат в себе «едва уловимые египетские черты». А известный немецкий авантюрист Карл Петерс, автор нашумевшей в начале века книги «В золотой стране древности», нашел на юго-западе области Макаланга (к югу от Замбези) статуэтку — как ему показалось, древнеегипетскую. Не будучи специалистом в области археологии или же просто не полагаясь на свой опыт, Петерс отослал ее в Гент на экспертизу маститому ученому Флиндерсу Петри. Вот заключение ученого: «Фигурка изображает мумию Тутмеса III или одного из его придворных. В обеих руках он держит плетки, на груди — охотничья сумка. Статуэтка относится к 1450 году до н. э. Внизу — три линии знаков, правда сильно стертых, так что можно разобрать только знак Осириса. Фигурка очень долго находилась в земле, потому о недавнем ее появлении не может быть и речи…»

Стены храма в Фивах дают нам скудные сведения о животных, привезенных из Пунта. Немецкий этнограф Ф. Глазер условно разделил их на две группы: «неоспоримо африканские» — жирафы — и «афро-азиатские» — обезьяны, леопарды, борзые собаки, каменные козлы и страусы (правда, изображены только их перья). О том, что речь идет об Азии (а именно Южной Аравии), говорят и изображения домашних животных на барельефах храма. Скот на рисунках не похож на африканских горбатых быков зебу, а напоминает безгорбый скот, живший на юге Аравийского полуострова и на острове Сокотра.

Еще больший простор для раздумий дали специалистам изображения растений, однако и здесь ученые не пришли к окончательному решению. Деревья, в большом количестве представленные на стенах Дер эль-Бахри, обычно отождествляют с мирровыми. На рисунках они покрыты характерной листвой, которая, по мнению ботаников, присуща только аравийским породам мирровых деревьев, в то время как африканские мирры (на барельефах они тоже присутствуют) почти безлиственны. В легендах Востока мирра обычно связана с птицей Феникс, а Феникс, как известно, прилетел из Аравии и принес, если верить Геродоту, ветку мирры. Геродот писал об Аравии, что вся эта страна наполнена пряностями и испускает сладостный аромат. Это же повторили Аристотель и Страбон.

Выходит, что Пунт был в Аравии? Может быть, решить проблему ученым поможет другой знаменитый дар Пунта? Нет страны, кроме Аравии, которая производила бы ладан, заявляет Плиний. Ладан привозили в Египет и использовали как ароматическое средство, «чтоб сделать дыхание благоуханным». Английский археолог А. Лукас исследовал ладан гробницы Тутанхамона и сообщил, что он аравийский. И все-таки и мирра и ладан распространены не только в Аравии, но и в Африке, а одна разновидность ладана добывается в Восточном Судане и соседних областях Эфиопии.

Был еще один растительный продукт, который в изобилии доставляли из Пунта, — корица. Надписи говорят, что она была одним из чудес Пунта. Страбон упоминает о восточноафриканском побережье как о Regio cinnamomifera — «стране корицы». В то же время корицу привозили и с Малабара (Индия) и из Йемена (Южная Аравия). А Геродот повторяет, что «Аравия — единственная страна, производящая ладан, мирру и корицу».

Так где же все-таки был Пунт — в Азии или Африке?

В клинописных текстах эпохи Навуходоносора встречается надпись «Пу-ту Иааман», то есть какой-то район или город Пут в Йемене. А по древнееврейским традициям пункт с тем же названием был расположен в Нубии. «Невозможно, чтобы земли по обеим сторонам южной части Красного моря носили имя, Пунт“», — пишет американский востоковед Р. Доуэрти. Но почему же невозможно? Вот заключение историков: в древности вся Африка — от Замбези до полуострова Сомали, включая побережье океана и юг Аравии, — могла именоваться Пунтом, а под словом pwn могло подразумеваться все население этого района, за исключением жителей Куша, которые жили сравнительно недалеко от Египта и имели с ним постоянные контакты.

Значит, страна Пунт найдена? В целом да. Но точные границы ее пока не установлены. Нужны новые археологические исследования, необходимо еще раз внимательно прочитать все надписи в храме Дер эль-Бахри в Фивах. Может быть, древние иероглифы наведут ученых на новые мысли?

Вокруг Африки 2500 лет назад

Па самом юге Мозамбика, где узкая полоска песчаного пляжа и дюны, поросшие хвойными деревьями составляют единое целое с океаном, мир представляется иным. Далеко на севере осталась шумная, деловая столица Мапуту с тысячами машин, гомоном базаров гудками портовых паровозиков. Ее уже как бы вовсе не существует. Дни, недели, даже годы не властны над этим уголком Юго-Восточной Африки. Тысячи лет ударяет в изъеденный солью ракушечник зеленая вспенен ная волна. Бесконечно долго перекатываются, скрипя мириады золотистых песчинок. Даже акулы, нередкие гости бухты, живут по сто лет и, кажется, так же вечны, как камень, песок, океанская волна.

По той, что вытащили на берег в это утро, двухметровой серебристой красавице «мако» с шершавой, ус певшей высохнуть на солнце кожей, не повезло. Он бессильно разевала пасть и слабо шевелила острым серповидным хвостом. В океане акула никогда не попалась бы рыбакам. А в бухте с циркулирующим обманчивым течением она увлеклась охотой за макрелями и запуталась в сетях. Кончиками пальцев я трогав веретенообразное тело. Мне стало не по себе при мыс ли о том, что могло бы произойти там, в каких-нибудь десяти метрах от берега, попадись я на ее пути…

Сильный морской ветер, кидающий белые соленые пригоршни пены в зеленые кроны сосен, дует с юга, несет из Антарктиды прохладный воздух, гонит от мыс Доброй Надежды смешанную, вдвойне соленую воду обоих океанов.

В первых числах августа 1487 года три корабля Бартоломеу Диаша вышли из Лиссабона и отправились путешествие, которому суждено было стать решающим этапом великой морской экспансии Португалии. Записки Барруша сохранили для нас детали этого плавания.

Современные историки географических открытий и часто вспоминают бога. Но в случае с португальскими плаваниями это иногда приходится делать. У их участников существовал обычай: места, куда они прибывали, называли «по святцам» — по именам святых католического календаря. Зная об этом, историки смогли достаточно точно отождествить районы, где побывали путешественники. Так, например, был определен день прихода Диаша в бухту Святой Барбары в Конго — 4 декабря (популярность этой святой была велика у моряков и военных в Португалии второй половины XV века). Четыре дня спустя эскадра достигла Китовой бухты (Уолфиш-Бея), названной тогда бухтой Непорочной Девы, а затем пришла в бухту Элизабет. Земли эти показались португальцам такими мрачными, что за ними закрепили имя «угрюмые пески». Тогда они не подозревали, что это алмазные россыпи…

Но у нас сейчас речь пойдет о другом. Всюду, где суда приставали к берегу, за ними наблюдали сотни внимательных глаз. Облик каравелл надолго остался в памяти прибрежных жителей.

К югу от Уолфиш-Бея армаду подхватили сильные юго-восточные ветры и донесли до Ангра-Пекена, в теперешней Намибии. На берегу мореходы установили каменную плиту — падран, которую везли для такого случая из самой Португалии. Дпаш переступил границу достигнутого соотечественниками. Мыс Доброй Надежды приближался с каждым днем…

Не так давно в научной прессе появились сообщения о любопытных находках археологов на различных отрезках побережья Южной Африки — о наскальных рисунках, изображающих странные корабли. Они были нанесены острым предметом на прибрежные скалы в нескольких пунктах побережья и скорее всего сделаны чо памяти. Рисунки сравнили со старыми книжными гравюрами. В чем-то они совпали, в чем-то — нет. Португальские исследователи, склонные всегда слегка преувеличивать значение соотечественников в истории мореплавания, настаивают на том, что на всех изображениях — португальские корабли. Но достаточно взглянуть на рисунки, чтобы усомниться в этом. Действительно, четыре корабля на первых из найденных рисунков похожи на «оригиналы», сохранившиеся в старых книгах и на старинных картинах. Но остальные… Их нашли позже других в районе Кланвильяма. Даже при беглом знакомстве с рисунками у исследователе сразу зародилось сомнение: а не финикийские ли это суда?


Наскальные изображения кораблей на побережье Южной Африки. Одни из них, по мнению ученых, доказывают, что в водах Южного полушария, по всей видимости, некогда побывали португальские су да. Для сравнения приводим возможные прототипы с гравюр португальских источников.

Финикийцы в Южной Африке? За две тысячи лет до португальцев? Этого ученые из Лиссабона и Порту никак не хотели допускать. Англичане, более объективно настроенные в отношении географических открытий высказались в пользу финикийцев. Ведь рисунки органически дополнили известные данные Геродота плавании вокруг Африки при фараоне Неко… «Каравеллы — лучшие из судов, бороздящих моря, и нет места, где бы они не могли пройти», — писал средневековый хронист. Добавим к этому: лучшие из судов средневековья. А ведь были еще античные суда, и плавали они быстрее, а порой и дальше португальских. Доказательств этого с каждым годом все больше и больше.

…В XI веке до н. э. древний Египет стал постепенно терять свою государственную независимость. В 730 году до н. э. он был завоеван войсками африканского государства Напата. В 685 году до н. э. фараону Псамметиху удалось на время установить независимость страны, призвав на помощь греческих и малоазиатских наемников. В 671 году ассирийцы захватили Мемфис, древнюю столицу Египта. И сам Псамметих, и его сын Неко все чаще открывали морские порты теперь уже не только для финикийских, но и для греческих кораблей. В Средиземноморье зарождалась новая сила, способная достойно конкурировать с финикийским и египетским флотами. И Неко, пытавшийся вновь поднять престиж страны и продемонстрировать мощь египетского флота, приказал финикийским мореходам, находившимся у него на службе, обогнуть Африку с юга. Это было крупнейшим географическим предприятием древности.

«…Ливия же (имеется в виду Африканский континент. — Авт.), по-видимому, окружена морем, кроме того места, где она примыкает к Азии; это, насколько мне известно, первым доказал Неко, царь Египта. После прекращения строительства канала из Нила в Аравийский залив царь послал финикиян на кораблях. Обратный путь он приказал нм держать через Геракловы Столпы, пока не достигнут Северного моря и таким образом не возвратятся в Египет. Финикияне вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному. Осенью они приставали к берегу и, в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю; затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли Дальше. Через два года на третий финикияне обогнули Геракловы Столпы и прибыли в Египет. По их рассказам (я-то этому не верю, пусть верит, кто хочет), во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне».

Таков рассказ Геродота об этом плавании вокруг Африки в VI веке до н. э. «Отец истории» посетил Египет в 450 году до н. э. и слышал там этот рассказ от жрецов. Больше о плавании не упоминал никто — может быть, потому, что его организаторы пожелали сохранить в тайне результаты экспедиции.

Скудные строчки этого сообщения вызвали сомнения еще в греко-римскую эпоху. Другие античные авторы оспаривали его, ибо, по их представлениям, «Ливия» (то есть Африка) смыкалась с Азией на юге. Кроме того, древние считали наименее вероятной ту часть рассказа, которую современные исследователи считают доказательством подлинности плавания. Имеется в виду сообщение о том, что путешественники, плывшие на запад, видели солнце справа, то есть на севере. Значит, корабли зашли далеко на юг и могли наблюдать это у южной оконечности материка. Не верят Геродоту и потому, что он ни словом не обмолвился о тропической растительности, огромных реках, впадающих в океан, диких животных, поселениях местных жителей и прочих атрибутах африканского побережья. Однако подобный аргумент ex silentio (основанный на умолчании) нельзя считать основанием для того, чтобы не верить Геродоту. И если он в своих трудах не упомянул Массалию и Рим, то отсюда вовсе не следует, что этих городов в его время не было.

Некоторых ученых смущает расстояние в 25 тысяч километров, которое надо было покрыть, чтобы обогнуть Африку по морю. Однако нетрудно предположить, что суда все время держались вблизи берегов; к тому же первые мореходы, плававшие в Индию и обратно, огибали близ берегов огромную дугу Аравийского полуострова и также проходили огромное расстояние. К этому можно добавить, что интересующее нас плавание проходило в основном в благоприятных для судоходства водах, чего, кстати, не скажешь о плаваниях по Тихому океану малайцев и полинезийцев, покрывавших в утлых лодках гигантские расстояния по отнюдь не спокойным водам Южных морей. И, наконец, для нас будет небезынтересным заключение немецкого ученого А. Херена, считающего, что у фараона Неко, который приказал строить флот на Средиземном и Красном морях, пытался соединить эти моря каналом, вторгся в Азию и захватил ее до Евфрата, вполне могла возникнуть мысль отправить в разведывательное плавание вокруг Африки флотилию судов.

Попытаемся приблизительно восстановить маршрут этого необычного и удивительного предприятия. Надо исходить из того, что финикийцам была знакома дорога до мыса Гвардафуй, на полуострове Сомали, — восточной оконечности Африки. Они могли отплыть осенью из района современного Суэца на хорошо оснащенных пятидесятивесельных судах. Вскоре они достигли бы мыса Гвардафуй. Течения и ветра этого района восточноафриканского побережья помогли бы мореходам, им даже не понадобились бы весла. А у мыса ветер ударил в паруса и погнал корабли на юг. Приближаясь к экватору, они некоторое время сопротивлялись северо-восточному пассату, но потом их подхватило Мозамбикское течение и донесло до юга Африки. К их большому удивлению, солнце здесь было видно справа, то есть на севере. Поздней весной они прибыли в район бухты Святой Елены и в первый раз за много месяцев ступили на твердую землю. Вырастив урожай пшеницы (он созрел к ноябрю), они поплыли дальше и тут же попали в Бенгельское течение, которое донесло корабли до устья Нигера, в Гвинейском заливе. В конце марта в районе этой реки они вновь увидели в зените полуденное солнце. Работая веслами — здесь им встретилось противотечение, путешественники миновали мыс Пальмас (территория современной Либерии). Следующий этап путешествия был нелегким, так как пришлось бороться с пассатом и Канарским течением. Но солнце, сиявшее на небосклоне точно так же, как на их родине, вселяло в путешественников надежду на скорый конец плавания. В ноябре они достигли марокканских берегов и ступили на них, чтобы вновь посеять пшеницу и запастись провизией. В июне следующего года урожай был собран, и корабли двинулись дальше на север. Скоро они миновали Гибралтарский пролив и поплыли по знакомым водам Средиземноморья. Через несколько недель корабли стали на якорь в дельте Нила…

Если бы известие о том, что «Африка на юге закругляется с востока на запад», распространилось в древнем мире, то, наверное, можно было бы избежать догадок и заблуждений более поздних времен. Но корабли вернулись в Египет, когда фараона Неко уже не было в живых, и некому было оставить на стене храма традиционную надпись, повествующую о достигнутом…

Это плавание произошло слишком поздно для того, чтобы древний Египет, находившийся на грани краха, мог использовать его в практических целях; однако оно совершилось достаточно рано для того, чтобы мы могли еще раз убедиться в способностях и знаниях народов древнего мира.

До последних лет не имелось никаких, кроме сообщения Геродота, упоминаний об этом удивительном плавании. Но вот какие сведения опубликовал в «Саут Африкен аркеолоджикл бюллетин» археолог Т. Сэмпсон. Первое, что он обнаружил, это свидетельство английского путешественника начала прошлого века Дж. Томпсона. В книге «Приключения в Южной Африке» Томпсон упоминает о странной находке в местечке Кейп-Флэтс, в районе мыса Доброй Надежды, сделанной незадолго до его приезда. Томпсон сам видел найденное. Если верить его описанию, то речь шла о частях обшивки какого-то древнего судна «со следами металлической субстанции в сильно разъеденном состоянии» — как он предполагает, гвоздей. Старый плотник, присутствовавший при этом, утверждал, что древесина была кедровая. Еще тогда, в 1827 году, Томпсон предположил, что это останки финикийского парусника, потерпевшего крушение во времена, когда пирамиды еще были молодыми, а район Кейп-Флэтс находился под водой. Но о находке забыли.

Второе. Через тридцать лет после появления таинственных обломков местный чиновник сообщал в письме губернатору провинции о находке на побережье семидесятифутовой полуистлевшей кедровой доски. Сохранившиеся обломки уже в наши дни изучал известный южноафриканский ученый Р. Дарт. Он установил, что длина парусника могла достигать 170 футов, а это вполне соответствует данным по древнему кораблестроению у финикийцев.

…Экспедиция Диаша не раз подходила к берегам, причем настолько близко, что местные жители могли пересчитать мачты на каравеллах. В Ангра-Пекене флотилия задержалась из-за непогоды. Через несколько часов после выхода в море вновь разразилась буря. Стало холодно, совсем не так, как севернее, у берегов Гвинеи. Надежда на спасение ослабла. Почти две недели плыли с зарифленными парусами и ничего не видели. Их тоже никто не видел. Бухту Святой Елены проплыли, не заметив. Потом, полагая, что береговая линия, как и раньше, идет строго к югу, Диаш повернул на восток — и не обнаружил берегов. Флотилия проскочила Африку! Корабли развернулись на север и нашли удобную бухту. Опять они видели берег, а берег видел их.

Сейчас бухта именуется Моссел, а тогда, в 1488-м, Диаш назвал ее Пастушьей бухтой: на прибрежных склонах готтентоты пасли скот. Ответом на попытку завязать знакомство был град камней. Спустя десять лет Васко да Гама также не обнаружил у этого племени ни малейших дружеских чувств к европейцам. Готтентоты как будто знали все наперед…

Между тем южная оконечность Африки была уже позади. Экспедиция пока этого не ведала. Но у Диаша была одна задача — двигаться и при этом почитать святых. На небольшом островке, названном Санта-Круш («святой крест»), был воздвигнут падран в честь святого Григория. Что это был за остров, никто не знает. Одни говорят, что он исчез в пучине, другие помещают его у южной оконечности Африки; называют и иные места.

На правом берегу реки Бусманс команды высадились, и было проведено голосование. Все устали. Матросы высказывались за возвращение: судно с запасами продовольствия затерялось по дороге, экспедиции угрожал голод. Для триумфального возвращения на родину открыто достаточно новых земель. Подсчитали голоса — большинство оказалось за возвращение. Это был конец всему предприятию. Как предполагают биографы Диаша, капитан решил, что лучше отложить на несколько лет открытие Индии, в которую он уже знал дорогу, чем прослыть деспотом… Так или иначе, флотилия пошла домой. Мыс Доброй Надежды они увидели только на обратном пути, когда последние стаи ласточек улетали в Европу. На мысе Диаш все-таки задержался. Сегодняшнее название южной оконечности Африки — Кабу ди Боа Эшперанса — придумал, как полагают некоторые исследователи, именно он. Добрая надежда на плавание в Индию! Но надежда не сбылась. 20 мая 1500 года корабль, на котором Диаш был капитаном в составе экспедиции Кабрала, был уничтожен сильнейшей бурей почти рядом со знаменитым мысом…


На этой старинной гравюре — сцена избиения готтентотов на Капском полуострове. Так «знакомилась» Европа с населением Южной Африки.

Итак, предположим, что местным жителям — ими могли быть бушмены — удалось увидеть корабли Диаша в местах его стоянок и вблизи берегов. Возраст рисунков еще не определен. Поэтому сделаем пока вывод, схожий с заключением Т. Джонстона, которое он изложил на страницах «Саут Африкен аркеолоджикл бюллетин»: «Первые рисунки изображают суда времен Диаша или последующих десятилетий, остальные — финикийские галеры».


Постскриптум

В последние годы ученые все чаще используют интересный прием, чтобы доказать осуществимость того или иного предприятия древних: они моделируют это предприятие — воспроизводят его, опираясь «а имеющиеся у них данные. Это не однажды делали Тур Хейердал и Тим Северин. Вторую жизнь плаванию финикийцев дали двое французов — подводник Анри Жиль-Артаньян и инженер-кораблестроитель Рене де Торлак. Они построили двадцатичетырехметровое судно — точную копню финикийского. В путешествие они отправились летом 1977 года. Корабль их назывался «Пунт» в честь неведомой страны, куда снаряжала экспедицию уже известная нам египетская царица Хатшепсут. Отважным исследователям помогли французская Морская академия, Международная комиссия по морской истории, два египтолога, морской инженер, группа преподавателей Сорбонны. «Корабли той эпохи, — пишет Жиль-Артаньян, — обладали всеми необходимыми качествами для плавания в открытом море — формой корпуса, парусами, маневренностью». Энтузиазм, без которого подобные предприятия немыслимы, не перекрыл у Жиль-Артаньяна разумного подхода к делу. Плавание это удалось!

Под знаком муссона

За несколько веков до нашей эры обитатели античного Средиземноморья начали проявлять большой интерес к Индийскому океану, а вернее, к его землям. Походы Александра Македонского открыли купцам новые возможности торговли, а авантюристам — обширное поле деятельности…

Захватив часть Египта, персидсий царь Дарий захотел напасть на Северо-Западную Индию, используя свой огромный флот. Но для этого Дарию нужны были сведения о Южных морях. Выбор пал на морехода Скилака. Достоверность этой очень хорошо подготовленной морской экспедиции древности неопровержимо доказана археологическими памятниками, найденными в районе Суэцкого канала. В надписях говорится, правда с частыми выпадениями строк, что через Нил и Красное море можно попасть на судах в море, которое простирается на огромное расстояние. Задачей Скилака было обследовать течение Инда и устье этой великой реки. Он справился с задачей и, возможно, даже перевыполнил ее, так как находился в плавании больше рассчитываемого времени. Если верить Геродоту, то данные, добытые Скилаком, в значительной степени обусловили успех индийского похода Дария. По разным предположениям, плавание состоялось между 518 и 512 годами до н. э.

Множество проблем поставили перед современными исследователями великие географы и историки древности. Много работы и у толкователей данных, принадлежащих перу Геродота…


Изображения кораблей на скалах Малой Азии и фресках древнего Египта. За несколько тысячелетий до нашей эры на таких кораблях выходили в море, открывали новые земли.

«Этот Сатасп оскорбил насилием девушку, дочь Зопира, Мегабизова сына. Царь Ксеркс хотел распять его за это на кресте. Но мать преступника, сестра Дария, упросила царя помиловать сына. По ее словам, она сумеет наказать Сатаспа еще более сурово, чем это сделал бы царь: сын ее должен плыть вокруг Ливии, пока снова не прибудет в Аравийский залив (Красное море. — Авт.). Ксеркс согласился…» Действительно, древние считали подобное плавание равносильным самоубийству, и немногим удавалось совершить его даже много лет спустя.

В XX веке вокруг сообщения Геродота разразилась настоящая научная буря.

«…Сатасп же прибыл в Египет, снарядил там ко рабль с египетскими корабельщиками и затем отплыл к Геракловым Столпам». Давайте остановимся. Сегодня противники путешествия Сатаспа выдвигают на передний план блокаду Гибралтарского пролива карфагенянами: дорога для персов была закрыта. И немецкий ученый Р. Хенниг считает «совершенно невероятным, что неискушенный в мореплавании перс, ни в коей мере не обладавший качествами отважного искателя приключений», прошел блокированный пролив, да еще два раза — туда и обратно. Но Хеннигу справедливо возражает немецкий историк А. Клотц: Гибралтар был закрыт только для торговых кораблей, представлявших угрозу могуществу Карфагена, но никак не для одинокого корабля, посланного по приказу самого Ксеркса. Ведь Ксеркс помог Карфагену войсками в борьбе против Греции. Именно для греков и был перекрыт пролив. Для Сатаспа же путь был свободен.

«Выйдя за Столпы, он обогнул Ливийский мыс под названием Солунт (мыс Кантен в Марокко. — Авт.) и потом взял курс на юг. Много месяцев плыл Сатасп по широкому морю, но путь был бесконечен. Поэтому Сатасп повернул назад и возвратился в Египет». Что же рассказал Сатасп? Он рассказал Ксерксу, что «очень далеко в Ливии им пришлось плыть мимо земли низкорослых людей в одежде из пальмовых листьев. Всякий раз, когда мореходы приставали к берегу, жители покидали свои селения и убегали в горы». Что заставило Сатаспа вернуться? Причина, как он сам объяснил, была в том, что судно не могло идти дальше, так как было задержано мелью. Ксеркс не поверил путешественнику и велел казнить его.

Р. Хенниг был, видимо, слишком скептически настроен, пытаясь интерпретировать рассказ Сатаспа. Поэтому он не верит ни одному слову, а упоминание о низкорослых людях, встреченных по дороге, считает выдумкой по одной-единственной причине: в свое время ему кто-то предоставил справку о том, что в лесах Гвинеи нет пигмеев. Во-первых, почему Гвинея? Ведь в рассказе Сатаспа идет речь о многомесячном плавании, и за это время судно могло уйти далеко на юг, возможно до берегов Камеруна. А во-вторых, если речь Действительно шла о Гвинее, то разве можно точно Утверждать, были ли там пигмеи в V веке до н. э.? Они в древности были распространены на значительно больших территориях, чем сейчас, и лишь в нашем тысячелетии под давлением народов банту начали постепенно отодвигаться к югу. Удивляет Хеннига и то, что Сатасп увидел пигмеев с корабля. Но ведь любопытство во все времена было присуще людям, и вполне вероятно, что жители прибрежных деревень высыпали на берег посмотреть на диковинную лодку.

Сам факт отправки Сатаспа в плавание и замены смертной казни путешествием по морю можно понять по-разному. К помилованию царевича, несомненно, приложила руку его мать, могущественная сестра Дария. Вряд ли она хотела зла сыну. Зная, очевидно, о его увлечении морем и странствиями (почему бы нам это не предположить?), она упросила Ксеркса заменить казнь плаванием; к несчастью, сведения, привезенные Сатаспом, показались слишком диковинными и неправдоподобными недоверчивому и жестокому персидскому правителю…

Хеннига «испугала» мель, на которую наткнулся корабль Сатаспа. Он твердо уверен, что мель «могла встретиться кораблю только у мыса Бохадор, в Марокко». Но неужели Хенниг так хорошо знает все западноафриканское побережье, что может утверждать это? Мель могла встретиться Сатаспу на любом участке маршрута. Нам кажется, что против экспедиции персидского царевича нет ни одного веского возражения. Наоборот, есть аргументы в пользу Сатаспа. В самом приказе, данном путешественнику, содержится ценная информация: ему велели объехать вокруг Ливии (то есть ’Африки) и вернуться через Аравийский залив. Откуда мог знать об этом маршруте Ксеркс в V веке до н. э.? Значит, до него дошли сведения о плавании при фараоне Неко или других экспедициях. А может быть, о других плаваниях, нам неизвестных? Следовательно, жители древнего Средиземноморья знали, что Африку можно обогнуть по морю, хотя предприятие это долгое и небезопасное? Конечно, знали, иначе Сатаспа не отправили бы плыть «вокруг Ливии». Невольное плавание провинившегося царевича стало еще одним звеном| в длинной цепи открытий мира…

«Он нашел деревянный обломок носа погибшего корабля с вырезанным на нем изображением коня; узнав, что этот обломок принадлежит кораблю каких-то путешественников, плывших с запада, он взял его с собой, отправляясь в обратный путь на родину. Когда Евдокс благополучно прибыл в Египет… то принес обломок корабельного носа на рыночную площадь и показал его судохозяевам; от них Евдокс узнал, что это обломок носа корабля из Гадир (Гадеса. — Авт.)… Некоторые судохозяева признали, что обломки принадлежат одному из кораблей, который слишком далеко зашел за реку Ликс и не вернулся домой. Из этих фактов Евдокс заключил, что плавание вокруг Ливии возможно…»

Когда Страбон писал эти строки, то, естественно, не подозревал, какую неоценимую услугу оказывает будущим географам и историкам. Этот маленький отрывок из описания плавания Евдокса, жителя Кизика, вдоль восточноафриканских берегов сам по себе мог бы стать основой для большого исследования. Но это только часть рассказа Страбона о странных приключениях отважного морехода II века до н. э.

Во II веке до н. э. город Кизик был одним из самых богатых городов Малой Азии. То становясь персидским, то отходя к Афинам или Спарте, то приобретая автономию, Кизик разделил судьбу многих малоазиатских городов древности. Четыре порта служили этому городу воротами в Средиземное море. Город считался по тем масштабам крупным: во времена Страбона его окружность составляла 500 стадий.

В этом городе родился Евдокс. Точная дата его рождения никогда уже не будет определена, однако можно предположить, что это случилось между 160 и 155 годами до н. э. Он воспитывался в знатной и образованной семье, был в курсе всех дел города и окрестностей. В молодости Евдоксу посчастливилось побывать в Александрии, в этом «плавильном котле» языков, обычаев, верований, на перекрестке торговых путей Средиземноморья, Азии и Африки. Фракийский наемник мог встретиться здесь с жителем Кордофана, а финикиец — с галлом или иберийцем. Александрия очаровала молодого Евдокса, и он не преминул воспользоваться предоставившейся ему возможностью совершить путешествие по Нилу. В то время проблема истоков Нила уже волновала многих. Не удовлетворенные выводом Геродота о непознаваемости нильских начал, люди снаряжали экспедицию за экспедицией, однако все попытки добраться до истоков Нила терпели неудачу. Великая африканская река упорно хранила свои тайны. Птолемей II Филадельф в середине III века до н. э. послал туда своих лучших мореходов, но те смогли добраться только до Мероэ. Не удалось и предприятие Нерона, его легионеры были задержаны где-то на полпути и вернулись ни с чем; но это было уже после Евдокса.

Итак, Евдокс знал о неудачных попытках пробраться на юг по Нилу и понимал, что по реке это сделать не удастся. Помог случай. Вот что говорит Страбон: «В то время случилось, что какой-то индиец был приведен к царю стражами Аравийского залива, которые заявили, что нашли этого человека полумертвым одного на корабле, но не знают, кто он и откуда, потому что не понимают его язык. Царь передал его некоторым лицам, которые научили его греческому языку. Индиец объяснил, что они, плывя из Индии, заблудились и что спасся только он один. При этом он обещал в благодарность за заботы о нем указать водный путь к индийцам, если царь поручит кому-нибудь отправиться туда».

И Евдокс вызвался плыть на юг по Красному морю. Видимо, плавание прошло удачно, ибо он, возвратившись, привез домой разные интересные предметы и драгоценные камни. Как и следовало ожидать, Птолемей VI отнял у него все товары. После смерти жадного правителя к власти пришла его супруга Клеопатра II. «И она снова послала Евдокса после длительных приготовлений в плавание. На обратном пути он был занесен в страну, находившуюся выше Эфиопии. Бросая якорь в каких-либо местах, он старался расположить к себе местных жителей путем раздачи хлеба, вина и сушеных фиг (чего у них не было); взамен он получал запас пресной воды и лоцманов; в это время он составил также список некоторых туземных слов». Именно тогда Евдокс нашел обломок корабельного носа, с которого мы начали наш рассказ.

Итак, на восточноафриканском побережье Евдокс обнаружил обломок неизвестного судна с фигурой лошади на носу. Пытаясь объяснить его происхождение, он пришел к выводу, что корабль был построен в Гадесе (сегодня — Кадис), близ Гибралтара. Поскольку, по сообщениям местных жителей, судно пришло с запада, размышлял Евдокс, то оно должно было обогнуть Африку с юга, выйдя из Гадеса. Точно так же рассуждают современные исследователи, однако они не пришли к единому мнению. Одни считают, что судно могло попасть в эти места через канал, прорытый между Нилом и Красным морем еще во времена фараона Неко. Другие предполагают, что обломки гадесского корабля могли быть занесены в Индийский океан из Атлантического в результате взаимодействия различных морских течений. Но не проще ли представить, говорят третьи, что гадесские моряки обогнули Африку?

Желая повторить плавание гадесских моряков, Евдокс поехал на самый запад Средиземноморья — в Гадес. Он снарядил большое судно с двумя шлюпками, похожими на лодки морских пиратов, посадил на него команду и поплыл наконец в открытое море, ведомый попутным ветром. Неожиданно судно село на мель, но и тут Евдоксу повезло: команде удалось перенести товары на берег и сколотить из остатков судна новый корабль. На нем он плыл некоторое время, пока не приплыл «к народу, имевшему тот же самый язык, слова которого были записаны им прежде». Факт этот чрезвычайно важен. Евдокс упоминает о народе, жившем на обоих — восточном и западном — побережьях Африки. По мнению ряда исследователей, это могли быть только банту, в те времена уже широко распространившиеся по Африке. Мы пока не знаем точно, каковы были границы их обитания во II веке до н. э. Однако, зная, что несколько веков спустя банту предприняли большую миграцию на юг, мы можем предположить, что в последние века до нашей эры они жили между 10-м и 20-м градусами северной широты. Здесь еще не очень чувствовалось влияние Сахары, а обширная зона засушливого Сахеля, столь пагубно сказывающегося сегодня на жизни многих африканских стран, в те времена еще не сформировалась.

Видимо, Евдокс не поплыл дальше этих мест и повернул назад. После множества приключений он оказался в Иберии и «снарядил новое судно, а также другое, пятидесятивесельное, чтобы на одном идти в открытом море, а на Другом держаться близ берегов. Погрузив на них земледельческие орудия, семена, он взял на борт искусных плотников и решил провести зиму на острове (который он открыл во время предыдущего плавания. — Авт.), собрать урожай и идти дальше». Поплыл ли он по намеченному пути или нет — неясно. Некоторые историки считают, что поплыл. И обогнул Африку. Но доказательств этого пока нет. О его плавании наверняка знают в Гадесе и Иберии, указывал Страбон. Но мы, к сожалению, не можем узнать об этом ни в Гадесе, ни в остальной Иберии. Столько поколений сменилось с тех пор, как Евдокс предпринял свои отважные плавания! Он был одним из немногих смельчаков, о которых сейчас принято говорить: «Они родились слишком рано» или «Они опередили свое время».

Прошло сто лет.

«Александр задумал оплыть кругом большую часть Аравин, землю эфиопов, Ливию и земли кочевников за горой Атласом», чтобы по праву назваться царем всей земли, — так писал Арриан в «Анабасисе Александра». Дальше всех посланных им мореходов заплыл кормчий Гиерон. В дальнем океане водятся огромные киты и гораздо более крупные рыбы, чем в нашем Средиземном море, рассказывал один из мореходов. Однажды на рассвете мореходы увидели, что вода в море высоко бьет кверху, поднимаясь как бы силой какого-то воздуходувного меха. Испуганные этим моряки спросили проводников на кораблях; те ответили, что это киты. Гребцы так испугались, что у них даже выпали из рук весла. Так античный мир медленно, шаг за шагом, знакомился с Индийским океаном. Некоторые историки считают, что многочисленные плавания греков вдоль побережья имели целью выяснить, являются Красное море и Персидский залив внутренними морями или заливами океана. Другие полагают, что греков интересовали какие-то иные цели. Но так или иначе, Скилак и греческие мореходы были первыми представителями античного мира, вновь прошедшими по морским дорогам, уже хоженым за 2000 лет до них.

И еще одно открытие, которому суждено было стать важной вехой в географических знаниях древних.

«Кормчий Гиппал принял в соображение расположение торговых пунктов, форму моря и первым открыл плавание прямо через море (Индийский океан. — Авт.)», — записал безымянный историк, известный под условным именем псевдо-Арриан. Через два тысячелетия ученые назовут плавание Гиппала подвигом, равным открытию европейцами морского пути в Индию в 1497–1499 годах. А тогда, в 100 году до н. э., Гиппал не пошел по старому и трудному маршруту — вдоль изрезанного побережья Южной Азии. На такое плавание уходило два года. Он пошел через Индийский океан напрямик и «открыл» муссон. Конечно, муссоном пользовались и до Гиппала, но не в такой степени, как после его плавания. Те же ветра, только обратные — дующие от Индии, по предположению ряда востоковедов, привели индийское население на остров Сокотра, что лежит у африканского берега, напротив полуострова Сомали. Но это могло быть очень давно, за несколько тысячелетий до нашей эры, когда мореплавание у жителей Южной Аравии не было достаточно развито для того, чтобы они пришли на Сокотру и изгнали непрошеных гостей.

Прошло еще двести лет.

На рубеже I и II веков и. э. появился на свет первый подробный морской справочник по Индийскому океану. Время, когда был создан этот труд — «Перипл Эритрейского моря», установлено недавно. Ученые выяснили, что Птолемей, писавший в 130–160 годах н. э., знал значительно больше, чем безымянный автор «Перипла»; возможно, в чем-то Птолемей мог на него опираться. Дали надежные ориентиры во времени и другие детали, встречающиеся в этом труде. Историю создания справочника можно только предположить, как это сделал немецкий историк К. Мюллер. В I веке н. э. некий греческий купец, видимо, поселился в Бернике, торговом городе Египта. Отсюда он с деловыми целями ездил в торговые центры восточноафриканского побережья. Пользуясь муссонами, он плавал по океану в Индию. Во время странствий узнал об остальных частях океана, о землях на нем. То, что он видел в странствиях, купец решил записать. Так возник «Перипл Эритрейского моря».

Среди прочих любопытных открытий, сделанных в этом регионе в древности, есть одна загадочная экспедиция, над которой до сих пор ломают голову географы. «Мы хотим коротко поведать об одном острове, открытом в Южном океане, о чудесах, которые о нем сообщают, но прежде подробнее расскажем историю его открытия…» Далее автор, Диодор Сицилийский, сообщает, что грек по имени Ямбул, занявшийся торговлей, поехал через Аравию в Страну пряностей, но попал в руки разбойников. Те привезли пленников (грек был с друзьями) на побережье Эфиопии. Там их решили принести в жертву (под словом «Эфиопия» в те времена могла подразумеваться любая точка восточноафриканского побережья). Их посадили на судно средних размеров, дали провизии на шесть месяцев и велели плыть согласно воле богов на юг; они вышли в открытое море и после четырех месяцев бурного плавания попали на указанный остров. Ямбул пробыл на острове семь лет, но был изгнан оттуда, снова плыл четыре месяца и приплыл в Индию.

Многие исследователи склонны считать, что это одно из первых, если не первое, упоминаний древних о Мадагаскаре. То, что остров Ямбула находился в Южном полушарии, несомненно, ибо путешественник не видел там созвездия Малой Медведицы. Конечно, в рассказе есть элементы фантазии: упоминание о гигантских змеях и долголетии жителей острова. Но элементы фантазии присутствуют почти во всех древних описаниях, и тем не менее в сказках «Тысячи и одной ночи» есть исторические мотивы. К тому же обилие крокодилов, отмеченное Ямбулом, нельзя приписать, по мнению ряда специалистов, ни одному восточноафриканскому острову, кроме Мадагаскара…

Дорогами Индийского океана

В то время как европейские мореходы еще только выходили на просторы своих морей, Индийский океан уже давно бороздили кили различных кораблей. Индийцы плавали из Гуджарата в Индонезию, поддерживали торговые отношения с Суматрой и Явой, персы торговали с Китаем, сами китайцы имели постоянные контакты с Индией, а предки полинезийцев обследовали неизведанные районы Океании. Имеются доказательства того, что в начале I тысячелетия н. э. из Африки в восточном направлении вывозили множество рабов. Зинджи (население восточноафриканского побережья) не имели судов для путешествий, говорит арабский хронист аль-Идриси, но «народ островов аз-Забадж» (Западной Индонезии) приплывал к землям зинджей на больших и малых судах; они торговали с зинджами и вывозили их товары, ибо понимали язык друг друга. И еще один важный факт: «Жители островов аз-Забадж и других разбросанных вокруг них островов приезжают к жителям Софалы, вывозят от них железо в остальные страны Индии и на ее острова и продают его там за хорошую цену».

Так мы впервые сталкиваемся с вопросом об индонезийских плаваниях в Африку, интереснейшей и полной неясностей проблемой, вставшей перед учеными совсем недавно: считалось, что индонезийцы посетили лишь Мадагаскар.

Упоминание о том, что «народ аз-Забадж», то есть выходцы из Индонезии, понимал язык зинджей, то есть населения Восточной Африки, навело ученых на предположение, что в древности там могли существовать малайские торговые поселения. Своеобразным эхом этих событий явилось замечание португальского средневекового автора Диогу ду Коуту о том, что «все яванцы очень опытны в навигации и утверждают, что они — самые ранние мореходы». А французский востоковед Ж. Ферран еще в начале нашего века разбирал на страницах парижского «Журналь азиатик» один китайский манускрипт, где есть упоминание об индонезийских поселениях в Адене, на Аравийском полуострове. Но там ничего не говорилось о Восточной Африке.

Начался поиск следов. «На озере Ньяса я имел возможность детально ознакомиться с большими каноэ, на которых местные жители плавали по озеру», — пишет Дж. Хорнелл в английском антропологическом журнале «Мэн». Внимание ученого давно привлекли загадочные параллели в строительстве лодок в Индонезии в Восточной Африке. Детальное обследование ньясских судов подтвердило предположение Хорнелла: тип этих лодок отнюдь не африканский и относится ко временам активной колонизации Мадагаскара малайцами. Лодки, которые и сейчас еще можно увидеть в малайских портах, абсолютно схожи с ньясскими, вплоть до орнамента на бортах. То, что такой тип судов встречается только в трех местах — в Индонезии, в Восточной Африке и на Мадагаскаре, подтверждает гипотезу Хорнелла: одна волна индонезийцев пересекла Индийский океан и разбилась о восточный берег Африки, а вторая пошла на Мадагаскар. Но насколько мощной была первая волна? Может быть, ударившись, она отхлынула и не оставила никаких следов, кроме лодок с Ньясы?

Следы остались. Но для того чтобы их найти, исследователям пришлось углубиться в историю развития водного транспорта.

Установлено, что каноэ с балансиром в той или иной форме имеют распространение, которое совпадает с миграциями морских народов Востока. Больше их нет нигде. Оказалось, что на востоке они доходят до острова Пасхи, захватывая Полинезию, Меланезию и Микронезию, а на западе — до Цейлона, Индии, Восточной Африки и Мадагаскара. Отличный пример применения балансира мы видим на скульптурном изображении двухмачтового парусника яванцев VIII–IX веков из храма Борободур на Яве. Балансиры на таких кораблях заметно облегчали плавание и позволяли проходить огромные расстояния в открытом океане. Такие корабли могли, не нуждаясь в частых остановках, идти прямо в Африку. Центром рождения каноэ с балансиром была Индонезия. Отсюда оно в очень ранние эпохи пошло на восток — с мигрантами, нашедшими новую родину на гористых островах Полинезии. Но как же с западным направлением? Только лишь лодки являются доказательствами непосредственной миграции в Африку?

Английская путешественница конца прошлого века Мэри Кингсли сообщила о способе добывания огня при помощи черенка пальмовой ветки у женщин-бакеле в Западной Африке. Черенок быстро вращают в углублении на куске древесины той же пальмы. Этот способ кроме бакеле известен лишь жителям Индонезии, Индокитая и Новой Гвинеи. Производство материалов из растительных волокон для обшивки парусных судов известно только в Нигерии, в Южной Африке (у народа коса) и в Индонезии. Есть один образец из Египта, относящийся к XI–VIII векам до н. э. Можно предположить, что древний Египет, находившийся как бы на полпути между Индонезией и Нигерией, стал своего рода промежуточным пунктом, а в Южную Африку искусство это пришло по морю. Четырехугольные хижины, крытые сплетенными листьями кокосовой пальмы, имеют очень ограниченное распространение в Африке, и область, где их строят, совпадает с районом расселения народов, говорящих на языке суахили. На восточноафриканском берегу их распространение полностью совпадает с ареалом индонезийского балансира. По внешнему виду эти хижины очень похожи на индонезийские, и, как полагают некоторые ученые, искусство их постройки было принесено в Африку «пассажирами» малайских кораблей. Одна из разновидностей цитр (музыкального инструмента) распространена только на Малакке, Целебесе и Мадагаскаре. Ее нет в Индии, Персии, Египте и во всей Африке, кроме озера Танганьика. Есть еще кларнеты, трещотки, некоторые рыболовные снасти, происхождение которых ничем, кроме миграции из Индонезии, объяснить нельзя.

Зоологи нашли свое подтверждение этой гипотезы. Путешественники давно уже обратили внимание на бушменских и готтентотских собак — риджбеков, обитавших в Африке еще до появления первых европейцев. К северу от реки Лимпопо риджбек до последнего времени не был известен, но недавно его обнаружили у ндоробо в Кении. Нам важно другое: в мире есть всего одна порода собак, сходная с риджбеками, она именуется «фукуок» — по названию маленького острова в Сиамском заливе. Ошибиться зоологи не могли — у этих собак есть отличительная черта: с середины спины шерсть у риджбеков повернута к голове, так что спутать породы практически невозможно.

С вопросом о ранних индонезийских плаваниях в Африку тесно связана еще одна интереснейшая проблема.

…Сидя в старом, видавшем виды «Боинге», я никак не мог разглядеть землю. Уже около часа мы летели над мозамбикским побережьем, а кроме облаков и серой массы океана, ничего нельзя было увидеть. Но люди, не в первый раз следовавшие по маршруту Мапуту — Нампула, говорили: «Смотрите внимательнее, сейчас появится Замбези!» Действительно, самолет немного снизился, прорвавшись сквозь тряскую белую пелену, и мы увидели гигантскую реку. Дельта ее разветвлялась на множество рукавов. У самого побережья многочисленные рукава, причудливо переплетаясь, образовывали множество островков. Конечно, античные и более поздние картографы не могли видеть дельту Замбези с воздуха и потому простим им те неточности, которые они допустили, когда вырисовывали побережье Восточной Африки. Большинство из них вообще не были в этих краях и работали но источникам из «вторых рук». Именно так создавал свою карту итальянец Фра Мауро. Островки в дельте Замбези он назвал в середине XV века «дьявольскими». Может быть, из-за того, что они, по представлению картографа, были очень далеки от Европы, а может, из-за жары, которая, по представлениям древних, испепеляла в этих местах все живое. Во всяком случае, у островков было два названия. Первое — то, что мы упомянули, а второе… Если первое название легко интерпретировать, то другое… Впрочем, обо всем по порядку.

Слово «вак-вак», о котором идет речь, по представлениям африканистов, имеет двойной смысл. Во-первых, этот термин обозначает народы или племена, которые в древности пришли на берега Мозамбикского пролива с востока, из Индонезии. Сторонники этой гипотезы указывают, что «вак-вак» происходит от «уака» — так индонезийцы называли лодку с балансиром. Их оппоненты настаивают на том, что этноним охватывает все население района, которое жило здесь до прихода народов банту. Есть и другие гипотезы.

Первые упоминания об этих загадочных людях появились еще у Гомера и Гекатея. Античные авторы объединили их под общим названием «пигмеи». Говорили, что они живут в пещерах, едят гадов и ведут бои с журавлями. Именно последнее упоминание, кажущееся на первый взгляд с данным, наиболее близко к истине. Известно, что львы, насытившись, бросают остатки своей трапезы и за нее принимаются гиены, шакалы, грифы, марабу. Вполне вероятно, что голодные люди вступали в борьбу с марабу и другими птицами из-за остатков антилопы, а иноземные наблюдатели легко могли спутать марабу с журавлем — более привычной для них птицей.

В борьбе за выживание с более сильными противниками «пигмеи» проиграли. Они ушли во влажные конголезские леса, где живут и поныне в тяжелых условиях лесной изоляции.

На заре нашей эры в район Великих африканских озер пришли банту и сместили автохтонное население на юг. Тут, в Мозамбике, коренных южноафриканских жителей еще застали первые португальцы. В начале XVI века они еще жили здесь…

Этноним «вак-вак» образовался, если верить древним авторам, благодаря звукам языка, похожим на звуки, издаваемые летучими мышами или бабуинами. По словам арабов, банту использовали это название для обозначения звуков, издаваемых обезьянами, родственниками которых без тени сомнения считали этих низкорослых нагих людей. Аль-Идриси писал в XII веке о Мозамбике: «Эти ужасные аборигены, чей способ говорить напоминает свист, населяли районы вокруг Софалы». В свое время крупный немецкий географ О. Петель обнаружил в одной из библиотек свидетельство монаха-путешественника XIV века Ж. Адама, в котором говорилось: «Районы, известные арабам, не выходят за пределы Софалы, и надо исследовать места дальше, на севере, там, где лежат страны и острова Вак-Вак, где обезьяны имеют золотые ошейники, а собаки — цепочки из того же металла…» Этот отрывок еще раз говорит в пользу африканской родины «вак-вак». А упоминание о золоте лишь указывает на то, что они жили в золотоносных районах на территории Мозамбика — в Замбезии или южнее.

Кто же такие «вак-вак»? Где их родина?

Португальские источники XVI–XVII веков всегда Делают четкое различие между двумя типами населения Мозамбика: одним — низкорослым, с более светлой кожей и другим — высоким и темнокожим. Первые контакты с низкорослыми начались еще в бухте Святой Елены в первые дни пребывания португальцев в Южной Африке. Тогда эти люди разводили скот, использовали в охоте отравленные стрелы и копья. Их же встречал на юго-востоке континента в своих странствиях Антониу Фернандиш в начале XVI века. Конечно же, это были готтентоты. В поисках пищи они выходили на берега океана, оставляя крабам, птицам и археологам стоянки с горами опустошенных ракушек. За это их и прозвали «бродягами побережья».

Но о каких же все-таки островах говорят средневековые авторы?

О. Пешель указывает, что острова Вак-Вак лежат к северу от Софалы. Там раскинулась дельта Замбези. В те далекие времена это был край, где в изобилии водились копытные, росли деревья и сочные травы. Сейчас остатки былого величия дельты сохраняются частично на севере ее, в Кампу, и на юге, в Маррумеу. Несколько веков назад дельта стала прибежищем койсанских племенных групп, уходивших от надвигавшихся банту. Это население жило в дельте на островках, часть которых сохранилась и по сей день, — Макуандаи, Иньякомбе, Микунгуе.

Осталось обсудить самый интересный вопрос: полностью ли исчезли с лица земли мозамбикские «вак-вак»?

Средневековые арабские хронисты сообщали о живых «вак-вак» на территории страны. В XVI веке это же подтвердили португальцы, но свидетельств было уже меньше. Значит, не все коренное население этих районов было вытеснено с исконных мест волнами банту, группы его остались в лесных, заброшенных районах Центрального и Северного Мозамбика?

В поездках по провинциям Замбезия и Нампула мы не раз встречались с представителями различных этнических групп — ломуэ, макуа и другими, которые привлекали внимание некрупным телосложением, примитивными способами приготовления пищи, древнейшими типами оружия. Встречали мы их и на юге Мозамбика, в провинции Мапуту. Здесь это были свази, население пограничных со Свазилендом областей Мозамбика. В языках всех их сохранились до сих пор щелкающие звуки: «уак-уак»…

Но гипотеза о дальней, индонезийской родине «вак-вак!» все же остается. Ученые не имеют права игнорировать множество фактов, свидетельствующих о том, что решение проблемы может быть двояким. Английские археологи обратили внимание на то, что в некоторых персидских географических трактатах обширный район — острова современной Индонезии — назван.

«Вак-Вак». Там же отмечены сходные методы добычи некоторых полезных ископаемых на территории современного Зимбабве и в Индонезии. В этой связи заслуживает особого внимания легенда, распространенная у ряда племен, о чужом народе, пришедшем с дальних островов, покрытых вулканами. Эти люди поднялись в своих каноэ по рекам Сави и Замбези и прошли через Софалу в Тете. В те далекие времена места эти были заселены светлокожими пастухами, говорившими на щелкающем языке (то есть готтентотами).

Те, кто не верит в существование этих, да и других древних контактов, утверждают, что все параллели в обычаях и культуре зависят от сходных природных условий: «И там и там тропики, и там и там одинаковый уклад хозяйства». Но тогда почему подобных параллелей нет, скажем, в Южной Америке, спрашивают их оппоненты, ведь там те же природные условия?.. У последних на этот счет другое мнение. Если у обитателей Западной Африки не было богатой истории мореплавания, то этого не скажешь про индонезийцев. Вполне вероятно, что жители Малайского архипелага, раз они смогли дойти до Мадагаскара, смогли и обогнуть мыс Доброй Надежды и прийти в Гвинейский залив. Кроме того, оказалось, что карта групп крови для двух регионов — Индонезии и Западной Африки — удивительно схожа, а климатологи считают, что мореплавание по этому маршруту в древности было проще, чем сейчас. Но насколько сильным было влияние индонезийцев? Ответ пока неясен. Директор римского Этнографического института В. Гроттанелли в недавно вышедшей статье пишет, что, «по сегодняшним данным, их влияние ограничилось лишь культурным вкладом, антропологически они не оказали никакого воздействия». Новые исследования должны прояснить эту проблему. Подтвердится новая гипотеза или нет — это мы узнаем в недалеком будущем.

Ганнон плывет к «Колеснице богов»

Сегодня мы осторожно принимаем новые открытия в области древней истории. Слишком велико число мистификаций и подделок, искажающих подлинный ее ход. Однако убедительных фактов становится все больше, и их надо учитывать, иначе изучение прошлого остановится на полпути.

Путь в пространстве и времени — так, наверное, можно назвать смелые плавания древних. В пространстве — к неведомым землям, на поиски цветущего рая и несметных богатств; во времени — через века и тысячелетия к потомкам, оставляя следы — истлевшие обломки кораблей, выбеленные солнцем и морем скелеты, стершиеся строки старых рукописей.

Древние мореплаватели… Сколько загадок оставили они людям! История ранних плаваний в Атлантике намного туманнее, чем данные о первопроходцах Индийского океана. Из-за отсутствия каких-либо достоверных сведений честь открытия западного побережья Африки целиком приписывают португальцам, так же как испанцам — славу сомнительного «открытия» и покорения Нового Света. Но так ли все было на самом деле? Неужели за века и тысячелетия жизни развитых цивилизаций Средиземноморья не нашлось смельчаков, отважившихся проникнуть в неведомое? Конечно же, такие люди были, но мы располагаем только обрывками сведений…

«Постановили карфагеняне, чтобы Ганнон плыл за Геракловы Столпы и основывал города ливиофиникиян. И он отплыл, ведя 60 пентеконтер (пятидесятивесельных судов. — Авт.) и множество мужчин и женщин, числом в 30 тысяч, и везя хлеб и другие припасы».

Это первые строки документа на греческом языке, известного как «Перипл Ганнона». Так начинается невероятный на первый взгляд рассказ о путешествии карфагенского флотоводца Ганнона к «Колеснице богов». Но почему на греческом языке? До сих пор это остается загадкой. Известно лишь, что запись датируется примерно 350–300 годами до н. э. и сделана через два века после плавания. Полагают также, что текст не имеет конца, да и в середине не хватает отдельных кусков.

О Ганноне упоминали Помпоний Мела, Плиний и другие авторы. Но у Геродота нет о нем ни единого упоминания. Некоторым ученым это кажется странным: «Выходит, что великий географ и историк древности ничего не знал о такой большой экспедиции? В таком случае ее вовсе не было!» Но вспомним, что греческий историк вообще очень мало писал о Карфагене, фокусируя внимание на Персии. Может быть, он не слышал о Ганноне. Во всяком случае, большинство исследователей пришли к единому мнению: флотилия отплыла от берегов Карфагена около 525 года до н. э., но не позже, так как именно в 525 году персы захватили Египет и их нашествие угрожало карфагенской державе.

Кое-кто из специалистов даже не хочет выпустить Ганнона из гавани, полагая, что карфагенянам было не до плавания, что у них были другие проблемы, связанные с военными действиями в Сицилии, где в 480 году полегло трехсоттысячное карфагенское войско.

Однако эти исследователи забывают, что экспедиция состоялась задолго до 480 года до н. э., когда переселенческая политика была в самом разгаре. (Отметим, что Плиний вообще утверждает, будто Ганнон поплыл из Гадеса в Аравию вокруг Африки. Может быть, римский ученый перепутал это плавание с предыдущим, осуществленным по приказу фараона Неко?)

«Когда, плывя, мы миновали Столпы и за ними проплыли двухдневный морской путь, мы основали первый город, который назвали Фимиатирион, около него имеется большая равнина. Плывя оттуда на запад, мы соединились у Солунта, ливийского мыса, густо поросшего деревьями. Соорудив там храм Посейдона, мы снова двигались на восток в течение полудня, пока не прибыли в залив, густо поросший высоким тростником; там было много слонов и других пасущихся животных». Далее идет рассказ, который дает представление о первых днях плавания экспедиции. Многие названия населенных пунктов и другие географические наименования, данные древними, не совпадают с современными, и это настораживает некоторых специалистов. Однако французский археолог и историк Ж. Марси, Долго проработавший в марокканских архивах, изучив старые описания берегов и карты северо-западного побережья Африки, выяснил, что раньше названия многих населенных пунктов совпадали с названиями, приводимыми Ганноном, они изменились лишь в последние Десятилетия. Марси буквально обшарил все марокканское побережье, и большое число неясностей в рассказе Ганнона прояснилось. Результаты своих исследований ученый изложил в статье, опубликованной в марокканском журнале «Гесперис» в 1935 году.

…Все дальше на юг уходила экспедиция. Близ современного Рабата Ганнон взял на борт переводчиков из числа живших там финикийцев и местных жителей. «А оттуда мы плыли на юг двенадцать дней, проходя вдоль страны, которую целиком населяли эфиопы, убегавшие от нас и не остававшиеся; говорили же они непонятно даже для ликситов (взятых в качестве переводчиков. — Авт.), бывших с нами… Плывя от них в течение двух дней, мы оказались на неизмеримом морском просторе, против которого на берегу была равнина; там мы видели огни, приносимые отовсюду через определенные промежутки времени; [их было] то больше, то меньше». Большинство исследователей «Перипла Ганнона» считают, что берег, о котором упоминает Ганнон, — это бухта Бижагош у гвинейских берегов, а огни — костры кочевников. Такие огни (а может быть, это были лесные пожары?) видели много веков спустя европейские путешественники.

«Запасшись водой, мы плыли оттуда вперед вдоль берега пять дней, пока не прибыли в большой залив, который, как сказали переводчики, называется Западным Рогом. В этом заливе есть большой остров, сойдя на который мы ничего не видели, кроме леса, а ночью мы видели много зажигавшихся огней, и игру двух флейт слышали мы, кимвалов и тимпанов бряцание и крик великий. Страх охватил нас, и прорицатели приказали покинуть остров. Быстро отплыв, мы прошли мимо страны горящей, заполненной благовониями; огромные огненные потоки стекают с нее в море». До сих пор, то есть до «потоков, стекающих в море», текст рассказа более или менее понятен, и наблюдения участников экспедиции Ганнона можно сопоставить с данными европейских путешественников начала XIX века.:Вот что пишет шотландский врач Мунго Парк, странствовавший по Западной Африке в самом начале XIX века: «Сжигание травы в стране мандинго приобретает огромные масштабы. Ночью, насколько хватает глаз, видны равнины и горы, охваченные огнем. Огонь отражается даже на небе, делая небеса похожими на пламя. Днем повсюду видны столбы дыма. Звери, птицы, ящерицы бегут от удушья. Но выжженные места скоро зарастают свежей зеленью, местность становится приятной и здоровой…» Подобные огни при сильном ветре могли показаться Ганнону потоками, стекавшими в море. Однако вот что было дальше.

«Но и оттуда, испугавшись, мы быстро отплыли. Проведя в пути четыре дня, ночью мы увидели землю, заполненную огнем; в середине же был некий огромный костер, достигавший, казалось, звезд. Днем оказалось, что это большая гора, называемая Колесницей богов». Куда же заплыл Ганнон?

На 4070 метров возвышается над Гвинейским заливом гора Камерун. Долгое время думали, что ее вулкан потух, но вот в 1909 году он выбросил в небо огненный столб. Извержение повторилось в 1922 и 1925 годах. Поразителен тот факт, что картина извержения 1922 года, наблюдавшаяся учеными (в географических журналах того времени публиковались снимки и подробные научные отчеты), совпала с описанием Ганнона:

«В глубине залива есть остров… населенный дикими людьми. Очень много было женщин, тело которых поросло шерстью; переводчики называли их гориллами. Преследуя, мы не смогли захватить мужчин, все они убежали, карабкаясь по кручам и защищаясь камнями; трех же женщин мы захватили; они кусали и царапали тех, кто их вел, и не хотели идти за ними. Однако, убив, мы освежевали их и шкуры доставили в Карфаген».

Кого же имел в виду Ганнон, говоря о гориллах? Если абстрагироваться от современного значения этого слова, то оно могло означать когда-то и человека и обезьяну. Голландский врач Я. Бонтиус, впервые обнаружив в середине XVI века орангутана в лесах острова Борнео, назвал его «диким человеком». А всемирно известный Карл Линней классифицировал орангутана как «лесного человека, второго вида человека, также именуемого ночным человеком». Он же считал шимпанзе ближайшими родственниками пигмеев. А это было через 2000 лет после Ганнона!

Сильная волосатость, упомянутая карфагенским флотоводцем, наводит все же на мысль об обезьянах. Выдающийся немецкий зоолог А. Брем пишет, что название «горилла» произошло, вероятно, от местного африканского слова «нгуяла», которым обозначались крупные обезьяны; это слово распространено только в Гане, но не севернее. И если бы карфагеняне доплыли только до Гвинеи, как это утверждают некоторые исследователи, то не услышали бы там этого слова ни в применении к диким племенам, ни по отношению к человекообразным обезьянам, ибо ни горилл, ни этого слова там не встречается, резонно замечает немецкий историк Штехов.

Значит, экспедиция Ганнона все же добралась до Камеруна? Считать это полностью доказанным фактом (как, впрочем, и отрицать его) пока нельзя. Интересно то, что местные жители называют гору Камерун «Колесницей богов».

Скрупулезные ученые, не полагаясь на свой опыт, обратились за помощью к бывалому моряку — немецкому капитану Меру. Ему дали ознакомиться с отчетом Ганнона, и Мер заявил: «Я плаваю в этих местах сорок три года и досконально знаю западноафриканское побережье. Экспедиция Ганнона наверняка состоялась и успешно проходила хотя бы по той причине, что с марта по декабрь в этой части Атлантики дуют благоприятные северо-западные ветры и кораблям помогает течение…»

Кое-кто из тех, кто трактует «Перипл Ганнона», все же сомневается, что карфагенянин доплыл до Камеруна, и предполагает, что «Колесницей богов» могла стать Какулима в Сьерра-Леоне. Но название «Колесница богов» говорит явно не в пользу Какулимы — скромного «однотысячника». Гора высотой в 1020 метров наверняка не могла заслужить у древних подобного титула. Для того чтобы там жили боги, она должна была уходить под облака…

Совсем недавно внимание специалистов привлек один, на первый взгляд незначительный момент в повествовании. Ганнон постоянно употребляет в тексте местные названия. Откуда он их взял? У местных жителей? Но ведь он почти не выходил на берег! У переводчиков, взятых на севере? Но откуда те, в свою очередь, могли знать названия далеких земель на юге? Может быть, Ганнон знал об этих районах Африки больше, чем принято считать? Ведь мы уже убедились, что за сотню лет до него соотечественники карфагенского морехода — финикийцы могли совершить плавание вокруг Африки. Сведения, добытые ими, могли сохраниться в царских архивах и библиотеках, и, недоступные простым смертным, они могли стать известными Ганнону. Но это только предположение, ответа на все эти вопросы пока нет.

Плавание Ганнона было одним из крупнейших предприятий древности, в подлинности которого большинство ученых уже не сомневается. Ганнон одним броском проник на западноафриканское побережье за 2000 лет до того, как первые португальские каравеллы осторожно, десятилетиями стали осваивать берега Африки. Но его путешествие не принесло пользу карфагенской державе. Страна не нуждалась в столь далеких землях. Золото, невольников и слоновую кость она получала через Сахару, по караванным путям. Последующие печальные для Карфагена события заставили людей забыть о плавании Ганнона. Единственным источником сведений осталась надпись. Смелый мореход унес в могилу подробности путешествия, которые могли бы положить конец спорам. Следующие поколения исследователей и путешественников вновь открывали для себя и для потомков Черный материк.

В качестве гипотезы…

Несколько лет назад в английском периодическом издании «Атлэнтис. Джорнел оф рисёрч» появилась небольшая заметка. Обычно любая публикация этого журнала (надо сказать, материалы там печатаются интереснейшие) вызывает обсуждения и споры, в редакцию приходит множество писем. На этот раз ничего подобного не случилось. Заметка без подписи (в маленьком примечании есть только ссылка на архивы какого-то британского морского ведомства) встречена в научных кругах молчанием. Во всяком случае, пока.

С заметок в газете или журнале начиналось немало увлекательных поисков, результатом которых были удивительные открытия. Кто знает, может быть, именно так случится и с заметкой в английском журнале. Вот что послужило основой для сообщения.

…Английский торговый корабль под командованием капитана Бэлла стал на якорь у берегов острова Горе, недалеко от Зеленого Мыса, на крайнем западе Африканского континента. Команда состояла в основном из англичан, но было также несколько валлийцев, уроженцев Уэльса. Вскоре после швартовки и выполнения необходимых формальностей капитан получил разрешение начать торговлю с местными жителями, пришедшими из внутренних районов.

Уже несколько часов шел бойкий обмен товарами, как вдруг к капитану прибежали возбужденные матросы с потрясающим известием: их валлийский язык оказался понятен жителям Африки! Капитан Бэлл, человек педантичный и добросовестный, позвал африканских торговцев на корабль и устроил им настоящий экзамен. Африканцы действительно говорили на ломаном, устаревшем, но определенно валлийском языке, говорили бегло, как будто это был их родной язык. Лишь изредка их речь прерывалась непонятными громкими возгласами. Удивление команды можно было понять: африканцы говорили на языке валлийцев, который и в Европе мало кому известен.

Скупые строчки журнального сообщения дают возможность более или менее точно определить время странного происшествия. Капитан Бэлл — лицо историческое, фигурирует в старых справочниках. Он жил в конце XVIII — начале XIX века и был известным английским мореходом, носил титул баронета, был порядочным и честным человеком.

Предположим, что случай, описанный в журнале, имел место. Сразу возникает вопрос: откуда жители Западной Африки могли знать валлийский язык? Наиболее вероятной представляется такая мысль… Торговый или военный корабль с командой, состоявшей из матросов-валлийцев, прибыл в средневековье или в новое время к берегам Западной Африки, и команде удалось наладить контакты с местными жителями. Это кажется возможным. Но зачем африканцам перенимать язык моряков? Правда, нечто подобное было в период империалистического раздела Африки, когда захватчики навязывали жителям колоний язык метрополии — Англии, Франции… Но ведь это было намного позже описываемого эпизода. Да и язык-то валлийский, говорит на нем всего около 900 тысяч человек, принадлежит он к бриттской ветви кельтских языков и распространен только в Уэльсе. Это ведь не такая «громада», как английский или французский. Добавим, что вероятность плавания в этих местах в средневековье или в новое время команды, говорившей по-валлийски, очень невелика. Как явствует из сообщения в журнале, жители говорили на устаревшем валлийском языке, так что предполагаемые контакты могли быть задолго до XVIII века. Но, как известно, в средневековье не только валлийские — португальские каравеллы были редкостью в этих широтах.

К сожалению, до нас не дошла информация об антропологическом типе африканцев, говоривших по-валлийски; мы ничего не знаем об их обычаях, повседневной жизни, религии, преданиях; мы лишены важнейших компонентов, без которых нельзя изучать историю той или иной этнической группы. Известно только, что жили они на побережье Атлантики, неподалеку от острова Горе.

Океан… В древности он не разделял, как это принято было считать еще несколько десятилетий назад, а соединял страны и народы. Соединял Египет и Крит, Полинезию и Америку, соединял и Западную Европу с Африкой.

Об этих связях до сих пор известно мало. Есть, однако, убедительные свидетельства, что вдоль берегов Западной Африки плавали на юг карфагенские мореходы. Считается также, что в облике гуанчей, коренного населения Канарских островов, что лежат у северо-западного побережья Африки, есть элементы, роднящие их с древним населением Северо-Западной и Западной Европы. Некоторые ученые находят сходство между языком басков и языком фула, одним из самых распространенных языков Западной Африки. Доказано, что Сахара в древности не была пустыней и не являлась препятствием для проникновения на юг неолитических народов Средиземноморья. Свидетельства тому — колесницы, изображенные на скалах в песках Великой пустыни.

Выходит, что известно все-таки не так уж мало? Может быть, в свете всего сказанного, можно представить себе такую картину…

Корабль с западного побережья Европы отправляется в плавание в сторону Африки… Нет ли здесь неточности? Ведь валлийцы живут на Британских островах! Но вспомним, что в древности кельты жили на более обширной территории, чем сейчас, и были гораздо многочисленнее. Потом под давлением англосаксов валлийцы отступили в Англию, в Уэльс, на юго-запад Британских островов. Это произошло около VII века. Так что ареал расселения валлийцев до VII века был обширнее. Важно и то, что они были вынуждены отступать, спасаться.

Итак, валлийский корабль идет вдоль побережья неизведанного материка. Плывут на нем беглецы. Возможно? Наверное, все-таки возможно. В истории подобное случалось, например у вандалов в период их правления в Северной Африке, в первые века нашей эры. Хронисты тех времен неоднократно упоминали отдельные группы беглецов, спасавшихся от того или иного тирана: следы их находят и в Сахаре, и на Атлантическом побережье, и на Канарских островах.

Устье Сенегала могло показаться экипажу прекрасным местом. Тяжелое, влажное дыхание тропического леса не так сказывается здесь, сдерживаемое прохладным ветром с океана. Путникам тут понравилось, они оставили корабль и углубились в лес. Дичи здесь и сейчас достаточно, а прежде было еще больше. Все условия для поселения… Местные жители встретили странников дружелюбно. Подтверждение тому — свидетельства первых европейских путешественников, нередко оказывавшихся один на один с африканцами. Беглецы прижились и, как водится, «не смогли сохранить своего первоначального антропологического типа», а проще говоря, женились на местных женщинах. Предположим. что, живя в изоляции (африканские деревни в джунглях часто находятся на значительном расстоянии друг от друга), пришельцы смогли удержать какую-то часть словарного запаса родного, валлийского языка, как бы «законсервировав» его, слегка лишь смешав с каким-то местным языком. Такими и могли застать английские моряки в конце XVIII века их потомков.

Маленькая заметка в журнале, а за ней — гипотеза, пусть робкая и приблизительная, но разве она совсем не заслуживает внимания? При исследовании далекого прошлого не следует отмахиваться от мелочей и деталей. Они помогут нам со временем воссоздать целостную картину.


Был в истории древней Африки еще один маршрут, намного опаснее и длиннее предыдущих. Дольше других загадок и неясностей оставался он в тени: мало кто из исследователей брался за эту тему. Ученые занялись им совсем недавно. Кто знает, может быть, основанием для этого послужили плавания Тура Хейердала на папирусной лодке через Атлантику, а может быть, новая, недавно утвердившаяся в исторической науке теория, по которой целостная картина мира начала формироваться в сознании людей давно, намного раньше предполагаемых нами сроков, когда стремление узнать, а что там, за горой, за лесом, за морем, побеждало страх перед неизведанным и вело вперед первооткрывателей. Мало сказать: «Африку открывали». Африка тоже, и мы это сейчас увидим, открывала для себя мир.

Африканцы в Новом Свете до Колумба?

Ex Africa semper aliquid novi («Африка всегда преподносит что-нибудь новое»). Это изречение греков, переданное Плинием, можно было бы предпослать в качестве эпиграфа к любому рассказу о новейших открытиях в истории, археологии, этнографии, антропологии и лингвистике, которыми так богаты последние годы. А слово «Африка», если отвлечься от Плиния, можно заменить словом «Америка»: Американский континент богат открытиями не меньше Африканского.

Африка и Америка… Два огромных куска суши расположились параллельно друг другу по обе стороны голубого пространства Атлантики. Сведите мысленно линии их побережий, и совпадут они до мельчайших подробностей. Разбираться в этом — дело геологов, да они и сделали уже очень много, гораздо больше историков, археологов, лингвистов.

События, о которых в этой связи стоит задуматься, происходили отнюдь не в отдаленные эпохи, однако по ним можно судить о том, до какой степени не исследованы еще целые пласты этнической истории обоих континентов.

В XIX веке стало почти аксиомой мнение о том, что древние культуры Америки возникли и развивались совершенно независимо, без какого бы то ни было влияния Старого Света. Это мнение как нельзя лучше совмещалось с преобладавшей в те времена концепцией многочисленных «параллельных» развитий, которая надолго «задержалась» в ученом мире, обрастая все новыми теориями. Сейчас элементы этой идеи о независимом происхождении и развитии американских культур не только укоренились, но и проявляются всякий раз, когда речь заходит о культурных контактах. Они долго оставались в тени, о них избегали говорить, как бы закрывая на эти контакты глаза. Сейчас уже никому не надо доказывать связь культур Азии и Америки или Америки и Полинезии; но для этого понадобились десятилетия самой настоящей борьбы. Сегодня на повестке дня стоит проблема контактов трансатлантических.

В конце 1975 года в газете «Правда» появилось следующее сообщение:

«Национальный фонд защиты индейцев Бразилии объявил о том, что антрополог Валерия Паризе обнаружила в штате Мараньян, на северо-востоке Бразилии, таинственное племя индейцев „номадес гуахас“ („кочующие гуахас“), больше известных как „черные индейцы“.

„Черными индейцами“ их прозвали потому, что они обладают всеми чертами негров. Полагают, что это потомки бразильских негров, — на протяжении последних ста лет племя избегало каких-либо контактов с „белой цивилизацией“.

Гуахас живут небольшими группами по десять-двенадцать человек в плетеных хижинах. Они остаются, на одном месте всего несколько дней. Валерия Паризе в сопровождении индейцев другого племени на протяжении восьми дней преследовала группу гуахас, прежде чем ей удалось установить с ними контакт. Это первый контакт с племенем, о котором ученым до сих пор ничего не известно».

Сообщение заставляет задуматься. Если это действительно потомки бразильских негров, насильно привезенных сюда из Африки португальскими работорговцами в XVI–XVIII веках, то исследователям остается лишь изучить развитие племени в условиях лесной изоляции и пополнить этим копилку этнографических знаний. А если это не бразильские негры? Быть может, ответом явится гипотеза о контактах между Африкой и Америкой в доколумбову эпоху.

Есть два пункта, которые можно было бы положить в основу соответствующего историко-этнографического поиска.


Пункт первый

«Мы происходим из семьи, в которой монарший сан передается по наследству. И вот предшествующий нам правитель решил убедиться в наличии противоположного берега у моря Аль-Мухит (Атлантический океан. — Авт.). Одержимый этой мыслью и воодушевленный желанием доказать свою правоту, он приказал снарядить несколько сотен судов, набрал для них команды, присоединил к ним также много других судов, снабженных золотом, съестными припасами и водой в таком изобилии, чтобы все это могло удовлетворить потребности команды в течение многих лет. При отплытии он обратился к командирам со следующей речью: „Не возвращайтесь, прежде чем достигнете самой крайней границы океана или прежде чем будут исчерпаны ваши съестные припасы или питьевая вода“.

Они отплыли и долго отсутствовали, наконец вернулось одно судно. Мы спросили кормчего этого судна: (что же случилось? Он ответил: „Государь, мы долго плыли, пока не встретили мощное течение, подобное реке. Я шел последним за другими судами. Все корабли продолжали плавание, но едва подошли к этому; месту, как начали исчезать одно за другим. Мы так и не узнали, что же с ними случилось. Я же не захотел оказаться во власти этого водоворота и поэтому вернулся“. Султан не пожелал поверить этому сообщению и не одобрил поведения командира. Он приказал снарядить 2000 судов, доверил мне правление и со своими спутниками вышел в море Аль-Мухит. При таких обстоятельствах мы видели его в последний раз. Я остался неограниченным властителем государства».


Пункт второй

«В 1870 году в Северной Каролине (США), в цепи Аллеганских гор, была обнаружена неизвестная стоянка. Вообще находка подобного рода не редкость в этих местах, но это была необычная стоянка. Во-первых, она очень старая, а во-вторых, не индейская. Там найдена керамика, резьба по дереву, рисунки на скалах. Все человеческие фигурки однотипны: они закругленные, правильных форм, некоторые плоские, одежда закрывает их с головы до пят. Некоторые находятся явно в возбужденном состоянии, другие сидят в креслах, третьи скачут без седла, уздечки и стремян на животных, определить которых так до сих пор и не удалось. Остальные животные видны хорошо — это одногорбые верблюды, гиппопотамы, носороги. Найдены чаши, блюда различных форм, многочисленные курительные трубки, резьба на которых не имеет ничего общего с аппалачской (Аллеганы — часть горной системы Аппалач. — Авт.). Кажется, она сделана металлическим предметом».


Итак, два пункта. Один — «отбытия», другой — «назначения». Один — западное побережье Африки, другой — восточный берег Америки. Сначала нужно убедиться в подлинности обоих сообщений.

«В этой главе при описании большинства того, что нам известно, мы основываемся на повторных расспросах одного за другим о том, что он знает о своей стране, о том, что в ней происходит. Я расспрашивал человека о его стране, потом другого, третьего, чтобы узнать истину. В чем слова их сходились или были близкими, я закреплял. Потом оставлял того человека, которого спрашивал, на некоторое время, давая ему позабыть, что он говорил, а затем повторял ему свой вопрос. Если он колебался, я пускал на ветер его слова. Все это я делал, чтобы удостовериться в истинности». Так работал аль-Омари, арабский ученый XIV века, перу которого принадлежит первый процитированный отрывок.

Второй отрывок взят из уважаемого английского издания — «Джорнел оф Ройял антрополоджикл инститют оф Грейт Бритн энд Айрленд», № 12 за 1883 год. В послесловии к сообщению, которое мы привели, председатель заседания говорит, что научная репутация человека, обнаружившего эту стоянку, не подлежит сомнению.

«Именно из Лиссабона смельчаки отправились в экспедицию, имевшую целью исследование океана и установление его границ. При первом же восточном ветре они вышли в море. Через одиннадцать дней плавания они подошли к морю, волны которого испускали ужасающее зловоние и таили в себе рифы. Опасаясь крушения, они изменили курс и в течение двенадцати дней плыли на юг, пока не достигли Овечьего острова…

Потом плыли еще двенадцать дней на юг и наконец увидели обитаемый и засаженный остров… Войдя в дом, они увидели высоких краснокожих мужчин, длинноволосых и почти безбородых, и женщин поразительной красоты».

Так описывает географ аль-Идриси современный ему поход восьми арабских «аль-магрурин» — искателей приключений. Плывя на запад от Лиссабона, они наткнулись на скопление саргассовых водорослей и повернули на юг.

Все в этом рассказе достоверно, однако некоторые трактовки его фантастичны. Французский исследователь де Гинь утверждает, например, что арабы дошли до Америки. Он основывается преимущественно на цвете кожи местных жителей, упомянутом аль-Идриси. Это единственный аргумент, на который он опирается. Его легко опровергнуть: известно, что арабы средневековья называли людей белой расы краснокожими. Арабские мореходы, которые отправились в плавание в 1124 году (так считает выдающийся немецкий естествоиспытатель А. Гумбольдт), могли повстречать белых людей. Скорее всего они высадились на Канарских островах, где тогда жили гуанчи — представители европеоидной расы. Сомнение вызывает упоминание об Овечьем острове, ведь на запад от Гибралтара такого не было. У Р. Хеннига создалось впечатление, что этот эпизод заимствован из скандинавских саг, где Овечий остров (Фарерские острова) упоминался довольно часто. Другую трактовку можно предложить, если допустить, что овцы — это… козы («ганам» — арабское слово, использованное в рассказе португальцев, означающее «скот», можно понять и как «овца» и как «коза»). Если «ганам» означает «коза», то, значит, арабы побывали на Фуэртевентуре, одном из Канарских островов, «Козьем острове» Плиния.


Предполагаемый маршрут плаваний выходцев из Африки в направлении Нового Света, нанесенный на одну из первых европейских карт Центральной Атлантики

Последний отрывок мы привели специально для доказательства того, что отнюдь не все плавания влекли за собой открытие новых земель далеко на западе, то есть Америки. Отсутствие размаха (сравните это с приготовлениями африканского султана), немногочисленная команда на одном-единственном корабле, страх перед морем, даже подчас какое-то брезгливое к нему отношение не дают повода для мыслей о дальнем походе «аль-магрурин». Однако это ни в коей мере не умаляет заслуг их последователей, которые продвинулись дальше.

Перед нами встает вопрос: следы ли это древних контактов или первые, случайные и разведывательные плавания?

В третьем путевом журнале Колумба есть упоминание о том, что «адмирал хотел выяснить, правда ли все, сказанное жителями». А жители рассказывали вот что: «С юго-востока к нам приходил черный народ, он принес наконечники копий из металла под названием „гуанин“; они состоят из 32 частей золота, 6 — серебра и 8 — меди». Если мы полистаем один из словарей африканских языков, то легко обнаружим там слово «гуани». На языках группы манде оно означает «золото». Простое созвучие?..

В записках голландского путешественника по Африке начала XVIII века Босмана есть следующее место: «Золото, принесенное нам местными жителями, очень чистое. Но есть у них еще одно, искусственное, состоящее из нескольких компонентов: на треть оно подлинное, а остальное — серебро и медь. Стоит оно, конечно же, дешевле. Мы встречали его по всему побережью» (Западной Африки).

В записях Колумба сохранились интересные замечания, где он сравнивает вещи, виденные им на Гвинейском побережье, с американскими. В 1492 году, описывая Кубу, Колумб сообщал: «Здесь много пальмовых деревьев, отличных от гвинейских». Не ошибся он и в идентификации дюгоней (крупных морских млекопитающих) у берегов обоих континентов. Приметил и то, что жители Кубы довольно сильно отличаются от африканцев. Но вот что мы вдруг находим в его дневнике: «Здесь этого растения больше, чем на Гвинейском берегу…» Речь идет о кассаве (Manihot utilissima), подлинно американском растении. Тот факт, что кассава росла по обе стороны океана, Колумб никак не прокомментировал. Может быть, он ошибся? Но ведь он узнал ее сразу, как только увидел.

Английский историк Ричард Иден сообщает, что когда европейцы впервые прибыли в Новый Свет, то они явно отличали длинные черные волосы индейцев от вьющихся волос «мавров». А вот что говорит Америго Веспуччи: «Плывя туда (в Америку. — Авт.), мы увидели каноэ, идущее от островов Зеленого Мыса, со многими людьми на борту. Увидев нас, подходящих к ним с легким бризом, они замерли. Их судно было 26 шагов в длину и более двух в ширину, сделано из цельного ствола дерева». Наверняка это еще не все свидетельства.

История западноафриканских средневековых государств изучена достаточно хорошо. Гана, писал арабский историк аль-Идриси, это самый большой город, «самый многолюдный и с наиболее развитой торговлей»; его правителю принадлежит «основательно построенный и прочно сделанный дворец на берегу Нила (Нигера. — Авт.), жилые помещения которого украшены разного рода скульптурой, рисунками и стеклянными окнами. Этот дворец был построен в 510 году после светоча хиджры» (1116–1117 годы н. э.). Большинство исследователей настаивают, что ранние навигаторы отправлялись в Америку именно из этих мест. Расходятся они только в датировке. Южноафриканский ученый М. Джеффрис относит плавание к 900–1000 годам, другие настаивают на более поздних путешествиях. Согласны все в одном: плавания были до Колумба.


Голова человека негроидного типа. Статуэтка найдена на полуострове Юкатан

Древняя Гана и ее преемник, государство Мали, жили транссахарской торговлей. Торговля влекла за собой культурные контакты с арабским миром. Мирная жизнь продолжалась до 1054 года, в котором войска Альморавидов (династии, образовавшей государство в Северо-Западной Африке и Испании) опустошили великую ганскую державу. Но в XIII веке африканские правители вновь установили прочные отношения с марокканскими султанами, подданные которых давно уже хорошо знали систему долгот и широт, компас, квадрант и секстант. В XI–XIII веках арабы обследовали побережье Африки и открыли часть Канарских островов, острова Зеленого Мыса и, возможно, Мадейру и несколько островов Азорской группы.

Может быть, именно от арабов получили африканцы первые навигационные навыки. Может быть, от арабов узнали правители Ганы и Мали о каких-то северных походах к неизвестным землям на западе. Плавание итальянцев братьев Вивальди в 1291 году вдоль африканских берегов тоже могло стать поводом для создания крупного африканского флота, ведь европейцы наглядно продемонстрировали великие преимущества передвижения по воде. Но в нашем случае нужно, видимо, считать арабский и африканский мир единым центром отправки людей в Новый Свет: исторические судьбы этих регионов настолько переплелись, что это повлекло за собой кроме всего прочего сильное антропологическое смешение, так что определять африканские типы людей, обнаруженные в Новом Свете, можно очень приблизительно. Сказать, что, например, этот череп принадлежит жителю Северо-Западной Африки, а тот — гвинейцу, нельзя без особых оговорок. И тут и там могут встретиться различные антропологические типы. Для нас важно одно: негроидный (малийцы) и средиземноморский (арабы) типы в корне отличаются от индейских.

М. Джеффрис тщательно изучил коллекцию находок из Северной Каролины и пришел к следующему заключению. Материал (терракота, камень, дерево), формы и способы передачи движений, черт лица и фигуры — все полностью совпадает с изделиями, применяемыми по всей Западной Африке. Эти фигурки из Америки имеют такие же плоские основания, как и большинство соответствующих находок в центре йорубской цивилизации — городе Ифс. Множество образцов подобного рода ученый собрал во время поездок по Африке. Трубки, упоминаемые в нашем «пункте втором», непохожи на индейские. Специфику создают многочисленные дырочки на конце трубки — там, куда обычно засыпают табак. Можно понять волнение М. Джеффриса, купившего наугад несколько трубок у жителей долины Нигера: он обнаружил их полное сходство с северокаролинскими.

Большинство прежних исследователей отрицали наличие плавучих средств у африканцев. Между тем го ворить об их отсутствии — глубокое заблуждение. Господство над водным пространством было одним иp первых условий существования человека в Западноq Африке с ее многочисленными реками, озерами, лагунами и, наконец, побережьем океана. Существует мнение, что африканцы боялись водного пространства. «Доказательство» сторонники подобных взглядов приводят одно: африканец, которого Д. Ливингстон в свое время вывез из Центральной Африки, потерял голову от страха, увидев океан и побывав на кораблях. Это не удивительно: человек из внутренних районов континента, никогда не видевший моря, с недоверием и опаско1 отнесся к неведомому океану.

Можно констатировать ряд бесспорных фактов. Водный транспорт играл огромную роль в жизни западноафриканских народов, это известно из многих источников. Их-то и забывают некоторые исследователи.

Португальский путешественник Валентин Фернандиш, записки которого по сей день приносят пользу ученым, сообщал в 1506 году об «огромных каноэ, вмещавших до 120 воинов»; а другой его современник видел лодки около 10 метров в длину, рассчитанные на 60 человек. Есть упоминание о 22-метровых лодках имевших в ширину до трех метров. Строились они способом, мало изменившимся за столетия. «Они делают лодку из цельного ствола дерева, вырубая сердцевину железными рубилами, оставляя дно в два пальца толщиной и борта в один палец. Борта укрепляют подпорками. Делаются эти лодки из огромных деревьев в 17–18 обхватов» — так описывает сооружение судов голландский географ О. Даппер. Он видел в XVIII веке суда со 180 пассажирами на борту, способные плыть по его словам, с 1800–2000 рабами на палубе и внутри судна.

А в районе Сьерра-Леоне не раз отмечались крупные перевозки и скота и провизии на больших лодках.

Кажется, уже можно отвергнуть утверждение о том, что трансатлантические плавания были невозможны лишь из-за отсутствия плавучих средств. Средства были, и это видно из многочисленных упоминаний путешественников.

Нелающие собаки… Большинство специалистов не склонны считать их одним из доказательств доколумбовых контактов, однако в той цепи фактов, которую мы предлагаем, они составляют отдельное звено, и, может быть, оно понадобится для создания полновесной теории древних контактов между Африкой и Америкой. Сейчас, когда не прояснились еще многие аспекты этих связей, нельзя упускать ничего, пусть даже на первый взгляд незначительного или малоубедительного.

Колумб упомянул нелающих собак еще во время первого посещения Кубы. Это служит основанием для утверждения, что их привезли с собой древние мигранты. «Совпадение ли, что американские собаки тоже не лают?» — спрашивает М. Джеффрис и приводит одно из свидетельств 1670 года о том, что у населения возле форта Эльмина, на Золотом Береге (современная Гана), было множество нелающих собак. Г. Джонстон, историк, колониальный чиновник, автор многих книг об Африке, тоже был удивлен этим совпадением спустя двести лет.

Проблема распространения нелающих собак во многом кажется спорной, чего нельзя сказать о проблеме распространения культурных растений, теснейшим образом связанной с темой контактов, — так по крайней мере думают наиболее оптимистически настроенные исследователи.


Прежде всего нужно сказать, что речь пойдет преимущественно о маисе, или кукурузе. До недавнего времени существовало мнение, что его привезли в Европу португальцы и голландцы из Америки около 1500 года, а арабы взяли его уже из Испании и распространили по Африке. Теория эта покоится на том, что в названиях маиса, данных африканцами этому злаку, содержится смысловой элемент «белые люди», то есть речь якобы идет о португальцах. Совершенно в ином виде предстает перед нами эта проблема в свете последних открытий.

А. Кабрал, первый (во всяком случае, первый из известных истории) португалец, возвращавшийся из Бразилии, не заходил на Гвинейское побережье в 1500 году. Америго Веспуччи в 1501 году тоже не заходил. А затем португальцы и голландцы стали ходить в Бразилию лишь после долгого перерыва. Между тем есть много свидетельств того, что маис широко культивировался на Гвинейском побережье между 1500 и 1506 годами. Незадолго до 1506 года португальский мореход Д. Перейра, плывший в Индию через Африку, отметил маис в Сьерра-Леоне. Он не утверждал в своих записках, как это любили делать португальцы, что именно они завезли маис в Африку; значит, у него не было для этого оснований. Искать нужно было на Африканском материке. Недавно европейские ученые обнаружили маис в захоронениях у бушонго в Центральной Африке и датировали его XIV веком. Исключительно интересен такой факт: по сообщениям арабских хронистов, западноафриканское племя киси задолго до своих соседей занялось земледелием, и начало оно с маиса. Членам племени было строжайше запрещено передавать его зерна посторонним людям, а продажа урожая разрешалась лишь при условии, что маис сначала вымачивали, а затем высушивали на солнце, чтобы зерна потеряли способность прорастать. Значит, маис разводили задолго до того, как первые португальцы появились в устье Конго, и даже до плаваний Колумба?..

Изучение местных названий маиса у разных народов Африки дало интересный результат: в этом слове повсеместно присутствовали элементы из арабского языка (макка, манга, миср, буру). Так вот, оказывается, кто были те самые «белые люди», которых иные исследователи приняли за португальцев! Ведь по сей день многие африканские племена называют арабов «светлокожими». Современный французский ученый Ж. Дюпюи уже без всяких сомнений начинает одну из своих последних работ словами: «Маис стал известен португальцам из Африки…» Более того, маис упоминался в арабских текстах XI–XII веков, арабские путешественники видели его в оазисах Южной Ливии и Южного Марокко.

Гвоздем программы, если так можно назвать одно из основных звеньев в цепи исследования, явилась находка в нигерийском городе Ифе, древней столице государства йорубов. Среди множества осколков керамики, откопанных археологами, было обнаружено несколько черепков, потрясших научный мир: на них были отпечатки початков маиса. Пласт, в котором они найдены, датируется 1000–1100 годами. Для ученых, не знавших всего предыдущего, это было настоящим откровением. Находка в Ифе настолько красноречива, что ее не осмеливаются оспаривать даже самые рьяные пессимисты от науки.

Попытки ослабить позиции сторонников трансатлантических связей до Колумба были предприняты с помощью различных аргументов. Американские ботаники якобы нашли несколько разновидностей примитивного маиса в Таиланде и считают родиной этого злака Азию. Однако, как справедливо отмечает советский исследователь В. Гуляев, мнение это не разделяют большинство американских ботаников и археологов. Вопрос еще не решен; думается, это в любом случае не может нанести вреда теории трансатлантических связей.

Аналогичные проблемы возникают и в случае с арахисом, или земляным орехом, — как известно, американским растением. По общепринятой версии, он был ввезен в Африку в XV–XVI веках испанцами. Однако достаточно полистать записки Валентина Фернандиша, чтобы найти там такое сообщение: «Это растение повсеместно распространено на Гвинейском побережье и имеет собственное местное название, макарра“, в то время как у португальцев оно известно как, алгойта“». Еще один повод для размышления…

Новую загадку загадала ученым бутылочная, или белоцветущая, тыква (Lagenaria siceraria). Ареал ее в Америке очень широк. До 1962 года археологи не могли прийти к единому мнению относительно родины этого растения; называли и Африку, и Азию, и Америку. Лишь недавние исследования доказали, что ее родина — Тропическая Африка: обнаружили дикорастущую бутылочную тыкву в африканских джунглях, а в других районах мира ее всегда находили «одомашненной».

Возникает вопрос: каким же образом попала бутылочная тыква в Новый Свет — с помощью человека или без нее? На этот вопрос ученые попытались ответить экспериментом. Тыкву заставили проплыть от Африки до Америки. Она с честью справилась с поставленной задачей: плод не только переплыл Атлантику, но и выжил. Однако это не убедило ученых в том, что человек не участвовал в транспортировке тыквы: она так широко распространена в древней Америке, что случайное ее попадание туда приходится исключить (кстати, в прибрежных районах ее почти нет). Радиоуглеродный анализ позволил определить возраст остатков тыквы в древних слоях почвы. Растение оказалось намного старше маиса (слои датируются VII–II тысячелетиями до н. э.). Сохранность тыкве обеспечила сухая почва мест, где ее находили: высушенная солнцем земля до минимума сократила активность бактерий и грибков. Солидный «возраст» позволяет сделать вывод, что тыкву могли привезти в Америку самые ранние мигранты через Берингов пролив, хотя родина ее — Африка.

Это лишь несколько дополнительных фактов в пользу обширных связей Африки и Америки до Колумба. На самом деле их больше, многое еще не открыто, не поднято…

Позволим себе несколько углубиться в самые древние пласты истории человека Нового Света. Как известно, одним из очагов заселения Америки была Азия. Это послужило основой для создавшегося было мнения, что раз заселение шло из Азии, то население Америки должно быть полностью монголоидным. Но антропологические и археологические находки скоро позволили опровергнуть это утверждение. От Канады до Южной Америки ученые обнаруживают сейчас останки негроидов. Они тоже пришли из Азии, но их было значительно больше, чем думали прежде. Польский антрополог А. Вершинский считает даже, что древнейшим населением Америки были именно негроиды. Дж. Кларк и другие крупные авторитеты в области археологии Африки полагают, что следы древних негроидов в Новом Свете неоспоримы.

Однако это не были африканцы в нашем понимании этого слова. В них сочетались как чисто негроидные элементы, так и черты пигмеев, древних полинезийцев, австралоидов и других расовых групп. Память о них до сих пор живет в устных традициях некоторых индейских племен. Так, у жителей Дариена, района, примыкающего к Панамскому каналу, существует предание о том, что их предки, впервые придя в теперешние места обитания, увидели невысоких чернокожих людей, которые вскоре ушли в леса. Пайя и тапалиса, согласно легендам, обязаны своим происхождением двум женщинам — индианке и негритянке. Действительно, древние костные останки, найденные в этих местах, сильно отличаются от останков индейцев. Испанский ученый Мануэль Оронко выделил целый ряд племен Америки, которые, по его мнению, сохранили древнейшие негроидные черты. Это древние караколы с Гаити, калифурнам с островов Карибского моря, арора с берегов Ориноко, шаима из Гайаны (кстати, А. Гумбольдт писал, что они удивительно похожи на готтентотов), гауба и ярра из Гватемалы, некоторые племена Бразилии и другие.

Примерно от тринадцати до восьми тысяч лет назад племена Северной и Центральной Америки, теснимые, вероятно, новыми мигрантами, стали постепенно отодвигаться на юг. Среди них оказались и негроиды. Черепа их находят в захоронениях в Бразилии, Эквадоре. Чили и Перу. Измерения, проведенные А. Вершинским (их результаты увидели свет в 1976 году), показывают, что серии черепов из Перу с трудом можно отличить от… пенджабских (Индия), древнеегипетских и ашанти (Западная Африка); в то же время они сильно отличаются от всех обнаруженных палеоиндейских черепов обеих Америк!

Еще в 20-х годах была выдвинута любопытная теория, отдельные элементы которой, по мнению ряда ученых, подтверждаются сегодня. Первые человеческие существа появились в Восточной Африке около трех миллионов лет назад. Из области Великих африканских озер они распространились по всему континенту. Отдельные их группы осели в долине Нила, а остальные Двинулись по территории Старого Света.

Первой волной миграции были пигмеи, низкорослые, темнокожие люди; далее последовала волна нилотских народов. Оставшиеся в жарких местах планеты сохранили темную кожу, а те, кто пошел на север, «посветлели». Палеоантропологические находки в Европе выявили негроидов, живших здесь 300 000 лет назад. Костные останки негроидов в гроте Гримальди, обнаруженные на границе Италии и Франции, считаются древнейшими в Европе. Волны негроидов докатились до Азии и оставили следы на всем протяжении от Аравии до Юго-Восточной Азии. Их обнаруживают в Индии и на полуострове Малакка, в Китае и на Новой Гвинее.

Свидетельства древнейшего присутствия негроидного элемента в Америке нужны нам для того, чтобы отличать их от более поздних «поступлений», эти два процесса часто смешивают, и создается неправильная картина всего процесса заселения Нового Света и последующих миграций.

В конце 30-х годов на Виргинских островах (Вест-Индия) были найдены останки людей с типично негроидными чертами. Т. Стюарт, автор сообщения, опубликованного вскоре после этого в одном из американских антропологических журналов, сравнил эти находки с результатами своих раскопок в Габоне и выявил поразительное сходство по многим показателям. Возраст находок — до Колумба.

Находки костных останков негроидов продолжаются. В долине Пекос, в Мексике, археологи обнаружили скелеты людей негроидного и средиземноморского типов; возраст останков — 1000–500 лет.

Находки Р. Диксона в устье Огайо дали еще несколько скелетов древних африканцев. Точных датировок пока не делали, но предположительно они относятся к раннему средневековью.

Ранний путешественник по Америке Васко Нуньес де Бальбоа, первооткрыватель Панамы и современник Колумба, обнаружил изолированное племя негроидов среди коренного населения Дариена в 1513 году. Часты упоминания и о «черных карибах» и «черных антильцах».

В легендах перуанских индейцев сохранились воспоминания о приходе темнокожих людей с востока. Фраи Гарсия, проведший в XVI веке много лет в Америке, уверяет, что видел на острове близ Картахены (Колумбия) африканское племя…

В 1775 году испанский естествоиспытатель Гарсес обнаружил отдельные группы негроидов среди индейцев зуни в штате Нью-Мексико. Французский мореплаватель Лаперуз видел поселения чернокожих жителей в Калифорнии. Заметим, что последний фактор некоторые ученые считают неприемлемым, так как хронологически он следует после плаваний Колумба и отправки первых африканских рабов на плантации Нового Света.

Африканские черты (именно черты, а не влияние) проявились в скульптуре ряда индейских племен. В различных районах Центральной и Южной Америки обнаружено множество статуэток с негроидными чертами (Туксла, Веракрус, Ла Вента). В Чичен-Ице найдены фигурки с негритянскими головками и курчавыми волосами. Некоторые из них несут зонтики, защищающие от солнца, что, по мнению Г. Лоуренса, являлось постоянным атрибутом свиты правителя Мали в древности. Фигурки подобного рода есть и в Теотиуакане. Однако там их тип больше приближается к эфиопидному.


Гигантская голова одного божеств ольмеков

В Музее золота в Боготе (Колумбия) имеется скульптурная голова африканца, украшенная шейными кольцами, выполненная из сплава золота с медью. Она считается одним из самых достоверных свидетельств присутствия негроидов в Америке до Колумба.

Керамика доколумбовых времен, найденная археологами близ населенного пункта Пэкан-Пойнт в штате Арканзас, также не похожа на индейскую; это подметили еще в прошлом веке.

В свое время было предложено такое решение проблемы крупных скульптурных голов (весом до 20 тонн) с негроидными чертами, найденных в Центральной Америке: они принадлежат ольмекской культуре и поэтому являются истинно американскими, отражая антропологический тип ольмеков. Однако само происхождение ольмекской цивилизации до сих пор неясно, большинство авторов пока только посвящают большую часть своих работ описанию научных споров и дискуссий по поводу ольмеков, не предлагая окончательного решения этой проблемы. В этой связи интересны выводы А. Вершинского. Он изучил две «ольмекоидные» серии черепов — 98 из Тлатилько (36 мужских и 62 женских), относящихся к 1100–600 годам до н. э., и 25 из Серро де лас Мезас (18 мужских и 7 женских) того же периода — и пришел к выводу, что они обладают восемью признаками, говорящими о наличии «черной» и «белой» примесей. Как предполагает ученый, в формировании общности ольмеков принимали участие пять типов: лапоноидный, арменоидный, айнский, суданский, бушменский. Последние составляли 13,5 процента населения Тлатилько и 4,5 процента населения Серро де лас Мезас.

Может быть, ольмекская цивилизация действительно возникла при непосредственном участии негроидов и, может быть, не следует так уж твердо приписывать ольмекам целиком местное происхождение? Пока этот вопрос остается открытым.

Еще более проблематичен вопрос о черных божествах индейцев. Наиболее смелые исследователи приписывают им африканское происхождение, остальные вообще ничего не говорят по этому поводу. Некоторые божества индейцев действительно имеют негроидные черты. Г. Лоуренс и Л. Винер видели курчавые волосы даже на изображениях Кецалькоатля, а также некоторых других «крупных» божеств. Винер обнаружил у ацтеков и карибов тот же синтез веры в бога дождя и пресмыкающихся, что и у западноафриканского народа бамбара. Однако заметим, что в сходных условиях жизни у различных народов, стоящих на близких ступенях общественного развития, можно наблюдать сходные проявления социальной психологии в различных аспектах жизни. Не убеждают пока и факт находок раковин каури, явно выполнявших роль денег, у некоторых североамериканских народов и их сопоставление с африканскими раковинами. Такие соответствия могли возникнуть и возникали вполне независимо.

Становится очевидным, что несколько неоспоримых доказательств трансатлантических связей до Колумба постепенно обрастают множеством дополнительных свидетельств, часть которых можно отвергнуть сразу же, а часть нельзя ни принять, ни опровергнуть — их подлинность не доказана. Так бывает в любом поиске: истина завоевывается сравнением и отбором, и времени на это уходит немало.

Еще Ибн Халдун в XIV веке предупреждал мореплавателей, что есть огромное море без пределов, где корабли не решаются плавать, упустив из поля зрения берега, ибо никто не знает, как там дуют ветра, не знает земли, которая была бы заселена. Но, как видно, древние мореплаватели не боялись ничего. Французский историк П. Гаффарель в прошлом веке отмечал, что «от берегов Сьерра-Леоне до мыса Сан-Роке в Бразилии 510 морских лье, то же расстояние, что от Москвы до Парижа по прямой линии». Но оказывается, дело вовсе не в километрах, а в пассатах. Для справки обратимся к Британской энциклопедии: «Пассаты характеризуются постоянством направления и скорости, особенно над океанами. Бывают отклонения, но незначительные. Средняя скорость ветра над Атлантикой с востока на запад — 11 миль в час, в районе Западной Африки пассаты проявляются наиболее резко».

В дискуссии, посвященной плаваниям Тура Хейердала, развернувшейся на страницах журнала Академии наук СССР «Латинская Америка» в 1974 году и мало затронувшей, к сожалению, проблемы афро-американских связей, есть интересное заключение специалиста из Института океанологии В. Войтова. Он не сомневается в том, что существуют неплохие шансы для плавания через Атлантику в случае отплытия из Экваториальной Африки. Моряки шли бы в полосе юго-восточного пассата с попутным южным пассатным течением; для возвращения в Африку использовали бы экваториальные западные ветры и экваториальное противотечение, направленное на восток. Нет необходимости вновь рассказывать о «папирусных» плаваниях из Старого Света в Новый. Их уроки уже приняты к сведению в научных кругах.

Таковы основные моменты, связанные с проблемой трансатлантических связей Африки и Америки до Колумба. Нужно оговориться, что здесь собрана лишь небольшая часть того, что открыто учеными или находится сейчас на стадии выяснения. Не все свидетельства можно принять с достаточной уверенностью в их правомерности. Как в каждой гипотезе, здесь есть cboи сильные и слабые звенья. Но основное содержание ее таково: в доколумбовы времена между Африкой Америкой существовали постоянные связи, осуществляемые с западного или северо-западного побережья Африки. Возможность этих связей мы и попытались здесь доказать. В заключение приведем высказывание одного из основоположников теории доколумбовых контактов — Г. Лоуренса: «Если идея высадки викингов У Северной Америке принята лишь на основе саг и нескольких археологических свидетельств, то наша тeoрия, основанная на целом томе фактов, должна быть признана без всяких возражений». Завидная уверенность. Без возражений она, как и всякая смелая гипотеза, принята не будет, торжество ее впереди, когда будут собраны большой фактический материал и достаточно аргументов. Наша подборка — лишь скромное введение в интереснейшую проблему трансатлантических контактов между Африкой и Америкой до Колумба.

Часть вторая Прыжок эланда

Встреча в музее

В Музее естественной истории Мозамбика в Мапуту совсем не было народа. Наверное, потому что на стадионе неподалеку начинался какой-то ответственный футбольный матч и он притянул всех туристов и жителей ближайших кварталов. Я оказался один в большом круглом зале. Солнце через стеклянную крышу заливало ярким светом всю центральную «лужайку», на которой расположились экспонаты — группа слонов, львы, жираф, несколько хищных птиц и антилопы. Трава на «лужайке» давно пожухла и очень походила на настоящую африканскую траву в саванне. Служитель включил магнитофон, и зал наполнился звуками леса: ревом, фырканьем, писком, шипением…

Вся эта какофония плюс запах сухой травы и (может, мне это показалось) зверей создавали полную иллюзию африканской дикой природы. Ничто не мешало рождению этого образа — ни улица, которую отсюда не было слышно, ни люди, которые так и не появились.

В тот день я пришел в музей с особой целью: мне нужно было взглянуть на одну антилопу.

Накануне ко мне зашел знакомый геолог и принес несколько книжек с репродукциями наскальных рисунков. Перелистывая одну, мы наткнулись на любопытное изображение: люди и животное, похожее на антилопу эланд, проделывали что-то непонятное.


Сцена игры человека с быком из дворца Миноса в Кноссе (Крит). Рисунок датируется серединой II тысячелетия до н. э.

…Передо мной стояла крупная золотисто-рыжая антилопа с прямыми острыми рогами. Я уже знал, что эланд, или канна, считается самой крупной антилопой Африки. Живет он по большей части на окраинах саванны, там, где степь переходит в высокий кустарник и лес. Рост эланда — до 180 сантиметров, вес же его достигает тонны, но тот, что стоял передо мной, был, пожалуй, немного поменьше. Антилопа эта необычно отважна, и самец и самка смело вступают в бой с гепардом и даже с леопардом. И в то же время она смирна и послушна. Именно с этим свойством ее характера оказались связаны те самые изображения, что лежали тогда перед нами на столе. На одном цветном рисунке видны эланд и несколько человек. Один из них прыгает через антилопу. На втором рисунке изображены бегущий эланд и вокруг люди в динамичных позах: один — в прыжке вниз головой над телом антилопы, другой — у ее морды, третий сзади пытается поймать ее за хвост. Оба рисунка схожи и скопированы со скал в Драконовых горах и массиве Малути, в Южной Африке.

Короткие консультации со специалистами дали немного: мы узнали лишь, что такие картины видели в различных районах юга Африки, но там эланд был двуглавый, а охотники (или участники игры) носили своеобразные ритуальные маски.

Ситуация явно загадочная. Что это — игра или охота? В руках одного из участников непонятной церемонии видна небольшая палка или стрела. Остальные не вооружены. И почему один из них прыгает через эланда?


Аналогичная сцена на скале одного из горных массивов в Южной Африке. К сожалению, этот рисунок пока не датирован.

В книге известного американского зоолога А. Сандерсона «Современная фауна мира» мы нашли такое интересное наблюдение. Ученый пишет, что эланд, часто встречающийся на наскальных фресках долины Лимпопо, был далеко не робким животным и совсем не боялся человека. Из других источников мы узнали, что у масаев Восточной Африки имеются стада полуодомашненных эландов (они дают прекрасное молоко). А в 1891 году несколько эландов завезли в заповедник Аскания-Нова на Украине, и они благополучно прижились.

Еще больший интерес приобрели рисунки после того, как мы сравнили их с репродукцией в книге Л. Котрелла «Бык Миноса», где изображена игра человека с быком во дворце Миноса в Кноссе, на древнем Крите. Рисунки оказались удивительно схожими. Тот же прыжок через быка, те же попытки схватить его за хвост, тот же отвлекающий маневр у морды животного.

Значит, в Африке времен позднего каменного века охота на диких животных вышла за рамки обычной добычи мяса и шкур и развилась в спортивное состязание, имеющее близкие аналогии с «корридой» в государствах Средиземноморья античных времен? Не связано ли это со знаменитым кносским состязанием?

Каждый, кто открывает многотомный труд замечательного археолога Артура Эванса «Дворец Миноса в Кноссе», написанный в начале века, восхищается прекрасными репродукциями древнекритских фресок, которые более трех тысячелетий сохраняют яркость и колорит. Таких произведений Эванс обнаружил десятки. Но лишь одно приковало внимание африканистов — цветная фреска дворцовой мозаики, на которой видны африканцы. Несколько стройных черных мускулистых людей идут или бегут под командой белого военачальника. Кто были эти люди? Пленные африканские воины, а может быть, рабы, привезенные из дальних походов? Как полагают ученые, ни те и ни другие, хотя на Крите имелись и пленники. Это представители так называемых вспомогательных войск, черные наемники, институт которых, как теперь выяснилось, был широко распространен в районе Эгейского моря.

Критяне были хозяевами Средиземного моря. Их влияние отчетливо прослеживается во всем Средиземноморском бассейне. На Мальте найдены их керамические изделия, этот остров стал как бы перевалочной базой на морских путях древности между Восточным и Западным Средиземноморьем, между Критом и Африкой. Критские вещи находят в Фессалии и Малой Азии, суда критян плавали в Иберию и к Британским островам.

Перед второй мировой войной в одной немецкой газете появилось интересное сообщение, за его достоверность отвечает известный географ Р. Хенниг. Там говорилось, что в районе руин Зимбабве, в Юго-Восточной Африке, обнаружена опока из жирной глины для отливки золотых слитков. По форме она напоминала столь популярные на Крите слитки в виде двойного топора, а также слитки, изображенные в Фивах, в храме Мединет-Абу, который относится к эпохе Рамсеса III (1200 год до н. э.). К сожалению, война стерла все следы этого открытия.

Размеры судов критян позволяли жителям острова перевозить не только товары, но и войска. По мнению ряда специалистов, еще в III тысячелетии до н. э. Крит подчинил территории Северной Африки и создал там свои колонии. Именно туда по древним караванным путям стекались из глубин континента экзотические товары, диковинные звери, украшения. На фресках Кносса — нильский бегемот и обезьянки из Восточной Африки, в раскопах — яйца страусов и слоновая кость. По тем же дорогам через Сахару уходили на юг экспедиции и возвращались с многочисленными чернокожими наемниками. Один из таких отрядов и запечатлел в мозаике дворца Миноса художник. Пока ясно одно: еще до египтян минойская знать открыла ресурсы, неизвестные фараонам.

Можно было бы легко объявить эти данные невероятными, отмести их как «неподходящие под общепринятую концепцию африканской истории». Но факты… С годами число их растет. Их признают ученые Центра африканских исследований в Мапуту, с которыми мы вели долгие интересные беседы. С ними уже согласны многие европейские и американские исследователи.

Юг Африканского континента… Сколько загадок задал он миру, сколько дал тем для больших увлекательных исследований.

Тайна Белой Дамы

В середине марта 1907 года мы разбили лагерь в Брандберге и отправились осматривать ущелье Цисаб. Тут и там нам попадались наскальные рисунки — жирафы, носороги, антилопы, почти на поверхности лежали орудия труда древних обитателей этих мест.

…И вот я сижу в тени гранитной скалы в ущелье. Передо мной лучшие образцы наскального искусства. Я не в состоянии оторвать взгляда от цветного ансамбля на стене пещеры. Когда вернусь домой, обязательно подумаю над его значением…


Из дневника немецкого геодезиста Р. Маака

Современная наука пока еще не в состоянии ответить на многие вопросы истории, этнографии, антропологии и лингвистики. Частое отсутствие доказательств не позволяет выдвигать при решении этих задач что-нибудь определенное, раз и навсегда верное.


Белая Дама Брандберга (горный массив Юго-Западной Африки)

Это характерно и для африканистики. Тут процесс обновления исторических знаний проходит довольно быстро — может быть, из-за колоссального объема неизученного материала, требующего специфического подхода. Вокруг одних гипотез разгораются ожесточенные споры, другие еще ждут своего часа.

Белой Даме, открытой Р. Мааком в районе горы Брандберг, в Юго-Западной Африке, повезло как по части научных оппонентов, так и по части романтически настроенных дилетантов. Правда, ни те ни другие не пришли пока к единому мнению.

И Маак, и А. Брей, известный французский археолог, и десятки других людей, специалистов или просто зрителей, были поражены загадочной Белой Дамой в ущелье Цисаб, нарисованной на скале в числе прочих фигур.

Посмотрим на рисунки внимательнее.

Маленькая скала, сохранившая изображения и привлекшая к себе столько внимания, всего около шести метров в длину и два в высоту. Нижняя часть сильно попорчена — то ли золой от костров, то ли близостью сырого грунта. Наиболее ясно виден центр, к краям композиция просматривается хуже. Увидев рисунок, А. Брей сразу задал себе вопрос: кто создал его, что он может означать? Вот его суждение.

Костюм Дамы удивительно похож на одежду девушек-«матадоров» из дворца Миноса в Кноссе, раскопанного Эвансом в начале нашего века: короткая куртка и нечто вроде трико, прошитых позолоченными нитками. Похожи и головные уборы. Дама вся устремлена вперед. Основная линия движения намечена верхней частью тела и отставленной назад согнутой в колене ногой. По положению руки с луком можно судить о динамичности движения, сила же передана характерным положением лука. Ритмичность подчеркивается изображенной на заднем плане фигурой в танце. В одной руке у Дамы заряженный лук и еще три стрелы, а в другой — цветок (может быть, чаша?). Кносские девушки-«матадоры» пользовались большим почетом, их наряжали в лучшие одежды. Культ цветов отразился там на вазах и золотых украшениях, а они очень похожи на цветок, что несет Дама. У некоторых участников процессии можно видеть на руках короткие повязки с бахромой. Во время религиозных ритуалов в Кносском дворце такие повязки завязывались сзади на шее — об этом свидетельствует критская керамика. (В первом томе огромного многокрасочного груда Эванса «Дворец Миноса в Кноссе» показаны образцы одежды — почти точные копии одежды Дамы.)

Благодаря развитому мореходству и удачному географическому положению Крит испытал воздействие других цивилизаций. Как и у шумеров, страной правил вождь-жрец. Под его руководством строились здания с куполообразными сводами, которые считают копиями ливийских сооружений. Возможно, из Ливии критяне заимствовали и некоторые похоронные обряды. Не мог не оказать влияние на Крит и Египет, находящийся от него всего в нескольких сотнях километров…

Все эти размышления А. Брея ведут к тому, что в картине на скале есть еще и древнеегипетские черты. Например, он обращает внимание на ленту и бретельки на плечах, унизанные бусинками. И на фигуру человека с головой крокодила и с рогами. И на зазубренный кол, который несет фигура, следующая за Дамой. «Крокодилочеловек» наводит на более глубокие размышления, чем чисто внешние элементы сходства — одежда и оружие. В древнем Египте он участвовал в основной части таинств, церемоний религиозного характера. Среди сопровождающих Даму «крокодилочеловек»— третья главная фигура. Для египтян он символизировал монстра на службе у Сета, бога зла и дальних стран, и культ его дошел до римских времен. В Египте его изображали обычно в двух цветах — черном и золотистом, он нес рога антилопы и пальмовую ветвь. И на нашем наскальном рисунке предплечья у «крокодилочеловека» черные, бедра желтые, а в руках он несет какие-то ветки…

Надписи в храмах рассказали, что жрецы бога солнца Ра совершали священнодействие, чтобы побороть крокодила. Для этой церемонии пресмыкающихся убивали и сжигали три раза в день. На рисунках отчетливо видны процессии жрецов-«гарпунеров», идущих на борьбу с Сетом. «Гарпунерами» их назвали потому, что они несут длинные предметы, похожие на гарпуны. Две богини с головами львиц направили вверх металлические копья. На одном из папирусов видна богиня с головой пресмыкающегося, тоже с острым предметом в руке. В этих деталях А. Брей усмотрел сходство с художественным ансамблем Белой Дамы.

Итак, люди и боги шли на борьбу против Сета с оружием типа гарпуна. Фигура сзади Дамы несет в руке странное оружие с треугольными зазубринами. Оно вполне может быть гарпуном или длинным шестом, видным на многих египетских украшениях; его несут различные божества, зазубрины на нем означают оды жизни человека.

В последнее время Белую Даму стали все чаще и не без основания сравнивать с критской богиней Дианой. В «Золотом осле» Апулея есть такие строчки: «Единую владычицу, чтит меня под разнообразными видами вся Вселенная… Критские стрелки называют Дианой Диктинской… а богатые древней ученостью египтяне почитают меня как должно, называя меня настоящим именем — царственной Исидой». На наскальном изображении рядом с Дамой можно видеть меднокожих лучников, и вполне вероятно, что Диана могла нести цветок, как это делает Дама, ведь в Египте был обычай класть цветок лотоса на алтарь богов.

Эти мотивы прослеживаются в финикийском искусстве. Однако если рисунок действительно изображает таинственную процессию, то почему она нарисована на скале в гроте, где ее могут увидеть все? Но это можно понять. Диодор Сицилийский сообщает во «Всемирной истории»: «В Кноссе был закон, по которому все таинства должны были быть видны всем и вещи, которые обычно сокрыты в тайне, должны были быть на всеобщем обозрении…»

Что можно добавить к этому? Пока всего несколько дополнительных предположений ученых. Если Дама — это Исида или Диана, то фигура позади нее может быть Осирисом, ее супругом. Юноша перед Дамой несет в руке миниатюрный лук. Участники процессий в древнем Египте тоже несли луки, и их неизменно сопровождали журавли и аисты. На фреске в гроте есть и те и другие…

Несмотря на то что другие фигуры лишь немного меньше Дамы, она — в центре внимания. Такое «внимание» к ней, по мнению А. Брея, предполагает возможность портрета. Он считает, что картина — результат творчества художника, испытавшего на себе различные влияния (чего не скажешь о местной живописи, в большинстве случаев свободной от них). Значительное расстояние отделяет грот Дамы от девятнадцати других центров наскальной живописи этого района. Это свидетельствует о том, что мастер обособился, возможно не желая, чтобы ему мешали.

Мы до сих пор ничего не знаем о критских плаваниях в сторону южноафриканских берегов; черные невольники и скорлупа яиц страуса еще не доказательство дальних плаваний, однако благодаря морским течениям корабли могли свободно доплыть до земель, расположенных к югу от Замбези, а для более крепких судов было возможно дойти по Сомалийскому течению и до мыса Доброй Надежды.

Если это так, то местные жители могли войти в контакт с выходцами из Средиземноморья. Вполне вероятно, что в эти смелые плавания мореходы брали, с собой девушек-«матадоров» из Кносса. Высаживаясь на берег, мореходы, довольные тем, что плавание складывается удачно, исполняли культовый танец, который и был изображен местным художником. Уолфиш-Бей средиземноморцы могли облюбовать как гавань. Древние кострища жителей найдены здесь у самой воды, так что пришельцам не надо было ходить далеко за продовольствием.

Было бы заблуждением думать, что А. Брей остался одинок в своей попытке провести такие смелые параллели. Его поддержали многие другие ученые, поддержали и развили дальше теорию появления рисунков в гроте. Вспомнили древний торговый путь от Нижнего Нила по дорогам к западу от цепи Великих африканских озер на юг, память о котором и сейчас хранят народы Уганды и Зимбабве. Североафриканские черты некоторых фрагментов ансамбля наводят на мысль, что какие-то североафриканцы, а не сами египтяне или критяне могли перенести на юг образчик древней культуры Средиземноморья, дополнив его элементами своей культуры.

Итак, мы ознакомились с основными аргументами в пользу чужеземного происхождения наскального ансамбля Белой Дамы.

Однако изучение местной наскальной живописи продвигается очень быстро, и есть версия местного происхождения Дамы. Она менее оригинальна и романтична, однако для подлинной науки это не имеет значения.

И у самого А. Брея, и в трудах его последователей проскальзывают мысли о местных аналогиях: «В большинстве случаев у них шлемы и оружие типа, которого нет в Южной Африке, кроме района озера Ньяса и Северной Родезии» (Замбии; А. Брей); «Это поздний стиль изображения человеческих фигур, который наряду с древним Египтом и Вавилоном широко представлен в Родезии» (Л. Фробениус). Подмечен также обычай критян и египтян изображать оба глаза даже в профильных фигурах, однако не так, как на рисунке из Брандберга. У фигуры, предшествующей «крокодилочеловеку», глаза изображены особым способом, неизвестным еще древним критянам и появившимся лишь в III веке до н. э. на греческих вазах. Левая нога черного человека под зеброй видна в уменьшении, как бы удалена в пространстве, то есть использован прием, незнакомый Европе до III века до н. э. и распространившийся в основном в средневековье. В местной бушменской живописи все эти явления часты, даже избыточны. Ж. Маке, книга которого «Цивилизации Африки южнее Сахары» была переведена у нас в 1974 году, напоминает, что белый цвет считается ритуальным у многих народов банту и что «экзотические» предметы могут с успехом принадлежать местным культурам. «Шлемы» воинов, сопровождающих Даму, могут быть прическами или головными уборами предков гереро или овамбо. Этнографы повнимательнее присмотрелись и к лукам, нарисованным в гроте, и обнаружили подобные у матабеле, да и вообще у многих народов банту…

Может быть, разгадку действительно дают южноафриканские и прежде всего североафриканские наскальные рисунки? Сейчас в Брандберге живет народ горные дамара, в образе их жизни много североафриканских черт. Мы уже упоминали о продолжительном пути с севера на юг Африки — именно он приковал внимание исследователей.

Происхождение горных дамара пока неясно, однако существует мнение, что они вместе с готтентотами и банту пришли из районов Верхнего Нила. Делались даже попытки сравнить их язык с древнеегипетским, и, надо сказать, не без результатов. Может быть, именно их приход в Южную Африку был запечатлен местным художником? Пути следования африканских народов на юг постепенно проясняются. Этнограф К. Кук сравнивал район изображения фигур со стеатопигией и изображения курдючной овцы (разводимой только протоготтентотами) с расположением мест, наиболее пригодных для жизни этих племен. При наложении карт районы совпадали. Стал вырисовываться путь какого-то народа с севера вдоль Великих озер. Точных дат нет, племена приходили волнами. Единственным пока точным свидетельством этого «марша» остаются хадзапи, потомки древнего коренного населения, которые отстали от основной волны мигрантов на полпути с севера на юг — в Танзании.

А может быть, все обстояло гораздо сложнее? Вот третий, пока последний предложенный учеными вариант разгадки тайны Белой Дамы.

Когда в Намибию пришли европейцы, то обнаружили там развитые скотоводческие народы банту. Они не рисовали на скалах. Не оставляли «автографов» и готтентоты. Зато этим славились бушмены, прилежна разрисовывавшие поверхность скал. Их живопись — явно результат какой-то древней традиции. Но чьей? Фигуры, запечатленные на скалах, самые различные. Ученые назвали изображенных людей протоготтентотами, бушменоидами и европеоидами. Опять европеоиды? Да, по не критяне, финикийцы или египтяне, а «капсийцы» (назовем их так условно), древнейшее население Северной Африки. Кое-кто из ученых считает, что в свое время они переправились в Испанию, оставив повсюду прекрасные образцы наскальной живописи. И родилась гипотеза. Раз эти «капсийцы» были такими мобильными, то почему бы не предположить, что они пошли не только на север, но и на юг вслед за другими племенами, которые, говоря языком ученых, обладали иным набором расовых признаков? На юге Африки они с этими племенами смешались и дали начало новым антропологическим типам, новым археологическим культурам — смитфилдской и уилтонской.: Осталось выяснить, с кем могли вступить в контакт, «капсийцы». Видимо, с предками бушменов и готтентотов, пришедшими сюда раньше их: они легко распознаются на рисунках по стеатопигии.

Теперь нужно выяснить, как родилось название «Белая Дама». В палеолитических ритуально-магических композициях сочетаются три образа — женщина, зверь и охотник. До наших дней дошел древний охотничий миф о Повелительнице зверей, приносящей охотникам счастье при одной лишь встрече с ней. 42 процента палеолитических рисунков, найденных на территории нашей страны, изображают женщин, 30 процентов — животных, а 14,2 процента — антропоморфные фигурки (предположительно изображающие охотников). Выходит, что изображенная в сцене охоты в Брандберге Белая Дама — закономерный «продукт» верхнего палеолита.

Но почему она так похожа на критскую богиню? Есть ответ и на этот вопрос. Доказано, что с наступлением неолита культурные традиции верхнего палеолита не исчезли. Хотя охота в большинстве обществ уже потеряла свою главенствующую хозяйственную функцию, ее отголоски, духовный и практический опыт вошли в ритуалы и мифы скотоводов и земледельцев, то есть «перешагнули» в неолит. Когда Сахара начала высыхать, «капсийцы» отошли к Средиземному морю и Нилу, и их «повелительницы» вошли в пантеоны богов складывавшихся классовых обществ Египта и Крита. Отсюда и сходство Белой Дамы с изображениями критской Дианы-охотницы. Но это опять предположение. Пока что настаивать на чем-то определенном, раз и навсегда верном нельзя: современный уровень знаний пока не позволяет делать этого.

В 1975 году в Брандберге побывала новая научная экспедиция. Южноафриканский археолог Дж. Хардинг застал наскальный ансамбль в плачевном состоянии. Фигуры были видны совсем плохо. Отдельные детали изображения можно было разглядеть только с помощью увеличительных стекол. Оказывается, многочисленные фотолюбители из числа туристов протирали скалу влажными тряпками, чтобы получился хороший снимок. Краски потускнели. Великолепно сохранившись в течение, может быть, нескольких тысяч лет, наскальная картина оказалась на грани гибели за какое-то десятилетие. Но тем не менее ученому удалось сделать интересные выводы.

Олин из аргументов Л. Брея — четкие, средиземноморские черты лица Дамы. Однако Хардинг решил иначе. Прямой нос — это вовсе не нос, а просто черточка, изображающая бушменский орнамент, считает ученый.

В подтверждение археолог приводит фотографию и материалы из статьи Фури «Бушмены Юго-Западной Африки», где рассказывается о бушменках в церемониальных одеяниях: скорлупки страусового яйца идут у них сплошной полосой от головного убора, между глаз по носу до верхней губы. Это украшение, в профиль напоминающее прямую линию, конечно же, спокойно могло скрыть «бушменский» нос. Далее, А. Брей говорит, что Дама облачена в красную с белым одежду, которая крепится на шее тесемками, а волосы у нее огненно-рыжие. Снова обратимся к материалам Фури. Там подробно описано, что происходит с волосами девушек во время обряда инициации: «Волосы становятся красными благодаря ежедневным втираниям в них порошка, полученного из размельченной коры дерева и других маслянистых веществ». Есть у них и накидка с тесемками и бусинками…

Хардинг проводит и дальнейшее сравнение Белой Дамы с бушменской женщиной в церемониальной одежде. Ученый внимательно обследовал рисунок и пришел к выводу, что «мокасины» Дамы — не что иное, как матерчатые сандалии, которые до сих пор носят некоторые группы бушменов и банту. В этом отношении интересно сохранившееся описание племени горных дамара, которые раньше жили в Брандберге. «…Мужчины и женщины носят сандалии, — пишет исследователь Веддер, — которые слегка выступают спереди и сзади, к щиколотке они крепятся веревочкой. Вторая веревка проходит через дырку в носке сандалии, потом между пальцами и уходит к пятке. Там она закрепляется так, чтобы сандалия не свалилась с ноги». Фотографии, имеющиеся у Веддера, очень похожи на изображение «мокасин» Дамы.

Внимательный осмотр фрески выявил и другие детали. Стало ясно, что стрелы у людей на рисунке относятся к двум видам, причем оба с железными наконечниками. Примечательно, что именно такие стрелы были на вооружении у дамара, овамбо и готтентотов этого района.

Исходя из этих и некоторых других характерных черт, Дж. Хардинг делает вывод, что картина испытала на себе влияние различных африканских племен и народностей: кроме черт бушменской живописи там есть и элементы культуры народа овамбо. Один обычай священного огня, описанный Т. Ганом в книге «Племена Юго-Западной Африки», имеет большое значение для интерпретации ансамбля Белой Дамы. Во времена войн, когда люди племени должны были встретиться с неприятелем, вождя племени заменял «военный вождь», он же вел войско в бой. Отряд также сопровождал член традиционного военного клана, в задачу которого входило достать из священного огня головню и поддерживать жар, чтобы потом зажечь костер в походном лагере. «Этот вождь, — пишет Т. Ган, — был одет не так, как военачальники, и вооружен лишь луком, небольшими стрелами и маленькими палочками, их зажигали от костра, и они служили свечами в военном лагере…»

Вооружение Белой Дамы напоминает описанное в ритуалах овамбо, и в руках у нее вовсе не цветок, как считал А. Брей, а именно зажженная палочка, полагает Хардинг. А весь рисунок изображает возвращение с победой домой. Именно возвращение, ибо воины ведут безоружных людей и животных. Все это перекликается с данными этнографов, утверждающих, что после боя овамбо обычно брали пленных и скот. Расхождение в том, что животные на фреске дикие, а овамбо захватывали домашних.

У овамбо и бушменов было довольно сильное взаимное культурное влияние, и поэтому не удивительно, что наскальная фреска вобрала в себя элементы обрядов и обычаев различных этнических групп. Несомненно, Хардинг открыл путь дальнейшим поискам. Но для этого исследователям нужно глубже вникнуть в фольклор и обычаи народов Южной Африки. Именно тогда найдется ключ к разгадке тайны Белой Дамы.

В той же Юго-Западной Африке, в пустыне Калахари, кроется еще одна загадка. Руины затерявшегося в песках таинственного города…

В поисках затерянного города

В середине 80-х голов прошлого века мир облетела сенсация: в песках Калахари обнаружен полуразрушенный город. Его нашел и описал итальянец Л. Фарини, путешествовавший в то время по Южной Африке. Его книга «Через пустыню Калахари» была переведена на несколько языков и быстро разошлась.

«Мы расположились лагерем возле руин, выглядевших, как Великая китайская стена после землетрясения. Во многих местах развалины занесены песком, однако в целом хорошо видны. Остатки большой стены мы проследили на протяжении 1600 метров. Это груды плоских камней, между которыми сохранились следы скрепляющего раствора (курсив мой. — Авт.)» — так начинает Фарини рассказ о затерянном в песках городе. Он упоминает также об овальных бассейнах и о мостовых, сложенных из крупных плоских камней: «Мостовые эти пересекались, образуя крест, в центре которого некогда, видимо, стояли алтарь или колонна, ибо там имелось значительное углубление».

По стечению ряда обстоятельств о «городе Фарини» забыли лет на пятьдесят и вспомнили лишь в 30-х годах нашего века.

Ученых привлекла одна деталь в описании Фарини. Он сообщает, что городские строения были сложены из плит, соединенных скрепляющим раствором, — способ, незнакомый жителям Южной Африки. В ближайшем к Калахари центре древней культуры Зимбабве, для которой характерно каменное строительство, был распространен метод безрастворной кладки. У ряда специалистов родилась идея соотнести создание города с плаваниями жителей Средиземноморья. На эту мысль навело упоминание Фарини о перекрещивающихся мостовых: по форме они напоминают мальтийский крест. Что могло привести мореплавателей с берегов далекого Средиземного моря в Калахари? Пока неясно. Известно лишь, что в древности через эту пустыню проходила дорога, соединявшая побережья Атлантического и Индийского океанов. Она нанесена на карты этого района, составленные в XVI веке.

Фарини оставил приблизительные координаты древнего города. Согласно его вычислениям, развалины находились на расстоянии трех дневных переходов от местечка Кай-Кай, в районе реки Нособ. Эти места обследовали несколько экспедиций, но они ничего не нашли. «Когда вы увидите эту пустыню, — оправдывался один археолог, участвовавший в поисках затерянного города Калахари, — вы поймете, что можно месяцами бродить среди песчаных дюн и даже близко не подойти к тем местам, где расположен город». В годы второй мировой войны военные летчики сообщали, что видели руины в южной части Калахари, однако и они не смогли точно показать этот пункт на карте. Город видели местные жители — об этом имеются свидетельства бушменов и охотников-европейцев, живущих и промышляющих в этих местах. Совсем недавно в 600 километрах от предполагаемого местонахождения города нашли еще одно селение с названием Кай-Кай. Может быть, именно его имел в виду Фарини и поиски увенчаются успехом именно там? Последующие экспедиции должны дать ответ на этот вопрос.

Кое-кто из скептиков высказывает предположение, что город — плод фантазии авантюриста. Однако у Фарини не было оснований выдумывать затерянный в песках город, а у его сына — делать наброски развалин воображаемых строений (рисунок в книге Фарини сделан именно по этим зарисовкам), книга и без того интересна. Фарини не ставит город в центр рассказа, а упоминает о нем вскользь, не выделяя его среди остальных эпизодов путешествия. Скорее всего какая-то сильная буря занесла песком древние стены. И только еще более яростная буря может развеять этот песок…

Раз уж мы затронули сюжеты, связанные с пустынями, расскажем еще две истории. Всего пять-десять лет назад мы бы не смогли говорить об этом: не былс данных.

Когда один ученый задумал написать историю Сахары, друзья спросили его: какая история может быть у огромного песчаного моря посреди Африки? Но он хорошо знал и любил Великую пустыню и начал объяснять друзьям, что Сахара в древности была чуть ли не самым населенным районом Старого Света, что скалы пустыни (да, именно скалы, Сахара — это не только и не столько пески) испещрены многоцветными рисунками, что в ней рождались и гибли города и даже целые цивилизации. Друзья ученого никогда об этом не слышали. Они знали из газет о месторождениях нефти в пустыне, но никогда не задумывались над далеким и не очень далеким прошлым Сахары.

Исчезнувшая армия Камбиза

В VI веке до н. э. в древнем Египте продолжалась ожесточенная династическая борьба за власть. Не стихали войны между греками и ливийскими племенами Северной Африки. Греческое влияние постепенно распространялось по Средиземноморью. В 569 году до н. э. в Египте пришел к власти Яхмес II, попытавшийся сплотить враждовавшие стороны перед лицом грозившей опасности — мощной персидской державы. Но все попытки фараона оказались тщетными. В 525 году до н. э. Египет завоевали персы.

Захватив Египет, персидский царь Камбиз стал думать о дальнейших походах на юг. В частности, его беспокоил оазис Сива, расположенный в Ливийской пустыне. Камбиз собрал большое войско — 50 тысяч человек — и послал его в Сиву. Армия покинула долину Нила и пришла в оазис Харга (это подтверждено археологами, один из храмов Харги действительно персидский). А потом войско… бесследно исчезло.

«…Что с ним случилось потом, этого никто не знает, кроме, пожалуй, самих аммониев и еще тех, кто слышал их рассказы. До Аммона, во всяком случае, они не дошли и назад не вернулись, — писал Геродот столетие спустя. — Сами же аммонии рассказывают об этом вот что. Из Оазиса персы пошли на них через песчаную пустыню. Приблизительно на полпути между Оазисом и Аммоном как раз во время завтрака поднялась страшная буря с юга и погребла войско под кучами песка. Так погибли персы».

Между Харгой и Сивой — семисоткилометровая полоса знойного песка. Стоит ли искать? Не выдумка ли все это? Можно ли положиться на свидетельство Геродота? Но вот что в начале 30-х годов поведал венгерскому исследователю Ласло Алмаши проводник караванов в Харге: «Несколько тысяч лет назад войско иноземных захватчиков хотело покорить жителей оазиса Сива. Оружие воинов было отделано серебром, шлемы — золотом. Они заставили жителей Харги служить им проводниками. Однако те знали свой долг. Они завели чужестранцев в глубь песчаных дюн, и ни один из них не вернулся оттуда!» Откуда малограмотный проводник караванов мог узнать о войске Камбиза? Скорее всего от своего отца, а тот, в свою очередь, от своего…

Но если это исторический факт, то должны быть хоть какие-то следы! Ведь 50 000 человек — не иголка в стоге сена. Первым к тайне потерянной армии Камбиза удалось прикоснуться немецкому путешественнику прошлого века Г. Рольфсу. Сохранился его рассказ: «Я оказался в местности, где имелись бесспорные следы длительного пребывания людей, ибо большая огороженная площадка, искусно изготовленная из хвороста изгородь не могли означать ничего другого. Тропинка привела меня к месту, где передо мной предстали в огромном количестве черепки глиняных сосудов. Возможно, здесь останавливалось на привал какое-то войско, так как трудно предположить, что в подобном месте, при полном отсутствии колодцев и источников, могло существовать постоянное поселение». Но Рольфе только прикоснулся к загадке. Ничего пока не было доказано… Через некоторое время в одном египетском архиве нашли документ 1911 года, где приводились слова старого шейха из Сивы. Этот правитель знал какую-то рукопись XV века, а там имелась ссылка на древние предания. В рукописи сообщалось, что в стародавние времена «царь Египта» отправил в Сиву большое войско, которое в районе маленького оазиса Бахрейн попало в бурю и погибло. Теперь ученые могли немного ориентироваться в пространстве. Оазис Бахрейн находится в ста километрах к юго-востоку от Сивы. Именно там и странствовал Г. Рольфе. Дюны, расположенные в том районе, действительно настолько непроходимы, что не одна экспедиция застряла там. Что же говорить о древних воинах, не имевших верблюдов! Но доказательства?

В 1933 году немецкий геодезист Иоахим Эш организовал экспедицию с одной-единственной целью найти исчезнувшее войско. Эш пошел по следам Рольфса и понял, что груды черепков лежат как раз между оазисами Дахла (там были колодцы, и войско должно было там пройти) и колодцем Абу Мунгар. Если эти два пункта мысленно соединить прямой линией, то она пойдет дальше на юг мимо Бахрейна на Сиву. Следовательно, между Дахлой и Абу Мунгаром они должны были оставить запасы воды. Эш принялся искать еще одно хранилище, поближе к Сиве. Посреди пустынной равнины он увидел огромные каменные шары, служащие дорожными указателями. Исследователь не уди вился: таких шаров в Ливийской пустыне много, они нужны проводникам караванов. Но эти шары были намного крупнее обычных. К тому же все они стояли на каменных подставках. Члены экспедиции тщательно обследовали почву вокруг странных сооружений, но нашли лишь какой-то медный обломок. Вскоре после этого поднялась сильная буря (может быть, такая же, как двадцать пять веков назад!), и группе стоило многих сил добраться до оазиса. И. Эш писал тогда: «Когда я вспоминаю наш переход через северную часть бесконечного моря дюн, эти дни кажутся мне одним сплошным кошмаром…» Он не нашел армии Камбиза. Треугольники, образованные каменными шарами, видимо, обозначали очередное хранилище воды, но следов его самого экспедиция так и не нашла.

Четыре десятилетия полного молчания прервались неожиданным открытием. «Тайна пустыни разгадана!», «Исчезнувшая армия Камбиза найдена!» — в начале 1977 года эти заголовки облетели мировую печать. А под ними — скромное сообщение: «Два с половиной тысячелетня хранила пустыня свою тайну. Недавно египетские археологи обнаружили остатки войска персидского царя Камбиза недалеко от оазиса Сива, у подножия горы Абу Балясса. В числе находок — скелеты воинов, тысячи амфор и образцов оружия».

Совсем немного не дошли до оазиса воины персидского царя. Совсем немного оставалось и Иоахиму Эшу. Но повезло другим. Да так ли это важно — кто нашел? Главное — нашли. И найдут еще много того, что сегодня скрыто в земле, под водой, в пещерах.

Колесницы в пустыне

Жаркое утро Сахары, 1933 год. Военный отряд под командой лейтенанта Бренана совершает разведывательный рейд по высохшему руслу реки Джерат на плато Тассилин-Аджер. Под тенью редких деревцов патруль устраивает привал. Кругом на скалах — многоцветные рисунки: идут слоны, носороги, жирафы, тяжело ступают гиппопотамы, танцуют люди… мчатся боевые колесницы. Колесницы в Сахаре? А гиппопотамы? Не мираж ли? Кто нарисовал их?

Более сорока лет наука не могла ответить на эти вопросы сколько-нибудь весомо.

Написанные красной охрой и белой глиной изображения гиппопотамов имеются на скалах во многих районах пустыни. Фигурируют они и в батальных сценах, и в сценах охоты. Рядом с колесницами на рисунках видны люди, по облику, цвету кожи и одежде они явно отличаются от всех изображенных на скалах типов местного населения. Это светлокожие рослые чужестранцы, вооруженные мечами, копьями или дротиками, с круглыми щитами в руках. Они ведут коней, запряженных в двухколесные колесницы, или стоят на колесницах. Кто эти люди? Когда появились в Сахаре?

Попытка окончательно ответить на все вопросы была сделана совсем недавно. Но сначала предоставим слово древним авторам.

«Еще дальше к югу от насамонов, в стране диких зверей, живут гараманты, которые сторонятся людей и избегают всякого общения. У них нет никакого оружия ни для нападения, ни для защиты». Это запись Геродота. И еще одно его сообщение: «Далее… обитают люди по имени гараманты (весьма многочисленное племя)… Эти гараманты охотятся на пещерных эфиопов на колесницах, запряженных четверкой коней». У одного и того же автора мы видим две разные характеристики одного и того же народа. Еще больше «запутывает» проблему Тацит. Если верить ему, то гараманты — это «свирепое племя, своими набегами наводившее ужас на соседей». Откуда столь противоречивые данные? Почему не сходятся показания древних при описании одного-единственного народа в Северной Африке?


Изображения боевых колесниц встречаются во многих районах Сахары, особенно вдоль древних караванных путей, пересекавших Великую пустыню с севера на юг

В 1933–1934 годах экспедиция Итальянского географического общества во главе с известными археологами и антропологами Д. Паче и Дж. Серджи произвела раскопки в Уэде-эль-Аджаль (Ливия), центре предполагаемой страны гарамантов. На участке в 160 километров ученые обнаружили самый представительный некрополь в Северной Африке — около 4500 могил. Серджи разделил найденные костяки на четыре группы. В первой он объединил высоких людей с длинным черепом, тонким носом и высоким лбом, похожих на тех, что изображены на египетских фресках середины II тысячелетия до н. э. Это были самые древние захоронения. Во вторую группу вошли более поздние захоронения, по возрасту соответствующие римскому времени; погребенных отличала некоторая смешанность черт. У представителей третьей группы отмечено сильное негроидное влияние, а четвертый тип — полностью негроидный.

Таким образом, удалось установить, что в расовом отношении «гараманты» древних не представляли единства. Более того, как показал анализ источников, у них на основе расовой существовала и социальная дифференциация. Верхний, так называемый средиземноморско-берберский слой их общества осуществлял военнополитическое и торговое господство. Гараманты «вобрали в себя» часть завоеванных соседей, но веками сохраняли внутри этноса социальную дифференцированность. Становится понятной противоречивость сообщений о гарамантах античных авторов: Геродот, Тацит, Ливий, Птолемей и другие получали сведения о разных слоях гарамантского общества. Верхний, средиземноморскоберберский, отличался агрессивностью и устраивал охоты на «пещерных эфиопов», нижний слой — жители южных районов с темнопигментированной кожей — был лишен всяких прав.

А колесницы? На всех сахарских фресках они изображены в так называемом летящем галопе: тело лошади как бы распласталось в воздухе, копыта не касаются земли, передние ноги выброшены вперед, задние — назад. Тот же вид галопа преобладает на рисунках… Эгейского бассейна, микенской культуры Греции и Крита. С этого сопоставления начинается новая гипотеза о происхождении сахарских колесниц и самих гарамантов.

С древнейших времен жители стран Ближнего и Среднего Востока использовали тяжелые повозки, запряженные парой представителей семейства лошадиных. Именно так приходится называть этих животных, ибо зоологическая их принадлежность до сих пор не выяснена. Немецкий этнограф Шахермайер считает даже, что вавилоняне использовали в первых боевых колесницах лошадь Пржевальского. Революция в колесничном деле произошла в первой половине II тысячелетия до н. э., и некоторые исследователи приписывают ее ариям, пришедшим предположительно из евразийских степей в бассейн Черного моря и горы Передней Азии с новым типом легких боевых повозок. Именно оттуда колесница могла, по их мнению, попасть в Микены. А из Микен? Появление этого типа вооружения в Северной Африке ряд ученых связывают с «народами моря».

До недавнего времени считалось, что история их, неожиданно и загадочно начавшись, так же таинственно окончилась. Если начальный этап этого движения представляется пока смутно, то окончание его в свете последних данных довольно ясно. После крупного передвижения народов с севера Балканского полуострова пришли в движение массы населения материковой Греции, Малой Азии, мелких островов и Крита. Часть избыточного населения мигрировала на судах на юг. Такова грубая схема этого процесса, исторически засвидетельствованного лишь в древнем Египте, где «народы моря» боролись против фараонов близ Киренаики в 1251–1231 годах до н. э. Однако устная традиция критян содержит свидетельства активной деятельности эгейцев в Северной Африке. Согласно легенде, сохраненной Аполлонием Родосским и Птолемеем, у дочери критского царя Миноса был от Аполлона сын Гарамант — праотец ливийского народа…

Но одного только сходства сахарских колесниц с минойскими и совпадения антропологического типа «народов моря» с высшим, светлокожим слоем общества у гарамантов недостаточно для того, чтобы с уверенностью констатировать такие связи. И ученые продолжили поиск.

Во-первых, само ливо-берберское слово «гарамант» имеет догреческий суффикс «-ант». Откуда он мог прийти в Северную Африку, если не из Эгейского бассейна? Вот заключение советского ученого, специалиста по древней истории Средиземноморья и Африки, Ю. Поплинского, занимавшегося этой проблемой: «Мы склоняемся к предположению, что слово „гарамант“ возникло в конце II тысячелетия до н. э. в ходе формирования гарамантской общности из ливо-берберского этнического ядра и постепенно адаптировавшихся в нем эгейцев».

Во-вторых, несхожесть с соседями. Именно ею можно объяснить пристальный интерес античных авторов к гарамантам.

У последних был своеобразный обычаи захоронения. Другая особенность — многочисленные подземные водопроводы. Они имелись на Крите уже в начале II тысячелетия до н. э., и их появление в Сахаре можно связать именно с эгейскнм миром, а не с Передней Азией, как считалось раньше.

О жизни гарамантов известно совсем мало. В социальном отношении они находились на стадии формирования классового общества. Главный объект эксплуатации был сначала вне их этноса — негроидные племена Сахары и Судана, которые потом были включены в социальную иерархию гарамантов. Воинственность и торговые операции, о которых речь пойлет дальше, объясняются так называемым всадническим подтипом хозяйственно-культурного типа скотоводов-кочевников, к которому причисляют гарамантов современные исследователи. Торговля солью и скотоводство — вот, пожалуй, основные занятия этого удивительного народа. Крупицы знаний, которые удалось собрать африканистам, еще раз подчеркивают явную связь культуры гарамантов с эгейским миром. В их царстве в низших слоях общества старикам разрешалось жить только до 60 лет. При наступлении этого возраста человек должен был удавиться. Если у него самого не хватало мужества, то это делали соплеменники.

У гарамантов существовал древний обычай предоставлять право убежища любому беглецу, не спрашивая, откуда он и почему скрывается. Не удивительно, что таким образом у гарамантов задерживалось множество посторонних людей — дезертиров из карфагенских армий, бандитов, беглых преступников. Они вливались в отряды, совершали опустошительные набеги на финикийские фактории и прочие поселения на берегах моря. Единственным видом ремесла было гончарное производство. Изготовляли черные и красные сосуды с линейным орнаментом, удивительно похожие на те, что найдены при раскопках на Крите, Мальте, в Сицилии, Сардинии. Женщины носили красные плащи из козьих шкур с бахромой и похвалялись числом возлюбленных. Ребенок объявлялся сыном того, на кого он был больше всего похож. Мужчины носили короткую тунику из шерсти, а волосы украшали страусовыми перьями.

Как же сложилась историческая судьба гарамантов?

Прекрасно знавшие районы сегодняшней пустыни, они были единственными посредниками в обширной торговле, которую вели с Африкой Карфаген и Рим.

Об отношениях карфагенян с гарамантами известно ничтожно мало. Теофраст упоминает о драгоценных камнях, доставленных в Карфаген через Сахару. То же повторяют Плиний и Страбон. Но, видимо, гараманты доставляли туда не только камни, но и рабов. Это можно предположить, так как в карфагенских захоронениях сейчас находят черепа негроидов.

Значительно больше известно о связях гарамантов с Римом.

«За ним (горным хребтом. — Авт.) — пустыня, потом Телги — город гарамантов… Все они были покорены римским оружием… До сих пор дорога к гарамантам была непроходима, так как разбойники из этого племени засыпали песком свои колодцы…» Так через Плиния и других авторов Рим знакомился с загадочными хозяевами Сахары. В разные периоды владычества Рима в Северной Африке у гарамантов побывало множество римлян. О некоторых из них остались свидетельства историков. Сегодня исследователи знают, например, что Юлий Матерн, если верить Птолемею, вместе с царем гарамантов даже отправился «в поход против эфиопов и после четырехмесячного пути… прибыл в эфиопскую землю Агисимба, где собираются носороги». Таинственная Агисимба не найдена до сих пор. По одним предположениям, она находилась в Тибести или Аире, но зоологи возражают: носорогов во времена гарамантов там уже не было. По другим предположениям, отряды дошли до озера Чад и контакты с этими глубинными районами Африки продолжались до исламских времен. Данные Плиния как будто подтверждают эту версию: драгоценные камни привозили из Эфиопии, пишет он. Действительно, римские монеты и захоронения находят в различных точках Сахары, и вполне вероятно, что гараманты помогли римлянам в освоении пустыни. А одна римская монета начала IV века н. э. была найдена даже в джунглях Камеруна. Можно ведь предположить, что гараманты добрались в своих дальних походах и до этих мест? По сообщениям Геродота и Лукиана, они не пользовались никакими посредниками в торговле рабами, золотом и слоновой костью и сами проникали в отдаленные районы Черного континента.

Еще одно важное открытие сделал Анри Лот во время своей экспедиции по Сахаре. В 19 году н. э. римский легат Корнелий Бальб отправился с войском через Сахару. Плиний упоминает о том, что Бальб встретил на своем пути несколько рек, одна из которых называлась Дасибари. Поиски аналогов в различных источниках ничего не дали. Но неожиданно оказалось, что сонгаи, жители Западного Судана, называют этим словом реку Нигер! Значит, делает вывод Лот, Бальб дошел до Нигера. Если эти версии хоть наполовину верны, то можно констатировать, что европейские путешественники Д. Денхэм, X. Клаппертон и У. Аудни далеко не первыми открыли в XIX веке столь далекие от цивилизации пустынные и мрачные места.

Дикие животные, страусовые перья, слоновая кость, рабы — все это по длинным караванным путям собиралось на побережье Северной Африки и затем переправлялось на судах в Рим. Особенно важны для империи были звери: для жертвоприношений и для многочисленных цирков Африка была важным поставщиком диких животных. Римские историки оставили некоторые цифры. В 55 году до н. э. Помпей, празднуя свои победы, за пять дней выпустил на арену 600 львов. В 81 году н. э. император Тит использовал 9000 животных, а через двадцать пять лет император Траян довел их число до 11000. Император Филипп истребил на арене за один раз двадцать два слона, десять оленей, десять тигров, семьдесят львов, тридцать леопардов, десять гиен, одного носорога, одного бегемота, десять жирафов, двадцать зебр и десять диких лошадей. Известно также, что император Проб в 281 году н. э. в один день принес в жертву богам тысячу страусов, тысячу ланей, тысячу кабанов, а на следующее утро — сто львов и львиц, двести леопардов и триста медведей. Кроме тигров и медведей, все животные — из Африки, и привозили их по выверенным караванным путям гараманты.

Только человек, знающий пустыню, может представить, сколько мужества и лишений требует перевозка по Сахаре животных, особенно таких крупных и не приспособленных к пустыне, как слоны и бегемоты. Их везли в гигантских клетках на колесах, везли с неимоверными трудностями, чтобы потом убить…

Летом 1914 года итальянские археологи раскопали большую римскую виллу в ливийской деревне Элитен, в ста километрах от древнего города Лептис-Магна, и открыли участок мозаичных полов, представлявших огромный интерес. К счастью, ученые успели сфотографировать все обнаруженные объекты, ибо вскоре бомбардировка почти стерла Элитен с лица земли. Уцелели крохи. Вернувшись в 1925 году, археологи продолжили работу. Фотографии и оставшиеся осколки поведали о волнующих эпизодах жизни этой римской виллы на африканском побережье.

…Отчетливо видны два человека, стоящие на странном сооружении — то ли на повозке, то ли на тачке; оба привязаны за руки к вертикальному шесту, прикрепленному к днищу повозки. Сзади у повозки длинная рукоять, так что бестиарий (так назывался у римлян тот, кто следил за дикими зверями) мог поворачивать сооружение в любую сторону. Сущность бесчеловечной затеи состояла в том, что привязанных к шесту пленников вытаскивали на арену, а затем выпускали голодного хищника — тигра, льва или леопарда. Находясь на безопасном расстоянии, бестиарий поворачивал повозку в любом направлении, а обезумевший от голода хищник терзал то одного, то другого связанного пленника. Бестиарий был обязан максимально продлить агонию жертв: быстрая смерть пленников не устраивала требовательных и избалованных зрелищами обитателей виллы и их гостей. Но вот что самое удивительное: светловолосые, рослые, голубоглазые пленники в этой сцене — гараманты, именно их терзают леопарды. Пойманные гарамантами в Африке, перевезенные через пустыню и проданные римлянам, леопарды снова встретились с гарамантами, на этот раз в совершенно иной роли: мучитель и жертва поменялись местами.

Около 668 года н. э. арабский военачальник Укба ибн-Нафи захватил район между Бенгази и Триполи и пошел с войском на юг, к Феццану. Ибн Халдун был единственным хронистом, который сообщил о конце гарамантского царства: «Когда их правитель вышел из Джермы встретить Укбу, всадники окружили его, оттеснили от эскорта и заставили спешиться. Шесть километров брел в пыли и крови царь до резиденции арабского военачальника.

— Почему ты так со мной обращаешься? — спросил царь Укбу.

— Это тебе урок, — ответил тот. — Нельзя воевать против арабов».

И отправил царя в цепях в Египет. Мощная волна ислама захлестнула Северную Африку. В ней должно было раствориться все то, что еще продолжало независимое, обособленное существование, — отдельные группы несмешанных племен, население забытых оазисов и вади… Но все ли растворилось?

И здесь начинается вторая, главная часть нашего рассказа о колесницах. Народ, насчитывавший несколько сот тысяч человек и имевший высокую культуру, не мог исчезнуть бесследно, рассуждали африканисты. Надо постараться представить, куда могли отойти теснимые арабами гараманты. Будучи этнически разнородными, они, видимо, расходились в разных направлениях различными по величине группами. Тассилин-Аджер, Ахаггар, Эннеди и Тибести могли стать конечными пунктами таких откочевок. Вывод ученых: большая часть гарамантов участвовала в создании этнической общности туарегов и теда.

Сначала о туарегах. Одним из первых их сходство с гарамантами заметил английский писатель и путешественник Дж. Уэллард. Он писал о своих наблюдениях: «Те туареги, что зовут себя благородными, имеют бронзовую кожу, они шести футов ростом и являют собой абсолютное сходство с теми двумя плененными гарамантами, изображенными на напольной мозаике в Злитене».

Сегодня есть и другие аргументы.

Туареги выращивают скаковых верблюдов «махри» и лошадей; в их фольклоре красивая женщина сравнивается с кобылицей. Их скотоводческий уклад, поставки соли из отдаленных районов суданской зоны на север — все это наводит на мысль о гарамантском наследии. Удивительные аналогии прослеживаются при сопоставлении социальных структур у туарегов и гарамантов: классовая стратификация на расовой основе у туарегов повторяет то же явление у гарамантов. На высшей ступени у туарегов находятся европеизированные ливо-берберы — ахаггары. У гарамантов — тот же ливо-берберский элемент с эгейской «примесью». Низшие слои у туарегов — негроидные племена. То же наблюдалось в обществе гарамантов. Одинакова и принадлежность обоих народов к хозяйственно-культурно-му типу скотоводов-кочевников. И те и другие совершали рискованные набеги на соседей. Свободолюбие туарегов тоже напоминает о гарамантах, оказывавших упорное сопротивление Риму и Византии.

Ремесленники-кузнецы — презираемая, обособленная каста у туарегов, они чужды в расовом отношении основному этническому ядру. По некоторым смелым предположениям, это потомки тех самых «пещерных эфиопов» Геродота, за которыми охотились гараманты.

Поверх синей накидки туареги-ахаггары носят две широкие, перекрещивающиеся на груди ленты, сплетенные из цветных шелковых шнурков. На египетских фресках мы видим такие ленты у ливийцев, да и на скалах вдоль дорог гарамантов есть изображения людей с перевязью на груди. Как предполагает английский исследователь Р. Лоу в интересной статье о транссахарской торговле, напечатанной в английском «Джорнел оф Африкен хистори», ленты являются свидетельством христианства, которое гараманты приняли в 569 году н. э. Современные же туареги даже сохранили, правда в немного искаженном виде, некоторые библейские имена.

Теперь о другом народе.

В районе озера Чад и в южной части Центрального Феццана живут сейчас народы, известные как теда (тубу, тиббу, тебу), горан, даза (аза), которые говорят на схожих языках и имеют одинаковую культуру. Две основные группы — верблюдоводы-теда, говорящие на языке тедага, и скотоводы-даза, язык которых — дазага. У всех этих этнических групп сохранились легенды о белых пришельцах с севера, совпадающие по времени возникновения с «исчезновением» гарамантов. К этому можно добавить другие культурные черты из Северной Африки: разведение поливных культур в Тибести, культивацию пшеницы и финиковой пальмы, колодцы. Древние авторы ничего не говорят о финиковой пальме и верблюдах у теда. На этом основании одни исследователи делают вывод, что их завезли сюда арабы. Другие полагают, что эти новшества были введены гарамантами. Современные тубу до сих пор вспоминают гробницы «насара» — «белых людей», живших среди них. Загадочны и уникальны руины близ города Борку; по местным преданиям, они принадлежали белым людям. У теда есть легенда о гиганте-людоеде, которого смельчаки теда убили почти тем же способом, что и спутники легендарного Одиссея — циклопа. Может быть, это отголосок греческого мифа о циклопе Полифеме?

Есть ученые, которые настаивают на том, что именно теда — «пещерные эфиопы» Геродота. Доказательств два. Первое: некоторые теда до сих пор живут в пещерах. Второе: их речь изобилует характерными звуками, что сходится с данными Геродота о «птичьем языке» этих «эфиопов».

Одна гипотеза не вытесняет другую. Сильная антропологическая неоднородность слоев гарамантского общества, постоянные миграции, значительная ассимиляция с соседними племенами — все это до неузнаваемости изменило облик гарамантов, оставив нетронутыми лишь отдельные элементы их культуры.

Итак, в разгадке тайны гарамантов сделан важный шаг вперед. Но это лишь первый шаг.

Военная экспедиция Бренана, нашедшая сорок с лишним лет назад изображения таинственных колесниц, многочисленные находки Фробениуса, Лота и других исследователей Сахары стали лишь прологом большого историко-этнографического поиска, который только начался и будет, без сомнения, успешно продолжен африканистами.

К этим загадкам Сахары можно добавить множество других нерешенных проблем, связанных с историей Великой пустыни, да и вообще с Северной Африкой. Мы сейчас расскажем о двух, которые современные исследователи выделяют особо. Это загадки происхождения народа фульбе и народа гуанчей, населявших Канарские острова. Литература о них существует огромная, но на русском языке имеются лишь несколько небольших журнальных статей да отдельные страницы в книгах о Западной Африке.

Путь фульбе

На горных пастбищах Фута-Джаллона изнуряющая жара чувствуется не так сильно, как в соседней Нижней Гвинее. Но и здесь сказывается близость влажных тропических лесов. В ложбинах меж холмов — редкие поселения, маленькие круглые хижины, чем-то напоминающие ульи. Днем здесь все кажется вымершим.

…Обычная картина любой африканской деревни. Циновка у входа в хижину приподнимается, и выходит рослый и статный человек. Но почему черты его лица так удивительно напоминают европейские? Ои смугл, но не темнокож. Заезжий путешественник или, может быть, араб, отставший от группы кочевников на верблюдах? Нет, это чистокровный фула, давнишний житель этих мест.

Многие современные ученые используют в своих работах о фульбе названия этого народа, данные ему соседями: «фулани», «бафиланчи» и другие. Сам же народ называет себя «фульбе». Чтобы лучше обрисовать народ, надо прежде всего сделать выбор из множества названий, решили африканисты еще в прошлом веке. Однако к единому решению они так и не пришли до; сих пор. Англичане называют этот народ «фулани», французы — «пёль» и т. д. [Откуда произошло название «фульбе», никто не знает. Предполагают, что оно пошло от корня «пул» («фул») — «красный» или «коричневый».]

Фульбе можно встретить не только на гвинейском плато Фута-Джаллон. Они входят в состав населения более десяти западноафриканских стран: с севера на юг — от Мавритании и оазисов Сахары до Камеруна и Нигерии, с запада на восток — от побережья Атлантики до Судана. Особенно много их в Гвинейской Республике, Северной Нигерии, Камеруне и Сенегале. Именно в этих районах возникли в XVIII–XIX веках государственные образования — фульбские эмираты, заставлявшие соседей трепетать при одном упоминании о них. Да и не каждый европейский путешественник отваживался приблизиться к их границам.

Считается, что фульбе насчитывают около десяти миллионов. Но это лишь предположение, и вот почему. Сейчас осталось не так уж много «чистых», несмешанных фульбе, таких, какими они пришли в Западную Африку в древности. Постоянное многовековое общение с оседлыми земледельческими народами дало свои плоды: большинство фульбе потеряли основные черты своего первоначального антропологического типа. «Чистыми» остались лишь племена пастухов-бороро, сохранившие в условиях своеобразной изоляции черты и обычаи своих предков. Речь о них пойдет дальше.

Фульбе принадлежат к тому небольшому числу африканских народов, о которых написано очень много, а известно мало. Множество ученых занимались проблемой их происхождения. На свет появились десятки увлекательных гипотез, но пока это только гипотезы…

В VII–XIV веках основные достижения в изучении географии Африки принадлежали арабским авторам. Арабские сочинения этих времен оказали существенное влияние на распространение в Европе сведений об Африке и ее народах. Именно арабам мы обязаны первыми более или менее точными упоминаниями о фульбе. Сведений этих мало, они поверхностны, но их значение велико: арабские путешественники констатировали, что в Западной Африке фульбе жили уже давно, что представители этого народа занимали не последнее место в общественной организации древних государств Западного Судана. Принято считать, что первым о фульбе упомянул арабский историк аль-Макризи (1364–1442), который отметил двух фульбе, посланных правителем империи Мали ко двору государства Борну. Так считают потому, что в более ранних источниках прямых упоминаний о фульбе нет; однако можно согласиться с мнением некоторых историков-африканистов о том, что Птолемей, говоря о «белых эфиопах», имел в виду именно фульбе; эти «эфиопы» жили на западноафриканском побережье, между 24-м и 21-м градусами северной широты. Можно добавить упоминание арабского автора аль-Бекри о людях по имени хунайхен, «подлинных детях Аллаха»; они не знали местных религий, не женились на местных женщинах, были белы кожей и красивы лицом. Может быть, это были не фульбе, а может быть, они…

Некоторые сведения о фульбе оставили первые европейские мореходы и путешественники, проникшие в глубь континента. Видимо, они имели о фульбе достаточно точное представление, так как на генуэзских картах XIV века видно слово «Фоллен» в районе нижнего Сенегала, а на карте Якоба ван Мерса (1668) есть город Фулли, северо-западнее Тимбукту. Известный итальянский путешественник Альвизе Кадамосто упоминает в XV веке о связях португальцев с неким Тамелой (или Тенгелой), называвшим себя «правителем фульбе»: «Он был отважным воином и часто воевал в районе Фута-Джаллона. У него было столько воинов, что, когда они пили из реки, она пересыхала». Того же Тамелу упомянул вслед за Кадамосто другой путешественник, уже известный нам Барруш. Эти и более поздние наблюдатели отмечали, что фульбе широко расселились на огромных пространствах Западной Африки. Что особенно удивляло ученых всех времен, так это поразительная этническая и антропологическая «стойкость» фульбе — свидетельство древности их родословной, их богатой интереснейшими событиями, но неясной пока до конца этнической истории.

Большинство гипотез о происхождении фульбе собрано французскими африканистами Л. Токсье и М. Делафасом и проанализировано советскими этнографами С. Я. Берзиной и С. Я. Козловым. У нас же речь пойдет о гипотезах, которых советская историческая наука пока не касалась. Вне нашего поля зрения остаются «теории» типа «полинезийской», «иранской», «индийской» — их еще нельзя принять даже в качестве рабочих гипотез из-за недостаточной аргументированности. Подлинный интерес представляют гипотезы, связанные с басками, применительно к африканскому лингвистическому материалу. Сравнительное изучение африканских языков и языков Средиземноморья еще только начинается и, вероятно, принесет ученым множество сюрпризов. Вот несколько сходных форм баскского языка и языка фула:

Вполне вероятно, что судьбы древних народов Средиземноморья (включая древний Египет), представлявших, как мы увидим ниже, определенное этнокультурное единство, могли быть настолько общими, что легко объяснили бы удивительные с точки зрения современной лингвистики совпадения в лексике различных языков, совпадения, которые нельзя назвать случайными. В этом районе земного шара скрестились исторические судьбы многих народов, и к распутыванию этого клубка ученые только приступили.

Гораздо больший простор для раздумий предоставляют сегодня гипотезы, созданные на основе изучения языка фула и устных традиций фульбе. Начальным звеном в цепи исследования в этом направлении послужило упорное утверждение самих фульбе, будто родина их предков лежит далеко на востоке.

Большинство африканских народов с неослабевающим интересом относится к истории своей этнической группы. Изложение истории жизни клана почти всегда сопровождается описанием генеалогии правителей и перечислением вождей. За сохранением этой «памяти»

следили представители местной знати, следили также за тем, чтобы «память» эта не выходила за рамки традиционной элиты. Некоторые исследователи считают, что у африканцев существует больший интерес к истории своего народа или племени, чем, скажем, у европейцев. Маленький африканец, воспитанный в традиционном духе, очень часто обращается к истории своего народа, передаваемой из поколения в поколение стариками. Достаточно вспомнить западноафриканских гриотов — ведь это настоящие «ходячие архивы» африканцев. Легенды и предания фульбе тоже передаются гриотами, записаны они в XVIII–XX веках и сходны у различных групп фульбе, живущих на значительном расстоянии друг от друга. Отличаются они лишь мелкими подробностями и не дают нам точного места первоначального обитания фульбе, но можно предположить, что это были плодородные пастбища тех районов, где сейчас раскинулась Сахара, или долина Нила. Легенды некоторых скотоводческих народов Восточной Африки (например, масаев) заметно схожи с фульбскими, однако сказать что-либо наверняка пока трудно; тут может пойти речь о параллельном развитии и совершенствовании отдельных черт культуры независимо от того, родственны народы или нет. Очевидно одно: очаг расселения скотоводческих народов по Африке находился где-то между Северным тропиком и 10-м градусом северной широты. На этом стоит задержаться.

В 1897 году в Лейпциге на немецком языке вышла очередная книга итальянского антрополога Дж. Серджи «Происхождение и распространение средиземноморского племени». Маленький объем, непритязательность оформления и скромность самого автора послужили, видимо, основными причинами того, что книгу забыли. Считанные авторы ссылались на нее в своих трудах (хотя море литературы по древнему Египту и Северной Африке буквально захлестнуло книжный рынок историко-этнографической литературы на рубеже двух веков). Увидев, что книга может помочь нам в поисках родины фульбе, мы постарались тщательно изучить ее.

«Современный антрополог вряд ли сможет отличить череп древнего египтянина от черепа сегодняшнего эфиопа». Это ценное наблюдение Дж. Серджи полностью соответствует уровню знаний современной антропологической науки. Ученый сказал в конце XIX века то, что через десятилетия повторили другие. «По различным показателям (цвету кожи, строению волос) египтяне не принадлежат к европеоидам. Но они не относятся и к негроидам. Не несут они в себе и смеси „черной“ и „белой“ крови, как было принято считать раньше. Это особая, „коричневая“ раса. Я не имею в виду последствия смешения в поздние эпохи. Смею утверждать, что в доисторическое время в Северо-Восточной Африке жило однородное население». Остается добавить, что современные ученые, согласившись с Дж. Серджи, назвали жителей этого района средиземноморской контактной расой.

Признавая несомненный факт миграции пастушеских народов из этого района Африки, Дж. Серджи, а затем и другие ученые пришли к выводу, что в числе прочих перемещений были массовые миграции на запад, к Атлантике. Там и сейчас живут многочисленные, этнические группы, которые Геродот назвал «ливийцами». Между тем это был единый народ, разделенный на своеобразные ветви.

Итак, «средиземноморское племя» было основой населения всего района. Следы его обнаруживаются в дольменах Франции, в многокамерных захоронениях на Британских островах, в неолитических погребениях Швейцарии, в скифских курганах, в мегалитических постройках на Канарских островах. Именно из Северо-Восточной Африки представители этого «племени» пошли по плодородным равнинам Сахары на запад. Пошли со своими домашними животными…

Сейчас существуют две теории одомашнивания скота и появления его в Африке. Согласно первой, скотоводство возникло как стадия развития сельскохозяйственной цивилизации и распространилось у неолитического населения Ближнего Востока, сочетаясь с земледелием. Полагают, что оно проникло в Египет еще в V тысячелетии до н. э. В слоях, относящихся к файюмской культуре, находят кости быков и баранов, однако точных доказательств, были ли они одомашнены в те времена, нет. На наскальных рисунках того периода тоже видны быки. Их ловят с помощью аркана, в них стреляют из лука. Это IV тысячелетие до н. э. Быки и люди еще только появляются на рисунках вместе.

Согласно другой версии, скотоводство возникло у охотников и собирателей района Сахары. Неясно только, когда и почему эти охотники начали одомашнивать животных. Может быть, они переняли это у соседей? А может быть, сама Сахара, бывшая когда-то цветущей равниной, стала центром одомашнивания? Ученые единодушно настаивают на одном: огромные стада, когда-то прошедшие по Сахаре, стали причиной ее высыхания. Чьи это были стада?

Миграции африканских народов продолжались веками и не прекращаются по сей день. Часто на пути мигрантов возникали препятствия — горы, могучие реки, леса, пустыни, зоны, зараженные мухой цеце. Незнание географии, страх перед неизвестным останавливали людей или сильно замедляли движение. Двигались обычно переходами по 50–100 километров, останавливались, строили хижины. Современные фульбе унаследовали от этих мигрантов многое, например быстрые разведывательные группы, осматривающие местность и вступающие в контакты с жителями. Но предполагаемое эфиопское или «нубийское» происхождение фульбе означает миграцию особого плана: пересечение всей Африки с востока на запад. Французский этнограф Анри Лот попытался разобраться в этой проблеме.

Большинство ученых и путешественников прошлого века не имели представления о том, что Сахара некогда не была пустыней. Единственным человеком, выдвинувшим гипотезу о цветущей Сахаре, был немецкий путешественник Генрих Барт. Для середины XIX века это было гениальное предположение, основанное на глубоком знании Африки и ее жителей. «Сахара не всегда была пустыней», — заключил Барт, увидев наскальные изображения быков в Тель-Нзахрене. Здесь на скалах отчетливо видны сцены водопоя близ дороги, и есть все основания полагать, что скот использовался не только как средство пропитания, но и как тягловая сила, заменял сегодняшнего верблюда. Этого единственно возможного посредника между разрозненными пунктами привалов в Великой пустыне наших Дней на древних и наскальных рисунках можно не искать — тогда в нем просто не было необходимости.

Предположения Г. Барта подтвердились: на огромном протяжении от Нила до Атлантики в Сахаре обнаружены рисунки быков. Значит, в определенную эпоху пустыню населяли скотоводческие народы? Изображения людей недостаточно однородны, чтобы понять, какая именно народность или даже раса представлена в наскальной композиции. В целом на рисунках стройные, гибкие люди, похожие больше на эфиопов, чем на жителей Западной Африки. У некоторых женщин на изображениях характерные прически, они удивительно похожи на фульбские. Их косички — точные копии косичек фульбских девушек из Масины. «Стоя перед этими немыми свидетелями тысячелетней давности, я был поражен их сходством с фульбе, и, честное слово, первая мысль, возникшая при виде наскальных картин, была: это фульбе», — писал Лот. Характерные бычьи фигуры рядом с людьми только усиливают это сходство, а сцены танцев посреди стад точно отражают пастушеский уклад современных фульбе-бороро (то есть фульбе, не перешедших к оседлости, а оставшихся пастухами). В этих гармонических изображениях людей и животных четко видны различные детали, одежда из тонкой голубоватой ткани на смуглой коже. И быки, быки вокруг хижин… Как похоже это на фульбский быт!

Возраст рисунков вызвал множество споров, однако недавние находки неолитической утвари несколько прояснили картину: первые миграции с востока Африки на запад континента относятся к V тысячелетию до н. э. Следы рисунков можно увидеть в различных горных массивах пустыни — Тибести, восточном Тассилин-Аджере, Хоггаре. Первых двух пунктов мигранты с востока должны были достигнуть раньше других; наскальные рисунки там наиболее многочисленны и сконцентрированы. Все это дает основания полагать, что пастухи следовали прямо по территории нынешней пустыни, а не по саванне у ее южной кромки.

Качество наскальных рисунков разных массивов различно, и определить время их рождения сложно, однако прослеживается одна закономерность: к западу качество рисунков становится хуже, они блекнут, пропадает пластичность изображений, как будто наступает художественное вырождение. Объяснение этому найдено такое.

Песчаниковые плато Тассилин-Аджер и Тибести с многочисленными естественными укрытиями художники, конечно же, предпочли гранитному Хоггару, на последнем рисунков меньше. Можно предположить, что древние художники, выйдя из Тассилин-Аджера и двигаясь на запад, находили все меньше и меньше нужных им скал для рисования — попадались каменистые и песчаные пустыни.

Полагают, что первичной причиной миграции было чрезмерное развитие скотоводства — явление, вполне допустимое для зари одомашнивания, ведь у людей не было практического опыта разведения домашних животных. Быстрое размножение животных заставляло пастухов ускорять темп миграции и гнать скот все дальше на запад. Скорость передвижений росла, подгоняла Сахара: началось высыхание Великой пустыни, остановить которое было невозможно.

Около VIII века н. э. фульбе пришли в долину реки Сенегал, завоевали жизненное пространство на Фута-Торо (Сенегал) и в Масине (Мали), а оттуда пошли обратно на восток — искать новые пастбища. Сегодня мы наблюдаем картину их странствий: на огромном протяжении между плато Дарфур в Судане и рекой Сенегал рассеяны многочисленные группы одного и того же народа — фульбе. Остается, однако, нерешенным вопрос, где они жили до прихода в долину Сенегала. Некоторые ученые настаивают на их марокканской родине, но в качестве доказательств приводят только изображения людей эфиопского типа. Было бы абсурдом считать, что все «эфиопские» изображения в Сахаре — фульбские, в неолитический период ее травянистые долины населяли различные племена, как негроидные, так и эфиопидные, и все они могли принимать участие и миграциях, все они могли оставить свои «автографы» на скалах пустыни.


Женщины фульбе издавна считаются одними из красивейших в Западной Африке

Тут может возникнуть справедливый вопрос: почему фульбе не сохранили до сегодняшних дней свое искусство рисовальщиков на скалах? Ведь среди современных фульбе мало художников. Но вспомним, что их искусство было уже на закате, когда они пришли в Западную Сахару, — там рисунков почти нет. Можно вспомнить и бушменов — кто не знает их талантливых, реалистических рисунков в Южной и Юго-Западной Африке? Но и эти рисунки довольно старые: последнего бушменского художника видели в конце прошлого века, и сейчас обычай рисования у них забыт. Не похоже ли это на случай с фульбе? Западный Судан, где они живут, по крайней мере последнее тысячелетие, отнюдь не самое благоприятное место для поддержания художественных традиций. Немногие очаги подобного рода были найдены в Мали (близ Бамако и в Банди-агаре). Они не выдержали испытания временем. Однако у фульбе сохранился превосходный художественный вкус. Немногие народы Африки так владеют искусством причесок, как фульбе.

Есть ли еще какие-нибудь подтверждения восточноафриканского происхождения фульбе? На помощь историкам и этнографам пришли специалисты по естественным наукам, а также лингвисты. Перечислим кое-что из того, что уже сделано.

Фульбе, обследованных антропологами, можно буквально пересчитать по пальцам. Современным ученым, не имеющим возможности самим произвести необходимые обмеры, приходится пользоваться данными из вторых рук — от специалистов, работающих в музеях Парижа, Лондона и Мадрида. Французский антрополог Рене Верно, едва взглянув на черепа в музее, сразу же определил типичный эфиопский тип фульбе и одним из первых высказался в пользу их восточного происхождения. Данные, имеющиеся в распоряжении специалистов, свидетельствуют о сходстве фульбских черепов с черепами представителей различных пастушеских племен Восточной Африки. Точных совпадений всех параметров, которых подчас требуют те или иные взыскательные ученые, трудно ожидать: слишком долго находились в пути фульбе-мигранты, слишком много чужих племен встретили на своем пути. Сравнительная антропология постепенно уступает место другим дисциплинам.

Исследования крови, проведенные французским ученым Ж. Йерно, дали следующие результаты. По некоторым параметрам фульбе оказались близки к таким народам, как гураре, фалаша, тигре, галла; большинство их — жители Восточной и Северо-Восточной Африки. Исследования дали и элементы сходства с жителями Средиземноморья. А вот заключение французского биохимика Ж. Леши, изучавшей волоф, серер, моси, бамбара, тукулер и фульбе: биохимические анализы выявили, что фульбе по многим показателям близки к европеоидам. Моси — типичные негроиды, им близки волоф. Бамбара и тукулер занимают промежуточное положение между фульбе и волоф.

Итак, данные естественных наук подтверждают неместное происхождение фульбе. Сложнее обстоит дело с лингвистическим аспектом проблемы.

Исследования в этой области почти не проводились, и в распоряжении ученых есть лишь несколько работ. Австрийского лингвиста Г. Мукаровского заинтересовал «опрос: почему на огромном расстоянии от озера Чад до Атлантики многомиллионное фульбекое население сохранило свое языковое единство? Он провел интересные наблюдения над словами nange — «солнце» и nagge — «корова» языка фула. Оказалось, что эти же слова широко распространены у различных народов Западного Судана: у волоф и серер — nak, у дуала — nyaku. Г. Мукаровский делает вывод, что такое широкое распространение слова должно свидетельствовать о его солидном культурно-историческом возрасте. Фульбское слово nange встречается в виде nagano, nag или nak у различных западноафриканских народов. Но наиболее важным оказалось следующее наблюдение: слово nagge похоже на древнеегипетское ngw — «скот». Может быть, именно оттуда оно так широко распространилось по Западной Африке? Тогда кто был его носителем? Может быть, фульбе?

Вот еще несколько совпадений, обнаруженных в древнеегипетском и фула:

Видимо, все-таки еще недостаточно хорошо изучены многие африканские народы, раз приходится столько гадать об их происхождении, выявлять предков и ближайших родственников. У фульбе, как мы видим, их оказалось много. Отрицать все гипотезы и теории так же бессмысленно, как признать верность всех их одно временно. Нельзя с уверенностью назвать и единственно правильную теорию. Проблему решит время — вместе с учеными, которые продолжают работу.

…За деревенскими хижинами под палящими лучами солнца собрались люди в голубых одеяниях. Начинается состязание в красоте и ловкости, испытания молодых пастухов-фульбе. Слышны громкие удары палкой по телу, но посмотрите: испытуемый улыбается и весело поет. Он не должен показать, что ему страшно или больно. Через несколько минут мужественный юноша станет взрослым, полноправным членом фульбского общества. Он пастух и должен быть готов к любым невзгодам!

Загадки гуанчей

Ранним утром, если влажный океанский ветер не приносит из Северной Атлантики серые дождевые облака, а Сахара не напоминает о своем присутствии тучами желтого песка, с марокканского берега можно увидеть белеющую на бирюзовом горизонте шапку вечных снегов на вершине Тейде, крупнейшей горы Канарского архипелага.

Канары — небольшая группа островов (семь крупных и несколько мелких), лежащих в сотне километров от северо-западного побережья Африки. Географическое положение предопределило их судьбу в древнем мире.

…Там, где воды Атлантики окрашивает в пурпурный цвет заходящее солнце, лежат в океане Тьмы эти острова. Там опирается на воды свод небес и зарождаются Мрак и Ужас. Нет возврата тому, кто отважится заплыть в эти воды, как нет возврата мертвым из царства теней. Так говорили древние греки. Две тысячи лет назад они вслед за египтянами сочли океан Тьмы естественным концом света, и, казалось, лишь отчаянные герои, такие, как Геракл, Ясон, Одиссей, могли плыть туда. Каких трудов стоили нм совершенные подвиги! Здесь, на границе света и тьмы, по мнению Плутарха, находились Елисейские поля. Сколько имен дали этим таинственным островам еще в древности: Геспериды, Райские, Пурпурные, Счастливые острова, Острова блаженных и, наконец, Канарские.

Может быть, поэтому они с давних пор и обладали некой притягательной силой — со времен Крита, финикийцев и карфагенян, которые, несомненно, посещали их, до окончательного их открытия в XIV–XV веках европейскими мореходами. И в наше время они постоянно привлекают к себе внимание людей. Это неудивительно, поскольку Канары расположены как раз в том районе Атлантики (включающем еще Азорские острова, Мадейру и острова Зеленого Мыса), который издавна считался вероятным местоположением древней Атлантиды. Ее призрак слишком долго преследовал мореплавателей и ученых, чтобы можно было легко развеять туман романтических представлений.

История открытия и покорения островов необычайно интересна и заслуживает отдельного рассказа. На Канарах столкнулись интересы испанских, португальских и французских правителей. История захвата островов европейцами начинается с XV века, а открывают их итальянцы (выходцы из Генуи) на португальских кораблях. В начале XV века французы по поручению испанского двора захватывают и колонизуют большинство островов, а позже там обосновываются сами испанцы. С середины XV века острова полностью испанские.

Пас же интересует вопрос о древнем, коренном населении этих островов, которое сейчас условно называют гуанчами. Почему условно? Еще в 1629 году английский историк Дж. Никольс писал, что жители острова Тенерифе называют себя guanche. Испанский хронист Алонсо де Эспиноса, сам неоднократно бывавший на острове, называл жителей guanches («s» — окончание множественного числа в испанском языке). Более поздние очевидцы также приводили именно это название.

Однако лингвистические исследования показали, что самоназвание жителей острова Тенерифе было не guanche, a wincheri, и последнее под влиянием испанского языка превратилось в guanche. На языке островитян guan (а точнее, wan) означает «один человек», a chinet — название острова Тенерифе. Отсюда wan-chinet — «человек с Тенерифе», «гуанч». У жителей остальных островов Канарского архипелага были другие самоназвания. Островитяне Фуэртевентуры называли себя maxoreros, а свой остров — Maxorata. Однако слово maxoreros, как мы видим, оформлено по правилам испанского языка (ср. obreros, braceros) и исконно канарским являться, видимо, не может. Тут нужны дополнительные исследования. Важно одно: называть гуанчами жителей всех островов неточно, на каждом острове люди называли себя по-своему.

Сразу сделаем оговорку: мы обращаемся к конкретному объекту историко-этнографического исследования, а не к пресловутым белокурым пастухам-атлантам, как называют древних канарцев иные восторженно настроенные исследователи.

Когда мы пытаемся воссоздать историческое прошлое народа, сравнительно поздно вступившего в контакт с европейской цивилизацией (а именно таким народом были гуанчи — будем все же всех жителей Канарских островов называть так для краткости), многие сотни лет до этого развивавшегося в относительной изоляции, то для нас представляют огромный интерес первые сообщения европейцев о том, каким они этот народ увидели. Поэтому вкратце на них остановимся.

Самые ранние достоверные сведения об островах оставили Бонтье и Леверье — монахи, сопровождавшие нормандского завоевателя Жана де Бетанкура в его первом походе на Канары в 1402 году. Вот что писали монахи: «Сейчас там мало народу (это об острове Иерро. — Авт.). Страна плодородна, покрыта купами сосен, множество пернатых, есть овцы и козы, а также ящерицы величиной с кошку. Жители острова — красивые мужчины и женщины. У мужчин есть длинные копья без наконечников, ибо металлов там нет. Мяса едят очень много. Жители другого острова (Пальма. — Авт.) очень трудолюбивы и искусны, только такие люди могут там выжить… На острове Тенерифе, или Адском острове, есть большая гора, видная со всего острова. Зарос он прекрасными лесами, и пересекают его горные потоки; много деревьев, среди которых есть драконово. Людей здесь много, и они очень сильны». Особенно тщательно монахи обследовали остров Фуэртевентура: «Там есть большая каменная стена, пересекающая остров от одного берега до другого. Земля гористая, есть и тихие речки, и дремучие леса. Жители очень высокого роста, живут в крупных поселениях. Едят только мясо с солью. Дома проветриваются плохо, там стоит смрад из-за подвешенного мяса. У них есть свои храмы и святыни…»

Благодаря свидетельствам первых хронистов исследовательская мысль могла уже развиваться в самых различных направлениях, творчески перерабатывать и дополнять драгоценное наследие. О Канарах написано множество работ, и этот факт, сам по себе положительный, породил массу трудностей. С одной из них, ставшей краеугольным камнем канарских загадок, мы и начнем наш обзор.

В 1930 году, получив от крупнейших научных обществ Европы значительную сумму денег, австрийский лингвист и этнограф Д. Вельфель предпринял в архивах Испании, Ватикана и Италии интереснейшие розыски неизвестных манускриптов, относящихся ко временам захвата Канарских островов. Он нашел множество документов, благодаря которым историю островов пришлось радикально пересмотреть. Дело в том, что в 1550 году испанский хронист Франсиско Тамарра убеждал читателей, что гуанчей почти совсем не осталось на островах, что их уничтожили французы и испанцы. Через 30 лет другой хронист, итальянец Бендзони, сообщал, что «гуанчей вообще уже нет». Это же повторили десятки людей через сотни лет, приняв сообщения двух наблюдателей за непреложную истину. Однако в одном из испанских архивов Д. Вельфель обнаружил документ, принадлежащий перу венецианского мореплавателя Кадамосто и относящийся к 1450 году. Кадамосто писал: «Население островов состоит в основном из коренных жителей, которые плохо понимают друг друга из-за того, что говорят на разных языках». Трудно предположить, что за сто лет, отделявшие данные Тамарры от свидетельств Кадамосто, гуанчи были полностью истреблены, тем более что война с испанцами в то время уже шла на убыль. Так одно невнимательное, поверхностное наблюдение вызвало своеобразную цепную реакцию, приведшую к созданию ложных концепций. Для наглядности приведем табличку, составленную при изучении литературы по истории Канао:

Антропологические исследования показали, что коренное население Канарских островов вовсе не истреблено испанцами полностью, как считали раньше. Оно частично смешалось с франко-испанскими пришельцами, а некоторая часть гуанчей, жившая в отдаленных горных районах, даже осталась в расовом отношении несмешанной. Как справедливо отмечает Д. Вельфель, гуанчи исчезли не потому, что были истреблены испанцами, а потому, что смешались с европейцами. Это заключение находит подтверждение во многих вышедших уже в наше время работах испанских, немецких, австрийских и французских ученых. Жители Канарских островов, быть может, не подозревают, как много крови гуанчей течет в их жилах.

За несколько веков изучения коренного населения Канар сложилась целая система гипотез о возможной родине гуанчей. Французскому антропологу Э. Ами первому пришло в голову сравнить черепа древних гуанчей с откопанным в начале XIX века черепом кроманьонского человека, т. е. человека современного вида. Он обнаружил удивительное сходство. Однако последующие раскопки на островах показали, что население их было отнюдь не однородным. Французский исследователь Рене Верно после нескольких лет изысканий на островах выдвинул следующую гипотезу. В верхнем палеолите кроманьонцы из Европы начали продвигаться на юг. С одной стороны, их следы обнаружены в Италии (Ментона. Канталупо), с другой — на Пиренейском полуострове (Гранада). Через Средиземное море они «перешагнули» благодаря какому-то сейчас не существующему мосту, соединявшему Африку с Европой, возможно через Гибралтар или Сицилию. Недавно следы их нашли в Северной Африке. Уже оттуда кроманьонцы проникли на Канары. Однако на островах к тому времени уже было население нескольких антропологических типов. Р. Верно определил их так: 1) берберский тип — люди атлетического сложения, долихокефалы (с удлиненным черепом): в наше время этот тип обнаружен немецким антропологом Э. Фишепом среди солдат тенерифского гарнизона; 2) восточный тип (арменоидный) — долихокефалы, нос с горбинкой, миндалевидные глаза; 3) нордический тип — люди со светлыми волосами (иногда пепельного оттенка), голубыми глазами, розовой кожей; 4) негроидный тип.

До недавнего времени подобное деление оставалось неизменным. Однако несколько экспедиций, работавших на островах в 50-е и 60-е годы, внесли коррективы, и немалые. Ученые выделили на островах два типа: узколицый (средиземноморский) и широконосый, сходный с неолитическим населением Северной Африки. И, конечно же, остался нордический, доставляющий ученым больше всего хлопот. Оксфордская экспедиция, изучавшая группы крови канарцев, установила, что у мумифицированных гуанчей и у современного населения имеются группы крови, свидетельствующие о значительном генетическом вкладе из Северо-Западной Европы. Специалисты выяснили, что завоеватели средневековья антропологически мало повлияли на жителей Канар. Предполагают другое: какие-то древние связи Канарских островов с Северо-Западной Европой. Это самые последние антропологические данные, исследования в этой области только начинаются.

Но в то же время изучение групп крови мумий с Канар показало и генетическое родство древнего населения островов с населением Северной Африки, особенно с жителями марокканского Атласа. Данные о цвете кожи и волос канарцев, кажется, подтверждают гипотезу о заселении островов из Северной Африки. Еще Эспиноса писал: «Цвет кожи жителей Тенерифе темен от смешения крови или от климата, и ходят они почти нагие, однако на севере острова кожа у них светла и нежна, а волосы длинные». Соседний с Канарами район Африки — Атлас, по мнению ученых, является одним из центров распространения «блондинов» в древности. Советский антрополог В. П. Алексеев считает, что наличие множества светлых индивидов в населении Северной Африки задолго до прихода туда вандалов и живучесть «блондизма» позволяют рассматривать светлопигментированное население Канарских островов в качестве западной ветви той самой ливийской расы, которая видна на египетских рисунках эпохи Нового царства. Так кого же все-таки изобразили древние египтяне — местных, марокканских «блондинов» или представителей пришедших сюда во II тысячелетии до н. э. «народов моря» — европейцев (по мнению большинства ученых) с голубыми глазами и светлыми волосами? Анри Лот писал: «Можно предположить, что после неудачных походов против Египта воинственные племена критского происхождения (они, по-видимому, пришли из более отдаленных мест, может быть даже с севера Европы) двинулись по направлению к Сахаре, где и смешались с ливийскими союзниками». Так, может быть, это североевропейское влияние, обнаруженное оксфордской экспедицией, и проявилось на Канарах благодаря «народам моря», среди которых были представители норманнов? Или оно все-таки местное, берберское?

Немного упростило картину заселения Канар то обстоятельство, что из списка возможных мигрантов были вычеркнуты негроиды. Поводом для такого серьезного дела послужил весьма курьезный случай. Желая перепроверить данные американского антрополога Э. Хутона о негроидах на островах, австрийская исследовательница И. Швидецки выяснила, что Э. Хутон покупал черепа, необходимые для работы, у местных жителей по пять песет за штуку. А те, оказывается, выкапывали скелеты на кладбище негритянских невольников, захороненных в прошлом веке, и продавали доверчивому американцу. Впоследствии Э. Хутон понял свою ошибку и предложил новую теорию заселения островов.

Первые поселенцы появились здесь в эпоху палеолита. Это были долихокефалы низкого роста, «брюнеты» средиземноморской контактной расы. Они пришли с юга Марокко, привели одомашненных коз и овец, умели обрабатывать камень. Они не знали гончарного искусства и культурных злаков, говорили на протоберберском языке. К войнам они приспособлены не были. Их социальная и религиозная организация была примитивной; поклонялись божеству дождя, идолам. Влияние их особенно рельефно проявилось на острове Иерро.

Пришельцы второй волны появились на островах, когда гончарное искусство уже распространилось по Северной Африке, а ячмень стал сельскохозяйственным злаком. Они пришли с гор Атласа и Антиатласа, заселив в основном южные острова архипелага. У них были приплюснутые носы и черные волосы. Центром их начального расселения был залив Габес, на побережье Туниса. На острова они принесли культуру ячменя, примитивное гончарное производство и пращу. С их приходом здесь появились собаки и утвердился обычай кинофагии (употребления в пищу мяса собак). Они говорили на неизвестном нам языке, богатом свистящими звуками, и заселили в основном южные острова.

Одновременно со второй на Канары проникла третья группа пришельцев — высокие, светловолосые люди атлетического сложения, с воинственным нравом; их культура не содержала новых элементов. В этой третьей группе уже сложилось подобие кастовой организации. Пришли они со Средиземноморского побережья и осели главным образом на Тенерифе, став предками подлинных гуанчей. На островах они составили своеобразную военную аристократию.


Утварь и орудия гуанчей. Культура коренного населения Канарских островов имела характерные черты каменного века

Четвертая волна захлестнула восточные острова. Это был так называемый средиземноморский субстрат, физические характеристики которого определялись долихокефалией и темной пигментацией кожи. Пришельцы поселились на восточных островах, население которых было не столь уж воинственным. С их приходом связывают появление на Канарах расписной керамики, пшеницы, нефритовых долот, печатей для татуировки (пинтадер). Некоторые черты их культуры имели явные европейские признаки: пинтадеры, сходные с канарскими, находят в слоях энеолита Лигурии, на Апеннинском полуострове.

Кроме четырех волн миграции имели место частые визиты арабов и берберов. Во всяком случае, о них есть упоминания в средневековых хрониках. Такова версия Э. Хутона. Ученые приняли ее за неимением других, более обоснованных.

В конце прошлого века возникла оригинальная теория происхождения гуанчей. От фантастических гипотез о «потомках атлантов» она отличается определенным историзмом. Однако обратимся прежде к рассуждениям немецкого историка Франца Лойера, написавшего несколько книг и статей по истории Канар. По словам Лойера, когда испанцы спрашивали гуанчей: «Кто вы?» — те отвечали: «Wandha»; отсюда и пошло «гуанчи». Как утверждает Лойер, жители острова Пальма называли свою родину bene hoare (это действительно так), от чего и могло произойти vend hoam (по-готски «дома»). Название острова Гомера можно передать как gomohoam, то есть «дом мужчин». В названии правителя гуанчей arteme, как полагает автор этих наблюдений, угадывается слово, обозначающее готского правителя, — arting. Мы воздержимся от комментариев по поводу этих рассуждений (один ученый остроумно назвал такого рода аргументы «акробатикой от лингвистики»), они недоказуемы и неприемлемы для науки. Сравнительным лингвистическим анализом следует пользоваться крайне осторожно: как писал Д. Вельфель, компаративист (специалист, занимающийся сравнительным лингвистическим анализом) должен всегда быть немного скептиком.

К тому времени, когда вандалы перебрались через Гибралтар и обосновались на африканском побережье, Северная Африка была уже достаточно хорошо известна в Средиземноморье. После падения вандальского государства часть его жителей, зная о пустынных землях на юге, двинулась туда, скрываясь от преследований врагов, и после долгого пути оказалась между горами и морем. Они продолжительное время воевали с берберами, но те теснили вандалов все дальше на юг. Неприступный Атлас преграждал им прямой путь на юг, заставляя двигаться по побережью. Со склонов гор беглецы не могли не заметить снежную шапку пика Тейде, высочайшей горы острова Тенерифе. Построив лодки, они перебрались на острова… Такова версия Ф. Лойера. Материалов, подтверждающих ее достоверность, нет, но есть любопытные данные, собранные в прошлом веке немецким путешественником Г. Рольфсом. Неподалеку от Сеуты (близ Гибралтара) он нашел древнегерманские могильники. Их могли оставить лишь люди, долго жившие здесь, но никак не случайные мигранты. Этими людьми могли быть вандалы. Г. Рольфе установил их поразительное сходство с древними захоронениями в Люнебурге (близ Гамбурга). Он прошел по побережью на юг до широты Канарских островов. В огромной роще столетних деревьев путешественник обнаружил укрепленные жилища, постройки из камня, могильники. Почти над каждым домом возвышалось по две башенки с зубцами, с внешним миром эти миниатюрные крепости сообщались подъемным мостом. Около домов находились резервуары для воды, напоминающие древнеримские. Берберы и арабы подобных сооружений не строили.

Один из немногих письменных источников о вандалах в Африке — сочинения Прокопия Кесарийского. Он пишет: «Я слышал рассказы о пустынной стране, в которой жили люди, отличающиеся от мавров — со светлой кожей, белым телом, русыми волосами…» Может быть, это были те самые 400 вандалов, которые, как известно, построили на острове Лесбос корабли, добрались на них до Сирии, а затем ушли в Ливийскую пустыню. Это еще один вариант скитаний вандалов, финал которых мог быть на Канарах. Можно сделать следующие выводы: остатки вандалов (ветвь королевского рода) ушли после падения их государства в Марокко и через некоторое время перебрались на Канары (причем принесли в своем языке много берберских элементов, а может быть, уже нашли островное население берберизованным) и отчасти смешались с местными жителями, отчасти подчинили их себе; на островах вандалы оказались совершенно изолированными, их социально-экономическое и культурное развитие остановилось, они забыли железо, разучились строить корабли, язык их оскудел, религиозные представления полностью деформировались…

Все это фантастично. Эта версия далека от подлинно научной, хотя в основе ее, как мы уже говорили, лежит исторический факт вандальской государственности в Северной Африке. Автор гипотезы произвольно манипулирует действиями целого народа, не учитывая особенностей этногенеза, пытаясь искусственно приписать ему то одно, то другое качество. Однако эту версию надо принять к сведению, ибо для решения загадки гуанчей понадобится вся совокупность гипотез.

Ко времени завоевания Бетанкуром части Канар (начало XV века) все семь крупных островов архипелага были заселены, хотя плотность населения была неодинаковой и зависела от климатических условий. Среди культурных растений преобладал ячмень, хотя есть упоминания о пшенице. Произрастали фиговые деревья, в изобилии имелись бобы. Зерно мололи на ручных мельницах двух типов. Первый — жернов из пористого базальта продолговатой или круглой формы с вогнутой поверхностью, на которой круглым камнем растирали зерно. Эта мельница напоминает аналогичное устройство в древнем Египте и иберо-маврской археологической культуре. В наше время ею пользуются некоторые племена Судана. Такая мельница использовалась и для растирания охры, применявшейся для покрытия керамических изделий. Другой тип — два жернова, которые вытачивали из одной базальтовой глыбы. В нижнем высверливали отверстие, в него вставляли ось, и на ней вращался верхний жернов.

Канарцы занимались также разведением домашних животных. Они держали коз, овец, свиней и собак; ели их мясо, а из молока коз и овец изготовляли масло и сыр. Собаки канарцев, «бардино», были похожи на овчарок и использовались знатью для охраны (а также использовались в пищу). Возможно, именно благодаря этим собакам острова стали называться Канарскими (латинское canis означает «собака»). Охотились гуанчи мало. Объектом охоты были в основном ящерицы и птицы, которых жители сбивали с деревьев камнями. Приправой к мясу и дичи служили листья папоротников и коренья. Было развито и рыболовство, однако рыбу ловили исключительно с берега. Лодок и других плавучих средств не было (к этому мы еще вернемся). Ловили на крючок, сетью, с помощью костяного гарпуна, применяли яды из сока различных растений, а для ночного лова использовали факелы. В пищу шли и моллюски — об этом свидетельствуют груды ракушек, найденные на островах. Основным же продуктом питания наряду с сыром, молоком, мясом и рыбой был размолотый и смешанный с водой или молоком ячмень.

Жители не знали железа. Это можно объяснить полным отсутствием на Канарах железной руды. Каменные орудия обрабатывали довольно грубо, на них едва угадываются следы шлифовки. Однако все найденные ножи имеют идеальную форму. Интересно отметить, что изделия из обсидиана нешлифованные и напоминают мексиканские. На Тенерифе из лавы изготовляли ступки, чаши и светильники, из камня — молотки и рубила. У жителей были специальные обсидиановые ножи, которыми делали надрезы для кровопускания на руке или голове. Основным оружием древних канарцев были деревянные копья и круглые камни для метания. Те же орудия можно найти и у древних ливийцев.

Гончарное дело получило наибольшее развитие на Гран-Канарии. Среди образцов керамики этого острова есть большие глазурованные вазы тонкой работы, очень похожие на кипрские. Гончарные изделия других островов не идут с ними ни в какое сравнение. Материала для их изготовления достаточно, и их производство продолжается по сей день.

Древние канарцы плели циновки, сети и веревки, а также небольшие коврики. Это ремесло было развито на островах повсеместно. На Тенерифе мужчины носили кожаные рубашки «тамарко», сапоги, а также сандалии из пальмового волокна и передники из того же материала. Многие жители ходили обнаженными. На Гран-Канарии одежда состояла из закрытой кожаной рубашки с капюшоном, сплетенным из тростника, кожаного пояса и шлема из козьей шерсти, украшенного перьями. Красили одежду в яркие цвета, ибо на островах много природных красителей. Любимыми цветами были красный и голубой. Верховный вождь носил высокую шапку из козьей шкуры, унизанную ракушками, она походила на митру. Знать делала сложные прически и украшала волосы ячменными зернами. Примечательно, что жители нескольких островов увенчивали голову перьями; тот же обычай прослеживается у древних иберов и ливийцев (у берберской принцессы, могилу которой нашли в Ахаггаре, волосы тоже были украшены перьями).

Канарцы широко практиковали обычай татуировки. Цвет ее был зеленым, красным и желтым. Для нее, видимо, и использовали пинтадеры, о которых мы уже упоминали; их предназначение так и не разгадано до конца. Они найдены только на Гран-Канарии, да и то лишь в трех захоронениях, Вылеплены все пинтадеры из терракоты, их толщина — от четырех до восьми миллиметров. На плоской поверхности вырезаны геометрические фигуры — квадраты, треугольники и круги. Кроме Канар подобные вещи обнаружены только в трех местах: в Лигурии (Северная Италия), Латинской Америке (Колумбия и Мексика) и Северной Африке. В наше время ими пользуются берберы марокканского Атласа.

Некоторые хроники донесли до нас отрывочные сведения о туалете канарцев. Так, на Тенерифе гуанчи намазывали тело овечьим жиром и мыли руки и лицо после сна и перед едой. На Гран-Канарии мужчины даже брились каменными ножами. Существовала у них и своеобразная медицина. При острых болях, например, практиковалось впрыскивание сока некоторых видов деревьев. В некоторых случаях делали надрезы на лице и руках. Тот же обычай распространен, кстати, у берберов. На острове Йерро больного человека растирали жиром, заставляли пропотеть, раны прижигали и натирали маслом. На острове Лансароте широко применяли травы. Благодаря хорошему питанию и климату канарцы доживали до значительного возраста. Исследования показали, что каждый шестой мужчина доживал до 60 лет, а каждая шестая женщина — до 50. Это намного выше предела продолжительности жизни многих неолитических народов.

Жители островов жили в пещерах, естественных или выкопанных, и в домах. Иногда в скалах вырубали целые системы подземных переходов (пока еще трудно соотнести эти сооружения с мегалитическими памятниками других районов мира, однако подобные исследования уже ведутся). Дома объединялись в селения, а те, в свою очередь, составляли районы. Некоторые поселки были очень большими: население Гальдеры, «столицы» острова Гран-Канария, составляло двенадцать тысяч человек! Во главе района стоял верховный вождь. Наравне с ним почитался верховный жрец. Вождю помогал совет старейшин.

Среди канарцев, а особенно четко на Тенерифе, выделялись знать и «князья». По преданию канарцев, бог создал человека из земли и воды. Он сотворил много людей и для поддержания жизни дал им стада. Потом он создал еще людей, но стад им не дал, а когда эти люди к нему обратились, он ответил: «Служите тем, и они дадут вам есть». Все это поразительно напоминает древнейшие традиции некоторых пастушеских народов Западного Судана, например фульбе.

Сословные различия у канарцев совпадали с расовыми. По сообщениям А. Эспиносы и А. Галиндо, «светлая» часть населения владела стадами, а «темная» была простыми общинниками. С подобными явлениями мы встречаемся при изучении этнической истории африканского Межозерья и древнесахарского населения — гарамантов.

Ко времени прихода европейцев канарцы поклонялись многочисленным богам. Жрецы и девушки-жрицы составляли важную социальную прослойку. На вершине горы Аходар, на Гран-Канарии, находился храм, возведенный в честь бога солнца. Этому культу служили священные девы. Они жили в особом жилище, вырубленном в скале к северу от Гальдеры.

У канарцев существовал своеобразный обычай откармливать невест перед свадьбой: считалось, что женщина с большим животом может родить крупного, сильного ребенка. Жених платил за невесту выкуп скотом. Подобный обычай существует в Северной Африке, а также у народа ибо в Западной Африке.

На Гран-Канарии у представителей правящих слоев было «право первой ночи» по отношению ко всем девушкам. Девушку могли выдать замуж только после того, как она провела ночь со знатным мужчиной. Богатые мужчины на Тенерифе практиковали многоженство; а на Лансароте была полиандрия, с каждым мужем женщина жила по месяцу. (Полиандрия до сих пор распространена среди племен туарегов.) У простых гуанчей можно было вступать в брак двоюродным братьям и сестрам, а в правящей семье — родным братьям и сестрам…

Среди больших и малых проблем, поставленных древними канарцами перед современными учеными, существует несколько загадок, которые стоит рассмотреть отдельно.

Гуанчи — островной народ. Но ни в одной из самых ранних хроник не упоминаются какие-либо плавучие средства канарцев — ни лодки, ни плоты, ни тем более корабли. Похоже, не было даже каботажных плаваний. Это настоящий камень преткновения в изучений проблемы гуанчей, ибо оказывается, что они — единственный народ в мире, не имевший никаких мореходных навыков. Этот парадоксальный факт пытаются объяснить по-разному. Одни ссылаются на некий культ, связанный с морем, — своеобразное табу. Другие пытаются объяснить отсутствие у гуанчей мореходных навыков тем, что на островах не из чего было строить корабли (это неверно: на Канарах множество лесов, к тому же для каноэ годились и козьи шкуры). Третьи считают, что гуанчи — потомки насильно переселенного на острова сахарского племени, никогда не знавшего моря. Правда, итальянский хронист Л. Торриани все же утверждал, что канарцы располагали судами из драконова дерева. Однако тщательное изучение оставленной им хроники показало, что данные эти относятся к XVI веку, когда, видимо, уже сказалось влияние французов, испанцев и португальцев. Но как бы то ни было, факт остается фактом — местные жители приняли каравеллы Бетанкура за огромных, невиданных птиц.

Многие исследователи давно отмечали обычай гуанчей мумифицировать тела усопших. В 1806 году А. Гумбольдт сообщал в своих письмах с Канар, что обнаружил множество мумий гуанчей, набальзамированных ароматическими травами, среди которых он распознал Chenopodium ambrosiodes. П. Маркой, путешествовавший по Южной Америке в конце прошлого века, обнаружил такие же растения в остатках мумий инков близ озера Титикака. Пока мы еще не отваживаемся на смелые параллели, однако в скором времени у ученых, видимо, будет достаточно оснований для интересных выводов.

Г. Эллиот-Смит, автор нашумевшей, во многом спорной книги «Миграция ранних культур», указывает на удивительное сходство способов мумификации у гуанчей и древних египтян. Он пишет: «Когда человек умирает, канарцы (подобно древним египтянам. — Авт.) сохраняют тело следующим образом. Относят его в пещеру, распластывают на плоском камне и вскрывают. Затем вынимают внутренности, промывают приготовленное тело водой с солью, смазывают его составом, сделанным из овечьего жира, перебродившей сосновой смолы и кустарника под названием bressos. К этому добавляется истолченная пемза. Затем тело кладут на солнце и сушат пятнадцать дней. Когда оно высыхает и становится почти невесомым, его заворачивают в овечьи шкуры, накрепко перевязывают кожаными ремнями и помещают в специальные гроты». (В гроте Такоронте, на Канарах, найдена мумия старухи в сидячем положении; подобные мумии находили в Перу.)

Одной из основных загадок Канарских островов остается происхождение языка гуанчей.

Еще первые хронисты архипелага, Эспиноса и Галиндо, на основании нескольких записанных ими фраз отождествляли язык канарцев с берберским языком. В более поздних источниках также видны попытки «привязать» друг к другу эти два языка. Действительно, совпадений в лексике обоих языков очень много. Приведем несколько примеров:

Что же выяснили современные лингвисты? Весь словарный запас языка канарцев они разделили на три группы: 1) слова берберские по форме и семантике, 2) слова берберские только по форме, 3) слова, семантика которых необъяснима из современного берберского языка. Берберский элемент оказался преобладающим в лексике островов Йерро и Пальма, в меньшей степени — на Гран-Канарии. На Лансароте и Фуэртевентуре языковеды зарегистрировали лишь 25 процентов слов берберского происхождения, на Тенерифе — 25 процентов, а на Гомера их не было найдено вообще. Но в то же время на Гомера и на Тенерифе обнаружили слова неизвестного происхождения. Специалисты нашли им аналогии в коптском и древнеегипетском (это из мертвых языков), а также в хауса (Западная Африка).

В распоряжении ученых имеются данные о том, что жители соседних островов все же понимали друг друга. Еще в 1493 году, когда Алонсо Фернандес-и-Луго планировал после захвата Гран-Канарии высадиться на острове Пальма и послал на этот остров гонца родом с Тенерифе, тот прекрасно понял жителей Пальмы.

Семитологи предполагают, что, когда в XV веке европейцы открыли архипелаг, аборигенное население говорило на языке, давно исчезнувшем на Африканском континенте, а элементы берберского языка были в нем лишь суперстратом (то есть внесены позже). Поэтому язык канарцев следует рассматривать в кругу мертвых, а не существующих ныне языков. Оговоримся, однако, что рассуждения о языке канарцев сейчас можно вести лишь на уровне, далеком от подлинно научного: ведь до сих пор не создано сколько-нибудь удовлетворительного описания языка, не составлены словари, которые хотя бы приблизительно отразили лексический его состав. Это открывает широкий простор для самых различных псевдонаучных спекуляций, таких, например, как попытка связать язык гуанчей с языками гуронов или кечуа — индейцев Америки.

На Канарских островах обнаружены наскальные надписи. Есть они на Тенерифе, Гран-Канарии и Пальме, но больше всего на самом отдаленном острове архипелага — Иерро. Кто оставил их? На каком языке они написаны? Что означают? Эти вопросы до сих пор занимают исследователей. По начертанию надписи в целом напоминают западносахарские. Это хаотическое нагромождение всевозможных значков и фигурок, среди которых все же выделяются отдельные группы знаков, представляющих собой собственно надписи. Некоторые ученые сравнивают их с древнеливийским, пуническим и нумидийским письмом, пытаясь найти общие черты.

В районе Вальверде, на Иерро, находится длинная полоса гладких скал, спускающихся к морю. Именно здесь священник Аквилино Падрон нашел в конце прошлого века загадочные изображения — две горизонтальные строки знаков, каждый около пяти сантиметров высотой. Знаки окружены рисунками — спиралями и кружками. Французский этнограф и колониальный чиновник Л. Федэрб отождествил их с древнеливийским письмом, давшим основу тифинаг — письменности современных туарегов. В самом деле, схожесть последней с канарскими надписями заметна. Л. Федэрб определил их возраст — две тысячи лет — и указал на сходство с такими же надписями на ливийском мавзолее Тугга, датированными II веком до н. э.

В северной части Тенерифе в естественном карьере был обнаружен небольшой угловатый камень, покрытый знаками. Ученые выявили их сходство с финикийским письмом (заметим, что такие же надписи находили в Южной Испании и в окрестностях Карфагена). Большой интерес представляет то, что надписи сделаны металлическим орудием, а ведь гуанчи не знали металла.

В конце I тысячелетия до н. э. финикийцы активизировали деятельность по всему Средиземноморью. Когда они основали колонии в Северной Африке, у них уже была своя письменность. Позднее развилось пуническое письмо, основа тифинага. Кстати сказать, само слово «тифинаг» говорит в пользу финикийской принадлежности надписей: отбросив артикль «т» и связку «и», обычные для начала берберских слов, получим «финаг», то есть «финикийский».

Значит, надписи на скалах Канарских островов — дело рук пришельцев из Средиземноморья, которые останавливались на Канарах по дороге… Куда? Не будем затрагивать пока этот вопрос. Выскажем лишь предположение, что финикийцы или их пленники тоже могли поселиться на островах и стать частью их населения. Как уже говорилось, больше всего надписей найдено на Йерро, самом маленьком и отдаленном острове. Может быть, это был своеобразный «край света» для древних мореплавателей? Может быть, они считали своим долгом именно там, на краю света, оставить свои «автографы»?

Но свидетельствует ли что-нибудь о том, что карфагеняне знали Канарские острова? В греческом тексте, относящемся к III веку до н. э. и приписываемом Тимею, говорится, что карфагеняне открыли за Геракловыми Столпами большой остров, привезли туда людей (не знавших мореходства, чтобы не сбежали) и основали колонию. Из описания острова можно заключить, что речь шла о Мадейре, а ведь Канары расположены не так уж далеко от Мадейры.

Итак, если надписи сделаны на основе древнеливийского письма, то подтверждается версия о роли берберов в этногенезе гуанчей. Если это надписи пунические или нумидийские, то это говорит в пользу связей древних Канар со Средиземноморьем.

Обзор загадок Счастливых островов был бы неполным без рассказа об интересном явлении на острове Гомера, о языке свиста — «сильбо гомера».

«Нигде в мире я еще не встречал такого явления, как на Канарах в 1887 году…» — так начинает очерк о языке свиста немецкий естествоиспытатель М. Каденфельд. Жители острова могут передавать на нем любую мысль на расстоянии в один километр, когда крик бесполезен. Конечно, в Африке существует язык барабанов — но это все же механическое приспособление. Каденфельд много экспериментировал с местными жителями, расставив их на расстоянии пятидесяти метров и давая им вопросы друг для друга. Опыт показал, что язык свиста — прекрасное средство общения. Говорят, во время войн свист очень помогал гуанчам: они заблаговременно предупреждали друг друга об опасности. В мирное время это был основной способ общения на острове. Первое подробное описание языка свиста появилось в канарских газетах в 70-х годах прошлого века, описывалась даже техника свиста. Однако немногим удалось научиться свистеть «по-гомерски». В этом отношении повезло шотландцам — доктору Дж. Гласу и его жене. Они долго изучали своеобразный язык, а затем Глас дал его научное описание в журнале «Архивум лингвистикум». Как возник язык свиста? Среди населения островов распространена легенда о том, что предкам жителей — североафриканцам — римляне за какую-то провинность отрезали языки и сослали на остров. Однако эта легенда не может объяснить загадку.

Работа по изучению коренного населения Канарских островов продолжается. Еще не прочитано значительное число труднодоступных испанских, португальских и итальянских хроник, не опубликованы результаты недавних антропологических исследований на островах, не расшифрованы таинственные наскальные надписи. Загадки остаются…

Попутешествовав во времени и пространстве по Южной Африке, побывав в Сахаре и на Канарских островах, мы снова возвращаемся в Мозамбик, в Мапуту, к крепости, к музею, к Центру африканских исследований.

Монета из греческого города

Эта улица, переходящая в загородное шоссе, наверное, самая длинная и красивая в Мапуту. Она все время идет вдоль побережья. Океан остается внизу справа, навстречу летят розовые кусты олеандра, растущие на зеленой полосе посреди шоссе, да многочисленные дорожные указатели, среди которых нетрудно и затеряться скромной стрелке «Университет». После левого поворота дорога долго петляет между строениями и заканчивается большой автостоянкой. По обеим сторонам ее — здания факультетов и Центр научных исследований при университете имени Эдуардо Мондлане.

Сюда-то я сегодня и ехал. Прямо около Центра — деревня. Самая настоящая: соломенные хижины, дома старейшин, крытая площадка для народных собраний. Только все это необжитое. Деревню построили студенты исторического факультета, чтобы лучше изучить быт мозамбикских крестьян. Может быть, это была дипломная работа.

А в Центре исследований я познакомился с результатами деятельности специальных бригад университета. Археологи вернулись недавно из трехмесячной экспедиции на юг страны. Они обнаружили 27 прибрежных стоянок, относящихся к III веку н. э. Стоянки были в основном торговые. Примечательно, что торговля велась по морю и не с ближайшими соседями, а со странами Юго-Восточной Азии. И не в VII веке н. э., как это принято считать, а на столетия раньше. Доказательство тому — множество осколков китайского фарфора. Случайны ли эти находки? Некоторые сотрудники университета склонны считать, что случайны. Однако сторонники противоположного мнения выдвигают контраргументы. Ведь в «Перипле Эритрейского моря», великом творении безымянного автора, жившего, по мнению ряда исследователей, в I веке н. э. (мы уже говорили о нем), четко сказано, что в самом начале христианской эры арабы плавали на юг, в страну зинджей; торговали железными наконечниками копий, оружием, слоновой костью, рогом носорога, черепаховыми гребнями и вином, женились на местных красавицах. Рапта, крайний пункт на юге (предполагают, что он находился в районе сегодняшнего Дар-эс-Салама), куда доплывали их суда, превратился в V веке н. э. в центр мощного государственного образования, южные границы которого простирались до территории сегодняшней мозамбикской провинции Кабу-Дельгаду, а западные — до снежной вершины Килиманджаро и Великих африканских озер. В 916 году аль-Масуди упоминал уже в своих записях страну, которая производит золото и множество других «чудес» — слоновую кость, пряности и рабов. Страна эта — Софала. С ней давно уже торговали индийские, китайские и индонезийские купцы. Но об этой торговле мы узнаем уже от аль-Идриси, сообщавшего в середине XII века, что по океану из Африки возят не только слоновую кость, но и черепаховые гребни, леопардовые шкуры, амбру и негров, отличающихся большой физической силой; а страна их расположена на большом водном пути, добавляет аль-Идриси. Несомненно, арабский хронист имел в виду Замбези.

Софала давала отличное железо и множество золота. Это отмечает уже Ибн Баттута, посетивший эти берега в 1331 году.

— Но ведь это уже почти наше время, — возражают противники теории обширных связей. И тут их оппоненты напоминают о данных совсем уж седой старины. Многочисленные экспедиции египтян и финикийцев в страны Пунт и Офир. Плавание вокруг Африки при фараоне Неко. Шумерские экспедиции в страну Мелухха. Печать из Мохенджо-Даро, найденная на Мадагаскаре.

И конечно же, руины Зимбабве… Кто не читал знаменитый роман Райдера Хаггарда «Копи царя Соломона»? Именно эту таинственную страну, лежащую к северу от Лимпопо, где европейцы обнаружили множество золотых копей и развалины дворцов, описал он в романе. В то время большинство ученых сходились во мнении, что именно здесь были легендарные Соломоновы копи.

Во второй половине XIX века на территории тогдашней Родезии и прилегающих стран было обнаружено несколько комплексов-руин. Эту культуру в целом стали именовать Зимбабве — по названию самого крупного комплекса. Что же представляли собой эти руины? Вот что писал о них чешский путешественник Э. Голуб: «На одной из многочисленных гранитных скал с круглой вершиной я обнаружил развалины, которые в дальнейшем помогут раскрыть историю прежних обитателей центральной части Южной Африки. Это была стена высотой от 0,2 до 2 метров и толщиной 30–50 сантиметров. Она окружала вершину скалы и была сложена частично из больших каменных глыб, частично из гранитных плиток, покоившихся друг на друге и ничем не скрепленных…»


Гигантские сооружения древнего комплекса Зимбабве поражают масштабами каменного строительства

Еще большее впечатление производят руины главного комплекса Зимбабве. Центральное место в развалинах занимает священный холм. На холм поднимались по узкой лестнице, вьющейся среди скал. Лестница оканчивалась у квадратных ворот, пробитых в стене. Внутри ограды круговая дорога вела к площадке, где плавили золото, а также к месту совершения обрядов. С холма хорошо виден дворец правителя, обнесенный оградой.

Вокруг гипотез о происхождении этого сооружения идет настоящая научная баталия. Одни считают, что циклопические сооружения построили пришельцы из-за моря, в комплексе Зимбабве они видят шумерские, индийские, малайские черты. Другие придерживаются диаметрально противоположной точки зрения. На большинстве языков банту, распространенных в этом районе, слово «Зимбабве» означает «каменные дома». Доказательств местного, африканского происхождения руин много. Одно из них — большие птицы из стеатита на каменных пьедесталах, найденные в различных пунктах комплекса. Впервые их обнаружили и описали в так называемом «Восточном храме» в 1888 году. Примеры подобного рода неизвестны за пределами этого региона, зато птицы из дерева на пьедесталах считаются защитниками от злого духа у многих местных народов — суто, бавенда, рока. Только сами птицы у них разные: у южных суто — скопа, птица из семейства ястребиных; у бавенда — орел-стервятник; у племен Северо-Западного Трансвааля — фламинго. Искусство каменного строительства сохранилось до наших дней у вангве Замбии и бавенда Северного Трансвааля. Эти племена в меньшей степени испытали воздействие войн с европейцами и местных распрей и поэтому смогли сохранить определенные черты социального устройства Мономотапы.

Сторонники иных взглядов давно уже отошли от прямого утверждения о привнесениях культурных элементов извне в местную африканскую среду. Выводы их стали мягче и, нельея не признать, убедительнее. Голландский этнограф Ван дер Слин специально занимался изучением бус нескольких районов бассейна Индийского океана. Внимательный анализ многих образцов бус из Софалы, Килвы и других пунктов восточноафриканского побережья убедил его, что они сильно отличаются от бус, найденных им во время многочисленных поездок по территории от Конго до Кейптауна. Но в то же время они имеют аналогии на Занзибаре, в Индии, Пакистане, на Суматре и Яве, а также в Китае. Образуется своеобразная цепочка: Юго-Восточная Азия — Индия — Занзибар — Софала. А конец ее — в Зимбабве! Именно там найдены бусы, идентичные многим китайским и японским образцам. Значит, контакты все-таки были? Были, и осуществлялись они задолго до первых португальских плаваний. Ван дер Слин высказывает предположение, что культура Зимбабве— истинно африканское явление, но «тут не обошлось без присмотра внимательного глаза из Азии». Археологические находки последних лет подтверждают эту гипотезу ученого. В Мапунгубве (Северный Трансвааль) найдены индийские бусы, доставлявшиеся в этот район Африки с начала нашей эры до XVI века включительно. Вот что пишет известный французский археолог Раймон Монн: «Зимбабве построили африканцы, но африканцы, видевшие арабские поселения Софалы и других портов на Индийском океане».

С Ван дер Слином и Р. Мони согласны и крупнейшие авторитеты в области археологии Южной Африки: Дж. Кэтон-Томпсон, Р. Гарлейк и Р. Саммерс. Они признают возможность постепенного заимствования различных экзотических для местной культуры новшеств. Связи эти осуществлялись благодаря постоянной морской торговле через Индийский океан и Южную Азию. Культура Зимбабве стала как бы аккумулятором многих культурных черт всего региона, так как здесь в различное время проходили волны миграций, переселения, войны. Ученые решили пока остановиться на золотой середине. Но периодически равновесие нарушается: новые открытия археологов и этнографов частенько подбрасывают спорщикам «груз» то на одну, то на другую чашу весов. Иногда же из кладовых памяти и коллекций всплывают на поверхность факты и для тех и для других. Так, совсем недавно снова оказалась в центре внимания интересная находка, сделанная еще в 1895 году одним бельгийцем в районе Бейры. «Всплыла» она с глубины одного метра и оказалась древнегреческой монетой. Таких монет в мире было всего две — одна в Берлине, одна в Лондоне. Этот, третий экземпляр — золотой — сделан возле греческого города Олимпии. На одной стороне голова Зевса, на другой — буквы, свидетельствующие о том, что монета была в ходу у крестьянского населения этого района Греции. Если монета подлинная и факт находки ее именно в Бейре достоверен, это открывает путь для изучения нового аспекта контактов античного Средиземноморья и Южной Африки. Правда, ее могли привезти сюда и позже, в начале нашей эры или в средние века. Но это ведь не единственная находка. Монеты различных эпох, от птолемеевской до византийской (X век), находили в различных районах Южной Африки. Значит, была древняя торговля и как ее следствие культурные контакты? Кто их осуществлял и каковы они были, еще предстоит выяснить. И здесь ученые должны объединить свои усилия.

Другой случай — находка бронзовой статуэтки Осириса в 1917 году на реке Луалабе, в месте ее слияния с Калуменгонго. Фигурку нашли при забивке свай на берегу реки на глубине одного метра. Определил находку весьма авторитетный в области египетского искусства профессор Шеберс из Музея истории и искусства в Генте. Он же установил ее возраст — 2500 лет. Подобные статуэтки из бронзы изготовлялись в больших количествах и перевозились на огромные расстояния, аналогичные вещи найдены в Англии и Дании. Несмотря на то что нашли фигурку в 1917 году, первое упоминание о ней появилось в одном из научных журналов Конго лишь через 20 лет.

…Все это я вспоминал, уже вернувшись из университета, в уютном номере гостиницы. Над головой гнал прохладный воздух мощный кондиционер, через противомоскитные сетки на окнах видна была зеленая аллея, ведущая к океану. Завтра предстояла новая поездка в университет, знакомство с новыми фактами, новые встречи с людьми, пишущими историю Африки.

Часть третья Неисследованные миры Африки

Носороги из Мапуту

…Мы сидим на высоком берегу залива Делагоа и смотрим на далекую саванну, освещенную последними лучами солнца. Справа на мысу — белые здания Мапуту. Город будто скатился с горы и замер лавой черепичных и бетонных крыш, фонарей, шпилей, зеленых, квадратов парков. С юга — наверное, от самого мыса Доброй Надежды — дует теплый, но сильный ветер. Там воды двух великих океанов, сливаясь, как бы выталкивают его, и он летит сюда, гоня перед собой мощные грозовые тучи и легкие перистые облака. Постепенно вода залива приобретает свинцово-серый оттенок, на ней появляются белые «барашки». Рыбаки сворачивают паруса и ведут баркасы к берегу. С пляжей уходят последние смельчаки. Частокол пальм на набережной ритмично прогибается, кидаясь сухими кокосами и увядшими ветками. Начинается шторм. Мы встаем и бежим в здание музея.

Но все это — в жарком влажном африканском январе. А задолго до этого…

Задолго до этого, когда поездка в Африку еще только маячила в неопределенном будущем, сентябрьским вечером я сидел в читальном зале Библиотеки имени Ленина и просматривал книги о Мозамбике. За последние месяцы библиотека получила много новой литературы, и я искал в ней то, что представляло интерес для меня.

Среди литературы попалось несколько трудов Антониу Кабрала по биологии млекопитающих Юго-Восточной Африки и путеводитель по Лоренсу-Маркишу (сейчас Мапуту). В путеводителе упоминался Музей естественной истории имени Алвару ди Каштру. Помню, название это меня заинтересовало. Оказывается, он был создан в 1912 году как провинциальный музей, а через несколько лет переоборудован в крупный естественнонаучный центр. Работу по его устройству вел португальский зоолог Алвару ди Каштру. Музей разрастался.

Тогда, в Москве, я представил себя в этих залах. Но тут же отбросил мысль как призрачную и скоро забыл о музее. Мог ли я предполагать сентябрьским московским вечером, что через три месяца буду ходить по залам музея, заглядывать в тот же путеводитель и…

Скажу сразу: я не видел носорогов в заповедниках. Не слышал топота, не глотал пыль, вздымаемую мощными ногами. Я хочу рассказать о других носорогах — о тех, что неподвижно стоят в Национальном музее естественной истории Мозамбика в Мапуту.

Раздвинув мощными шершавыми боками сухой кустарник, на посетителей уставились оба африканских гиганта — крупный широкорылый, или «белый», носорог и его родственник поменьше — узкорылый, или «черный». Впрочем, разница в величине их морд весьма относительна — и у того и у другого они достаточно внушительные, вот только рог у «белого» длиннее раза в два. Пока я ходил вокруг этих внушительных представителей отряда непарнокопытных, экскурсовод, молодой африканец в синем халате, начал увлекательный рассказ.

— Сейчас семейство носорогов представлено только двумя видами в Африке и тремя — в Азии. В древности, в третичный период, их было намного больше. Среди них были длинноногие легкие бегуны. Пятьдесят миллионов лет назад они еще водились в Новом Свете. Но развитие носорогов шло различными путями. Одна ветвь привела к появлению удивительной формы — шерстистого носорога. Его тушу (именно тушу — костяки с мясом и шкурой) находили в сибирских льдах, а люди позднеледникового времени увековечили его в наскальной живописи. В древней Евразии жили еще лесной и степной носороги. Однако все они вымерли, и из обширного когда-то семейства осталось на земле пять видев, уцелевших, невзирая на многочисленные природные катаклизмы.

К сожалению, любой рассказ о наших носорогах, — продолжал сотрудник музея, — мы начинаем с разговора о том, что их печальная история — классический пример варварского отношения человека к природе. И все из-за одного нелепого суеверия. Еще в древности жители Юго-Восточной Азии поверили, что измельченный в порошок рог носорога является сильным возбуждающим средством. Зелье продавалось у лекарей и стоило бешеные деньги. Веками носорогов интенсивно уничтожали всеми возможными средствами. Нелепая, основанная на предрассудках вера в чудодейственные свойства рога губит этих животных. Джон Хантер, известный охотник, бывавший в Мозамбике и завоевавший печальную славу «истребителя носорогов», варил рог животного и приготавливал отвар. Хантер рассказывал, что, хотя он выпивал много отвара, никакого эффекта это не давало…

Чувствовалось, что молодой человек полон сострадания к этим животным.

— Когда в Африке встречаешься с черным носорогом, сразу вспоминаешь рассказы о его свирепости, агрессивности и тупости. Действительно, после слона и белого носорога это самое сильное животное в Африке. Все боятся двух его рогов, достигающих длины 138 сантиметров. Но рога такой длины у носорогов обычно вырастают в неволе, в зоопарках, или в «полуневоле» — в заповедниках. В природе животное с длинным рогом встречается нечасто: слишком много препятствий, о которые рог можно обломать. В некоторых районах северо-запада Мозамбика встречаются трехрогие животные, а недавно поступило сообщение, что видели носорога с пятью рогами, правда два из них были еле видны. Теперь об их цвете. Черный носорог назван «черным» не потому, что его кожа такого цвета. Просто почва в местах, где он обитает, имеет характерный серый цвет, а в некоторых районах почти черный. Тело его безволосо, а животное очень любит пыльные ванны.

Черные острорылые носороги ужасно близоруки. — И экскурсовод беззастенчиво ткнул животное указкой в глаз. — На расстоянии 30–40 метров они не отличают человека от дерева. Слух у них намного лучше. А вот обонянием они могут поспорить с собакой. Своих «собратьев» они находят по следам. Если самка потеряла детеныша, то, как собака, начинает быстро бегать, тыкаясь носом в землю, пока не находит нужный след.

Слухи о нападениях носорогов на людей часто преувеличены. В научных кругах известны случаи, когда животное якобы нападало; человек быстро убегал, а когда оборачивался, то видел, что носорог не добежал несколько метров до места, где находился человек. Так что, выходит, животное просто имитировало нападение, пугало. Но, конечно, понять, когда носорог пугает, а когда действительно нападает, нельзя, так что лучше вовремя ретироваться. Удивительный случай произошел с Джоном Оуэном, директором одного национального парка в Танзании, а вернее, с его спутницей, известной наездницей. Они шли пешком по кратеру Нгурдото, и на дороге им попался носорог. Он явно не проявлял дружеских чувств, и женщина проворно влезла на дерево, а Оуэн отбежал к лесу. Однако ветка, на которой сидела наездница, сломалась, и бедная женщина оказалась прямо на спине носорога. Оба сильно испугались; женщина упала с широкой и грязной спины, а носорог пустился прочь со скоростью курьерского поезда.

Так что там, где на носорогов не охотятся, не расставляют ловушки из стального троса и не стреляют в животных отравленными стрелами, они вполне мирные. В иных случаях они — и это вполне естественно — становятся опасными.

— Скажите, а они умеют плавать? — задал я давно занимавший меня вопрос. (В свое время я жарко поспорил с одним знакомым, который уверял, что видел плывущего носорога; я же возразил ему, что он спутал носорога с бегемотом.)

— Конечно, умеют. На островках водохранилища Кариба, в Замбии, один носорог даже напал в воде на лодку, но, к счастью, не перевернул ее — не хватило ловкости. Животное было под водой, над поверхностью торчали только уши, нос и глаза, а иногда оно целиком погружалось в воду.

— А в горах их встречали?

— Да, и довольно высоко. В Восточной Африке носорогов видели на высоте 2700 метров. Они могут жить практически во всех зонах, кроме зоны влажных лесов, поэтому их нет в бассейне Конго и в джунглях Западной Африки.

— А много их осталось в Африке? — Мне показалось, что я надоел экскурсоводу многочисленными вопросами. Но он любезно ответил и на этот вопрос.

— Больше всего их в Замбии, в долине реки Луангва. Есть и у нас, в Мозамбике, — около 500; 150 особей живут в Анголе. Конечно, подсчеты приблизительны. По общим данным, в Африке живет сейчас около 11000 черных носорогов, из них в одной только Танзании — 4000. Ученые пытаются спасти их поголовье от истребления, искусственно перебрасывая носорогов из одного района в другой. Иногда, как это было на острове Рубондо, на озере Виктория, удавалось даже получить потомство.

— Скажите, а как они спят? Стоя, как лошади, или ложатся?

— Мы специально изучали сон носорогов в заповеднике Горонгоза. Обычная поза — лежа на животе, подогнув передние ноги и вытянув задние. Но бывает, что животное заваливается на бок, и в этом случае сон особенно глубокий.

— А кто сильнее, слон или носорог?

— Обычно победителем в стычках выходит слон. Впрочем, до настоящих боев дело доходит редко. Если животные встретились на узкой лесной тропе, слон наклоняет голову и идет напролом, в этом случае носорог быстро ретируется. Но иногда дело доходит до кровавых столкновений, как это недавно было в национальном парке Крюгер. Носорог попался упрямый и ни за что не хотел пускать слона к водопою. Но слона мучила жажда, он пошел «на таран» и столкнул двухтонную тушу длиннорогого в воду. Поднимая тучи брызг, оба гиганта долго боролись в речке, и носорог был позорно повержен. Но и слон получил несколько тяжелых ранений.

А сейчас я предупрежу ваш очередной вопрос, — сказал экскурсовод с таинственной улыбкой. — Вы, конечно, слышали, что у носорогов есть свои санитары — некоторые виды птиц. А знаете, кто еще помогает толстокожим избавляться от паразитов? Речные черепахи. Они окружают лежащего на берегу или в мелководье носорога и с силой выдергивают острыми челюстями из его морщинистой кожи различных паразитов. Ему очень больно, он часто вскакивает на ноги, но черепах не трогает. Как будто знает, что они — его спасительницы.


Таким видела носорога Европа в XVI веке

Теперь обратимся к другому виду, широкорылому «белому» носорогу. — Работник музея указал на мощного трехтонного носорога двухметровой длины. — Он образует два подвида, а название, как и у его собрата, ошибочное. «Белый» произошло от неправильного перевода бурского слова wijde — «крупный». Кто-то перепутал wijde с английским white, что означает «белый». Рог южного подвида достигает длины 158 сантиметров, это своеобразный «носорожий» рекорд. Отличается он от своего черного собрата еще и тем, что живет группами до восемнадцати особей. Раньше белый носорог был хозяином огромных пространств Африки. Сейчас, увы, его былое распространение можно проследить лишь по наскальным рисункам и сохранившимся наблюдениям первых европейских поселенцев, охотников и натуралистов. Северный подвид обитает в Юго-Западном Судане, Уганде и северных районах Заира, а южный — от реки Оранжевой до Замбези и от Индийского океана до пустыни Калахари. Сегодня в результате масштабной «Операции Носорог» численность этих животных удалось несколько увеличить. Но надолго ли?

Экскурсовод помолчал немного и добавил:

— Это основное, что можно рассказать о носорогах. Конечно, есть еще масса интересных подробностей, но меня ждет другая группа. — И он вежливо попрощался.

— Вы действительно интересуетесь носорогами? Здравствуйте.

Я обернулся. Передо мной стоял невысокий загорелый человек в больших очках.

— Я Антониу Кабрал. Работаю здесь, наверху. — И он указал на лабораторный корпус.

От волнения я забыл все португальские приветствия. Но зато моментально вспомнил эту фамилию. Передо мной был автор книг о животных Юго-Восточной Африки Антониу Кабрал, крупный португальский зоолог. Его книгу я читал в московской библиотеке!..

— Да что мы здесь стоим, пойдемте ко мне.

И он повел меня в свои владения. Я по-прежнему был нем. Дар речи вернулся в кабинете. Мы разговорились.

Оказалось, доктор Кабрал специализируется на млекопитающих Мозамбика. Сейчас он тушью рисовал животных для новой книги. Стены кабинета увешаны листьями кальки с отличными карандашными набросками панголина, медоеда, трубкозуба, слона, носорога. Стол завален книгами. Мелькнула знакомая обложка. Пробегаю глазами название — так и есть, советская книга «Вредители леса», том первый. Как она сюда попала? Антониу Кабрал перехватывает мой удивленный взгляд: «Да, русские книги у нас есть, мы ими часто пользуемся».

Кабрал работает на этаже совершенно один.

— Почему больше никого нет, где ваши помощники?

— Видите ли, я остался один. После провозглашения независимости большинство ученых уехали в Европу, причем увезли с собой все коллекции и оборудование. А я вот остался. Это мой дом, а разве можно бежать из родного дома?

Антониу Кабрал остался работать в свободном Мозамбике. За два года он обновил коллекции насекомых, работает над каталогизацией экспонатов музея.

— Работы по горло. К тому же занимаюсь с молодежью, готовлю смену, надо же кому-то продолжить это дело. Пойдемте, я покажу вам бабочек.

Я затрепетал. Неужели это не сон? Я увижу настоящих африканских бабочек — не на книжных страницах, а в ящиках с нафталином? В комнате, куда мы вошли, яблоку негде было упасть — сплошные шкафы и ящики. Осторожно переступая через стеклянные коробки, мы ходили по комнате, и Кабрал показывал мне мозамбикских чешуекрылых.

— Кстати, если вы собираетесь на север, то советую взять с собой сачок, там водятся удивительные, уникальные экземпляры. Приходите завтра, я подберу для вас прекрасную сетку. А когда вернетесь, вместе определим пойманных насекомых.

Так я познакомился с Антониу Кабралом. Позже мы виделись каждую неделю. Подолгу сидели в скверике неподалеку от музея и разговаривали. Он рассказывал мне об африканских животных, я — о наших. И только на пятый или шестой раз я задал ему сокровенный вопрос, который «боялся» задать раньше.

— Скажите, сеньор Кабрал, — начал я издалека, — а территория Мозамбика полностью исследована?

— В целом да, но есть некоторые малонаселенные районы на севере и западе.

— А там есть болота, непроходимые тростниковые заросли?

— Наверное, нет, но точно я не помню.

— А о каких-нибудь таинственных животных на территории Мозамбика вы не слышали?


Уголок Музея естественной истории Мозамбика в Мапуту

— Видите ли, вообще-то я скептик, но верю в возможность выживания в Африке некоторых представителей древнейшей фауны земли. Геологические условия и климат ряда районов Центральной Африки не менялись миллионы лет, и можно предположить, что там есть — в незначительных количествах, конечно, — уцелевшие животные, которые вымерли в других частях света миллионы лет назад.

— Вы слышали о чипекве, живом динозавре Центральной Африки?

— Да, я читал кое-какие материалы, но точные доказательства существования этого животного мне неизвестны. Нужны факты. Существование лохнесского плезиозавра у меня, кстати, не вызывает сомнений.

— А «снежный человек»?

— Я мало знаком с литературой по тем районам Старого Света, где он, по некоторым данным, обитает. Но я читал о саскваче Северной Америки и даже видел короткий фильм об этом существе, снятый в Калифорнии. Очень убедительно. Надо продолжать поиски. Я, наверное, обрадую вас, если скажу другое: в Мозамбике, по-моему, тоже живет подобное существо, во всяком случае, легенды и слухи о нем ходят по северным провинциям. Местные жители называют его «токолоша», он похож одновременно на гигантского лемура и на человека, прячется в лесу. Лет пятнадцать назад о нем писал бельгийский зоолог Б. Эйвельманс, но факты, которые он собрал, никого не убедили. Думаю, надо организовать поиски этого существа: быть может, в Африке есть свой «снежный человек»! Раз здесь выжили панголины и трубкозубы, то почему бы не уцелеть в непроходимых чащах и болотах другим, неизвестным науке животным? Их надо искать, а от рассуждений на тему «было — не было» пользы не будет. Вспомните, ведь вы не подвергали сомнению существование шерстистого носорога, исходя только из одних наскальных рисунков древних охотников Сибири. И вскоре нашли материальное подтверждение — тушу животного. Так скорее всего будет и с чипекве, и со «снежным человеком», но они будут живые. Есть рисунки, есть свидетельства очевидцев, значит, могут появиться и вещественные доказательства. Я лично в это верю.

А пока взгляните лучше на эту статью. — И Кабрал показал мне номер английского журнала «Аркеолоджи». Я удивился: откуда археологический журнал на столе у зоолога, среди десятков рисунков зверей и птиц, чучел, шкур. Но присмотрелся и увидел заголовок «Жираф в Персеполе».

— Жираф? В Персеполе?

Кабрал улыбнулся.

— Читайте, читайте…

Внимание иранских археологов привлекло открытие, сделанное в Персеполе, древней столице государства Ахеменидов, существовавшего на территории стран Ближнего и Среднего Востока с 559 по 330 год до н. э. Здесь на парапетах северной и восточной лестниц ападаны — парадного зала во дворце Дария и Ксеркса — обнаружено изображение жирафов. Животных ведет на привязи группа людей. Судя по одежде и внешнему облику, это эфиопы, пришедшие платить дань царю. Известно, что египетские правители регулярно получали жирафов в качестве дани, это видно из рисунков и надписей эпохи фараонов. Но в Персеполе, да и вообще в Персии, изображение этих животных найдено впервые.

— Смотрите, — Кабрал наклонился над фотографиями, — сейчас в Африке живут два вида из семейства жирафов — собственно жираф и окапи. На первый взгляд может показаться, что на рисунке перед нами окапи: тяжеловатое тело, конечности и шея слишком коротки для жирафа, характерные складки кожи на внешней стороне задних конечностей. Но, с другой стороны, хвост с кисточкой, которым художник снабдил экзотическое животное, бывает только у жирафа, а массивные рожки и грива не встречаются у окапи. Так что это животное воплотило в себе черты и жирафа и окапи одновременно.

— А может быть, это какой-то третий вид, не доживший до наших времен?

— Нет, все объясняется проще. Автор росписей наверняка не видел привезенного из Африки жирафа и основывался на описаниях из вторых рук, а описания эти относились и к окапи, и к собственно жирафу. Ко всему тому художник непроизвольно наделил диких животных чертами, характерными для облика хорошо ему известных лошадей и коров…

— Еще одна проблема очень интересует меня сейчас. Ради нее я объездил пол-Африки. — Кабрал повел меня в соседнюю комнату. — Взгляните на стену. Все это непосредственно связано с вопросами охраны животного мира континента. Если мы не будем точно знать, что было раньше, то не сможем точно сказать, что происходит сегодня и что ожидает нас завтра.

Стены кабинета были увешаны репродукциями наскальных рисунков.

Сейчас, когда от тех памятных дней меня отделяют долгие месяцы, я могу восстанавливать события почти по минутам благодаря тщательным дневниковым записям. Поэтому и сохранился полностью разговор о наскальных рисунках в большой комнате на втором этаже музея.

В двух тысячах километров от столицы Алжира, в центре Сахары, изолированный от «цивилизованного» мира песками и каменистыми равнинами, возвышается массив Хоггар. Отвесные базальтовые скалы, мощные пирамиды порфира, нагромождение битого камня. И полная тишина. Но есть в этом каменном хаосе древние, простые в своей красоте и вместе с тем неповторимые свидетельства прекрасной человеческой культуры. На сотнях квадратных километров на северо-востоке области Тассили расположился один из богатейших и красивейших музеев наскального искусства. Сотни, тысячи рисунков людей и животных.

Как мы уже говорили, несколько тысячелетий назад столь привычный для нас образ знойной Сахары был совсем иным. Зеленую поверхность равнин пересекало множество рек. В долинах росли сочные травы и высокие деревья, в поймах гнездились тысячи птиц. В реках водилась рыба, а в саванне — дикие животные, которых сегодня можно встретить лишь на юге континента. Селения охотников и рыболовов жили дарами богатой тогда природы.

Примерно за два тысячелетия до наступления нашей эры положение начало заметно меняться. Постепенно высыхали реки, пожухла и исчезла трава. Животные, а за ними и люди начали отходить на юг и запад Сахары. Песок пошел в великое наступление на саванну. Ученые до сих пор не могут до конца понять, что же случилось. По одной теории, во всем был виноват… скот! Огромные стада копытных прошли по территории Сахары; они размножались, поедая и вытаптывая растительность, и нарушили экологическое равновесие. На сахарских фресках быков очень много. Животные переданы в самых типичных позах, с точностью, свидетельствующей о необычайной наблюдательности авторов живописи. Быки — любимая тема художников раннего периода сахарской истории. Скот играл огромную роль в жизни людей той эпохи. Это были грациозные, красивые животные, не успевшие отяжелеть от жизни в тесных загонах, сохранившие гибкость и ловкость. Их головы были увенчаны длинными лировидными и серповидными рогами. Они принадлежали к двум видам быков: Bos brachiceros и Bos africanos. На наскальных рисунках — стада, погоняемые пастухами. В Тамрите, на самом большом «полотне», тщательно нарисовано стадо в 65 голов!

На скале в другом районе Сахары, Джабаррене, животных меньше, но композиция куда более художественна по гармонии тонов. В отличие от обычной красной охры художники пользовались здесь желтой, зеленой, лиловой красками, применяли даже голубую, что совершенно необычно для древнесахарского неолитического искусства. По-видимому, отдельным умельцам были известны особые красящие вещества или составы.

Пастухи и скотоводы тех далеких времен были и охотниками. На скалах Сахары — настоящий зверинец, дающий представление о богатой фауне плейстоцена и голоцена этого района Африки. Слоны, носороги, антилопы, трубкозубы, дикие ослы, львы, страусы, даже рыбы. Все они могли существовать только при наличии воды, пастбищ и достаточно влажного климата, то есть в условиях, имевшихся до конца II тысячелетия до н. э. На одной из росписей в Ауанрхете изображены три гиппопотама, за которыми гонятся люди в лодках. Охота на бегемотов в Сахаре… Сейчас это представить почти невозможно.

Антониу Кабрал долго изучал бегемотов на Замбези и Лимпопо и уверен, что, несмотря на размеры, это абсолютно безобидные создания. Но что же привлекало в гиппопотамах древних охотников? Мясо, напоминающее по вкусу телятину, которое можно солить, коптить и вялить (кстати, печень бегемота весит 27 килограммов)? Кожа, пригодная для дубления (после длительной обработки она приобретает твердость гранита и используется для шлифовки алмазов)? Клыки, не уступающие по твердости и красоте слоновьим (в старину из них делали отличные зубные протезы)?

Много лет назад почти все тропические водоемы Африки изобиловали гиппопотамами. Древние охотники отлавливали и убивали ровно столько, сколько им было нужно, и это не влияло на численность стад. Систематическое их уничтожение начали римляне, вывозившие бегемотов в Европу и затопившие арены цирков кровью несчастных толстокожих. Но подлинная трагедия пришла с появлением огнестрельного оружия. Белый стрелок не сдерживал себя — слишком легкой была добыча: прицелиться и попасть в сердце бегемота, наполовину вышедшего из воды, было нетрудно. Туши разлагались в реках и озерах, порождая эпидемии. Сейчас положение, конечно, меняется. Но во многих районах, где гиппопотамов уже успели истребить, их никогда больше не будет.


Наскальное изображение жирафа в Сахаре

Благодаря усилиям мозамбикских зоологов гиппопотамы в стране находятся под охраной, отстрел их запрещен.

Есть в Сахаре и изображения жирафов. На жирафах и их ближайших родственниках — окапи — стоит остановиться подробнее.

— Мы уже говорили о жирафе в Персеполе, но здесь дело иного рода. — Кабрал снова подошел к рисункам. — Зоологи придерживаются мнения, что во П тысячелетии до и. э. жирафы обитали в районах, примыкающих к территории древнего Египта. Несколько иначе представляют себе это востоковеды. В пантеоне древнеегипетских богов был Сет, бог пустыни и дальних стран. Специалисты никак не могли понять, какое животное выбрали жители долины Нила для ипостаси Сета. В чьем облике представал могущественный Сет на фресках и барельефах? Долго изучали рисунки и поняли наконец, что Сета представлял окапи. Жил ли он в самом Египте или обитал неподалеку? Видимо, ни то, ни другое. Во времена, когда появились первые изображения Сета-окапи, Сахара начала высыхать к плодородная для жизни животных территория ограничилась лишь оазисами и саванной, примыкавшей к Нилу. Вспомним, что Сет был богом дальних стран, а значит, и окапи, его представлявший, мог быть «чужеземным» животным. Так оно и было, полагают востоковеды, а доставляли окапи из глубинных районов Африки через Сахару. Может быть, именно эти животные и остались запечатленными на тысячелетия на скалах Африки?

Основываясь на результатах археологических раскопок, некоторые исследователи утверждают, что одомашнивание собаки впервые произошло именно в древнем Египте. Интересно, что в различных районах Африки до сих пор живут риджбеки и басенжи — нелающие собаки. Африканцы приручили их в начале пашей эры. Тем не менее на стенах гробницы Тутанхамона обнаружены рисунки, на которых изображены басенжн в драгоценных ошейниках.

Из пирамид времен V династии извлечены мумии тех же собак, завернутые в льняную материю. Очевидно, эти животные были любимцами египетских владык. Но собак ведут за ошейники низкорослые люди. Может быть, это пигмеи? Не они ли доставили более четырех тысяч лет назад в древний Египет первых собак?

И не их ли запечатлели на скалах Сахары безымянные художники? На эти вопросы науке еще предстоит ответить…

Носорогов, с которых началось наше знакомство, — улыбнулся Кабрал, — погубила не столько свирепость, сколько рог, ценящийся в четыре раза выше слоновьего бивня. Основанная на предрассудках уверенность людей в магических его свойствах привела к резкому сокращению численности носорогов. Но им повезло больше, чем бегемотам, и носорогов еще можно встретить на дальних подступах к Сахаре — в болотах Верхнего Нила, в Судане. Браконьерство продолжается, сейчас отравленные стрелы и примитивные ловушки заменены стальными тросами и разрывными пулями.

В начале нашей эры в Сахаре появился новый «персонаж» для зарисовок — верблюд. Через несколько веков он стал неотъемлемой частью жизни кочевников. Изображения верблюдов — самые свежие среди прочих образцов наскального искусства. Некоторые ученые считают, что первый литературный источник, в котором упомянут верблюд, — сочинения Юлия Цезаря. В одной из битв с нумидийским правителем Юбой римлянам удалось захватить двадцать два верблюда. С тех пор это животное завоевало популярность у римлян. Появилась возможность дальних походов в пустыню.

Жители Сахары придумали для верблюда множество ласковых имен, воспели его в легендах и сказках. Арабская пословица гласит: «Аллах создал человека из глины. После содеянного у него осталось два куска. Из одного он сотворил верблюда, а из другого — финиковую пальму». Жизнь в пустыне без верблюда немыслима. Он прекрасно приспособлен к существованию в знойных, безводных районах. Верблюд выживает при потере жидкости, равной четверти его собственного веса. Широкие ступни будто специально созданы для хождения по песку. Питается он жесткой, колючей растительностью. На тренированных скаковых верблюдах — «махри» — туареги могут покрыть в сутки очень большие отрезки пути.

Мы подошли к концу своеобразной экспозиции на стене. Пора было заканчивать, да и музей уже закрывался.

— Но раз уж мы посвятили этому день, давайте я расскажу вам немного и о Южной Африке… Считайте, что мы пролетели на самолете над саваннами Западного Судана, влажными экваториальными лесами Центральной Африки. Мы в пустыне Калахари, одном из самых жарких мест на земле. Банту, живущие на ее границах, прибавляют к слову «Калахари» эпитет «кхофу» — «страшная». А само слово «Калахари», видимо, произошло от батсванского «карри-карри» — «мучимый жаждой». Огромный бессточный бассейн, ни одной постоянной реки. Раскаленный, насыщенный пылью воздух… Я бывал и там. А чтобы лучше понять природу этого района, прочитаю вот эту выписку из книги Франсуа Бальзана, знатока тех мест:

«Большая антилопа научилась бесконечному терпению. Часами она лижет почву или иссякший, не еще влажный источник. Рыбы зарываются в ложе реки до тех пор, пока не вернутся дожди и вода не найдет их. Насекомые утоляют жажду крохотными частичками влаги, а птицы — поедая насекомых. Мелкие животные и рептилии находят питье в птичьих яйцах, а львы — во внутренностях своих жертв».

Здесь издревле жили бушмены. Сейчас их численность сильно сократилась, и в Калахари живет лишь несколько обособленных групп. Количество членов групп зависит от того, сколько человек смогут прокормиться дарами охоты. Каждый коллектив строго соблюдает границы своей охотничьей зоны. Чтобы не отпугивать дичь, они никогда не поселяются вблизи колодцев. Опытный охотник, делящий воду колодца с диким животным, знает, что тропами, протоптанными копытными, к колодцу подходить нельзя: можно надолго отпугнуть дичь.

Раньше бушмены рисовали то, что их окружало. В 1870 году миссионер Т. Ган случайно обнаружил на территории современной Намибии наскальные росписи, выполненные желтой, белой и красной красками. Так европейцы впервые познакомились с бушменским искусством.

…Два носорога рельефно выведены гематитом. Пурпурная краска контура исчезает внутри фигуры. Объем передается светлыми пятнами каолина. На этот рисунок наслаивается другой, на него — третий. Последний, изображающий корову, дорисован всего несколько сот лет назад, когда банту привели свои первые стада в Калахари. Тут же примитивные наброски змей, собаки, капкана. Важна одна деталь. Если самые старые рисунки бушменов изображают животных и сцены охоты, то со временем тематика их меняется. Все больше места уделяют они батальным сценам, боям с соседями. Для ученых это очень важно — ведь наскальные изображения животных и людей в их взаимосвязи помогают лучше понять древнюю историю племен и народов африканского юга.

Впрочем, всего сразу не расскажешь, наскальную книгу Африки нам еще долго читать. История животного мира тесно переплелась здесь с историей человеческой. Люди и природа в Африке, как везде в мире, тесно связаны. Обрыв этой связи привел однажды в Сахаре к непоправимым последствиям. Не допустить новых катастроф — задача сегодняшних людей. Животные на скалах Африки напоминают нам об этом.

И Антониу Кабрал, отложив в сторону кипу бумаг и картинок, поднялся с кресла.

В таких разговорах пролетали дни и недели. В скверике у музея мы стали завсегдатаями. С лавочки нас мог согнать только африканский ливень, и тогда мы, согнувшись, бежали в большой белый особняк на площади — Музей естественной истории Мозамбика.

Беседы с Антониу Кабралом, влюбленным в природу Мозамбика, защитником африканских животных и растений, запомнились прочно. Его многочисленные рассказы заставили меня иначе взглянуть на давно известные факты. То, что казалось незыблемым и навсегда решенным, проявилось вдруг в новом свете.

Кабрал не отрицал доказанных наукой фактов. Он просто выдвигал гипотезы. И ему, опытному, известному зоологу, очень хотелось верить…

— Взгляните на старые карты Африки, — говорил ученый. — На них зачастую еще нет городов и изображений людей, а животные уже есть. Главные персонажи этих древних карт — львы, слоны, носороги, верблюды, страусы. Всех их сравнительно легко угадать среди полустершихся ниточек координат, жирных линий рек и гор, витиеватых латинских надписей на полях. Как бы стилизованы они ни были, их узнать можно.

Но посмотрите, что за животное изображено вот здесь? — Кабрал указал на репродукцию одной из карт 1550 года. Растопырив крылья и ноги, на территории сегодняшней Южно-Африканской Республики стоял дракон, точно такой, как на картинках наших книжек со сказками. А вокруг самые обычные львы, носороги, страус. Об этих же таинственных животных сообщают и Помпоний Мела и Павсаний в начале нашей эры, но они помещают дракона много севернее — на Аравийском полуострове.

Что это за звери? Мы вправе предположить, что это выдумка художников, изготовлявших карты. Или ранние путешественники принесли ложные сведения. Конечно, чаще всего так оно и было. Прообразами летающих драконов и змей легко могли быть некоторые гипертрофированные виды варанов, а художественным вариантом единорогов — антилопа орикс, которую, как полагают зоологи, одомашнили еще в древнем Египте.

И все-таки у меня есть основания полагать, — улыбнулся Кабрал, — что кроме этих «прообразов» имеется нечто, ускользнувшее от внимания зоологов и ждущее еще своего часа…

Даже у самого фантастического представления должна быть какая-то материальная основа — в этом Кабрал и некоторые другие ученые твердо уверены. К тому же то, о чем мы сейчас расскажем, не так уж фантастично.

Миф о чипекве

«Между заповедниками Сумбу и Мверу простирается красная однообразная пустыня. Границы «болотного парка» отмечены самой природой: краснозем неожиданно сменяется массивом болотных почв, редкие кустарники — зеленью осоки и блюдцами темной стоячей воды. Кое-где стоят однобокие, корявые деревья, сплошь увешанные лишайниками. Очень много деревьев повалено. Но животных, если не считать нескольких буйволов, не попадалось…»

Так описывает советский журналист Сергей Кулик один из районов Замбии, где, по некоторым сообщениям, обитают странные существа, привлекшие к себе внимание ученых.

Болота Бангвеулу — затерянный мир Африки… В свое время южноафриканский охотник на крупную дичь Ф. Гоблер, вернувшись из очередного похода, опубликовал в местной газете заметку, в которой писал о животном, обитающем в болотах у озера Дилоло (Восточная Ангола). Животное достигает огромных размеров и похоже на динозавра, местные жители называют его чипекве; у зверя голова и шея огромного ящера. Гоблеру не удалось самому увидеть зверя — ему сказали, что это почти невозможно, зверь прячется в болоте. Этому свидетельству несколько десятилетий. Но вот совсем свежее.

«Я спрашивал биолога Пэта, — пишет Кулик, — что прячется в этом безжизненном болоте… Он ответил: когда смотришь на этот хаос травы и осоки, кажется, что здесь самое подходящее место для бегемотов. Их всюду много — и в озере Танганьика, и в озере Мверу. Но в озере Бангвеулу, окруженном гигантским поясом болот, бегемоты почему-то не живут. Спросите у любого из местных жителей, что тому причиной, и они с уверенностью ответят: чипекве, легендарное чудовище, которое обитает в болотах и поедает бегемотов».

Итак, за несколько десятилетий миф о чипекве не рассеялся в сознании африканцев.

«Я не могу утверждать, что видел это животное», — сказал С. Кулику биолог Пэт. Однако несколько раз, летая над болотами у восточного берега Бангвеулу, он с воздуха видел какое-то странное существо. Местные жители уверяли его, что чипекве напоминает молодого носорога, но что оно покрыто волосами и у него длинная шея.

Примечательно, что крупнейший немецкий торговец дикими животными и их знаток Карл Гагенбек в начале века выделил деньги для экспедиции за чипекве, но по ряду причин экспедиция не состоялась.

Легче всего было бы счесть все эти соображения небылицами. Но ведь границы животного мира обширны, велико число видов, открытых в последние десятилетия, и, наверное, есть еще неоткрытые виды.

В других районах Африки тоже можно услышать рассказы о подобных существах. Охотники К. Гагенбека оставили их описания, полученные от местных жителей районов Верхнего Нила. Животное это, как говорилось в сообщениях, коричневого цвета, с гладкой кожей ростом больше бегемота и меньше слона. У него длинная шея и единственный клык, но очень длинный. Некоторые говорят, что это рог. Другие сообщали о вытянутой, мускулистой, как у ящера, шее. Животное живет в гротах на глинистых берегах рек, питается исключительно растительной пищей (в отличие от бангвеульского). Местные жители называют его лау. По их рассказам, оно достигает длины 12 метров. Местные жители верят, что в болотах живет крупное пресмыкающееся; у него длинная шея с маленькой головой, а тело чуть меньше фургона. Даже если размеры животного несколько преувеличены, они все равно остаются внушительными.

«Заинтересовавшись слухами о чипекве, — рассказал уже знакомый нам биолог Пэт, — я вскоре после приезда на борьбу с саранчой уговорил двух друзей перевезти из соседнего заповедника Лусенга в Вантипу четырех молодых бегемотов. Тогда я как раз все время летал над озером. Бегемоты преспокойно паслись восемь дней возле того места, где мы их выпустили. Но на девятый день один из них пропал, а в течение следующей недели я потерял из виду и остальных…»

Болота Центральной Африки занимают обширную площадь, и ни на одной карте не обозначены их топографические подробности. Животный мир исследован крайне мало. Однако фауна должна быть хорошо известна местному населению, живущему здесь сотни лет. Но ведь с этими африканцами европейцы общаются очень редко, а сами африканцы почти никогда не выходят за пределы своих поселений.

Ученые давно выяснили, что многие животные предпочитают обособленно жить в ограниченных ареалах при постоянных ландшафтных условиях и неизменяющейся флоре. Понятно, что существо, обитающее в болоте, окруженном джунглями, никогда из него не выйдет.


Изображение сирруха в Вавилоне

Палеонтологи допускают возможность существования древних ящеров в районах суши, которые в конце мезозойской эры входили в состав «суперконтинента» Гондваны, объединявшего Африку, Индию, Австралию и Южную Америку. Африка располагает всеми возможностями для выживания древних животных. Климат ее (за исключением Сахары) существенно не менялся с очень древних времен. Не коснулось ее и оледенение, стершее с лица земли теплолюбивую фауну Европы, Сибири и Северной Америки. До сих пор в Африке обитают животные с очень древней «родословной» — панголины и окапи, даманы и трубкозубы…

И, наконец, один не совсем обычный отголосок интересующей нас темы.

…Когда немецкий археолог Роберт Колдевей после трехлетних трудов откопал в 1902 году ворота богини Иштар в Вавилоне, то его взору предстала необычная картина. К огромной арке ворот подходили мощные стены длиной 26 метров, выложенные черными, голубыми, белыми и желтыми изразцами. На всем протяжении стен изображены животные, целое шествие зверей (575 фигур). Наиболее часто встречаются быки и драконы. Изображения сопровождаются клинописными строками, оставленными Навуходоносором II. Там говорится, что царь поместил ужасных рими и страшных сиррухов на стенах портика и оставил эти ворота во всем их блеске человечеству, чтобы оно взирало на них с удивлением.

Что касается рими, то зоологи догадались, что речь идет о туре, обитавшем в Европе в древности и вымершем — вернее, истребленном — еще в начале XVII века. Но с сиррухом дело обстоит сложнее. Что это за четвероногое, у которого передние лапы львиные, задние — птичьи, голова напоминает голову пресмыкающегося, язык длинный, раздвоенный, на голове рог, а тело, напоминающее лошадиное, покрыто чешуей? Почему это кажущееся мифическим животное нарисовано рядом с обычным туром, гостем многих сказок? И почему на аллее, ведущей к портику, выстроились в два ряда «обычные» львы, которые в те времена водились в этих местах? В начале века наука еще не могла сказать на этот счет ничего определенного. Скорее всего, считали историки и зоологи, сиррух — порождение богатого воображения художников и скульпторов, соединивших в нем черты различных животных.

Прошли десятилетия. Известный специалист по редким животным англичанин В. Лей считает, что гротескные черты в изображении сирруха объясняются тем, что это был монстр из дальних стран — из Центральной Африки! Жители Междуречья плавали и ходили в глубь Африки (это сегодня доказано), и там им могли рассказать об этом чудовище (а может быть, они сами его видели). По о каком же животном шла речь?

Вернемся к воротам богини Иштар. Как мы видели, животное это соединило в себе множество черт. Чем это объяснить? Некоторые исследователи предлагают такой ответ. Предположим, вы ни разу не видели изображения доисторических ящеров, а вам предложили нарисовать дракона. Вы рисуете его, и что же у вас получается? Почти то же самое, что на стенах Вавилона! Ученые уже проделали такой эксперимент. Сначала рождался привычный силуэт лошади или быка, потом его наделяли длинной шеей и головой ящерицы. Немного подумав, дорисовывали львиные лапы с длинными когтями и в довершение — длинный рог.

Так родилась гипотеза о том, что вавилонский сиррух навеян рассказами о гигантских рептилиях, живущих в девственных лесах и болотах Африки. Можно предположить, что сами вавилоняне не видели чипекве, а только слышали о нем, и поэтому рисунок получился таким стилизованным. Насколько эта гипотеза близка к истине, покажут новые открытия.

По следам эпиорниса

По числу неразгаданных тайн Мадагаскар занимает, пожалуй, одно из первых мест среди прочих «диковинных» островов.

Обширные леса хранят множество зоологических загадок. Еще в 20–30-х годах начали раздаваться голоса натуралистов, веривших в существование на острове нескольких видов животных, в основном рептилий и млекопитающих, которые вымерли повсеместно, кроме Мадагаскара. Потом, разочарованные отсутствием каких бы то ни было вещественных доказательств, сторонники этой гипотезы оставили надежду найти животных, перешли в лагерь скептиков. Однако проведенный недавно анализ преданий и легенд местных жителей, упорно хранящих память о таинственных животных, обитающих в лесах острова и его прибрежных водах, заставил зоологов снова насторожиться: легенды ли это?

«…И я решился на это дело, и выложил много денег, и купил на них товары и вещей, и связал их, и увидел прекрасный новый корабль с парусами из красивой ткани… и вместе со множеством купцов сложил я на него свои тюки, и мы отправились в тот же день, и путешествие наше шло хорошо, и мы переезжали из моря в море, от острова к острову». Так начинается рассказ об одном из самых удивительных приключений Синдбада Морехода, героя сказок «Тысячи и одной ночи». После долгих странствий он оказывается на необитаемом острове и видит… Но сначала заглянем в историю вопроса.

Когда в 1658 году французский путешественник Этьен де Флакур напечатал свою «Историю большого острова Мадагаскар», над ним смеялись. Рассказы, записанные Флакуром со слов местных жителей, европейский читатель принял за насмешку. Еще бы, Флакур писал, что на острове живет огромная, чуть ли не со слона, птица. Коренные обитатели никак не могут ее поймать, так как она прячется в самых пустынных районах острова. Птица ростом со слона?..


У птицы Рухх из сказок «Тысячи и одной ночи» был живой прообраз — эпиорнис с острова Мадагаскар

Прошли годы, и появились новые сообщения. Вернувшиеся с острова утверждали, что птица несет такие огромные яйца, что местные жители используют их скорлупу как сосуд для хранения воды. А тут как раз в Европе стали появляться арабские сказки — удивительный мир волшебных снов, дальних странствий, восточных красавиц и джиннов. И опять упоминания о таинственной птице.

Синдбад прибыл на остров. «…И вдруг передо мной блеснуло на острове что-то белое и большое, и вдруг оказалось, что это большой белый купол, уходящий ввысь и огромный в окружности. И я подошел к этому куполу и обошел вокруг него, но не нашел в нем дверей и не ощутил в себе силы и упорства, чтобы подняться на него, так как он был очень скользкий». Даже если допустить, что Синдбад преувеличил размеры яйца во много раз, оно действительно должно было показаться ему огромным. Сказка долго оставалась сказкой. Но вот в 1834 году французские путешественники нашли на острове скорлупу — половину яйца необычного размера. Путешественники сделали зарисовку и послали ее парижскому орнитологу Ж. Верро. На основании рисунка ученый назвал птицу, снесшую яйцо, эпиорнисом, то есть «великорослой птицей». Через десять лет с небольшим в Париж доставили целых два яйца — каждым можно было бы накормить 70 человек! А еще через несколько лет другой французский ученый, известный специалист по истории Мадагаскара Альфред Грандидье, нашел в болотах острова несколько гигантских костей и поначалу принял их за останки слона или носорога. Но кости принадлежали птице ростом более трех метров и весом в полтонны.

«…И вдруг солнце скрылось, и воздух потемнел, и все померкло. Я поднял голову и, посмотрев, в чем дело, увидел большую птицу с огромным телом и широкими крыльями, которая летела по воздуху, и это она покрыла око солнца и загородила его над островом». Но ведь эпиорнисы, по данным зоологии, не могли летать: крылья у них недоразвитые, а ноги, как у страусов, сильные и массивные. Так кому же верить? Синдбаду или ученым? Конечно, зоологи правы. Эпиорнис не летал, Синдбад приукрасил свой рассказ о птице. Но остается факт, что на острове жили крупные представители отряда страусов.

Сегодняшние ученые различают три вида эпиорнисов — гигантский, средний и Гильдебрандта. Последний, наиболее мелкий, не превышал ростом страуса. Яйца эпиорниса, которые крестьяне часто находят под тонким слоем песка, вмещают до восьми литров жидкости, в то время как яйца страуса вмещают не более одного литра. Яйца всегда продавали европейским путешественникам, а потом и туристам. В 1917 году яйцо эпиорниса стоило 50 франков, в 1924 году — две коровы, два барана и 300 франков серебром, в 1930 году — 6000 франков. С годами цены росли. Всего в музеях мира, по подсчетам французского зоолога Р. Декари, должно находиться около 60 яиц эпиорниса.

Эпиорнисы — не единственные гигантские птицы Мадагаскара. Здесь же жили мюллерорнисы, среди которых палеонтологи различают три вида; самые крупные не превышали размеров новогвинейского казуара. Были и другие гиганты.

Венецианскому путешественнику Марко Поло не довелось самому побывать на Мадагаскаре, но и он слышал удивительные вещи: «Рассказывают, что есть там птица гриф, появляется в известное время года, и во всем гриф не таков, как у нас думают и как его изображают; у нас рассказывают, что гриф наполовину птица, наполовину лев, и это неправда. Те, кто его видел, рассказывают, что он совсем как орел, но только очень большой. Рассказывают, что гриф очень силен и велик, — продолжает Марко Поло, — схватит слона, высоко унесет его ввысь, а потом бросит его на землю, слон разобьется, гриф клюет его, пожирает, упивается. О грифе вот еще что нужно сказать: зовут его на островах Руком…» Синдбад называл его Рухх. В персидской мифологии тоже есть птица, и ее нарекли Симургом. Что это — совпадение? Свидетельство того, что у каждого народа была своя основа для легенды? Видимо, нет. Исследователи, специально занимавшиеся вопросами происхождения и состава сказок «Тысячи и одной ночи», пришли к выводу, что основа этого свода — созданные в Индии фантастические сказки и дидактические повествования, относящиеся к «животному эпосу». Называют даже памятник индийской литературы, давший арабам образец композиции: «Панчатантра» — сборник притч о животных. А на данные, почерпнутые из этого источника, наложились уже впечатления от дальних морских путешествий по Индийскому океану в первые века нашей эры. Но только ли в первые века?

Несколько лет назад французские зоологи обнаружили на острове очередные, никого уже не удивившие останки эпиорниса. Сенсацией стало другое: исследователи увидели на ноге у птицы бронзовое кольцо. На бронзе были оттиснуты какие-то знаки. Эксперты, изучившие кольцо, пришли к выводу, что на нем сохранился оттиск печати, относящийся к древнейшей городской цивилизации Индии — Мохенджо-Даро. Возраст печати — пять тысяч лет! Радиоуглеродный анализ костей птицы дал аналогичную цифру. Но сенсация ли это? Для специалистов, внимательно сопоставивших факты, многое прояснилось. В III тысячелетии до н. э. жители Индостана совершали смелые морские экспедиции по океану. К этому времени у них уже имелся более чем тысячелетний опыт навигации: сейчас ученым известны морские порты, относящиеся к V тысячелетию до н. э.! За три тысячи лет до нашей эры индийцы приплыли и на Мадагаскар. Остров поразил путешественников разнообразием растительного и животного мира. Тогда здесь в изобилии водились эпиорнисы. Среди моряков наверняка были любители фантастических историй; так рассказы о гигантской птице обросли дополнительными деталями, бескрылая птица стала летать, она заметно увеличилась в размерах, приобрела хищный нрав. Эти сведения о птице Рухх и почерпнул древнейший эпос. А оттуда она «перелетела» к персам, арабам и другим народам. Это, конечно, только предположение, и новые находки могут поддержать или опровергнуть его. Но зоологов увлекает не только история таинственной птицы. Яйца, которые находили в песчаных дюнах и болотах южных районов острова, оказались удивительно свежими. Казалось, они только что снесены. Стали спрашивать местных жителей. Они заявили, что птицы живут в самых дремучих лесах острова и увидеть их нелегко. В самом деле, еще сто лет назад европейские миссионеры слышали глухие утробные крики гигантской птицы, раздававшиеся в глубине лесных болот. В то же время легенды жителей ничего не говорят об охоте на эпиорнисов; значит, ради мяса их не истребляли. Конечно же, на сокращение численности или исчезновение птицы могло повлиять освоение острова — вырубка лесов и осушение болот. Но на Мадагаскаре есть еще множество нехоженых джунглей и топких болот. Словом, места для живого эпиорниса пока достаточно…

Жил-был дронт

Год 1681-й — черная дата в календаре орнитологов. В этом году, так считают, исчез с лица земли дронт острова Маврикий. Такова официальная версия.

А что, если?..

Опять эти чуть заискивающие «а вдруг», «а что, если»! И все-таки, а что, если дронт выжил? Ведь виды этого семейства обитали не только на Маврикии, но и на двух соседних островах.

В нашем коротком рассказе встретится, наверное, непропорционально много дат и фамилий. Это закономерно: велико было число людей, которые восхищались живым дронтом; чуть позже другие люди загнали его в могилу; а после исчезновения дронта десятки спохватившихся ученых буквально по косточкам собирали его останки, искали в пыльных запасниках музеев рисунки, восстанавливали первые описания.

И все-таки на Маскаренских островах живет легенда о живой бескрылой птице. Креолы Маврикия, Реюньона и Родригеса упорно рассказывают о том, что в глухих лесах, высоко в горах, остались последние дронты.

Год 1681-й. Почти два столетия отделяют его от начала этой удивительной истории, переплетения людских и птичьих судеб, ложных и верных названий и открытий, истории человеческой ограниченности и черствости. Трудно сказать точно, кто и когда открыл Маскаренские острова, спрятавшиеся в Индийском океане за могучим Мадагаскаром. Наверное, первыми здесь побывали арабы, но открытие это было эпизодическим, попутным. Есть карта, на которой все три острова носят арабские названия. Арабы тут не остались, да и на карту не нанесли почти ничего — просто нарисовали в море-океане треугольник рядышком с Мадагаскаром. Индонезийцы, путь которых в Африку наверняка пролегал через Маскарены, тоже пощадили дронта. До 1507 года доверчивые бескрылые птицы свободно разгуливали по берегам Маврикия, Реюньона и Родригеса. Белые с красными крестами паруса, появившиеся у Реюньона 9 февраля, не произвели на них ни малейшего впечатления. Первое заблуждение из числа многих, которыми щедро сдобрена история этих клочков суши в океане, связано именно с этим визитом.

Итак, Диогу Фернандиш Перейра пришел в 1507 году на острова на каравелле «Серне». Будущий Реюньон он назвал Санта-Аполлонией, а Маврикий — Илья ди Серне, по названию каравеллы, что вполне естественно. Через десятилетия ученые буквально сцепились в споре, который продолжался бы и поныне, если бы один внимательный исследователь не заглянул в справочник по мореходству и не обнаружил там название судна Перейры. Как только не пытались до этого объяснить название «Серне»! По одной гипотезе, это Керне — остров древних авторов, который находился где-то возле Африки. Но у Плиния Старшего ясно сказано, что Керне был у северо-западных берегов, тогда как Маскарены лежат на восток от континента. Годландцы, пришедшие на Маврикий позже, откуда-то взяли, что «серне» произошло от «сижне» (по-португальски «лебедь») и название острову дали моряки, впервые увидевшие дронта и принявшие его за лебедя. Назовем это новым заблуждением. Пойдя у него на поводу, голландцы окрестили Маврикий Зваанейландом — «лебединым островом», хотя лебеди там никогда не водились.

Таким образом, с начала XVI века острова уже не оставались без внимания. Открыв землю в океане, люди поспешили заселить ее в лучших традициях эпохи, следовавшей за великими открытиями, и на Маскаренах появились новые жители. Добро бы только европейцы. Но они привезли попутчиков. Для бескрылых птиц началась «веселая жизнь»: люди бегали быстрее их, а потому убивали нещадно, десятками и сотнями. Мясо люди не ели — оказалось жестким. Но у привезенных четвероногих зубы и желудки были покрепче: мясо дронта вполне им подошло. Свиньи и кошки ели это мясо, а люди между тем восхищались необычными птицами. В 1637 году живого маврикийского дронта повезли в Европу, он прожил в Англии несколько лет, а кости его сохранили в Оксфорде. Заглянем немного вперед: в 1755 году куратор Оксфордского музея, сочтя, что выцветшие перья «какого-то старого чучела» отнюдь не украшают ценную орнитологическую коллекцию, приказал сжечь его вместе с остальным хламом. В последний момент кто-то выхватил из огня уцелевшую голову и ногу птицы, которые и поныне находятся в музее. А ведь уже тогда, в 1755-м, маврикийского дронта не существовало в природе.

В начале XVII века это еще живое семейство птиц было включено в толстые зоологические книги, ему дали научное имя. Орнитологи уже вовсю склоняли названия этих птиц в своих трактатах.

А потом… Потом дронта не стало. Рисунки, которые уцелели в Европе после многочисленных чисток музеев, представляли абсолютно разных птиц. Никто ничего не мог понять, в ученых кругах началось волнение. Появились люди, которые вообще подвергали сомнению существование дронта. Это, пожалуй, будет вторым заблуждением, фигурирующим в нашем рассказе.

Ученый мир обязан спасением дронта от другого — научного — «истребления» докладу английского орнитолога Ф. Дункана, сделанному в 1828 году. Дункан по крупицам собрал данные о дронте. Обратимся к источникам.

Первым, кто упомянул о птице, был голландский адмирал Ван Нек, посетивший Маврикий в самом конце XVI века. В 1601 году в Европе появился доклад о поездке адмирала. Вот выдержка из него: «Голубые попугаи очень многочисленны здесь, так же как и другие птицы. Среди них есть одна размером побольше лебедя, с огромной головой… без крыльев, вместо них — три или четыре черных пера… Мы обычно звали их „вальгфогельс“ (глупые, нелепые птицы), потому что есть у них такая особенность: чем дольше варить их мясо, тем жестче оно становится…» Одному богу известно, почему не страдавший, видимо, отсутствием аппетита адмирал назвал дронта нелепой птицей. Наверное, потому, что она «не предусмотрела» гастрономических притязаний голландских моряков. И еще, может быть, потому, что не научилась вовремя убегать от людей.

Третий элемент путаницы — само название «дронт». Г. Стриклэнд, автор первой обстоятельной монографии, появившейся в Лондоне в 1848 году, объясняет это так: термин исходит от датских моряков, по-датски drunte — «быть медлительным». Голландский зоолог А. Оудеманс абсолютно с ними не согласен. Разве он допустит, чтобы птицу называли чужим именем: «дронт», несомненно, происходит от голландской глагольной формы drunten — «надутый», «щегольской». Пока ученые препирались, выясняя, почему дронт — дронт, птица взяла да и вымерла. Правда, перед смертью она успела побывать в Европе и позировала лучшим фламандским и английским живописцам.

Ученые совсем было приуныли, как вдруг появились данные: на Реюньоне и Родригесе тоже, оказывается, жили дронты. В 1675 году англичанин Дж. Тэттон опубликовал рассказ о поездке на острова. «Есть здесь и большой петух размером с индейку, — писал моряк, перечисляя далее все тех же попугаев и голубей, — очень толстый, белого цвета, с такими короткими крыльями, что летать совсем не может…» Молодчина Тэттон был единственным Homo sapiens, оставившим письменное свидетельство об окраске реюньонского дронта.

Кроме него об этой птице кратко сообщил только один человек — голландский путешественник Виллем ван Хоорн, проживший на острове три недели в 1619 году.

Белый дронт оказался самостоятельным видом. Он выжил на Реюньоне благодаря хорошей географической изоляции: гористый остров спас его, хотя и ненадолго. Конечно, ему крупно повезло по сравнению с маврикийским, но в XIX веке о нем тоже никто уже не упоминал. Последним свидетельством стало письмо губернатора островов де ла Бурдоннэ, которое тот отослал во Францию в 40-х годах XVIII века.

Обратимся к третьему острову. Французские гугеноты прибыли на Родригес из Европы на голландском судне в 1691 году. Во главе небольшой группы стоял Франсуа Лега. Он вел журнал путешествия, который был издан в 1708 году на нескольких языках. Сведения о дронтах на Родригесе имелись и до Лега, но он был единственным, кто долго жил там, и, кроме того, Лега умел рисовать. «Среди всех птиц острова, — говорит он, — самая замечательная та, что называется „отшельник“, и их здесь множество. Перья самцов черно-коричневые, ноги и клюв индюшачьи. Нелегко добыть их в лесу, но просто — на открытом пространстве, потому что мы бегаем быстрее их. Некоторые самцы весят до 45 фунтов…» Заметки Лега, самые грамотные и полные из всех свидетельств о дронтах, подтвердились более поздними находками, когда палеонтологи наткнулись на останки птиц.

Очередная неясность. Англичанин Дж. Аткинсон, написавший в начале нашего века несколько книг о романской литературе и о путешествиях, пытался доказать, что Лега… вообще не странствовал, а зарисовки свои позаимствовал из разных источников. Но биологи, прочитав это, пришли в изумление: откуда же он взял описание дронта с Родригеса, ведь дронт действительно там существовал, это доказано! А историки мореходства спрашивают: откуда же тогда взялись архивах Кейптауна точные данные о судах с командой, где был Лега, а на Маврикии — отчет об их прибытии на остров? Так что Дж. Аткинсон, по-видимому, запутался. На этот раз специалисты спохватились вовремя.

А Россия? Ведь она тоже и неоднократно вносила свой вклад в «дронтоведение». Первый раз в 1848 году, когда в Петербурге, в бюллетене физико-математического отделения императорской Академии наук, появился добротный, снабженный цифрами и латинскими названиями рассказ Иосифа Хамеля, познакомившего любознательного русского читателя со всей историей дронта. (Мы не считаем энциклопедию Гранат, которая обстоятельно сообщает историю гибели дронта, завершая очерк грустным выводом: в те годы никто и не задумывался о проблеме сохранения дронта в живых.) Многочисленные кости и рисунки в музеях мира обязаны скорее странному, необычному облику птицы, нежели желанию сохранить ее образ для потомков…

И второй раз — совсем недавно, уже в наши годы. Советский биолог А. Иванов сделал на XII Международном орнитологическом конгрессе в Хельсинки интереснейшее сообщение «Индийский рисунок дронта». Сначала может показаться странным, что есть связь между Индией и птицей с Маскаренских островов. Но связь есть. В 1955 году в ленинградском Эрмитаже состоялась выставка индийской и персидской миниатюры. Среди множества птиц на рисунках оказался дронт, и нарисовал его восточный, неевропейский художник. А. Иванов предположил, что живого дронта привезли в Индию ко двору Моголов португальцы или голландцы, часто курсировавшие по маршруту Восточная Африка — западное побережье Индии. Когда это было, неизвестно. Это новая неясность. А вот и еще одна.

С давних времен на Маврикии росло множество деревьев вида Calvaria major. Возраст деревьев достигал трехсот лет. Раньше, если верить очевидцам, это дерево было повсеместно распространено на острове. Сейчас же на Маврикии нет ни одного молодого деревца этого вида. Взрослые кальварии дают семена ежегодно, но ни одно из них не прорастает. В чем дело? В дронтах. Взаимосвязь между ними и деревом установил американский ученый С. Темпл. Оказывается, в процессе эволюции дерево выработало защитную реакцию против дронтов, уничтожавших его плоды, — необычайно толстый эндокарпий (косточку). Охраняемый этим эмбрион не страдал от мускульной деятельности желудка птицы. Проходя через пищеварительный тракт дронта, косточка так сильно стачивалась, что эмбрион мог уже преодолеть ее и прорасти. Местные маврикийские птицы и сегодня питаются плодами кальварий, но они едят только мясистую часть плода — околоплодник— и не трогают косточку. Только дронт, крупная птица, мог проглотить весь плод. Опыты с индейками подтвердили гипотезу ученого. Из семнадцати проглоченных плодов семь распались в желудке, а десять вышли с фекалиями. Из посаженных косточек три проросли!

Но нашлись контраргументы и этой гипотезе. Б. Корн из Кембриджа (штат Массачусетс, США) не верит в симбиоз дронта и кальварии. По Корну, вымирание кальварии шло из-за вырубки лесов и насаждения культуры сахарного тростника. Но первая версия, пожалуй, пока перетягивает.

…От 1681 года, официальной даты гибели дронта, нас отделяют три столетия. Это относится к Маврикию. Но вспомним, когда прекратили поступать сведения о птицах с Реюньона: более столетия спустя. А история птиц на Родригесе еще более туманна. Между тем некоторые путешественники, зарекомендовавшие себя беспристрастными собирателями народного фольклора, утверждают, что креолы Маскаренских островов помнят о дронтах. У полинезийцев или, скажем, индейцев Антильских островов «стаж» островной жизни исчисляется столетиями и даже тысячелетиями. А у креолов память недлинная, смешанное происхождение разрывает цепь воспоминаний, уходящую в глубь веков. Быть может, предания свежие?

Ни одна экспедиция не отправлялась до сих пор на поиски удивительных бескрылых птиц. А гадать, сидя в кабинете, можно до бесконечности. А что, если попробовать поискать живого дронта? Не на Маврикии, а по соседству — на Реюньоне или Родригесе?

Заключение

При слове «Африка» у разных людей возникают разные ассоциации. Еще когда мы учились в университете, то часто спрашивали людей, не имевших никакого отношения к африканистике: что значит для них Африка, какие ассоциации вызывает это слово в первое мгновение? Одни моментально «выдавали» цепочку работорговля — Конго — Лумумба. Другие упоминали джунгли, саванну и их обитателей — жирафа, носорога, льва. Третьи говорили о кокосовых пальмах на берегу теплого океана. Из африканских стран называли Гвинею, Гану, ЮАР, Родезию — Зимбабве. (Два последних упоминания были наверняка навеяны газетными сообщениями.) Рабочий сказал, что для него Африка ассоциируется с апельсинами из Марокко. Студент технического института назвал певицу Мириам Макебу, а хирург сказал: «Африка? Жара, малярия… Мне туда предлагали ехать работать, отказался».

Для меня Африка началась с Брема. Несколько томов роскошного, начала века издания «Жизни животных» чудом оказались на моей книжной полке, когда я был мальчиком. На даче я целые дни проводил с маленьким желтым сачком у старой березы на берегу Москвы-реки, поджидал ярких черно-красных «адмиралов», прилетавших на сладкий березовый сок. Приносил пойманных бабочек домой, сравнивал с бремовскими. Книжные были, конечно, красивее — ведь это были африканские бабочки! Рассматривая их, я забывал обо всем на свете. Тогда я не предполагал, что мечта моя осуществится и с энтомологическим сачком, только большим и белым, я буду охотиться за редкостными экземплярами чешуекрылых на берегах Намирроэ, а потом и других рек и речушек бассейна Замбези…

Я листал тома Брема и окунался в мир саванн, напоенных удивительными запахами, в мир синего неба, влажной жары, огромных рек и озер. «Вот бы увидеть все это своими глазами…» Увидел. Запомнил навсегда. И сказал себе: «Ты обязательно должен туда вернуться!»

Когда я летел в Африку, я очень страшился встречи с ней. Боялся не жары, влажности и незнакомой работы. Боялся неизвестности. Как встретит меня огромный континент, каких сюрпризов ждать от него? Сегодня мы находимся в намного более выгодном положении, чем путешественники прошлого, для достижения цели нам реже приходится продираться сквозь колючие заросли и болота.

Но все же Африка «ударила» меня по-своему. То было странное, неведомое до сих пор ощущение тяжести и расстояния: наверное, это была акклиматизация плюс чувство необычной удаленности от дома. И я сразу стал думать о первых, кто знакомился с Африкой, исследовал ее для себя и для других…

Собрать воедино все, что относится к теме, избранной для этой книжки, вряд ли возможно. Мне хотелось хоть немного рассказать о людях, имена которых никогда, наверное, не появятся в географических и исторических справочниках. О том, как они пытались приоткрыть завесу, скрывавшую Африку от окружающего мира, как плавали туда задолго до первых португальских мореходов.

Конечно, кое-что в этой книге покажется некоторым специалистам не совсем убедительным. Конечно, будут и замечания и советы. И чем больше — тем лучше. Значит, эти проблемы занимают и «задевают» ученых, им хочется что-то сказать по этому поводу.

Сказать нужно еще очень много. Со временем — а время это, можно быть уверенным, наступит очень скоро — прояснятся многие туманные странички истории древнего мира. Археологи и антропологи, этнографы и лингвисты, соединив усилия, накопив достаточный научный багаж, подойдут к разгадке тайны фульбе, а вместе с ней и многих загадок прошлого Сахары. Тщательные исследования на Канарских островах позволят историкам заполнить недостающие звенья в длинной цепи исторических событий в Средиземноморье. Археологические работы по обоим берегам Атлантики прояснят вопрос о доколумбовых плаваниях в Новый Свет. Разгадку своих тайн преподнесут миру руины Зимбабве.

Иногда в ответ на оригинальную гипотезу или предположение можно услышать такой весьма своеобразный «довод»: «Этого не может быть, потому что этого вообще быть не может». Согласитесь, такой ответ мало кого удовлетворит. Куда полезнее услышать конкретные «за» или «против» в отношении той или иной проблемы.

Вещи, о которых говорилось в этой книжке, вовсе не «сенсационны» по сравнению, скажем, с загадкой Бермудского треугольника, «летающими тарелками», проблемой Атлантиды и тому подобным. Они довольно «умеренные». Но разгадка этих вопросов нужна людям в не меньшей степени.

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Н. Непомнящий

Колесницы в пустыне


ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

МОСКВА 1981


9(М)

Н53


Редакционная коллегия

К. В. МАЛАХОВСКИЙ (председатель), Л. Б. АЛАЕВ, А. В. ДАВИДСОН, Н. Б. ЗУБКОВ, Г. Г. КОТОВСКИИ, Р. Г. ЛАНДА, Н. А. СИМОНИЯ


Ответственный редактор А. Б. ДАВИДСОН


Непомнящий Н.

Н53 Колесницы в пустыне. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1981.

199 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).


В книге сообщается об эпизодах из истории Африки, еще недостаточно изученных наукой, которые благодаря своим чрезвычайно широким временным и географическим рамкам привлекают внимание ученых самого различного профиля. Автор использовал некоторые новые материалы по истории географических открытий и этнической истории народов Юго-Восточной Африки, собранные им во время работы в Мозамбике.


Н 20901-062 143-81. 1905020000 9(М)

013(02)-81


© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1981,


Николай Николаевич Непомнящий

КОЛЕСНИЦЫ В ПУСТЫНЕ


Утверждено к печати редколлегией серии «Рассказы о странах Востока»


Редактор Е. Я. Бессмертная

Художник Л. С. Эрман

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор Г. А. Никитина

Корректор Л. И. Письман


ИБ № 14241


Сдано в набор 23.07.80. Подписано к печати 29.01.81. Л-10213. Формат 84X1081/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 10,5. Усл. кр. — отт. 10, 875. Уч. изд. л. 10,71. Тираж 30 000 экз. Изд. № 4741. Зак. № 518. Цена 65 коп.


Главная редакция восточной литературы издательства «Наука» Москва К-45, ул. Жданова, 12/1


3-я типография издательства «Наука» Москва Б-143, Открытое шоссе, 28


Оглавление

  • Предисловие
  • Часть первая Задолго до Синдбада
  •   В тени старой крепости
  •   Корабли идут в Пунт
  •   Вокруг Африки 2500 лет назад
  •   Под знаком муссона
  •   Дорогами Индийского океана
  •   Ганнон плывет к «Колеснице богов»
  •   В качестве гипотезы…
  •   Африканцы в Новом Свете до Колумба?
  • Часть вторая Прыжок эланда
  •   Встреча в музее
  •   Тайна Белой Дамы
  •   В поисках затерянного города
  •   Исчезнувшая армия Камбиза
  •   Колесницы в пустыне
  •   Путь фульбе
  •   Загадки гуанчей
  •   Монета из греческого города
  • Часть третья Неисследованные миры Африки
  •   Носороги из Мапуту
  •   Миф о чипекве
  •   По следам эпиорниса
  •   Жил-был дронт
  • Заключение



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке