КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Пленник волчьей стаи (fb2)


Настройки текста:



Юрий Пшонкин Пленник волчьей стаи

ПРОЛОГ

Если кому-нибудь эта история покажется невероятной, не стану разубеждать. Я и сам удивился, когда услышал ее от старого чукчи-оленевода.

…Из поселка Хаилино, что просторно расположился на берегу серебристой неглубокой реки Тылга-ваям, притока большой реки Вывенки, на моторной лодке отправился я как-то с давнишним моим знакомым, совхозным плотником Виктором, посмотреть, как идет рыбалка.

Хаилино находится недалеко от границы с Чукоткой. Потому-то почти половина местных жителей в этом добротном, уютном поселке Корякин — чукчи. За ними по численности идут коряки, потом эвены. Это из местных. А вообще-то в Хаилине, как и во всех поселках Камчатки, людей откуда только не встретишь: русские, украинцы, татары, дагестанцы, чуваши, корейцы. Виктор, например, попал сюда из Смоленска. Плотничал в Хаилине уже десятый год. Крепко врос в корякский поселок смолянин: женился на чукчанке, двух черноглазеньких дочек заимел. По-чукотски свободно разговаривал, по-корякски понимал.

Из Тылга-ваям мы довольно скоро вошли в широкую быструю Вывенку и покатили дальше, вниз. Был уже вечер, часов десять, но в этих краях в июне стоят белые ночи, и потому светило солнце и в лесу вовсю гомонили, щебетали птицы. В небе парили орланы, высматривая добычу, низко над водой носились тяжелые морские чайки, пикируя за мелкой рыбешкой. Морских чаек здесь летом много. Беренгово море недалеко — километров сто напрямую от этих мест. В протоках и заводях то и дело примечали мы уток с выводками. Иногда в кустах мелькала рыжая линялая шубка лисицы…

К реке, подчас непролазной стеной, подступали кустарники — заросли жимолости, смородины, тальника. Местами лес редел, и тогда открывались приманчивые лужайки-луговины. На многих таких лужайках стояли летние балаганы-домики. Около каждого балагана, а то и просто шалаша дымится костер. Целыми семьями жили хаилинцы в таких временных хибарах. Оно и понятно: разве усидишь в поселке, если рыба идет! (А как раз вверх по Вывенке, к нерестилищам, шел лосось.) Заслышав шум мотора, к реке первыми торопились ребятишки и собаки. За ними — не спеша — взрослые. Каждая семья хотела приветить гостя, накормить пахучей, янтарной ушицей. Виктор сбавлял газ, приветливо поднимал руку, здороваясь с хозяевами. Однако на их зазывные жесты только отмахивался с улыбкой; мол, некогда, спешу.

А ехали мы к его теще. Она с мужем тоже все лето жила на рыбалке. Хоть и знал я Виктора не первый год, гостевал у него раза три, но о теще своей он как-то не распространялся. Не видел я ее до сих пор.

Мотор равномерно урчал, лодка стремительно, легко вспарывала реку, оставляя за собой волновой клин. Иногда лес расступался, и тогда видны были далекие, в синей дымке, горы. Ах, как прекрасен и обворожителен Север летом! Тихо-тихо берет он душу в плен, и нет сил сопротивляться его объятиям. Смотришь-любуешься на буйство зелени, на живность разную, на белоснежные вершины далеких, подсиненных дымкой гор, и как-то не хочется думать, что есть где-то, далеко-далеко отсюда, шумные, суматошные города, в коих люди добровольно обрекают себя на беспокойное житие. Наверное, только здесь, на краю земли нашей, можно вдосталь напиться тишины, насладиться колдовским зелено-голубым безмолвием…

Мы миновали еще один кривун, и Виктор выключил двигатель — справа на лужайке показался небольшой добротный деревянный домик. За ним, у самого леса, — вешала, или юкольник: сараюшка «на курьих ножках» — на тоненьких столбиках. На перекладинах алели распластанные тушки рыбин. Солнце и ветер постепенно сушат, вялят тушки — будущую юколу, которую одинаково любят и люди, и собаки.

Навстречу нам выбежали четыре здоровенных серых пса. Они сначала яростно залаяли, но едва Виктор спрыгнул на берег с якорем в руке, как собаки сразу притихли, подошли к лодке, с явным интересом рассматривая меня.

В дверях домика показалась пожилая, но еще не очень старая чукчанка в ситцевом платье, шерстяной вылинявшей кофте. На ногах — резиновые сапоги, на голове — белый платок с малиновыми цветами. Лицо круглое, румяное.

— Мэй![1] — махнул рукой Виктор.

— Мэй, — улыбнулась теща. — Почему внучек не привез? — спросила она, а сама на меня посмотрела.

— Завтра привезу, — сказал Виктор и с силой воткнул якорь в землю. — Но я вот гостя из города пригласил.

— Гость — хорошо. Проходите, — пригласила хозяйка и вернулась в дом.

— Сам срубил, — горделиво сообщил Виктор, обходя со мною домик и юкольник. — Отличная дача! Никакого Черного моря не надо. — Он обвел рукой лужайку, реку. — Рыбы, икры — сколько хочешь, ягод разных, грибов — хоть комбайнами обирай. А утей, гусей… Ну куда от такой благодати ехать, скажи, а?!

Мы вошли в дом. Срезу бросилась в глаза чистота, опрятность. Пол был выкрашен желтоватой масляной краской, подоконники — белой. Вдоль стен стояли две деревянные кровати. Посредине стол. И кровати, и стол, судя по всему, смастерил Виктор. Смастерил искусно, с выдумкой. Но меня больше всего поразил камин. Настоящий, можно сказать, классический камин, отделанный диким камнем. Возле него стояли два старых, но еще крепких кресла, а на полу лежала большая шкура полярного волка.

— Ну как? — спросил Виктор. — Недурная домушка?

Я только руками развел.

Тут из проема смежной комнаты вышел старик в летней замшевой кухлянке, расшитой бисером. Я невольно вздрогнул: старик был могуч, но шел необычно — согнувшись, сильно подавшись вперед. Лицо крупное, цвета потускневшей бронзы, с тяжелыми скулами, морщинистое. С макушки стриженой головы свисал жиденький пучок длинных седых волос. На щеках, даже через бронзовый загар, проступали пунктиры татуировки. Северяне уже давно отказались от такого украшательства, и потому замысловатые узоры на лицах даже очень старых людей — нынче редкое явление. Старик был бос, что весьма удивило меня: я никогда не видел аборигенов без обуви. Да еще в таком почтенном возрасте. Он исподлобья взглянул на нас и молча присел у окна на кресло-чурбачок. В руках у него я увидел заготовку деревянного черпака и небольшой нож. Старик принялся остругивать заготовку, казалось, не обращая на нас никакого внимания. Будто мы вышли из его дома совсем недавно и снова вернулись. Я невольно задержал взгляд на его руках. О, это были великолепные руки! Огромные, перевитые набухшими венами, темные. Не руки, а корневище старого усохшего кедрача. Даже сидя старик был внушителен. Я откровенно любовался им. До сих пор не встречал среди аборигенов Камчатки таких великанов. Они ведь, северяне, не очень рослые. Особенно кто постарше. А тут — богатырь, хоть и согнутый пополам то ли годами, то ли болезнью какой.

Виктор подошел к старику, что-то тихо сказал ему по-чукотски. Старик, не подняв головы, не отрываясь от работы, кивнул.

— Пошли сети посмотрим, — предложил Виктор. — Пока теща для ухи картошки начистит, мы и сплавимся. Сеть рядом, мигом обернемся.

Мы вышли. Сойдя с крылечка, я невольно оглянулся на дверь.

— Что, занятный старик? — догадался Виктор о моей думке.

— Очень. Кто это?

Виктор засмеялся.

— Тесть мой.

Заметив на моем лице изумление, он засмеялся громче.

— Да не-е, он не родной отец моей Любахи. Отчим её, можно сказать. Моя теща — у него уже третья жена. А вот угадай, сколько ему лет?

— Лет под семьдесят, не меньше, — попытался отгадать я возраст старика-великана.

Виктор снова засмеялся:

— А восемьдесят два не хочешь?

— Сколько-сколько?

— По паспорту этому патриарху восемьдесят два года. А теще моей сорок пять. Понял, какие чудеса в наших краях случаются? Занятный старик — он и зимой редко торбаса[2] обувает. По снегу около дома может часами босым ходить.

— Ну и как теща-то с ним?

— А что «как»? Пятый год живут. Она ведь овдовела давно. Муж ее вот в этой речке утонул, — Виктор кивнул на быструю Вывенку. — Жила она вдовой, а потом взяла и вышла за этого деда. Без всякой там росписи, без загса. Просто собрала свои вещички и съехала от нас к нему. Мужик он хоть и древний по годам, но еще силен, кайнын[3]. Видал, какие у него лапищи? Старики, которые ему в сыновья годятся, говорят, что его род раньше далеко отсюда жил — на севере, по Апуке. Здесь он один. Пришел сюда с женой и двумя детьми. Старики рассказывали, что в тех краях, где он жил, за ним богатый оленевод охотился, убить будто бы хотел. А вот за что, не знают… А еще рассказывали здешние старцы, из местных, что с ним пришел как будто бы прирученный волк. Вот эти телята в шкуре, — Виктор кивнул на здоровенных серых собак, — вроде бы от того волка поколение. Сколько я его ни расспрашивал об этом, он ни слова. Старик вообще не из разговорчивых: за день два-три слова скажет — и на том спасибо. Тещу мою тоже на свой лад переделал. Бывало, тараторит без умолку, а сейчас словно с водой во рту ходит. Они между собой все больше глазами разговаривают. Во дед!

Мы подошли к лодке и на веслах сплавились метров за триста вниз. В тихой заводи, в каких обычно рыба отдыхает по пути на нерест, покачивались пенопластовые поплавки. В одном месте они были притоплены.

— Ага, есть кое-что, — хмыкнул Виктор и стал подтягивать лодку, перебирая руками веревку.

«Кое-что» означало семь серебристых красниц и десятка полтора гольцов.

Выпутав из ячей рыбин, мы поплыли назад. Теперь уже с помощью движка.

— Вообще-то старик хоть и молчаливый, но в последний год иногда нет-нет да и расскажет кое-что о прежней жизни, — подходя к дому, сообщил Виктор, — Видно, чует, что скоро придется ему к «верхним людям» собираться, в «верхнюю тундру».

— А как звать-то старика? — спросил я.

— По паспорту он Авье Степан Петрович. Их ведь, местных-то, по-настоящему регистрировали уже после войны. У них раньше только одни вроде как клички были. Имена и отчества они сами себе выбирали, когда на них анкеты заполняли для паспортов. Авье он. А там кто его знает, какое ему имя дали при рождении. Может, он совсем и не Авье.

Поужинать решили на лужайке, возле самой воды. Виктор в один миг нарубил дров, благо лес рядом, развел костер, и вскоре из ведра потянуло вкуснятиной. После ушицы мы знатно почаевали.

За ужином старик со старухой ни словечка не обронили. Мы курили, а старик продолжал возиться со своей заготовкой. Я почему-то вспомнил о волчьей шкуре на полу возле камина.

— А волчья шкура — твой трофей? — поинтересовался я у Виктора, зная, что смолянин стал здесь заядлым охотником.

— Не, дедушкин. — Он кивнул на старика.

— Это вы, дедушка, убили волка? — повернулся як Авье.

Тот прервал свою работу, отрицательно замотал головой.

— Мой старший сын убил, — вдруг услышал я его низкий, с хрипотцой, голос. — Это шкура вожака стаи. — Старик говорил по-русски медленно, но довольно чисто.

Виктор от удивления широко раскрыл глаза, потом многозначительно подмигнул мне.

— Дедушка, — обрадовался я голосу старика, — а правду говорят, что волки очень умные звери?

Авье сначала не ответил, но потом, видимо, решившись на что-то, сказал задумчиво:

— Волки — как люди… Только многие люди не понимают этого. Волк — тоже пастух олешек. Только многие люди не хотят это знать. Мой род всегда жил с волками мирно. — Старик помолчал, затем продолжил: — Мой старший сын — звеньевой. Пасет стадо в Волчьем доле. Олешки совсем плохие стали. Болеют. Слабые.

— Отчего же так? — поинтересовался я. — В том совхозе, я слышал, и ветврачи, и зоотехники хорошие.

— Хоро-ошие, а олешки, однако, слабые стали, — вроде как извиняясь, ответил старик. — Волчий дол, а волков совсем нету. Две зимы на «вертикалках» охотились на них — все-ех перебили. («Вертикалками» аборигены называют вертолеты.) Потому и олешки плохие стали. Ленивые. Без волков олешкам совсем нельзя. Волки — лучше всяких врачей… Волки — умные, однако. Олень ест ягель, грибы, листья; волк — мясо… Волки — как и люди. Они — разные…

Он умолк. Я уж думал, что разговор на этом и загаснет, но тут снова услышал тихий, хрипловатый голос старика:

— Волки могут увести человека за собой.

Мы переглянулись с Виктором.

— Не может того быть! — усомнился я.

Старик пристально посмотрел на меня, и тяжелый взгляд долгожителя тундры словно вдавил меня в бревно, на котором я сидел.

— Ты — гость, и я не обижу тебя плохим словом, — медленно сказал старик. — Но ты плохой гость, если не веришь Авье.

И тут я заметил, что его жена, сидевшая рядом с ним тихо, как мышь, тоже неодобрительно посмотрела на меня.

— Простите, дедушка. Я… я не хотел вас обидеть, но…

— Вы, живущие в больших стойбищах-городах, еще очень много не знаете про нашу жизнь, — чуть подобрев, сказал старик. — Вы много бегаете, но мало видите. Вы умеете высоко взлетать, но плохо замечаете, что у вас под ногами. Вы пишете толстые книги, я читал, когда был не такой старый, но в тех книгах бывает мало умных мыслей. Большая мудрость не может родиться среди шума железа, среди многих людей. Большая мудрость приходит к человеку только в тишине. Вы придумали много белых и желтых кругляшков-табе… таблеток от болезней. Но скажи мне, мильгитанин[4], разве вы от этого меньше болеете? Вы научили людей лечить олешек. Но все в тундре знают, что дикий олень сильнее домашнего. Сохжой, дикий самец, один может увести из табуна четыре раза по десять домашних важенок. Раньше в тундре мы не слышали о людях, которые лечат оленей. Раньше у олешек были одни лекари — волки. — Он умолк, прикрыл набрякшие веки. Потом заговорил снова: — Однако волки шибко умные. Вы их плохо знаете. Плохо. — Он опять смолк.

Тишина заворожила-околдовала и реку, и лес, Немного погодя издали послышался тоскливый крик чайки. Будто кричала несчастная мать, у которой на глазах утонул ребенок.

— Скоро я уйду в «верхнюю тундру». Мне уже давно туда надо, — совсем неожиданно вновь раздался тихий голос старика. — Мне пора… и потому сегодня я расскажу вам про одну волчью стаю. Про одного пастуха, которого стая увела за собой. Сегодня Авье будет много говорить. Так надо…


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава Первая

Это было далеко от Вывенки, на берегах другой реки, Апуки, что сбегает с гор по просторной долине к Беринговому морю и впадает в него в том самом месте, где высунулся в морской простор длинный Олюторский мыс. Когда-то в тех местах пасли оленей коряки-апукинцы, чавчувены. Но затем с севера, с Чукотки, сюда пришли со своими стадами воинственные, сильные племена чукчей-чаучу. Они начали оттеснять апукинцев, захватывать их пастбища, уводить их оленей. Апукиицы вынуждены были отступить. Одни перекочевали на юг, на земли коряков-олюторцев, другие бросили оленное дело и переселились к родственным племенам на побережье в устье рек Пахача, Казача и самой Апуки, где стали кормиться морским промыслом и рыбой. Те же, кто не захотел сниматься с насиженных, обжитых мест, постепенно породнились с чукчами, а затем и с эвенами, пришедшими сюда позднее чаучу. Апукинцы и чукчи многие обычаи переняли друг у друга. Впрочем, у оленных людей Чукотки и Камчатки всегда было много общего в обычаях, в жизни, ибо общим у них был кормилец — олень.

Быстро бежала Апука к холодному хмурому морю. Быстро летели годы. Где-то далеко-далеко, за белыми горами, за синими лесами, гремели войны, сменялись правители, железо завоевывало землю, воду и воздух, а здесь, на самом краю России, в каменных дебрях Корякского нагорья, жизнь словно замерла. Казалось, ничто не может потревожить полусонную, вялую жизнь здешних редких стойбищ. Оленные люди, дети природы, жили согласно ее ритмам и движению. А природа никогда не нарушает своих привычек. Бродили по распадкам, по долинам рек оленьи стада — и оленные люди, как и тысячу лет назад, шли за ними, караулили, охраняли, довольствуясь в еде и одежде только самым необходимым. Они не роптали на природу, когда наваливались такие морозы, что птицы замерзали на лету, а в черном небе слышался шорох звезд. Они принимали как должное, когда в середине зимы вдруг наступала оттепель, после которой от копытки гибли многие олени. Не роптали на мать-природу оленные люди и когда в стойбище приходила какая-нибудь страшная болезнь, от которой вымирали целые семьи, Их охранителями были шаманы и шаманки, и разные духи — хозяева троп, рек, озер, лесов и пастбищ. Им, духам, они приносили дары, совсем небогатые: собаку, оленя, лоскут материи, заряженный патрон, осколок зеркальца, щепотку бисера, кусок шкуры, зуб медведя, рассомахи, волка, а то и вовсе просто обыкновенный камешек…


Ветхая яранга старика Петота стояла на отшибе стойбища Каиль. Старик был глухонемым от рождения и не имел ни старухи, ни детей, ни внуков. Однажды, когда Петот был еще молодым, он привел в свою ярангу жену, но жил с ней совсем мало: ее вскоре задрала медведица, у которой Петот накануне убил детеныша. Жена пошла копать в тундру съедобные корни, там ее и подкараулила свирепая медведица… Вторую жену Петот так и не привел в свою ярангу.

Когда был в силе, он сам себя кормил. И другим помогал: старикам, вдовам и просто тому, кто нуждался. А нуждались тогда многие: в куске мяса, в муке, в патронах, в материи… Почти все крепкие мужчины пасли оленей далеко от стойбища, и главными добытчиками еды были старики да дети. Охотник Петот всегда приезжал на побережье, в фактории американов и русских, с богатой добычей. Он был удачлив на охоте. Его глаза, как бы восполняя отсутствие слуха, видели далеко-далеко, подмечая то, что многим неприметно было.

Но от старости еще ни один охотник не убежал, не спрятался. Не миновала старость и Петота. Подкралась она, словно пакостница-расомаха, — тихо, неприметно — и, как расомаха, крепкой хваткой обняла-зажала глухонемого Петота. Сначала у него стали плохо сгибаться ноги, потом в глазах поселился туман.

Северяне, дети природы, никогда не были пригадливыми, припасливыми. Они испокон веку жили одним днем. Разве что юколы и квашеной рыбы впрок заготавливали. Да еще кореньев съедобных. А насчет денег и не думали. Впрочем, о деньгах в те годы в этой глуши мало кто и слышал. Принесешь купцу меха — получишь табак, чай, патроны, муку, капканы, материю на рубаху, на комлейку. Не принесешь — ничего не получишь.

Летом Петот либо бродил по стойбищу, подсаживаясь к чужим кострам, либо подолгу сидел у входа своей ветхой яранги, посасывая трубку.

Люди помнили его прежнее добро и теперь платили тем же: кто приглашал к котлу, кто приносил кусок оленины или медвежатины. Частенько у своего жилища он находил то гуся, то связку уток.

Летом ему жилось неплохо, сытно — одной рыбой можно было прокормиться. Но зимой тяжело теперь приходилось. Зимой голод ночевал почти в каждой яранге.

Петот совсем бы пропал, если бы не верная Дарка — его единственное богатство, Дарка была полуволчицей. Глухонемому многие завидовали в стойбище, потому что Дарка была собакой-охотницей. Она часто уходила на промысел и редко возвращалась без добычи: то зайца в зубах принесет, то утку или куропатку. Охотиться она научились сама: волчья кровь свое дело сделала. Другой такой собаки не было ни у кого. Глухонемой очень гордился своей Даркой.

Но однажды, на исходе зимы, он загоревал. Случилось это в те дни, когда в округе объявилась волчья стая. По ночам волки подходили совсем близко к стойбищу и при луне пели свои жуткие песни, от которых собаки всполошенно лаяли, а самые трусливые лезли в яранги.

Петот узнал о волках от Дарки. В первую же ночь, как только стая приблизилась к стойбищу? Дарка вскочила, подошла к выходу и замерла, вслушиваясь в зимнюю песню волков.

Петот приподнялся и при свете угасающего костра увидел настороженную Дарку, которая в этот миг подняла морду И откликнулась стае протяжным воем. Петота охватило волнение, сердце его почуяло беду.

Наступила следующая ночь. Петот долго сидел у очага, сторожко наблюдая за собакой. Дарка металась из яранги на улицу и обратно. Предчувствуя недоброе, старик ласково поманил к себе кормилицу. Дарка неохотно подошла.

Петот не слышал, как совсем неподалеку от его яранги раздался протяжный вой. Зато призыв вожака стаи услышала Дарка. Она замерла и вдруг ринулась на вой.

Петот достал свое старое ружье, из которого уже давно не стрелял, загнал в него патрон и вышел. Глаза уже плохо видели, но старик все же углядел, как темное пятно быстро приближалось к прибрежному тальнику: Дарка торопилась к стае.

Весть о том, что от глухонемого Петота убежала Дарка, взбудоражила стойбище. Иные приходили в его ярангу и как могли утешали. Кто-кто, а северяне знают цену хорошей собаке. А веселый старик Хоялхот привел на поводке здорового молодого белого кобеля с серым пятном вокруг левого глаза, привязал его к колышку возле яранги и жестами объяснил бывшему своему напарнику по охоте, что, мол, пес теперь его.

— Не горюй, — сказал Хоялхот, усаживаясь рядом с поникшим Петотом, — мой Бельчик заменит тебе Дарку и ни за что не убежит к волкам.

Петот понял по губам все слова старого друга и благодарно кивнул, но глубокий вздох, невольно вырвавшийся из груди, выдал его, и Хоялхот понял, что Петот не верит в замену. Разве мог этот здоровый, но глуповатый кобель самостоятельно охотиться и приносить добычу хозяину? Нет, не заменит он Дарку, которая понимала не только жесты, но и взгляды старика. Разве Петот сможет разговаривать глазами с этим псом? А что пес глуп, он определил сразу: глухонемые безошибочно угадывают характеры людей и всякой живности по их глазам и поведению: они видят глубже, чем, говорящие и слышащие.

Вскоре в стойбище забыли о Дарке, о беде Петота: своих забот и бед хватало почти в каждой яранге. Только он все никак не мог успокоиться и каждый день ходил к тальнику туда, где в ту ночь поджидала стая его Дарку. Он все надеял, что собака вернется.

И она вернулась, Через две недели.

В то утро Петот потихоньку рубил старым тупым топориком сухой кедрач на дрова. Он не сразу заметил подошедшую Дарку, а когда увидел — от радости выронил топорик. Дарка, не мигая, смотрела на него, виновато повиливая хвостом. Петот расплылся в улыбке, замычал и радостно потрепал собаку за холку. Он сразу простил ее, потому что понял причину ее отлучки…

В апреле Дарка ощенилась в темном закутке яранги. Она принесла всего двух щенят — двух сыновей. Один сын был темно-сереньким, но с белым пятном на груди. Зато второй удался в отца-волка: серый, с темноватой, почти черной, полосой на спине, без единой отметки собачьего племени.щ

Когда сыновья Дарки чуть подросли, Петот отдал их товарищу. «В благодарность за Бельчика», — говорили его глаза.

Хоялхот улыбнулся:

— Хорошие собачки будут. Крепкие. Мой сын Тавтык будет иметь сильную пару ездовых собак, — поглаживая поочередно щенков, сказал довольный Хоялхот и, засунув их в старую замшевую сумку, а пошел к себе. Следом за ним поплелся Петот.


Глава Вторая

Дарка не видела, как Хоялхот забрал ее детей из яранги хозяина. Она в то утро ушла на охоту.

Округа уже наполнилась новой жизнью. В гнездах уток и гусей начали появляться птенцы-пуховички, в лесах потешно резвились весенние зайчата, а по берегам рек расхаживали важные медведицы с медвежатами. Они ждали подхода лосося на нерест, а пока питались корешками трав, пожирали падаль, разгребали норы евражек[5] и съедали их припасы — орехи кедрача.

Вернувшись к полудню с зайчонком в зубах, Дарка положила его у потухшего костра и поспешила в ярангу к детям. Сыновей там не было. Она в беспокойстве обежала ярангу, но ни щенков, ни хозяина не увидела. Зато она учуяла следы чужого человека. Покружив по зарослям тальника позади яранги и не обнаружив там детей, Дарка бросились по тропинке к стойбищу, принюхиваясь к следам хозяина.

Она без труда отыскала его возле яранги Хоялхота. Петот сидел вместе с хозяином у небольшого костерка. Старики посасывали трубки.

Дарка подошла к хозяину и, не мигая, уставилась на него. Старик вздрогнул и виновато отвел взгляд от собаки, без всякой нужды начал ковырять палкой угли.

— Умная у тебя собака, — сказал Хоялхот, кивнув на Дарку. — Очень умная, — и тоже, отвернулся от Дарки. Не каждый человек может смотреть в глаза матери, у которой отняли детей. Пусть мать и полуволчица…

Петот по губам догадался, о чем сказал товарищ, и согласно кивнул.

Хоялхот вошел в ярангу и вынес оттуда сыновей Дарки. Щенята радостно бросились к матери, затыкались в живот. Дарка легла на бок и зажмурилась от удовольствия, вздрагивая всем телом, когда сыновья в спешке покусывали соски.

Но Дарка недолго наслаждалась этой встречей: вскоре вышел сын Хоялхота Тавтык и привязал щенков к кольям.

Вечером, когда Петот вернулся домой, Дарка улеглась напротив него и глазами спросила: «Зачем ты отдал моих детей в чужую ярангу, хозяин? Ты знаешь, как я их люблю. Это же мои дети».

Петот виновато развел руками, замычал, объясняя ей, что ему нечем кормить ее детей, что уже пора им определяться к делу, к хозяевам. В тундре каждый должен кормить себя сам. А он стар и не может даже ее прокормить. Она ведь сама кормится и его, старого своего хозяина, подкармливает. Да, во всем виновата его старость.

Через два дня Тавтык отвез сыновей Дарки на остров, что находился посредине Апуки, ниже стойбища. На этом голом островке летом жили ездовые собаки, Здесь они отдыхали, отсыпались всласть после тяжкой зимней работы. Им жилось совсем неплохо, хоть и были они лишены простора и ели не всегда вдосталь. Но зато здесь — в отличие от их сородичей, которые проводили лето в стойбище и которым чаще перепадала пища, — здесь, на острове, их не донимали комары, поскольку над рекой беспрерывно тянули ветры. А вот бедные собаки в стойбище день и ночь беспрестанно выли и визжали от боли и злости. Несметные полчища комаров и гнуса без передышки кружили над привязанными к кольям собакам. Спасаясь от мучителей, собаки рыли себе ямки, засовывая туда морды. Но даже это мало спасало от вездесущих, беспощадных летучих злодеев-кровососов. У многих собак вокруг глаз комары и мошкара выедали кровоточащие ранки, отчего казалось, что собаки нацепили бледно-розовые очки. Летучая кровожадная рать забивалась в шерсть, искала потертости на шее, кусала подушечки лап и пила, пила собачью кровь, доводя бедняг до исступления.

На острове среди матерых собак находились и щенки, те, кому зимой предстояло заменить в упряжках больных и старых.

Волчата недолго беззаботно резвились на островке среди взрослых, могучих псов: на второй день Тавтык привез два небольших, но увесистых бревнышка и привязал их к ошейникам щенков. Теперь и шагу нельзя было сделать без натуги — бревно приучало щенка к тяжкому труду ездовой собаки, растягивало жилы и мышцы, а ремённый ошейник, к которому было привязано бревно, натирал мозоли на шее. Так на Севере приучали к упряжке всех ездовых собак.

Тавтык был заботливым хозяином: каждый день он сплавлялся на бату к острову и привозил своим собакам свежей рыбы — гольцов и хариусов. Тавтык был умным хозяином: он палкой отгонял взрослых собак от щенков, терпеливо ожидая, пока те не наедятся до отвала. В реке рыбы много. Лови — не ленись.

Волчонок, тот, что был похож на отца, вожака стаи, никак не хотел мириться с тяжелым бревном, которое сразу лишило его свободы передвижения, самостоятельности. Его натура восставала против ненавистной тяжести, и он временами принимался неистово кружиться на месте, стараясь отделаться от бревна. Зов отца, зов предков — вольных и сильных полярных волков, — не давал покоя, и Крепыш, как прозвал его хозяин Тавтык, с каждым днем становился все раздраженнее, злее. Зато его более покладистый брат смирился с бревном сразу и только жалобно скулил, если приходилось удирать от какого-нибудь задиристого глуповатого пса, вздумавшего заранее приучить молодого к будущему почитанию в упряжке.

— Э-э, молодец, Крепыш! Однако хороший вожак для моей упряжки получится из этого волчонка, — говорил Тавтык, наблюдая во время кормежки за собаками. Он даже немного баловал Крепыша, подбрасывая ему лишнего хариуса.

Но Крепыш не стал вожаком собачьей упряжки. Ему была уготована другая участь…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дарка беспокойно бегала по стойбищу, по ближним перелескам, стараясь отыскать следы сыновей. Воздух был напоен тысячами запахов, сотни следов чуяла она, но родные запахи ее детей словно ветер унес.

Прошли еще три дня. На четвертый день ее словно кто-то подтолкнул, и она побежала по берегу туда, где находился островок, на котором жили теперь ее сыновья. Ветер как раз тянул с противоположного берега. Еще издали Дарка услышала громкий лай повздоривших между собой псов. Она замерла, вглядываясь в реку, и побежала дальше, Вскоре она остановилась напротив острова и увидела на нем собак. Псы уже успокоились, и лишь самые драчливые продолжали задиристо лаять. Вдруг ей почудилось, что она слышит голоса сыновей. Дарка напружинилась, подбежала к самой воде.

Завидев ее, псы, словно по команде, приблизились к реке и на разные голоса принялись облаивать незнакомку.

Но Дарка не обращала внимания на их лай. Она увидела своих сыновей! Да, это были они, и в густом пахучем клубке запахов, что доносил ветер, мать явственно ощутила родной запах детей. Они тоже тявкали, но их слабенькие голоса тонули в разноголосом хриплом хоре взрослых.

Дарка заметалась по берегу, зашла в воду, благо здесь была отмель, но дальше река не пускала, грозя сбить с ног и унести, утащить с собой. И все же до острова можно было добраться вплавь. Дело в том, что находился он как раз на кривуне, а от него тянулась коса, наискосок к противоположному берегу. Стоило только пройти чуть выше, до начала поворота, и тогда вода сама донесла бы до островка, вернее, до косы. Хозяева собак, привозившие на островок рыбу для кормежки, так и делали: садились в бат и без особого труда приставали к берегу.

Дарка, пометавшись взад-вперед, нашла этот путь! Видно, недаром старый Петот верил, что в нее вселилась душа очень умного человека, Она долго смотрела на реку, словно примериваясь. Наконец решилась — прыгнула в воду и поплыла, быстро перебирая лапами. Могучий инстинкт матери сделал ее безумно храброй, ибо вообще-то собаки Севера боятся воды.

Течение хотя и гасло на мелководье, но все же чуть не пронесло ее мимо. Однако Дарка, рванувшись из последних сил, уже почти совсем окоченевшая, сумела выползти на сушу. Отдышалась, отряхнулась и бросилась к щенкам.

Сыновья сразу признали ее и заскулили-заплакали, жалуясь на свое житье на этом острове. Дарка, обнюхав поочередно каждого, грозно зарычала, на подошедших псов, уже определивших, что приплывшая, собака может стать подругой счастливчика. Но увидев вздыбленную шерсть на ее загривке и страшный оскал белых крепких зубов, ухажеры поспешили отойти подальше.

Дарка радостно облизала сыновей и тут же повалилась на бок, подставляя сосцы. Но щенки уже не были теми младенцами, какими хочет подольше видеть своих детей почти каждая мать. Они поочередно ткнулись в материнский живот и неуклюже затоптались вокруг нее, волоча за собой тяжелые бревна.

Дарка вскочила и недоуменно уставилась на детей. Ее материнское чувство было немного оскорблено таким равнодушием к ее желанию накормить их.

Сыновья снова принялись скулить, жалуясь на хозяина. Дарка наконец догадалась, что деревяшки причиняют боль сыновьям, мешают им. Она обнюхала ремень из нерпичьей кожи, который сделал неразлучными ее Крепыша и бревно. Потом обнюхала ремень и на белогрудом. Немного подумав, мать прижала лапой к земле Крепыша и принялась перегрызать ремень у самой шеи сына. Ей пришлось изрядно повозиться, поскольку ремень был из сырой, вязкой кожи и его приходилось перетирать передними короткими резцами. Наконец ремень лопнул. Почувствовав, что ненавистный груз больше не тянет его к земле, Крепыш запрыгал от радости, закружился возле матери. А та, прижав теперь к земле белогрудого, снова принялась за дело.

Вскоре сыновья, хмелея от свободы, заметались по острову под осуждающие, угрюмые взгляды взрослых псов.

Дождавшись, когда дети наиграются, Дарка позвала их и пошла к воде; надо было выбираться на берег. Но как? Она приблизилась к тому месту, где выбралась на остров, и опять долго глядела на воду, потом на противоположный берег. Дарка поняла: обратный путь будет опасным. Но там, на большой земле, ее ждет хозяин. Рядом с ней уселись сыновья. Обнюхав их, Дарка боязливо вошла в воду. Щенки бесстрашно последовали за ней, ибо они еще многого не знали и потому не испугались воды, видя, что мать, не раздумывая ступила в нее…

Случилось то, что должно было случиться: течение сбило их и понесло вдоль острова. Рядом с Даркой барахтались ошалевшие от страха малыши. Она рванулась к берегу, но тот в этом месте был крут, и ее понесло дальше. Головы сыновей виднелись уже впереди. Щенки отчаянно перебирали лапками, хрипя и скуля. Вскоре река разлучила, разметала мать и сыновей.

Первым утонул белогрудый. Но Дарка не видела его гибели: ее неудержимо затягивало под залом — скопище старых стволов, коряг, смытых паводками с берегов и застрявших на стремнине. Уже почти захлебнувшись, она попробовала зубами ухватиться за какой-то сук, но сил уже не было…

Только Крепыш пока еще держался: его отнесло к небольшой заводи, где течение было не такое быстрое, как на середине реки. Эта заводь позволила ему немного отдышаться, откашляться: воды он нахлебался предостаточно. Крепыш попробовал было выбраться на берег, но тот был глинистый и крутой. Река потащила полуживого волчонка дальше, однако на стремнину он не попал — на его счастье, впереди была другая, теперь уже настоящая большая заводь, которая довольно далеко вклинилась в пологий берег. В нее-то и внесла холодная равнодушная Апука почти совсем захлебнувшегося Крепыша.

Когда лапы закоченевшего от холода и обезумевшего от страха волчонка коснулись гальки, он из последних силенок рванулся из воды, вскарабкался на берег и вполз в спасительную зеленую стену травы. Нет, не зря, видно, таскал он по острову тяжелое бревно — оно явно прибавило ему сил…

Сын Дарки миновал лес и остановился на краю огромного плато, которое постепенно поднималось к горному хребту. Это была тундра — царство птиц и ягод, мха и бесчисленных озер, рек и речушек. Перед ним, словно яранги диковинного стойбища, стояли кочки, облепленные мхом, поросшие изумрудными кустиками брусники, шикши, голубицы. И он пробежал по этой сказочной шири. Пустой желудок просил пищи. Голод заставлял волчонка все чаще и чаще останавливаться. Крепыш с надеждой принюхивался к просторам тундры, но ни единого запаха человеческого жилья, ни рыбного или мясного аромата не уловили его влажные ноздри. Сын Дарки побежал дальше, в сторону далеких синих гор.

Неутомимых зверей нет. Устают и волки. А он был всего-навсего щенком. Густая трава, буйные заросли кустарников, тугой непролазный кедрач, пружинящий мох заставляли напрягать последние силы притомившегося волчонка. А сил-то становилось все меньше. В конце концов Крепыш взобрался на высокую кочку у берега небольшого озера и жалобно завыл. И сразу же в сочной прибрежной траве послышался какой-то шорох. Из травы с шумом поднялась целая стая перепуганных уток. Крепыш кубарем скатился с кочки и вновь бросился бежать. Нигде ему не было покоя с тех пор, как он покинул остров. Отбежав довольно далеко, Крепыш в изнеможении прилег между кочек, свернулся клубком, засунул нос в брусничные кустики и сразу уснул.

Проснулся щенок от боли; комары сплошь облепили мордочку, которую он выставил наружу во сне. Крепыш вскочил, зафырчал, замотал головой и затрусил дальше по тундре.

Голод тут же напомнил о себе, желудок пронзила острая боль. Ноги плохо слушались. Волчонок остановился и опять, в который уже раз, заскулил-запричитал, призывая на помощь мать и хозяина.

Впереди показалось озеро. Это было то же самое озеро, от которого он убежал ночью, испугавшись взлетевших уток. Он хотел было повернуть назад, но тут что-то подсказало ему, что именно возле воды можно раздобыть пищу. Этим «что-то» был инстинкт, опыт, накопленный его бесчисленными предками. И волчонок, движимый этим всемогущим инстинктом, приступил к первой своей самостоятельной охоте.

Приблизившись к зарослям из редких кустарников и густой травы, Крепыш замер, повел носом и начал осторожно подкрадываться к зеленой, шуршавшей от ветра стене. Зачем? Он и сам еще не знал. Просто кто-то невидимый приказал ему действовать именно так. Вытянув морду, волчонок тихо-тихо пробрался к воде и замер: прямо перед ним сидела утка. Она беспокойно вертела головой. Крепыш прыгнул на нее, но утка, испуганно крякнув, вспорхнула и, отлетев немного, шлепнулась в воду, не переставая крякать. В гнезде закопошились темно-пестренькие птенцы. Не раздумывая, Крепыш прыгнул в гнездо — и теплый пушистый комочек оказался в его пасти. Пока он алчно расправлялся с одним птенцом, остальные успели продраться сквозь траву к воде и быстро-быстро поплыли к всполошенной матери.

Крохотный утенок не утолил голода. Наоборот, «проснувшийся» желудок, получивший малое, тут же запросил большего. Крепыш заметался по берегу, но выводок птенцов уплывал вместе с матерью все дальше и дальше. От досады волчонок хрипло и зло зарычал.



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Матерая росомаха преследовала оленуху уже второй день.

Когда старая оленуха, бродившая поодаль от стада, впервые увидела вонючую лохматую зверину на коротких лапах, она без труда убежала от нее подальше. Отбежав, оленуха спокойно принялась щипать молодую траву, свежие листочки на кустах. Но едва вошла во вкус, как услышала чьи-то шаги. Приглядевшись, оленуха снова увидела трусившую к ней росомаху. И опять без особой тревоги отбежала дальше и принялась объедать кусты тальника. Но не тут-то было — росомаха хоть и неторопливо, но неутомимо снова приближалась к ней, идя по следу.

Под вечер оленуху охватила паника: она так и не сумела вдосталь насытиться свежей листвой, ибо все время приходилось отбегать от настырного вонючего «охотника». Стадо, от которого страшный зверь отогнал ее, уже было далеко. Оленуха устала, и с каждым разом ее отрыв от росомахи сокращался. А та бежала и бежала по следу вроде бы и не очень быстро, зато без передышки.

В полночь оленуха, вконец измотанная погоней, решилась прилечь отдохнуть. Ноги ее дрожали от усталости, занемела шея, и рога, совсем небольшие, стали такими тяжелыми, что пригибали голову к самой земле. Отрадная истома разлилась по телу изможденной оленухи, и она прикрыла глаза, наслаждаясь долгожданным покоем. Но немного погодя, уже сквозь дрему, ее ноздри снова — в который раз! уловили пронзительно-вонючий запах, который донес до нее слабый ветерок. И почти сразу оленуха услышала знакомые ненавистные шаги…

У настырного лохматого преследователя были сильные, но короткие лапы, и состязаться в беге с оленухой росомаха, конечно, не могла. Зато у нее очень крепкие мышцы, неутомимые сердце и легкие. Поэтому нет в тундре, в лесах и сопках Камчатки выносливее зверя, чем росомаха. Выносливее, хитрее и коварнее.

Оленуха с трудом поднялась и снова побежала, то и дело оглядываясь на преследователя. Ее сердце готово было разорваться от усталости и страха, но жажда жизни гнала и гнала вперед.

К утру росомаха уже не выпускала жертву из виду. Расстояние между ней и оленухой все больше сокращалось.

К полудню оленуха уже еле держалась на ногах. Росомаха теперь без труда могла бы ее настичь, но не делала этого. Ей не нужна была еще такая добыча: часто росомахи предпочитают расправляться с добычей только после того, как животное изойдет потом. Запах потного тела загнанного оленя, зайца — сущее блаженство для этого необычного зверя.

У оленухи уже не было сил не то что бежать, а просто идти. От усталости ее шатало из стороны в сторону.

Росомаха, алчно втянув воздух, все же осталась недовольной. Подойдя вплотную к оленухе, она злобно ощерилась, громко лязгнула клыками. Оленуха вздрогнула, чуть было не упала, но, собрав последние силы, вскинулась и затрусила дальше, с ужасом озираясь на своего рычащего мучителя. Из груди ее вырвались тяжкие хрипы. Она пробежала совсем немного и, вконец обессиленная, рухнула на мягкий влажный мох. Изо рта показалась кровавая пена.

Этого и ждала росомаха. Она прыгнула на умирающую оленуху и яростно вцепилась в горло, сполна вознаградив себя за долгую, трудную охоту.

…Запах крови, свежего мяса оглушил Крепыша, и он, не таясь, бросился к растерзанной туше. Росомаха уже насытилась и теперь дремала в ближнем кустарнике. Волчонок с рычанием рвал и проглатывал уже остывшее мясо, от одного запаха которого кружилась голова.

Его рычание и разбудило росомаху. Шерсть на ее загривке поднялась дыбом, и, хищно оскалясь, припадая к земле, зверина приблизилась к своей законной добыче. Она ожидала увидеть медведя, лисицу, волка, но только не этого нахального волчонка, который пожирал ее добычу! Однако она не сразу бросилась на воришку, а прежде осмотрелась, принюхалась: раз есть волчонок, значит, рядом должна находиться мать-волчица, Нет, волки не нападают на росомах. Пронзительно-вонючий запах этих неутомимых коварных бродяг отпугивает даже их, волков. Но росомаха знала и другое — волчица-мать может пойти на все, защищая детеныша. Вот почему она не сразу бросилась на волчонка. Когда же убедилась, что его матери поблизости нет, подкралась сзади и коротким, молниеносным ударом костистой мощной лапы отбросила волчонка далеко от туши. Взвизгнув, сын Дарки шмякнулся о землю, и белый день стал для него черной ночью.

Росомаха, глухо рыча, осталась возле растерзанной туши оленухи и, не мигая, смотрела на валявшегося волчонка, готовая в любой миг покончить с ним.

Крепыш долго лежал в траве почти бездыханный. Очнувшись, он попробовал подняться и сразу почувствовал острую боль в боку. Весь мир, голубой и зеленый, казалось, покрылся густым белым туманом, а земля почему-то сильно раскачивалась.

Увидев, что волчонок поднялся, росомаха угрожающе зарычала и шагнула к нему…

Инстинкт самосохранения сработал раньше сознания, придал силы — Крепыш шарахнулся в реденькие кустики и, спотыкаясь, бросился подальше от страшного зверя, которого он лишь смутно увидел…

Как ни боялся он большой и быстрой воды, но голод все же заставил его вернуться к ней. Здесь, на берегу Апуки, на отмелях, в тихих заводях, в спокойных протоках, он стал понемногу кормиться. Протоки и заводи буквально кишели куликами и утками. Птенцы-то их на первых порах самостоятельной жизни волчонка и стали его основной пищей. Он довольно быстро научился подкрадываться к выводкам, смело и расчетливо прыгая за добычей в траву и в воду — не в реку, а в тихие мелкие заводи, в лужицы. Потом он начал охотиться на жирных евражек. А когда к верховьям реки, к ее притокам стали подходить косяки горбуши и кеты, волчонку стало совсем хорошо. На перекатах и мелководье рыбу промышляли медведи. Иногда их собиралось вместе по нескольку десятков — целый табун! После медвежьих рыбалок на берегу оставалось немало обгрызанных, полусъеденных серебристо-алых тушек.

Охотились на рыб чайки, вороны, лисицы и тоже невольно делились добычей с ним, взрослевшим с каждым новым прожитым днем.

Сын Дарки многому научился за короткое время, ибо учителями его были голод и инстинкт предков. О, это были мудрые учителя! Так, завидев на берегу чаек, расклевывавших уворованные у медведей рыбины, он разгонялся и врывался в гущу стаи. Чайки испуганно шарахались, разлетались в стороны, а опомнившись, начинали истошно орать, но Крепыш с рыбиной в зубах уже был где-нибудь в кустах…

Со многими зверями встречался сын Дарки на охотничьих тропах. Только человека еще не видел. Не мог он пока встретиться с ним — «владения» Крепыша находились между двумя быстрыми речушками — притоками Апуки, спадавшими с гор, и на этом просторном участке тундры не было ни одного стойбища, ни одинокой яранги или юрташки. Ближайшее стойбище, его родное, стояло выше, на противоположном берегу Апуки. Туда Крепыш еще не добирался.

Но однажды, поднявшись в поисках еды выше по берегу, он оказался как раз напротив стойбища. Сын Дарки замер и стал пристально всматриваться туда, где на взгорье дымились костры возле летних юрташек: с начала хода лосося люди перебирались к самой реке. Ветер донес до волчонка уже полузабытые запахи человечка, его жилья. Он подошел к самой воде. Что-то дрогнуло внутри у сына Дарки. Волчонок беспокойно заметался возле журчавшей водьы, но ступить в нее так и не осмелился: река, широкая, быстрая, по-прежнему пугала его.


ГЛАВА ПЯТАЯ

Однажды ночью выпал первый снег. Тундра притихла, притаилась в ожидании большого снега, крепких заморозков и свирепых метелей. Волчонка снова потянуло к человеку.

И он вскоре встретился с ним.

На рассвете из распадка на плато вышло стадо оленей, и в ноздри сразу ударил плотный запах животных, принесенный ветром. Сын Дарки встрепенулся, задрожал от нетерпения и бросился навстречу дразнящему запаху.

Первым на плато вышел крупный самец с огромными ветвистыми рогами, похожими на засохший куст кедрача.

Сын Дарки припал на снег. Это был первый живой олень, которого он встретил за свою короткую жизнь. Инстинкт подсказывал ему, что животное с рогами — добыча. Но как нападать? Слишком велик и грозен был незнакомец.

Тут рядом с вожаком появился еще один олень, поменьше, с короткими рожками. Потом еще один — и на подростка-волка вдруг двинулось столько оленей, что он в страхе попятился и поспешно отступил. Но отступил недалеко. Самостоятельная жизнь научила его уже многому. Научила и терпению на охоте. Сын Дарки решил держаться невдалеке от рогатых зверей, чей запах беспрестанно возбуждал его. Поднявшись на вершину пологой сопки, Крепыш залег между камнями и стал наблюдать за стадом. Колыхающимся пятном, стуча рогами, олени разбредались по плато. И тут сын Дарки увидел человека. Это было так неожиданно, что он даже привстал, неотрывно вглядываясь в пастуха. Вскоре к человеку подошел еще один пастух, потом еще. Люди гортанными криками подгоняли отставших оленей. Крепыш недовольно зарычал: рядом с пастухами вертелись собаки. Еще ни разу не напав на оленей, он уже догадывался, что люди и их собаки будут главным препятствием для него в этой охоте.

Собаки беспрестанно кружили вокруг стада, то и дело бегали за отбившимися оленями, возвращая их.

Ветер донес запах дыма. Сын Дарки долго принюхивался к нему, а потом, спустившись с вершины, помчался туда, откуда тянуло дымом.

В ложбине он увидел две юрты. Возле них было много людей. Одни сидели у костров, другие таскали из кедрача дрова, складывая их в кучу. Невдалеке от юрт сидели на привязи ездовые собаки. Сын Дарки напрягся: среди множества запахов он явственно различал запах вареного мяса. О, как знаком ему был этот запах! Его он запомнил вместе с запахом матери в жилище человека-старика Петота — в первые дни своего появления на свет. Волчонок проглотил слюну, но близко подходить к походной юрте пастухов побоялся. Он заметил, как насторожились собаки, поводя мордами из стороны в сторону. Вдруг одна из них залаяла: «Слушайте! Рядом волк!»

Сын Дарки поспешил назад, на облюбованную им сопку, чтобы с вершины ее продолжить наблюдение за рогатыми зверями. Он еще не знал, что много-много дней и ночей будет наблюдать за ними, высматривая жертву. Ведь он только начинал жить… Одно понял сын Дарки: ему не жить среди людей, как собакам, ибо собаки считают его своим врагом. Он не догадывался, почему они его ненавидят, боятся. Потому, что называют волком?

Когда стемнело, сын Дарки спустился с сопки и с подветренной стороны подкрался совсем близко к оленям, готовый в любой миг уйти от погони. Несмотря на рога, олени уже не внушали ему опасения: за день сын Дарки постиг истину, что эти животные слабее его и очень трусливы. Сильный зверь осторожен, но не труслив. И еще он безошибочно определил: животные не все одинаковы, как казались вначале. Среди них были большие, средние и не большие, старые и молодые, больные и здоровые. Никто не учил его науке познания. Она была у него уже в крови. Значит, если он захочет напасть на кого-то из этих рогатых зверей, то ему надо напасть на слабого. И еще сын Дарки понял, что охотиться лучше всего ночью. А нападать — на одиноких, отбившихся от табуна.

Наступила ночь. Пастухи согнали оленей в одно большое стадо и развели костер. Животные, уставшие после перехода, улеглись на снег. Только самые сильные и неугомонные продолжали бродить по плато, выискивая ягель.

Сын Дарки принялся кружить возле оленей, еще, не представляя, как надо охотиться. Он смелел все больше, подходя все ближе и ближе к оленям, забыв о главном на охоте — об осторожности. Первыми почуяли опасность собаки и на разные голоса принялись предупреждать друг друга и хозяев: «Волк! Рядом волк! Берегитесь!».

Люди, хотя и не понимали собачьего языка, но сразу уловили тревогу в их лае. Да, собаки почуяли опасность. Но кто встревожил их? Может, медведь-шатун забрел? Или шкодница-росомаха? А может, волки? Пастухи взяли наизготовку ружья: винчестеры, старенькие одностволки и совсем старинные ружья-самопалы, которыми стреляли еще их деды.

А сын Дарки все кружил и кружил возле табуна, выслеживая одинокого, слабого оленя. Но люди уже громко кричали, заворачивали назад отошедших животных. И по-прежнему не унимались собаки.

Ему так и не удалось в эту ночь отведать свежего, оленьего мяса. Под утро голод погнал его вниз, к темной, хмурой Апуке, уже прикрытой по берегам ледяными хрупкими козырьками.

Повалил снег, скрывая следы почти единственной для него сейчас добычи — зайцев. Как всегда в непогоду, длинноухие забирались в самую чащобу и там, замерев под кустами, пережидали ненастье. Тогда он начал охоту на полевок. Добыл трех.

Только к концу короткого дня сыну Дарки повезло — он поймал еще неопытного зайчишку, задумавшего перед темнотой подкрепиться в молодом редком тальнике. Вылизав даже снег в том месте, где пролилась кровь, сын Дарки свернулся клубком и задремал. Во сне он увидел того самого оленя с большими рогами, который первый вышел из распадка на плато. Увидел и так явственно дочуял дразнящий запах животного, что даже встрепенулся.

К полуночи снег перестал. Было морозно и тихо. Вверху мигали далекие-далекие огоньки неведомых ему костров, а посреди черного неба висел большой круглый огонь — луна. Он встал, стряхнул с себя снег и привычно повел носом, втягивая запахи, потом побежал на плато.

Ему повезло: в отдалении от табуна нехотя слонялся молодой олень. Он вяло бил копытами, разгребая еще неглубокий снег. Пощипав немного, олень переходил на новое место.

Сын Дарки забежал с подветренной стороны и, часто припадая на снег, начал осторожно подкрадываться к оленю, не сводя с него взгляда. Каждая мышца молодого тела серого охотника налилась азартом и нетерпением. Ему казалось, что этот беспечный олень станет легкой добычей. В сыне Дарки уже проснулся настоящий волк — жестокий, хитрый, неутомимый и сильный владыка тундры. Но он был еще слишком молод… Когда до оленя осталось совсем немного, сын Дарки не сдержался и зарычал.

Олень встрепенулся, подпрыгнул и бросился бежать к стаду. Сын Дарки припустил за ним, забыв о пастухах, о собаках. Он бежал очень быстро, но олень бежал быстрее и вскоре достиг стада. Почуяв опасность, стадо всполошилось, в одйн миг сбилось в живой хрипящий клубок. Стуча рогами, олени понеслись к людям.

Сын Дарки растерялся. Но едва он остановился, как услышал громкий лай сторожевых собак и гортанные крики пастухов. Вдруг он увидел, что к нему бегут черные собаки. Роли поменялись — теперь сын Дарки вынужден был спасать свою шкуру. И он понесся во все лопатки назад. Сын Дарки бежал так, как никогда не бегал до этого.

Убедившись, что волк один, собаки еще с большим азартом начали преследовать незадачливого охотника. Впереди всех бежал такой же серый, как и он, полуторагодовалый кобель. В его жилах тоже текла волчья кровь. Он очень здорово был похож на сына Дарки. Правда, до полного сходства не дошло — на груди у преследователя белело пятно. Белогрудый вырвался вперед и неумолимо настигал волчишку. Кобель был силен, но неопытен, и с волками ему до сих пор не приходилось встречаться.

Не бегал до этой ночи от собак и сын Дарки.

Белогрудого уже отделяло от молодого волка всего ничего — три длины его тела. Кобель бежал чуть сбоку, чтобы легче было сбить с ног волчишку. Но произошло неожиданное — сын Дарки на ходу развернулся, замер и полоснул клыками не ожидавшего такого маневра Белогрудого, оставив на плече преследователя глубокую рану. Кобель взвизгнул, перевернулся через голову, а сын Дарки помчался дальше.

Подбежавшие к Белогрудому остальные собаки закружились возле него, замешкались, а когда опомнились, то с еще большей злостью и резвостью понеслись вслед за наглым волчишкой. Однако было поздно: сын Дарки взбирался на сопку. Собаки тоже поднялись по склону, но среди камней молодой волк быстро ушел от них. Впрочем, азарт собак наверху быстро улетучился: от волков можно всего ожидать…

Так сын Дарки получил первый урок в охоте на оленей. Теперь-то он понял окончательно, что собаки — его враги и пощады от них ему не будет нигде.

Волки взрослеют быстрее собак. Вольная жизнь отводит им очень мало времени на уроки охоты, ибо тундра, сопки — слишком бедные столы, чтобы с них можно было взять без труда, не спеша, кусок. Каждый кусок жизни сыну Дарки приходилось добывать в поте, надеясь только на свои ноги, зубы, сметку и храбрость.

Дни становились все короче, и ему стало все труднее добывать пищу. Чаще всего его добычей были полевки. Хорошо, что тундра в этом году была щедра на них.

Бедные полевки! Если бы не они — тундра, сопки стали бы мертвыми. Волки и лисы, росомахи и совы — все они, сильные и выносливые, зимой выживают только потому, что под снегами живут они, полевки. Их высматривают, вынюхивают денно и нощно, чтобы выжить им, владыкам тундры и лесов. Правда, не едиными полевками питаются владыки. Есть еще олени, зайцы, куропатки, но на них не всегда можно рассчитывать.

Вскоре пришла настоящая зима — со жгучими ветрами и лютыми морозами. Вот уж когда сыну Дарки стало совсем худо. Холод постоянно требовал пищи, ибо только полный желудок согревает, дает силы. Тут уж одни полевки не спасали. А растущий организм просил, умолял большего. «Мяса! Мяса!» — требовал пустой желудок. Голод не отступал даже во сне. Впрочем, сын Дарки почти и не спал — голод и холод гнали и гнали подростка-волка по безмолвному белому миру. Когда приступ голода, казалось, начинал раздирать желудок, сын Дарки снова и снова вспоминал жилье в человека, добрую заботливую мать, свою сытую жизнь на островке. И эти воспоминания все сильнее притягивали его к стойбищу, к жилищу человека.

* * *

Стойбище затаилось в снегах, притихло от студеного объятия зимы. Только дымы над ярангами да редкий лай полуголодных собак говорили о том, что он обитаем.

Ночью сын Дарки пришел в тальник. В тот самый тальник неподалеку от яранги Петота, куда прибежала на зов вожака волчьей стаи его мать. Их сын, конечно же, не ведал об этом совпадении.

Он еще не боялся людей: ничего плохого люди пока ему не сделали. Молодой волк боялся собак. Но сильнее страха было желание подойти к жилью человека. Запах оленьих шкур, мяса, квашеной рыбы, юколы держали его поблизости стойбища невидимым поводком. Голодный сын Дарки на что-то надеялся. На что? Конечно, на добычу. Он ждал, подходя все ближе к ярангам.

Совсем кстати повалил снег, крупный, лохматый, и все звуки в стойбище захлебнулись, растворились в нем. Притихли собаки, словно подавившись холодными хлопьями.

Сын Дарки приблизился к яранге Петота. Тихо. Даже дымом не пахло. Только запахи прелого дерева и гнилых шкур тревожили ноздри молодого волка. И все же чем-то далеким, знакомым пахнуло на него от этого жилища человека. Но и только: глухонемой охотник ушел к «верхним людям» в начале осени, и пепел его тела, сожженного на погребальном костре, давно уже разметали ветры. Зато дальше, у большой яранги, с которой, собственно, и начиналось стойбище, сын Дарки остановился, повел носом. Тело его дрожало от напряжения. Он чего-то ждал. Вдруг внутри яранги мелькнул огонь костра. Сын Дарки припал на снег.

Старый Хоялхот вышел с оленьей головой и топором. Накануне из табуна богача Вувувье приехал погостить сын Тавтык. Он привез полтуши оленя и эту голову. О, у кого в яранге зимой есть голова оленя — тот счастливый. Что может быть вкуснее мозгов оленя! Старик положил замерзшую голову на бревно и начал аккуратно разрубать ее на части. Чтобы всем досталось по кусочку. Наконец Хоялхот закончил дело, но все куски разом унести не смог. Ничего не подозревая, старик оставил на бревне большой кусок головы оленя, собираясь тут же вернуться за ним.

Сын Дарки в два прыжка оказался около мяса и, схватив его, умчался в тальник.

Вернувшись, старик растерянно пошарил по бревну, разгреб ногой снег около него, думая, что кусок свалился. Убедившись в пропаже, старик тихонько заругался на собак. Так молодой волк, сын Дарки, второй раз за свою еще очень короткую жизнь отведал оленьего мяса.

Еще три ночи приходил он в стойбище, рискуя шкурой. Но только однажды ему повезло еще раз, когда он вырвал юколу у молодого кобелька. Кобелек задумал съесть брошенную хозяином рыбину подальше от взрослых нахальных собак и побежал с ней в ближний кустарник. Тут-то его и подкараулил сын Дарки. Он сшиб ничего не подозревавшего ровесника и умчался в ночь с юколой в зубах под неистовый брех пришедшего в себя кобелька, которого вскоре поддержали все собаки стойбища.

…Трудные времена настали для сына Дарки. И без того поджарый, он стал совсем тощий и оттого нескладный на своих длинных ногах. Его хвост уныло болтался на ветру, словно тряпка. Хвост полярного волка — это не просто часть тела. Вернее, часть, но весьма значительная. С его помощью он двигается, выражает свое настроение, думает и даже повелевает. Но никогда волчий хвост не стоит трубой и не свертывается колечком, как у ездовых собак, у лаек. И достаточно было посмотреть на хвост сына Дарки, чтобы понять, как подавлен Крепыш, как растерян. О, это был совсем другой волчишка, нежели месяц назад. Тогда он был веселый и наглый и без особого труда добывал обильную пищу. Но сейчас ему казалось, что он никогда не ел досыта. Никогда. Только отменное здоровье и раннее взросление помогали ему выжить. Ах, как он завидовал собакам стойбища. У них были хозяева-кормильцы. Хотя собакам тоже жилось не очень-то сытно. Он знал это, слушая их переклички, но все равно они ели каждый день. А тут за какой-то крошечной полевкой приходилось бегать и бегать. Другое дело — лисы. Полевки для них — пища привычная, главная добыча зимой. Острый лисий слух улавливает писк полевки под снегом издалека, и они, рыжие, не теряют время попусту. А ему приходилось надеяться больше на свой нос в поисках мышей…

И вдруг однажды ночью он услышал далекий-далекий протяжный вой. Нет, это были не собаки. Смутная радость охватила сына Дарки: в морозной лунной ночи перекликались волки! Его братья по крови! И он помчался на их голоса…


ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вожак не любил Долгую ночь[6]. Она всегда пугала его Прыгающими холодными огнями[7] на черном небе. Вот почему перед наступлением Долгой ночи он спешил увести стаю в страну Короткого дня — на юг, на Камчатку.

Стая уже пять раз отдыхала, но Вожак после очередной передышки упрямо держал путь на юг — туда, где светлело небо. Вожак бежал впереди, за ним две черные волчицы, за которыми держались четверо взрослых самцов и двое совсем молодых волчишек. Замыкал стаю угрюмого вида матерый волк Хмурый. На его плечах отчетливо виднелись глубокие шрамы — следы многочисленных стычек с собратьями за право обладать волчицами. Из-за них он дрался много и яростно. Если бы не ограниченность ума и слепая злость, которая охватывала его во время гона и охоты на оленей, он давно бы сам стал вожаком. Но он знал, что стая уважает в вожаке сначала ум, а уже потом силу и храбрость. Иначе нельзя: одними клыками в подчинении стаю не удержишь. И Хмурый мирился с этим, постоянно оставаясь на вторых ролях.

По пути на юг волки питались мышами, а изредка, кому повезет, и зайцами. Больше всех везло Вожаку, и он по-прежнему оставался неутомимым и сильным.

На закате короткого дня стая подошла к долине Апуки. А ночью волки учуяли запах человеческого жилья. И тогда они завыли. Их вой был очень похож на плач. Волки всегда воют, когда чуют человека. Мало кто из людей догадывается, что вой-плач волков — это их песня смерти…


Сын Дарки стоял перед Вожаком в живом кольце стаи. Глаза собратьев горели недобрыми угольками. Кто он, этот волчишка? Может, рядом другая стая? Тогда быть смертному бою.

Только Вожак, сидя на снегу в величавой позе, невозмутимо смотрел на внезапно появившегося чужака. Это был его сын, но Вожак не знал этого.

Многие люди не ведают, что волки так же, как и они, разговаривают между собой: воют, завывают, хмыкают, ворчат, рычат, рявкают, лают. Говорят глазами, движением хвоста, поворотами головы и даже ушами.

«Где твоя стая?» — спросил Вожак дрожавшего от страха и голода сына Дарки.

«Я живу один. Я родился среди людей и сначала рос вместе с братом среди собак», — ответил сын Дарки.

Волки зловеще зарычали, вплотную придвинулись к нему, готовые разорвать в клочья сородича, бравшега пищу из рук их злейшего врага — Человека.

«Он не наш! Смерть ему! Убьем его, Вожак! Он принесет стае несчастье!» — говорили они.

Сын Дарки задрожал еще сильнее и пригнул голову, почти касаясь шеей снега. Никто не учил его этому, его снова выручил инстинкт, который приказал пригнуть голову и не смотреть в глаза Вожаку. У волков этот жест — жест повиновения, признание силы соперника в споре за кусок мяса, за самку. Волка, опустившего перед противником голову, не убивают. Таков закон этого вольного племени.

«Кто давал тебе пищу? Где твое логово?» — спросил невозмутимый Вожак.

«Моя мать жила у Человека. Мое первое логово — жилище Человека. Но уже давно я сам добываю себе пищу. Прошло много дней и ночей с тех пор, когда я брал пищу из рук Человека. С той самой поры, когда в гнездах птиц появились птенцы».

«Чего же ты хочешь, рожденный в логове Человека?» — спросил Вожак.

«Я хочу охотиться с вами. Одному мне трудно и страшно. Я хочу охотиться с вами, — повторил сын Дарки и слегка приподнял голову — Я знаю, где много оленей».

Услышав про оленей, стая заволновалась, Это была радостная весть.

«Пусть. укажет дорогу. Пусть охотится с нами!»

«А знаешь ли ты, рожденный в. логове Человека, Главный закон стаи?» — переждав, когда успокоятся волки, спросил Вожак.

Сын Дарки покосился на окруживших его собратьев. Они злорадно ухмылялись в предвкушении неправильного ответа волка, рожденного в логове. Человека.

«Вожак, я не жил среди волков и не знаю этого закона. Но, даже не зная его, я готов подчиняться ему», — глядя в немигающие глаза Вожака, ответил сын Дарки.

«Главный закон стаи — повиновение вожаку. Нарушивший закон охотится в одиночку», — громким рычанием изрек Вожак.

«Я понял. Я повинуюсь тебе», — ответил сын Дарки.

«Мы принимаем тебя. Ты поведешь нас к оленям, — сказал Вожак. — Ты всегда будешь, идти впереди стаи. Отныне ты — глаза стаи. Понял, рожденный в логове Человека?»

«Да», — ответил глазами сын Дарки и хотел сразу же отойти, но Вожак недовольно заворчал.

«Стой! Я еще не кончил говорить. Когда кончу, скажу. Слушай еще: моя стая охотится на оленей Человеков, соблюдая Главный закон охоты — мы убиваем только слабых. Запомни: только слабых! И еще знай, рожденный в логове Человека, — волкам неведома жалость даже к своим братьям. Если Человек достанет тебя своим железным горячим клыком и ты запахнешь кровью — мы прикончим тебя. Если Человек настигнет железным клыком меня — ты вместе с другими разорвешь меня. Теперь ты узнал Главный закон охоты, и я спрашиваю: ты согласен ему подчиняться?»

«Согласен».

Так началась настоящая волчья жизнь сына Дарки.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Стая вышла на тропу охоты в полночь. Высокие облака заслонили луну и полнеба. Зато другая половина черного неба искрилась далекими звездами. Из страны Долгой ночи дул пронизывающий, ознобный ветер.

Заслышав перестук рогов бродивших оленей, Вожак остановился и взглядом послал вперед волчиц. Остальные затаились в засаде, расположившись друг от друга на расстоянии трех прыжков сильного оленя. Сын Дарки оказался между к Вожаком и Хмурым: так повелел Вожак.

Волчицы осторожно приблизились к табунку из семи голов, что. бродил поодаль от основного стада. Редкие выкрики пастухов были здесь едва слышны. Не пахло и собаками. Волчицы замерли в снегу. Ветер дул им в ноздри. Разведчицы об нюхивали каждого из семи ничего не подозревавших оленей. О, ветер приносил много запахов, он многое говорил волчицам. Он сообщил вскоре, что буро-белый однорогий самец совсем больной, Его-то и наметили в жертву волчицы, но пока не торопились, чутко вслушиваясь в звуки ночи.

Сын Дарки напрягся, косясь на Вожака, готовый по первому знаку предводителя, броситься на добычу. Ему очень хотелось доказать Вожаку и всей стае, что он — хороший охотник и собратья не пожалеют о том, что приняли в свою семью рожденного в логове Человека.

И долгожданный миг настал — прямо на засаду, отчаянно храпя, несся ошалевший от страха однорогий. Сзади него взвивались над сугробами темные гибкие тела волчиц.

Сын Дарки приподнялся, но грозный взгляд Вожака заставил его снова вжаться в снег.

«Рано!» — рыкнул Вожак, и голос его услышали остальные волки.

Рычание Вожака услышал и олень. Он шарахнулся в сторону, но было поздно — один из молодых волков прыгнул на него и, словно диковинный наездник, оказался на крупе однорогого…

Вскоре рожденный в логове Человека стал равноправным в стае. Самостоятельная трудная жизнь закалила его организм, его волю, сделала, храбрым, но в то же время и весьма осторожным на охоте. Он имел неоспоримое преимущество перед остальными членами стаи — совсем не боялся человека и потому смелошел на разведку.

Теперь сын Дарки редко голодал: стая успешно охотилась на оленей, убивая только слабых, больных.

Вожак был мудр: стая дважды подряд редко нападала на животных одного стада. Вожак водил ее по очереди к трем кочевьям. Правда, приходилось совершать большие переходы, питаясь в пути все больше полевками, но зато не особенно беспокоились пастухи, терпимо относясь к малым потерям.

…В апреле стая вернулась на Север. Почти все самцы еще раньше обзавелись подругами и теперь стали отцами семейств. Сын Дарки был еще молод и потому остался холостяком.

К зиме Вожак снова собрал их, и стая опять ушла из страны Долгой ночи и Прыгающих холодных огней в родные края сына Дарки.

Настала третья весна в жизни Крепыша. Теперь и он тоже был отцом семейства. Как и положено волку-отцу, он обеспечивал пищей и мать, и детей — троих сыновей и двух дочерей. Каждое утро он отправлялся на охоту в ожившую тундру, ловил гусей, уток, подкарауливал зайцев, куропаток и приносил добычу к логову — небольшой пещерке на берегу ручья. Он клал добычу у норы и отходил в сторону: вход в жилище ему был запрещен волчицей. Но чаще всего он охотился на жирных евражек: поедал их и, возвратясь домой, отрыгивал добычу — существует у волков и такой способ кормежки семьи.

Когда волчата впервые вылезли из логова, он радостно обнюхал их и лег, настороженно оглядывая окрестность. Неизъяснимая дотоле гордость заполнила его от кончика хвоста до ушей.

Через три дня он вспомнил слова Вожака о Главном законе волчьего племени. И напомнила ему о них мать его детей. Волчица была старше и мудрее.

Одна из дочерей родилась хилой, да к тому же колченогой: с вывернутой задней лапой.

Вскоре после того, как волчата стали играть возле логова, он заметил, что волчица косо посматривает на колченожку. Мать будто не замечала ее и не заступалась, когда более крепенькие братья и сестры начали всячески притеснять беднягу, то и дело отпихивая ее от сосков матери, Насытившись, четверка маленьких разбойников вновь затевала шумные игры. Любимой же их игрой стало поистине жестокое занятие — они поочередно, а то и все вместе принимались бить и кусать несчастную сестренку. Та жалобно скулила, искала защиты у матери, жалась к ней, но волчица, такая ласковая и внимательная к здоровым щенкам, раздраженно отшвыривала ее. Он, отец, несколько раз пытался заступиться за несчастную, но волчица с остервенением кидалась на него.

Однажды, вернувшись с добычей — крупным зайцем, сын Дарки увидел, как мать его детей что-то хищно пожирает. Подойдя поближе, отец увидел в пасти подруги заднюю изуродованную лапку. Он недовольно заворчал, но волчица грозно ощерилась и велела ему убираться подальше от логова…


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Прошло еще два года. В последний месяц осени Вожак снова повел свою стаю на юг. Как всегда, перед первым набегом на оленей он собрал около себя волков, чтобы объявить им свою волю и назначить разведчиков. К стаду, как и в прошлую зиму, отправился «глаза стаи» — сын Дарки; вместе с ним пошли два полуторагодовалых волка. Взобравшись на вершину пологой сопки, сын Дарки принялся осматривать окрестность, Приглядевшись, он заметил следы оленей у подножия соседней сопки и поспешил к ней. По тропке, проторенной им, следовала его помощники.

С вершины сопки олени, которые разбрелись по довольно просторному распадку, были хорошо видны. Наметанный глаз разведчика вскоре определил, что стадо охраняется почему-то очень усердно: среди оленей виднелись три пары пастухов, и у всех за плечами висели ружья. Обычно днем осеней охраняло гораздо меньше людей. Пастухи зорко следили за тем, чтобы животные не разбегались, держали их в едином клубке. Упрямцев; норовивших уйти подальше, немедленно возвращали собаки. Сын Дарки насторожился: что-то беспокоило его. Что? Он терпеливо всматривался в оленей, в Человеков и собак. Он всегда был осторожен, и его осторожность уже не раз выручала стаю. Но что это? Двое пастухов вдруг отделились от группы и стали подниматься на противоположную сопку. Кого они высматривают? Может, его с молодыми волками? Но как пастухи заметили их? Сын Дарки спрятался за камень и приказал сделать то же самое своим помощникам. Чем дольше он наблюдал за пастухами, тем сильнее становилось его беспокойство. «Глаза стаи» был уверен, что их, волков, ждут. Человеки встревожены, а это всегда опасно.

Один из молодых волков не выдержал соблазна, встал и начал спускаться: к подошве сопки подошла пара оленей.

«Назад!» — зарычал сын Дарки.

Молодой лишь покосился на него и упрямо продолжал спускаться, Он совсем не обязан во всем подчиняться этому красавчику. Подумаешь, какой «Вожак».

Сын Дарки, вздыбив на загривке шерсть, бросился за ним, настиг и полоснул зазнайку клыками по плечу. Молодой взвизгнул, отскочил. Его плечо побурело от крови.

Под вечер сын Дарки разыскал в тальнике Вожака, отдыхавшего после неудачной охоты на зайцев. Рядом с ним лежали три волчицы и два волка. Поодаль дремал Хмурый.

«Говори», — приказал Вожак.

Остальные волки встали возле них.

«Говорю, — ответил сын Дарки, — Охота будет опасной. Человеки и собаки встревожены. Они ждут нас».

«Они всегда ждут нас», — усмехнулся Вожак.

«Да, они всегда ждут нас», — подхватили остальные волкй.

«Братья, — сказал сын Дарки, — я родился в логове Человека, и первый кусок мяса я получил из рук Человека. Я жил с Человеками и потому говорю: пастухи и собаки ждут нас. Они встревожены. Если мы начнем охоту здесь — случится большая беда».

«Что же ты предлагаешь рожденный в логове Человека?» — спросил Вожак.

«Уйдем отсюда к Большим камням и поищем вольных оленей. Или другое стадо, где Человеки нас не ждут».

Стая недовольно заворчала:

«Мы голодны. Уже три дня и три ночи мы питаемся только мышами. Но мы — волки, а не жалкие лисы или вонючие росомахи. Вожак, мы говорим: рожденный в логове Человека стал труслив. Он стал плохими «глазами стаи»!»

«Ты сказал?» — спросил Вожак.

«Да», — ответил сын Дарки,

«Когда тьма накроет тундру, мы выйдем на тропу охоты, Я сказал», — изрек Вожак.

«Я подчиняюсь, — обиженно ответил «глаза стаи». — Но помните: я предупреждал вас!»

…Короток зимний день на Камчатке, особенно на севере ее. Короче клюва куропатки. И ночь совсем скоро бесшумным крылом совы накрыла тундру и горы.

Волки темными призраками направились к стаду.

Как всегда, первыми почуяли опасность собаки. Они беспокойно забегали между оленей, стали жаться к пастухам, перекликаясь между собой: «Ветер принес запах волка! Волки подходят! Волки!»

Сын Дарки шел рядом с Вожаком. Поняв, о чем перекликаются собаки, он тихо, чтобы другие не услышали, сказал:

«Вожак, собаки уже знают о нас и предупреждают друг друга, Я понимаю собачий язык».

Вожак презрительно ответил:

«Зато их язык не понимают Человеки. Неужели ты не знаешь об этом? Ты стал очень осторожным, рожденный в логове Человека».

По сторонам от них светились глаза остальных волков. Сыну Дарки показалось, что слова Вожака услышали волчицы, которые держались ближе других.

«Я не трус. И я докажу тебе это. Я нападу первым»!

«Нападай!» — милостиво разрешил Вожак.

«Я подчиняюсь. Но раньше ты доверял мне, слушал мои советы и не обвинял меня в трусости, А сейчас ты смеешься над моей осторожностью. Почему?» — все же спросил «глаза стаи»»

Вожак помедлил с ответом. Как сказать правду этому красавчику? Да, раньше он всегда соглашался с ним, с сыном Дарки. Соглашался потому, что он, Вожак, был еще силен и не боялся получить отпор от любого члена стаи. Но сейчас… Сейчас он постарел и вынужден все чаще и чаще идти на поводу стаи, чтобы угодить ей, ибо место вожака — почетное место и на него всегда много желающих. Вожак — это власть, почет. Лучший кусок мяса — его. И самая молодая и красивая волчица — тоже его. Она доставалась ему без боя, не как другим… Вожак ничего этого не сказал сыну Дарки. Он сказал другое:

«Стая уже давно не ела мяса оленей. Если мы этой ночью не добудем его, завтра братья и сестры начнут жрать друг друга…»

Сын Дарки сразу наметил в жертву слабенькую важенку и, пригнув голову, помчался к ней. Рядом с ним бежали молодые волки.

Важенка, словно пойманная на бегу чаутом пастуха, рухнула на снег, оглушенная мощным ударом волка.

Обезумевшие от страха олени, хрипя и стуча рогами друг о друга, понеслись прочь. Земля загудела, задрожала от бешеного галопа перепуганных насмерть животных».

Вожак ворвался в живое хрипящее месиво стада и нацелился на старого самца с огромными рогами. Охваченный приступом азарта, он, как в молодые счастливые годы, напряг мышцы и высоко прыгнул, чтобы упасть на хребет оленя, но промахнулся — олень отпрянул, и Вожак шмякнулся на утрамбованный сотнями копыт снег. И почта сразу он услышал хлесткий выстрел, потом еще один. Высрелы гремели отовсюду. Два матерых волка и одна из волчиц вздрагивали в предсмертных судорогах,

Сын Дарки не ошибся: пастухи ждали волков. Три ночи назад другая стая напала на стадо и нанесла ему чувствительный урон. Те волки охотились, нарушая Главный закон охоты, и потеряли в ту ночь четырех сородичей. Теперь стая была далеко отсюда.

Сын Дарки мчался без оглядки. За ним бежали уцелевшие собратья. Над их головами пели жестокие песни смерти пули пастухов. Позади слышался захлебывающийся лай собак. Сын Дарки вдруг резко повернул к сопке, с которой утром наблюдал за оленями, и крупными скачками полез наверх. Остальные повторили маневр своего товарища.

Собаки вскоре отстали: они были храбры, только чувствуя рядом человека.

Сын Дарки достиг вершины, над которой, как обычно, гуляли разбойные студеные ветры. Он лег между камней. Рядом улеглись уцелевшие волки, виновато косясь на рожденного в логове Человека.

«Я буду говорить», — сказал сын Дарки. Волки оглянулись на притихшего Вожака.

«Говори», — разрешил тот.

«Человеки убили трех наших сородичей, — начал сын Дарки. — Они умерли потому, что мы забыли Главную истину: в тундре, в горах, в лесах самый умный и сильный — Человек. Человек — властелин всего, ибо он — держатель огня. Человек приручил диких оленей, и олени повинуются ему. Он заставил служить себе собак, а род собак идет от рода волков. Никому из зверей не дано сравниться с Человеком, хотя Человек в силе и ловкости уступает многим. Сила Человека — в его голове. Человеки — пастухи стада, на которое мы нападали сегодня, — знали о нас, они были готовы. Вожак не послушал меня, рожденного в логове Человека».

«Да, это так», — горестно выдохнули волки.

«Почему пастухи знали о нашей стае? Кто их предупредил?» — спросил Вожак.

«Не знаем», — глухо ответила стая.

«Я знаю, — ответил сын Дарки. — Здесь охотилась другая стая. Она пришла в эти края раньше нас. Эта стая нарушила Главный закон охоты — она убила не слабых, а самых сильных, жирных оленей. Убила не только ради того, чтобы насытить желудок. Волки той стаи либо бешеные, либо бешеный у них вожак. Стая убила очень много оленей, и Человеки в этом краю теперь будут мстить всем волкам. Гремящие палки пастухов далеко плюются железными горячими клыками, и нет волка, который не боится их песен смерти».

«Да, это так», — согласилась стая.

«Человек — властелин всего, и он тоже знает законы жизни. Он пасет оленей, чтобы есть самому и кормить своих детей. Он знает, что волки не всегда его враги. Он знает: мы чаще убиваем только слабых оленей, укрепляя остальных, и он готов делиться с нами, если мы честно соблюдаем Главный закон охоты. Но если мы нарушаем закон — нас ждет смерть! Так было, так будет, волки!» — закончил свою речь рожденный в логове Человека.

«Откуда ты узнал о чужой стае?» — угрюмо спросил Хмурый.

«Вчера, когда я с меньшими братьями шел к оленям, я заметил старый след чужого волка, — ответил «глаза стаи». — А когда увидел встревоженных пастухов и собак, я догадался, что здесь произошло».

                                       

«Почему ты не сказал так перед охотой?» — не унимался Хмурый.

«Я предупреждал. Я отговаривал Вожака, когда мы уже вышли на тропу охоты. Я предупреждал, но Вожак назвал меня трусом. Вы знаете: я не трус, хоть и родился в логове Человека. Я поступаю так потому, что не хочу напрасных жертв. Вожак не послушал меня. Не послушал того, которого сам назначил «глазами стаи».

Вожак, настороженно слушавший рожденного в логове Человека, при этих словах напрягся, готовый в любой миг к бою. Что решит стая? Неужели ему придется драться с этим сильным красавцем?!

«Голод еще больше раздирает наши желудки, а стая стала маленькой», — вздохнула старшая из оставшихся двух волчиц.

«Куда мы пойдем?» — спросил Хмурый.

«Надо уходить из этой Долины смерти. Мы должны найти вольных оленей», — ответил сын Дарки.

«Но вольные олени совсем не такие, как олени Человеков. Они бегают быстрее нас», — возразил Хмурый.

«К тому же нас осталось так мало, — подала голос старшая волчица. — Маленькая стая — слабая стая. Надо поискать другое стадо оленей Человеков!»

«Нет, слух о двух волчьих стаях пронесется по тундре быстро, как ветер. Человеки в этом краю нас ждут повсюду, — ответил сын Дпрки. — Еще одна такая охота — и нас всех достанут горячие клыки. Братья, надо искать вольных оленей. Надо, чтобы Человеки и собаки этой Долины смерти успокоились и поверили, что мы ушли из этих мест. И мы уйдем, но мы вернемся. Пусть снег хорошо спрячет наши следы. Пусть Человеки обретут покой. Нам предстоит тяжелая охота. Что думает Вожак?» — обратился он к предводителю.

Тот сразу расслабился: нет, рожденный в логове Человека не покушается на его место.

«Ты хорошо сказал», — с достоинством ответил Вожак.

Только через две ночи на третью в глухом распадке стая напала на следы небольшого стада диких оленей. Волки совсем вымотались, и в глазах у них плескалась затаенная ярость. Голод сделал их злобными, раздражительными.

Заметив следы, Вожак приказал «глазам стаи» идти по ним дальше одному. На разведку.

Сын Дарки долго шел по следам дикарей и наконец при свете яркой луны увидел небольшое стадо. Олени лежали на снегу. Только их вожак, крупный самец с огромными рогами, как и подобает предводителю, стоял на страже, чутко вслушиваясь в шорохи ночи.

Сын Дарки обежал стороной отдыхавших оленей. Нет, Человеков и собак не было рядом. Он вернулся.

Стая радостным воем встретила добрую весть о диких, оленях.

Вожак оленей почуял опасность, когда стая подошла уже совсем близко. Он громко фыркнул и понесся прочь от страшных огоньков — волчьих глаз. Остальные олени, будто совсем и не дремали, резво вскинулись и бросились за вожаком.

Это были сильные, здоровые дикие олени. И бежали они неутомимо — куда быстрее и легче домашних собратьев.

Сыну Дарки пришлось здорово попотеть, прежде чем он догнал беременную оленуху. Напружинившись, он прыгнул и в полете успел настичь жертву. Вцепившись в круп оленухи, «глаза стаи» завалил ее, а подоспевшая волчица вцепилась ей е горло.

Почуяв запах крови, подскочили остальные и стали рвать на части еще живую оленуху…


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Из страны Долгой ночи пришли крепкие морозы. Снег сделался колким. Бегать по такому снегу стало трудно — он жег подушечки лап. А бегать Вожаку и его стае приходилось теперь много. То небольшое стадо оленей-дикарей, которое нашел рожденный в логове Человека, умчалось к Большим камням, а других оленей поблизости не было. Хорошо еще, что немало зайцев обитало в этих местах. Как всегда, выручали полевки. Но поймать зайца в глубоких снегах удавалось не каждому и не всякий день, А полевка слишком ничтожна, чтобы насытить волка.

Вожак замечал, как день ото дня все раздраженнее, злее становились его волки. Они грызлись между собой по пустякам и злились на него. Голодный всегда ищет виноватого в том, что его желудок пустой. Стая винила во всем предводителя. Особенно косо смотрел на Вожака Хмурый.

Вожак все видел и много думал. Он думал даже во сне. Думал о том, как встать на удачную тропу охоты, чтобы накормить мясом себя и голодных собратьев: Искать вольных оленей? Но на них и летом-то охотиться трудно, а зимой и подавно. К тому же стая уменьшилась. Напасть на оленей Человеков? Нет, слишком мало времени прошло с той роковой охоты… Тем более что чужая стая наверняка по-прежнему озлобляет пастухов своими набегами, нарушая Главный закон охоты.

Однажды стае как будто снова повезло — она наткнулась на одинокого большерогого домашнего оленя.

Месяц назад этот сильный, крупный самец сбежал из табуна. Сбежал, сманив с собой маленький косяк важенок. Не он первый убегал так.

Большерогий оторвался от табуна на рассвете короткого дня, а к ночи разыгралась сильная пурга, и в белой круговерти самец растерял своих подруг. Может, они вернулись в стадо, а может, пристали к дикарям. Он остался один. Познав радость вольной жизни, сильный олень не захотел возвращаться в родное стадо и теперь бродил по распадкам и сопкам, чутко прислушиваясь к каждому шороху. На него-то и наткнулась стая. Волки кинулись на легкую добычу со всей яростью, что скопилась в их голодных желудках. И казалось, бедняге совсем немного осталось наслаждаться вольной беззаботной жизнью… Но олень недаром прожил месяц на свободе, в одиночестве: еще издалека он услышал хрип, вырывавшийся из глоток бежавших волков, а потом и увидел их. Олень высоко подпрыгнул и стремглав понесся в глубину распадка.

Волчицы, зашедшие раньше ему в тыл, бросились наперерез, но большерогий, снова подпрыгнув, кинулся к ближней сопке и легкими прыжками стал взбираться на нее.

Стая долго гналась за ним, и временами казалось, что она вот-вот настигнет добычу. Однако олень был здоровый, полный сил и в конце концов ушел от погони.

Если бы самый выносливый пастух прошел путь от начала охоты стаи и до того места, где Вожак остановился, приказав тем самым кончить безуспешную охоту, то тому пастуху пришлось бы идти два дня. А за один зимний день даже не очень молодой пастух мог пройти на лапках-снегоступах четыре раза по десять верст. Да, волки Севера сильны и выносливы…

Когда мутное солнце тяжело приподнялось над белой холодной страной, Вожак собрал стаю.

«Слушайте меня, — сказал он. — С той ночи, когда горячие клыки пастухов убили наших братьев, удача отвернулась от нас».

«Да, это так, Вожак. Скоро мы все подохнем от голода, и наши тела расклюют вороны и сороки, разорвут вонючие росомахи», — угрюмо ответил Хмурый.

«Мы потеряли следы вольных оленей, мы не можем теперь нападать на оленей, которых охраняют Человеки и собаки», — продолжал Вожак.

«Да, это так», — сказала молодая белая волчица.

«Как будем жить дальше, Вожак?» — спросила старшая волчица.

«Надо снова встать на тропу охоты. Надо охотиться на оленей Человеков», — прорычал Хмурый, который больше всех терзался от голода.

«Нас мало, — спокойно ответил Вожак. — Малая стая — слабая стая».

«Твоя осторожность, Вожак, непонятна. Мы хотим мяса!» — бросил вызов Хмурый.

«Мяса! Мяса!» — подхватили остальные. Все, кроме рожденного в логове Человека.

«Я тоже хочу мяса! Слушайте меня!» — Вожак посмотрел в глаза каждому, и никто не выдержал его взгляда. — Я спрашиваю: кто сильнее и умнее в тундре, в лесах и горах?»

«Человек! Человек!» — дружно ответила стая. И смолкла, ожидая, что дальше скажет Вожак. Какое-то смутное беспокойство охватило волков.

«Так пусть в нашей стае будет Человек!» — тихо объявил Вожак.

«Человек?» — попятилась от него молодая волчица.

«Человек?!» — встрепенулся Хмурый.

«Вожак, твой ум помутился от голода, — крикнула старшая волчица. — Волки, наш Вожак болен! Человек никогда не станет волком, как и волк — Человеком!»

Среди стаи поднялся переполох.

«Я говорю!» — рявкнул Вожак, ощетинив загривок.

Стая смолкла.

«Я говорю: тот Человек, которого мы возьмем в стаю, будет жить по законам стаи. Он подчинится нам, ибо все живое хочет жить! Мы должны заманить в стаю Человека — Охранника оленей, иначе подохнем с голода. Или будем жрать друг друга, пока не останется последний, самый сильный из нас».

«Ты хочешь совершить невозможное, Вожак», — осмелилась подать голос молодая волчица.

«Тише, волки! — вдруг сказала старшая волчица. — Тише! Я вспомнила: так уже было! Я вспомнила рассказ старого волка, которого давно нет в живых. Так было: Человек жил с волками предками нашей стаи. Так было!»

«Было? — удивился Хмурый — Но как же мы заманим Человека? Как, Вожак? Человек — не собака».

«Ты забыл, брат, что у волка, кроме клыков и когтей, есть еще глаза, — тихо, словно остерегаясь, что его могут подслушать, ответил Вожак. — Человеки боятся наших глаз. Я знаю. Я кончил!»


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Старый пастух Кутувье ехал с кочевья в стойбище проведать внуков. Пара крупных однорогих оленей без труда тащила легкие аргизы[8]. Колокольчики, подвязанные к шеям животных, весело звенели в морозном воздухе, заставляя замирать куропаток, сидевших на заиндевелых сучьях тальника. И аргизы были легки, и старик-хозяин. Он и в молодости был худ и легок, а к старости и вовсе усох. Недаром, видно, при рождении назвали его Кутувье[9]. Но он был еще бодр и пока не собирался в «верхнюю тундру». У него даже сохранились почти все зубы, и ел он так же быстро, как в молодости. Э-э, если бы он собирался к «верхним людям», разве бы пас он оленей богача Вувувье, разве отправился бы один в дальнюю дорогу домой, чтобы привезти внукам мяса?

Мороз спрессовал снег в льдинки, загнал зверей в норы, но он, Кутувье, все равно едет. Что ему Мороз? На нем почти совсем новая кухлянка ей всего пять зим. А ноги упрятаны в мягкие чижи[10], а чижи — в крепкие торбаса. А еще на нем теплые канайты[11]. И пусть ресницы склеил иней, а бороденка и усы превратились в сосульки, но он все равно едет в стойбище проведать внуков. Он везет им много мяса — половину оленя с головой, чтобы внуки с матерью, его дочерью, вдосталь помозговали — насладились свежими мозгами. Но больше мяса внуки обрадуются новым ножам, которые он выменял у охотников на двух соболей.

Кутувье посмеивался над морозом и мурлы­кал хвастливую песню. А что? И похвалиться можно: оле­ни, зайцы и куропатки никому не расскажут.

Вот какую песню он пел:

Зря ты злишься, мороз.
Не достанешь меня.
На мне кухлянка теплая
И малахай[12] теплый.
Зря ты злишься, мороз.
Не боюсь я тебя.
У Кутувье самые красивые и сильные олени,
У Кутувье самые легкие и крепкие аргизы.
Вот доеду я до Медвежьей горы,
Разведу костер и почаюю.
Чай нагреет мой живот, и мне будет совсем хорошо.
Потом я разгребу снег лягу спать.
Когда встану, снова почаюю
И завтра к полудню буду дома.

Звон колокольчиков сопровождал нехитрую песню Кутувье, и звон был слышен далеко-далеко в продрогшей тундре.

На небе давно уже улыбался молодой месяц в окружении красавиц звездочек. Кутувье посмотрел на него, потом на горизонт.

— К утру ветер прилетит, — сообщил он новость олешкам и легонько толкнул хореем[13] белого в крестец. — Совсем лентяем стал, зажирел.

Олень боязливо покосился на хозяина и слегка прибавил шаг, увлекая второго, палевого. «Динь-динь-динь», — неслось по тундре.

— Ещё немного проеду и чаевать пора. Спать надо, — пробурчал Кутувье.

Вот и гора Медведь.

— Надо почаевать, — сказал Кутувье и притормозил ход оленей. Он снял алыки[14] и пустил животных пастись. Потом вынул из деревянных ножен, обшитых лахтачьей золотисто-желтоватой шкурой, пареньский нож, разгреб бугор, освободив кедрач от зимнего покрывала, нарубил веток и ловко настрогал стружек-завитушек. Вскоре в неглубокой снежной лунке затрепетали язычки огня, и густой белый дымок столбиком потянулся к небу, мигавшему старику звездочками-серебринками. Среди замерзшей от мороза тундры разгорелся костерик. Кутувье набил чайник снегом и пристроил его на огне. Потом вынул из походной сумки вяленое мясо, железную коробочку с чаем и присел возле костра. Как завороженный, смотрел он на пляску огня, и понемногу думы его унеслись в далекие молодые и счастливые годы. В последнее время он все чаще вспоминал себя молодым. «Видно, скоро к «верхним людям» уйду», — вздыхал он. Но стоило ему присесть возле костра после дежурства в стаде, как снова неудержимо погружался в реку Времени. Ему было приятно плыть по этой волшебной реке. Чаще всего вспоминал, как встретил однажды в чужом стойбище круглолицую красивую девушку Нутенаут, дочь пастуха Милюта. Он потерял покой и сон и успокоился только тогда, когда Нутенаут перешла в его ярангу. Он отдал отцу её большой выкуп — десять оленей, жирных, молодых. Да, тогда ему пришлось взять в долг у богача Мулювье десять оленей и потом два года отрабатывать за них. Но он, Кутувье, не жалел: дочь Милюта оказалась хорошей женой. Нутенаут родила ему троих сыновей и одну дочку — и всех сохранила. О, вырастить четверых детей в тундре очень трудно — столько болезней подстерегает зимой и летом! Спасибо шаману Котгиргину. Когда дети болели, шаман выгонял из них злых духов ударами бубна и разными травами. О, Котгиргин знает силу каждой травы. Шаман многих младенцев их рода спас от смерти. Сыновья, как подошло время, разбрелись по тундре, свили свои гнезда, и теперь у Кутувье есть родные чумы в Ачайваяме, в Риккиниках, в Пахачах.

А дочь осталась в родном стойбище. Ее взял в жены бедный пастух Вуквутагин. Кутувье отдал дочь дешево — всего за пять оленей. Отдал бы ее и совеем даром, потому что Вуквутагин был сильным и справедливым парнем, но обычай есть обычай. А как они радовались со старухой, когда дочь родила сразу двух внуков!..

Крышка чайника весело затренькала. Старик бросил драгоценную щепоть чая в бурлившую воду и тут услышал испуганное фырчанье оленей. Кутувье привстал, силясь рассмотреть того, кто вспугнул животных. «Наверное, пакостница кэпэй[15] пришла», — подумал Кутувье. Но тут он разглядел, что олени, испуганно храпя, бросились в темноту. Сердце у старика замерло. Он потянулся к старенькому ружью, что было привязано к аргизам вместе с мешком, в котором он вез гостинцы. Вдруг страх сковал его тело: он увидел светящиеся глаза-огоньки. Огоньки словно плясали и неумолимо приближались к нему.

Зашипел, запарил почти догоревший костерок — это завалился набок чайник, уже еле державшийся на углях. И без того чуть не умерший от страха старик совсем закоченел от ужаса: огонь был его единственной надеждой на спасение. Кутувье закрыл глаза и тут услышал протяжный вой, похожий на плач. Старик упал на колени и увидел их!

Подняв морды к звездному небу, волки пели свою жуткую песню. Оборвав ее, они ткнулись мордами в снег и, вытянув шеи, чуть приблизились к застывшему в ужасе старику. Но они не бросились на него. Словно по команде, волки снова задрали морды и завыли, а кончив, еще приблизились, сужая круг. И опять они ткнулись мордами а снег, и опять к далекому черному небу понеслась их печальная страшная песня. Душа Кутувье прощалась с телом. Однако он был еще жив, потому что видел мерцавшие зеленоватыми огоньками глаза волков, видел, что звери почти ползком приближались к нему. Потом волки завыли снова, все так же жутко, протяжно, словно оплакивали его уход к «верхним людям»… Но Кутувье больше не слышал плача стаи, он оглох, превратился в камень — разум его помутился…

Сколько он находился в беспамятстве, не помнил. Когда очнулся, то никак не мог поверить, что жив, что не в «верхней тундре». «А может, «верхняя тундра» такая же, как на земле Кутха?[16] Но шаманы говорят, что в «верхней тундре» звезды близко, а здесь они все так же далеко…» Боясь пошевелиться, старик покосился на то место, где только что сидел большой страшный волк, который подошел совсем близко. Кутузье помнил, что, уже проваливаясь куда-то в темноту, вдруг почувствовал, как лицо обдало горячим дыханием зверя. Вот и след, но самого волка не было. Кутувье оглянулся. Никого. Тихо. Так тихо, что слышен шорох звезд. Тогда он покосился на то место, где горел костер. Крохотный уголек, будто волчий глаз, светился в снегу. «Неужели я все еще на земле предков?» — опять удивился старик. Хотел пошевелиться, но побоялся. Ждал, что вот-вот снова услышит страшную песню волков и острые белые зубы вцепятся ему в горло. Но тундра не отозвалась ни единым звуком. Затаив дыхание, Кутувье пошевелил рукой, потянулся к ножу. Нащупав холодную рукоятку, старик немного осмелел, приподнялся. Нет, волков рядом не было! «Почему они меня не разорвали?» — удивился Кутувье и робко ощупал себя» Значит, он еще живой и стоит на той земле, где родился?! Значит, волки пощадили его! Почему? Ведь он слышал их песню смерти, видел их, как видит сейчас аргизы. «Ой-е! А может, это не волки обнюхивали меня, а кала?![17] От страха и холода лицо его закоченело.

Живой хочет жить. Старик рванулся к аргизам, обрезал ремень, которым было привязано ружье, схватил его и озираясь по сторонам, шагнул к кедрачу. Он разгреб снег и нарезал много пушистых, упругих пахучих веток. В безмолвной, призрачной от белого снега тундре вскоре весело загорелся, затрещал большой костер.

До рассвета горел огонь Кутувье, и только когда в белесом небе растаяли звезды, старик взвалил мешок на спину, встал на лыжи и поспешил к стойбищу. Чайник он привязал к ремню, рядом с ножом. Без чая, однако, зимой далеко не уйдешь.

К вечеру следующего дня в яранге Вуквутагина было тесно от людей. Посреди яранги горел костер. Огонь лизал прокопченные бока большого котла, в котором варилось мясо. На почетном месте сидел Кутувье. Рядом с ним пристроились самые уважаемые, самые мудрые старики стойбища. Старость сделала мудрецов в чем-то похожими друг на друга: их лица, темно-коричневые от ветров и ярких лучей солнца, с реденькими бороденками и усами, были измяты морщинами, словно снег в стойбище следами нарт.

Кутувье начал рассказывать о встрече с волчьей стаей. Как всякий северянин, он говорил тихо, неторопливо. Когда же закончил свой удивительный и страшный рассказ, в яранге стало шумно:

— Ой-е! Ай! Ой-е!

Кутувье гордо оглядел гостей, ребятишек, которые, так и забыв закрыть рты, испуганно глазели на него,

— О, волки умеют заколдовывать людей. Я знаю, — сказал Кованна, самый древний из стариков.

— Но почему они меня отпустили? Почему не разорвали меня, Кованна? — спросил Кутувье. — Ты много волков повидал, много убил за свою долгую жизнь.

В яранге стало тихо.

— Почему? — Кованна закрыл глаза, пустил клубок дыма из маленькой трубки. — Старый ты, мясо у тебя старое, плохое… Стае нужен был человек сильный. А ты — старый, — закончил Кованна и прикрыл веки…

— Человек?! — испуганно зашептали в яранге.

Рядом протяжно, тоскливо завыла чья-то собака. Все замерли. Страх вполз в ярангу Вуквутагина.

…Мудрый Кованна оказался прав: приблизившись к обмершему от страха пастуху, Вожак почуял старость. Да, старое тело пахнет совсем не так, как молодое. К Человеку приблизились и остальные волки. Они настороженно косилить в сторону почти потухшего костра. Огонь всегда страшен волку… Огонь — это смерть, и только Человеку он подвластен.

«Этот Человек стар. Он не поможет нам», — сказал Вожак, еще раз обнюхав лицо Кутувье.

«Надо догонять его оленей», — подал голос Хмурый.

«Мы догоним их. Я кончил», — дал команду Вожак, и стая бросилась по следам убежавших оленей.


ГЛАВА ВТОРАЯ 

Пастух Атувье жил на свете двадцатую зиму. Он был высок, но худ, пастух Атувье, сын пастуха Ивигина. Однако, глядя на него, старики многозначительно покачивали головами: через два три лета этот парень станет первым борцом рода. Настоящим богатырем, ибо у сына Ивигина была широкая кость. А мясо нарастет. О, Атувье будет великим, непобедимым борцом. Старики это знали, мудрые старики давно предвидели это. По обычаям предков, которые раньше часто воевали с соседними племенами, родовые советы стариков при рождении мальчика определяли его судьбу. По строению тельца новорожденного они безошибочно определяли, кем он будет для рода — борцом, бегуном или метателем копий и камней. Согласно их приговору, опытные мужчины-бойцы исподволь готовили мальчика к будущим боям и состязаниям в том виде, в котором он мог отличиться. Если род имел непобедимого борца, бегуна или метателя, тот род был счастлив. Такой род уважали и побаивались.

Уже сейчас Атувье на целую голову был выше самого высокого взрослого пастуха. Он был худ, но ловок, сын Ивигина. Настоящий пастух. Его чаут не знал промаха, его ноги не знали устали. Но Атувье был беден, потому что бедным был его отец Ивигин. Уже четыре лета и четвертую зиму пасет Атувье оленей богача Вувувье за долги отца. Когда-то отец Вувувье, богач Мулювье дал взаймы пятнадцать оленей бедному пастуху Ивигину, чтобы тот смог отдать выкуп за невесту. Через три года Ивигин расплатился с Мулювье, который вскоре ушел к «верхним людям». Но наступили плохие времена: коварная копытка, бич оленей, унесла в две зимы все богатство Ивигина — семь голов. И снова Ивигин, чтобы не умерли с голода жена и два сына, вынужден был идти на поклон к богачу. Теперь уже к Вувувье — сыну Мулювье. О, богачам никакая копытка не страшна — у них всегда много оленей. А Ивигину нужно было кормить еще и своих родителей. Большая семья ест много мяса и рыбы. Вувувье дал десять оленей, но за это Ивигин должен был три лета и три зимы пасти его табун.

Летели годы, как гуси на юг, — быстро, неудержимо, а Ивигин никак не мог выпутаться из долговых силков. Рано ушел от отца старший сын Иттык. Вырос Иттык сильным. А что толку? Сильный, а бедствует, как и отец. Да-а, не в силе счастье. Вон Вувувье — и ростом немного выше оленя, и кривоног, и косит одним глазом, а очень многие на долговой веревке у него ходят. Вот и он, Атувье, уже четвертую зиму его оленей пасет вместе с оленями своей семьи. За одну еду пасет он оленей богача. Как и многие мужчины стойбища Каиль. А не хочешь пасти оленей Вувувье — уходи. Только разве прокормится семья своими оленями?

Много в краю зажиточных оленных людей, но Вувувье — самый богатый. О-очень богатый! У него в яранге, говорят, есть большое-большое зеркало, в котором человек виден с головы до ног. За него Вувувье отдал американу купцу Чарле гору соболей, лисиц и песцов. Еще бы! Чарля за маленький осколочек хитрого стекла берет по одному соболю и связке горностаев. А тут такое зеркало! Еще в яранге Вувувье, говорят, на самом видном месте висит диковинная, оч-чень дорогая одежда — из черной крепкой материи штаны и пи-иджак. На пи-иджаке два ряда блестящих железных пуговиц. Это ему русский купец Елохин привез. Сказал, что такую одежду носят оч-чень важные начальники — «пошталёны». Видно, поэтому одежда таких громадных размеров — Вувувье она шибко велика. Но богач все равно нос задирает и летом часто прогуливается в пи-иджаке, который ему до колен. Рукава он, правда, заворачивает. Ух, какой он тогда важный! Да-а, богатый Вувувье! Однако очень жадный. У него две жены, и в его яранге всегда праздник: каждый день он ест печень оленя, каждый день мозгует, обжирается нежным нерпичьим жиром. Вувувье — большой человек! Он дружит с самим американом Чарлей — богатым заморским купцом. От Чарли Вувувье привозит со своими слугами порох, патроны, бисер, сахар, осколки зеркал, разную материю… И самое большое богатство — винчестеры и ножи. Ай-ай-ай, какие винчестеры! Никакой медведь с ними не страшен, никакой волк. Только сильно много берет за них Вувувье. Ой, много надо добыть пушнины, чтобы винчестер заиметь! Только у Киртагина винчестер имеется. О, Вувувье привозит от американа Чарли еще «огненной воды». Вувувье приезжает из своего стойбища в их стойбище и дает «огненной воды» самым красивым девушкам, которые с ним ложатся спать.

Да, богатый Вувувье. Однако очень жадный. Собакам Вувувье куда как лучше живется, чем им, его пастухам. Кухлянки у них старые, торбаса старые. А еда? Хорошо, если зайца из петли вынешь или куропатку подстрелишь. Еще лучше, когда снежного барана кто добудет. Не то совсем плохо — каждый олень у Вувувье на счету. Если зарежешь больше того, что он велит резать на прокорм пастухам, — сразу долг набавит. Скоро свой семейный очаг разводить Атувье, но где взять оленей, чтобы за невесту Тынаку выкуп отдать? Вон их сколько в табуне да почти все хозяйские. Э-э, богата тундра, но не всех ее богатства греют. И почем так? Одним богатство навалом — словно кета на нерест идет, а для других мимо проплывает…

— Эй, Атувье, ты чего стоишь, как глупая евражка? — окликнул парня Киртагин пожилой, но еще крепкий старший пастух. — Иди заверни вон тот косяк, который увел пятнистый самец. — Голос у Киртагина сердитый. Начальник. Хозяйский верный пес. Старается угодить богачу Вувувье. — Не иначе этот шатун надумал из стада уйти, — крикнул Киртагин. — Иди заверни.

Пятнистый, белый с бурыми пятнам большерогий самец уже второй день норовил уйти подальше. Да еще сманивал оленух. Хитер.

Атувье потуже завязал ремешки лапок-снегоступов и пошел к невысокой, словно горб костлявого медведя, сопке, куда направлялся ленивой походочкой пятнистый самец, уводя послушных самок. «Горб» стоял рядом с другой сопкой, почти отвесной со стороны «горба». Атувье назвал ее «клювом».

Огромное малиновое солнце уже присаживалось на острые зубцы хребта, готовясь на покой. Короткий, как вздох оленя зимний северный день умирал на глазах.

Атувье ходко зашагал вслед за косяком и вскоре нагрелся. Пот солеными капельками стал собираться в уголках рта. Брови и ресницы еще гуще обросли инеем.

Он почти догнал косяк, когда самец будто издеваясь над ним, прибавил ход; трусцой поспешил к сопке.

«Э-э, пятнистый, а ты и впрямь надумал дикарем стать», — испугался Атувье. Испугаешься, если столько оленей уйдет стада. Тогда долго еще на Вувувье работать придется. Киртагин не промолчит все расскажет. «Придется на сопку подниматься», — вздохнул Атувье. Он безошибочно определил, что пятнистый пойдет по распадку между «медвежьим горбом» и «клювом». На «клюв» пятнистый полезет — слишком крута сопка. Олень не баран.

Пастух не ошибся: самец ходко направился к распадку. Пришлось и Атувье торопиться. Парень начал резво взбираться на сопку, чтобы опередить уходивших оленей. Взойдя на макушку «горба», Атувье постоял, обдуваемый сильным ледяным ветром, отдышался и заторопился вниз: день угас, и белые чистые снега стали призрачно-голубыми.

Атувье успел. Едва он спустился, как из-за мыска сопки показался пятнистый.

— Кха! Кха! — закричал Атувье, размахивая неразлучной палкой.

Пятнистый замер, косясь на пастуха. Он, похоже, очень удивился такому повороту события и теперь, видимо, размышлял, что же ему делать. Подумав, все-таки решил не подчиняться и попробовал обойти стороной преследователя, но Атувье решительно шагнул навстречу пятнистому и вновь взмахнул палкой. Олень дернулся и повернул, налетев на шедшую за ним оленуху.

Довольный собой, Атувье медленно шел за оленями: пока взбирался на сопку, устал маленько.

Олени тоже не торопились и часто останавливались, разгребали снег, чтобы щипнуть разок-другой ягеля. Олени Севера вообще бережно, аккуратно берут еду со «стола» тундры. Летом они ягель мало едят — предпочитают грибы, траву и листья кустарников. Листья тоже отрывают аккуратно: несколько листочков с одной ветки, несколько с другой. О, они мудры, олени Севера. Они знают, что очень медленно затягиваются любые раны на теле тундры. Ожог от пастушьего костра долгие годы будет держаться незаживающей язвой на ее зеленом тонком ковре; содранный копытом бегущего оленя или ножом человека лоскут мха затягивается новой заплатой не в одно лето. И не в два. Медленно, туго растут в ней деревца и кустики. Мимолетна здешняя северная весна, коротко лето. Слишком мало живительного тепла отпускает природа для роста зелени. А без большого тепла быстро ничто не вырастет. Видно, олени лучше людей это понимают. Потому-то так бережно и берут они у своей кормилицы ее дары.

Атувье не торопился сам и олешек не погонял. Разве что незлобиво покрикивал иногда на пятнистого, видя, как тот все норовил в сторону, на сопку податься.

Стало совсем темно. Хорошо, что из-за облаков луна показалась,


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вожак первым встал на следы только что прошедших оленей. По бокам пристроились молодые и рожденный в логове Человека. Хмурый и волчицы поднялись немного вверх: оттуда они уже хорошо видели Атувье.

Пастух почувствовал, что лапка-снегоступ на левой ноге начала вихлять. Он опустился на колено: конечно, ослаб ремешок на щиколотке. Узелок покрылся льдом, и Атувье, развязывая его, пришлось изрядно повозиться. Едва он закрепил ненадежнее крепление, как услышал шорох. Будто кто шел к нему. Решив, что это опять нахальный пятнистый, Атувье, еще не разогнувшись, крикнул привычное: «Кха! Кха!» — и поднял голову. Волосы под малахае Атувье зашевелились — шагах в десяти перед ним стояли четыре волка! Восемь горящих точек смотрели на него в упор! Атувье часто-часто заморгал. Он решил, что волки ему просто, мерещатся. Но волки не исчезали! Они стояли и угрожающе рычали. Атувье схватился за рукоятку ножа, но сверху что-то зашуршало, и тоже послышалось рычание. Втянув голову в плечи, пастух чуть обернулся, покосился на склон: оттуда на него глядели еще шесть волчьих глаз! Ноги Атувье стали мягкими, подломились, и он упал на колени, закрыв рукавами лицо. «Сейчас сразу вцепятся в горло», — отрешенно подумал парень. Сердце его остановилось от страха, руки опустились.

Те трое, что стояли на склоне, подошли сбоку. Вдруг волки все разом завыли, и вой их был похрж на плач.

«Они поют песню смерти», решил Атувье, не раз слышавший такое в зимней тундре.

Волки оборвали вой так же сразу, как и начали. Они опустили морды в снег и, вытянув шеи, почти ползком приближались к Атувье. Но не бросились на него, а остановились, — подняли морды к небу и снова завыли…

Атувье не мог оторвать взгляда от горящих глаз волков. Тело вдруг стало легким, и он полетел куда-то высоко-высоко. «Я ухожу к «верхним людям», в небо», — решил молодой пастух и обрадовался, что уходит в лучшую жизнь так легко и приятно.

…Атувье очнулся. Он лежал на спине. Тихо. «Почему я не чувствовал боли, когда волки разрывали мое тело, которое я оставил в «нижней тундре», на земле?» — удивился парень и приподнялся… Совсем рядом он увидел большого волка. Остальные расположились поодаль. Горящие глаза ближнего вояка словно прожигали, что-то приказывали. «Вожак, — догадался Атувье. — Значит, я еще в «нижней тундре», на земле предков». Он не ощущал своего тела, только внутри, у самого сердца, большим куском льда застыл страх. Вдруг его будто кто-то встряхнул за ворот кухлянки, и молодой пастух неожиданно для себя быстро-быстро заговорил:

— Вожак, я не сделал твоей стае ничего плохого. У меня нет ружья. Нет! Я — бедный пастух. — Атувье решил, что эти волки из той стаи, которая совсем недавно напала на табун, и что они, оставшиеся в живых, пришли отомстить ему за убитых. — Я шел своей дорогой, вожак, — лепетал он. — Я возвращал косяк, который увел пятнистый…

Колдовской огонь, мерцавший в глазах волка, чуть потускнел.

Какая-то смутная догадка промелькнула в голове Атувье. «Вожаку нравится, как я говорю! Он понимает меня», — обрадовался пастух и заговорил смелее, громче:

— Вожак, меня зовут Атувье. Я пасу оленей богача Вувувье. Это совсем плохой человек! Он жадный и хитрый, как россомаха. Вувувье каждый день обжирается мясом, а мы, его пастухи, часто ходим с пустыми желудками. Вувувье скрутил всех своим долговым чаутом. Он толстый и жирный, как лахтак, и скоро жир зальет его мозг.

Звери уже не рычали, они слушали его! Атувье совсем осмелел:

— Волки, я бедный пастух, и мне нечем откупиться от вас. Но если вы меня отпустите, я зарежу для вас десять оленей Вувувье! За этих оленей я должен буду пасти стадо еще две зимы, но я зарежу десять самых жирных… — Атувье замолчал, не зная, что говорить дальше. Волки, постояв немного, вдруг начали ходить кругами, не сводя с него глаз. У Атувье снова что-то затрепетало в груди, и страх, немного растаявший было, снова ледышкой вошел под сердце. А волки все ходили и ходили, сужая круг. Наконец вожак остановился напротив Атувье. «Сейчас он первым бросится на меня», — решил пастух и опять зажмурился. Ему вдруг стало все безразлично. Душа снова уходила из тела. Неожиданно сквозь затуманенное сознание ему послышалось, будто волки… уходят. Не веря в чудо, Атувье открыл глаза. Что это? Рядом с ним остались вожак и еще один волк, а остальных не было. Он невольно обернулся. Да, пятеро других волков уходили туда, откуда он гнал недавно оленей. Они шли по его следу. Скрипнул снег. Атувье вздрогнул, повернул голову, и волосы его снова зашевелились под малахаем: глухо рыча, на него наступали вожак и, оставшийся с ним волк. Атувье отшатнулся, загородил рукавом горло и бессвязно, торопливо забормотал:

— Вожак, я ничего не сделал! Это Вувувье! У меня нет ружья. У меня один нож.

Волки перестали рычать, но продолжали приближаться. Атувье невольно попятился, зацепил острым задником лапки за сугроб и упал. «Теперь не пощадят», — с ужасом подумал пастух. Но что это? Вожак схватил зубами подол его кухлянки и с силой потянул на себя. «Он хочет, чтобы я поднялся», — догадался Атувье и встал на ноги. И тут он вспомнил рассказы стариков о том, что волки раньше уводили за собой пастухов.

Словно догадавшись, о чем думал парень, вожак потянул его в ту сторону, куда ушли остальные пятеро. Второй волк стоял рядом и не мигая, завораживающе глядел в глаза изумленному Атувье. Словно во сне, Атувье развернулся, шагнул раз, потом еще… Вожак сразу разжал зубы, осклабился, всем своим видом словно одобряя и подбадривая пленника. И они пошли: впереди — вожак, за ним — Атувье, а сзади — молодой красивый волк.

«О, великий Кутх, ты видишь? Ты видишь, мудрый Кутх?! Они взяли меня в плен и ведут за собой. Значит, старики говорили правду о волках! Значит, они дьяволы! Или божества!» — мысленно обращался к прародителю Камчатки Атувье.

Вожак, словно опять подслушав, о чем говорит про себя пленник, остановился, повернулся к нему. Атувье испугался и поспешил сказать:

— Вожак, если ты и твои братья — божества, то я готов пасти ваших оленей. Я буду охотиться с вами. Я покоряюсь тебе и твоей стае, только не убивай меня.

Вожак понял его. Он пошел дальше по тропке, пробитой оленями и пятеркой волков.


Рано утром Киртагин с пастухами вышел на поиск пропавшего Атувье. Киртагин сам поднялся на «медвежий горб», но напрасно: за ночь снег надежно укрыл все следы.

До синих сумерек пастухи искали Атувье, обойдя ближние распадки, но парень словно улетел на небо. Напрасно они громко звали его и даже стреляли, тратя такие дорогие патроны. Таинственные, хмурые сопки молчали. Они, конечно, знали, что стало с Атувье, но молчали, закутавшись в белоснежные кухлянки и малахаи зимы…

Никто даже и не подумал, что Атувье мог заблудиться: ведь косяк-то вернулся в стадо, значит, и парень не мог далеко уйти. Он бы нашел дорогу обратно по своему же следу. Нет, с Атувье случилось несчастье. Но какое?..

Стадо уже почти пять десятков дней и ночей обитало на одном месте. Снег повсюду был вытоптан, изрыт копытами оленей, и ягеля стало совсем мало. Олешки начали худеть, и Киртагин еще два дня назад решил перекочевывать на новое место. Пастухи снимали капканы, чинили нарты, женщины выделывали шкуры. Сегодня как раз и намечалась перекочевка на новое место, но пропажа Атувье все нарушила. Вернувшись к вечеру, усталые, голодные пастухи сидели возле костра в большом чуме и ждали, когда сварится мясо: Киртагин велел забить своего молодого жирного оленя.

Огонь весело лизал темный, заросший слоем жира и сажи котел, а вокруг молча сидели хмурые, измученные долгой ходьбой пастухи, дымя трубками. В чуме было тихо — беда не любит шума. Только женщины, хлопотавшие с ужином, иногда перебрасывались словами, да и то почти шепотом. Даже детишки Ивтагина, четырехлетняя дочка и двухгодовалый сынишка, похожие на медвежат в своих меховых комбинезонах, и те сидели притихшие, словно мышки: дети тоже чуяли беду.

Пастухи курили трубки, уставившись на огонь, и каждый думал-гадал, что же все-таки случилось с Атувье. Убить его никто не мог. Уже много лет, как между родами установился мир, и кровь мести больше не проливалась в этих краях. Может, медведь-шатун подмял его под себя? Это возможно — ведь у Атувье нет ружья. Все собирался купить винчестер у Вувувье. Вон соболей и лисиц уже немного припас. А может, его задавил снег на склоне сопки? Такое тоже могло случиться. Если сорвется с вершины снежная река — никто не может спастись, если она догонит.

— Мы подождем Атувье здесь еще три дня и три ночи, — наконец сказал Киртагин и снял чаут, который все еще висел у него через плечо. — Если он не вернется через три дня и три ночи, тогда кочевать будем.

Пастухи уважительно посмотрели на старшего. Все-таки у Киртагина сердце не черный камень. Все помнили, как приехавший недавно Вувувье сильно ругал Киртагина за то, что тот долго велит держать стадо на одном месте, отчего олени становятся совсем худыми. Однако зря Вувувье ругался, совсем зря: ягеля пока и здесь хватало. А начни рано перекочевывать — сколько напрасно и времени, и сил потеряешь. Зимняя кочевка не летняя. Тяжелая кочевка. Глупый Вувувье знает, как торговать, и совсем оленного дела не знает. Эх-эх, нелегкая жизнь у того, кто беден…

— А может, Атувье кала заманил в сопки? — подал голос темный, глуповатый пастух Татко. — А, Киртагин?

Кала не летает, а ходит. Ты видел его следы? — усмехнулся Киртагин.

— Не-ет, — пробормотал Татко.

— Эй, Нутен, ты бросила корешков в котел? — спросил свою толстую краснощекую жену Киртагин, чтобы прекратить нехороший разговор. Тем более что пора было уже укладываться спать. А спать надо ложиться с легкой головой, чтобы дурной сон не приснился.


 

Снег падал всю ночь. И всю ночь брел Атувье по следу шедших впереди волков. За ним двигались еще двое — его охрана. Иногда эта пара вырывалась вперед, а ее место занимали другие два волка — из тех, кто шел впереди: так «охранники» отдыхали, идя по тропе, проложенной их сородичами и человеком.

К рассвету Атувье сильно устал. Пот заливал глаза, солонил губы. Пустой желудок просил еды. Когда становилось уж совсем невмоготу, Атувье садился в снег и закрывал глаза. Но долго сидеть не давала охрана: едва Атувье начинал засыпать, как у самого уха раздавалось злобное рычание, от которого по всему телу пробегала дрожь. Приходилось вставать.

Пастухи-оленеводы — ходоки известные. Пожалуй, им нет равных в мире. И все же к рассвету Атувье так выдохся, что от усталости перестал бояться волков. Ему больше не хотелось жить, потому что из тела ушла вся сила. Споткнувшись в очередной раз, он упал и закрыл голову руками.

Волки приблизились к нему и громко зарычали. Атувье с трудом поднял голову. Рядом сидел вожак стаи.

— Послушай, — хрипло сказал Атувье, — силы покинули меня, и я не могу идти дальше. Я не волк, Я — человек. Я хочу спать. Спать… — И вдруг Атувье вздрогнул, замотал головой: вожак отчетливо кивнул ему, словно человек, который дает согласие. В затуманенном мозгу парня все перемешалось. «Да, меня захватили не волки, а дьяволы. Нет, не дьяволы, а настоящие волки… Они всегда или божества, или дьяволы…» Измученный Атувье с суеверным ужасом смотрел на вожака, ожидая, что тот вот-вот скинет свою шкуру и предстанет перед ним грозным вождем воинственного племени — с копьем и большим кожаным щитом, закрытый от горла до пояса кольчугой из плоских камней. Он, Атувье, однажды был на священном острове в Охотском море. На том острове есть большая пещера в скале. Большая и сухая. В ней, по преданиям, обитают самые могучие духи. И потому оленные и берегевые люди привозят туда дорогие подарки. О, какие там подарки! Старинные ружья и пистолеты, почти новые винчестеры, пареньские ножи, много больших копий с железными и костяными наконечниками. Никто из русских не знает о той пещере. Никто! Это — тайна людей страны Кутха. Того, кто расскажет о ней чужаку, кто укажет дорогу, ждет страшная смерть. О-о, Атувье побывал в священной пещере вместе с Киртагином. Так повелели старейшины и шаман Котгиргин… Они долго шли к морю, а когда пришли, то их отвезли на байдаре к священной пещере береговые люди, которые не боятся большой воды — моря. Старинное родовое копье, два пареньских ножа, малахай, кухлянку и торбаса, расшитые разноцветным бисером, отвезли они в дар добрым духам. Э-э, значит, плохие дары принесли они духам, если он, Атувье, оказался сейчас пленником волчьей стаи.

— Вожак, я очень устал, — сказал молодой пастух, и голова его упала на снег. Сон сразу унес парня на белых крыльях в в свою волшебную страну…

Атувье очнулся, когда солнце разорвало пелену облаков. Словно обрадовавшись, что видит снова эту красивую белую землю, оно сияло, как молодая девушка на шумном празднике, — весело и счастливо. В первое мгновение Атувье охватила радость, он снова решил, что все происшедшее с ним накануне — это просто страшный сон и никаких волков не было. Сейчас он встанет и расскажет всем про удивительный сон. Но радость сразу пропала, растаяла: парень почувствовал, как замерзло его лицо, как холод пробрался под кухлянку и в торбаса. Атувье поднялся. В глаза ударил нестерпимо-яркий блеск искрившегося на солнце снега. Сощурившись, Атувье посмотрел вокруг, и сердце его снова замерло от отчаяния — он увидел двух волков, лежавших неподалеку. Волки подняли головы и уставились на него. «Остальные на охоте», — догадался Атувье.

Волки все так же пристально, совсем не мигая, смотрели на пленника и ждали. Чего они ждали, Атувье не знал. Чтобы разогреться, он замахал руками. Охранники сразу вскочили, в два прыжка очутились рядом. Их явно встревожил машущий руками пленник, и они тихо зарычали.

— Я замерз. Я греюсь, — пояснил Атувье и перестал махать. Волки сразу успокоились, отошли.

Атувье огляделся. По вершинам двух высоких сопок определил, что за ночь он с волками довольно далеко ушел от кочевья. «Снег скрыл мои следы, и Киртагин с пастухами не придут на помощь», — с тоской подумал Атувье и схватился за нож. Отчаяние придало ему смелости. Он выхватил нож, повернулся к волкам и пошел на них, готовый ко всему.

Вскочившие волки, а это были Хмурый и старшая волчица, вздыбили загривки, ощерились, приняв вызов человека. Они были страшны сейчас, его охранники, и у Атувье дрогнуло сердце. «Они разорвут меня.!» Он вдруг понял, что ему трудно будет увернуться от клыков этих крупных, сильных, зверей — ему мешапи лапки-снегоступы, которые он так и не снял.

А волки неожиданно зашли ему с боков.

Атувье опустил руку с ножом, плечи его поникли. Он весь сразу обмяк, покорился.

Волки, словно по волшебству, приняли миролюбивые позы.

Из-за поворота ближней сопки показались пять бегущих, темных точек, и вскоре рядом с Атувье стояли запыхавшийся Вожак с молодой волчицей. Трое других волков остановились поодаль и словно ожидали команды Вожака.

Вожак для чего-то обнюхал пленника, затем отошел и сел. К нему тотчас приблизились остальные и тоже сели.

Атувье, еще не пришедший в себя после стычки с охранявшими его вояками, заморгал от удивления. И было чему дивиться: он увидел и услышал, как Вожак начал что-то говорить стае. Из его глотки доносился странный хрип, прерываемый подвыванием. Да, Вожак говорил! Говорил, не разжимая пасти, говорил глазами, ушами, хвостом! Атувье даже ударил себя по лицу: не во сне ли видит и слышит все это?

Атувье не ошибся — Вожак говорил:

«Сородичи, Человек подчинился нам, и теперь наша стая будет самой сильной в этой стране. Теперь мы будем охотиться на вольных оленей и на оленей Человеков. Мне надоело есть мышей и гоняться за зайцами».

«Надоело и нам», — ответил Хмурый.

«Вожак, у Человека только две лапы. Как же он будет жить с нами? У него только холодный железный клык и нет страшной гремящей палки, которая убивает горячими клыками. Как он будет охотиться?» — спросила старшая волчица, видевшая в руках пленника нож.

«Бегать будем мы. Человек будет Человеком. Он станет нашим главным засадным бойцом. Да, у нашего Человека нет страшной гремящей палки, но у него есть Длинный ремень. Ты видишь, волчица, он на нем. Да, у нашего Человека нет страшной палки, убивающей горячими клыками. Но у него есть железный клык, о котором ты говорила, волчица, и мы никогда не должны об этом забывать».

«Он его сегодня показывал. Он хотел на нас напасть», — проворчал Хмурый.

«Он еще не смирился с пленом, но мы не должны злиться на него за это. Человек — властелин земли, — сказал Вожак. — Это хорошо, что наш Человек не смирился сразу. Значит, он гордый и сильный. Да, у него только две лапы, на которых он ходит, но у него есть две лапы, которыми он делает то, чего не можем мы. И у него большая голова. Мы никогда не должны забывать о ней. Так пусть отныне рядом с ним и днем и ночью будут двое из нас. С одним он может быстро справиться, с двумя — нет. Запомните: двое из нас будут всегда его тенью. Даже ночью».

«Пусть будет так!» — ответили волки.

«Мы уйдем еще дальше. Так надо. Другие Человеки будут искать нашего пленника. Сегодня мы будем выслеживать вольных оленей. Они бродят недалеко. Я видел их следы», — продолжал Вожак.

«Мы тоже видели», — подтвердили слова Вожака молодые волки.

«Ты, Хмурый, ты, старшая волчица, ты, «глаза стаи», и вы, молодые, отправляйтесь первыми на охоту. Я с белой волчицей буду сопровождать Человека до полудня. Мы пойдем по вашим следам. Если встретите оленей, отбейте одного и гоните на нас. Человек, как и мы, очень хочет есть. Он сам догадается, что надо делать. Я кончил!»

Хмурый покосился на удивленного Человека и первым поспешил по следу только что вернувшегося Вожака. За ним двинулись старшая волчица, Крепыш и молодые волки.

Вожак приблизился к Человеку, посмотрел ему в глаза, повернулся и не спеша пошел за убежавшими. То же самое проделала белая волчица. Атувье понял их команду и покорно зашагал за ними. Шел он медленно: голод все больше давал о себе знать. Пленник стал все чаще останавливаться. Пара четвероногих охранников, похоже, все понимала и спокойно ожидала его.

На склоне невысокой сопки Атувье увидел заячьи следы, и в нос будто пахнул дурманящий запах вареного мяса. Запах ощущался так явственно, что у Атувье закружилась голова: зимой долго не продержишься без еды и чая — холод быстро «поедает» силы. «Хоть бы один кусок мяса, пусть сырого. Хоть бы одну юколу», — как заклинание, повторял про себя Атувье. Чтобы отвлечься от голода, он стал внимательно присматриваться к охранявшим его волкам. И чем больше приглядывался к их поведению, тем больше убеждался, что его охрана — самые обыкновенные волки, и ничего необычного, сверхъестественного в их облике, походке, взглядах не было. Они вели себя, как обыкновенные сторожевые собаки. Разве что чаще принюхивались к запахам гор, прилетавшим с ветрами. Но какие запахи могли они уловить здесь, среди застывших белых сопок? Атувье знал, что в этих местах не было ни одного стойбища. Однако внутри его кто-то недоверчиво усмехался. «Разве они обыкновенные, Атувье? Ведь они взяли тебя в плен, и ты покорно идешь туда, куда они ведут тебя. Нет, Атувье, ты хорошо приглядись, приглядись к ним. Ты еще не знаешь, что ждет тебя впереди…»

К полудню Атувье окончательно выдохся. Сил у него совсем не осталось, и он с тупой решительностью сел на снег. Пусть волки рвут его на куски. Пусть! Ему все надоело. Все! Даже собственная жизнь, Усталость лишает воли человека. А он очень устал. Теперь ему все равно… Атувье равнодушно уставился на Вожака, который спокойно смотрел на него.

- Я больше никуда не пойду, — прохрипел Атувье. — У меня совсем нет сил; и теперь ты можешь разорвать меня. — Он подтянул колени к груди, положил на них руки, уронил на руки голову и словно окаменел — так ему все надоело. Даже бояться… Атувье знал, что если долго сидеть, то можно тихо и совсем незаметно для себя уйти в «верхнюю тундру» на крыльях сна. А в «верхней тундре» всегда хорошо, сытно и весело…

Вскоре ему стал сниться очень хороший сон… Будто сидит он около яранги возле костра. Рядом отец Ивигин. Сидят они, смотрят на огонь. Отец, дымит трубкой. Они сидят, а мать с сестрой хлопочут тут же. Режут свежую оленину и кидают ее в котел. На траве, недалеко от костра, лежит большая-большая чавыча. Ростом с сестру Лекеффо. Вот Лекеффо подошла к рыбине, отрезала у чавычины большую голову, разрубила ее ножом пополам и подала, ему и отцу. О-о! Нет еды на свете лучше, нем голова только что пойманной чавычи. Но только он поднес кровяной хрящ ко рту, как земля вдруг качнулась и кусок упал. Он хотел поднять его и… открыл глаза. Его сильно тормошил Вожак, ухватив зубами рукав кухлянки. Атувье отшатнулся от рычащего волка и очумело завертел головой. Вожак разжал зубы.

Волчица стояла поодаль, настороженно вглядываясь куда-то в белую даль. Атувье тоже посмотрел в ту сторону, и остатки сна отлетели от него, как испуганные утки с озера; прямо на них по снежному распадку бежал темно-бурый с белым передником олень! Оленя преследовали волки. Дикарь бежал огромными прыжками, неторопливо, с достоинством, словно не принимая всерьез преследователей. Судя по рогам, это был молодой олень. Он будто играл с преследователями, ибо был уверен в силе своих ног.

Атувье вскочил. Олень — это мясо! Еда! Он сразу забыл, что совсем недавно еще собирался уйти в «верхнюю тундру». Сдернув с плеча неразлучный чаут, Атувье быстро перебрал ременные круги, изготовился к броску, забыв, кто рядом с ним, от кого бежал дикарь.

Солнце било в глаза оленю, и потому он пока не видел засады.

Волчица, дрожа от приступа азарта, пригнула голову и была готова броситься навстречу добыче, но Вожак рыкнул на нее, и она замерла.

Дикарь наконец-то увидел человека и волков. Круто повернув в сторону, он пронесся к сопке. И тогда настал черед охранников Атувье. Застоявшиеся, свежие, они ходко понеслись за добычей. А гнавшая оленя пятерка волков все еще была далеко. И, не повстречай на своем пути засадных волков, дикарь ушел бы от татей тундры и гор. Но теперь он явно не успевал к спасительному подъему и, шарахнувшись в сторону, вынужден был снова бежать вперед — теперь уже на одного Атувье.

Маленький чаут был первой игрушкой сына пастуха Ивигина. Уже к двенадцати годам рослый паренек без промаха отлавливал в бегущем табуне любого оленя.

Петля его чаута и сейчас нашла рога дикаря, проносившегося мимо. Олень, словно у него враз подломились ноги, рухнул в снег, и Атувье едва устоял. Олень тут же вскочил и поволок за собой ослабевшего, голодного пастуха… Но Атувье крепко держал конец верного чаута.

Первыми подоспели Вожак с волчицей и вмиг завалили обезумевшего от ужаса дикаря. На белый-белый снег хлынула теплая кровь из растерзанного крупа. Олень очень, не хотел умирать и сумел все-таки подняться вместе с висевшими на нем волками. Но тут же подоспела измотанная погоней пятерка, и вся свора, давясь шерстью и кусками мяса, начала рвать добычу.

Атувье стоял рядом и не знал, что делать. Подсказал голод. Парень выхватил нож и бросился к туше, оттолкнул молодого красивого волка с черной полосой на спине и вонзил лезвие в брюхо оленя. Не обращая внимания на оскаленные пасти, взъерошенные загривки волков, Атувье добрался до печени и ловко отхватил себе законный кусок добычи. Старшая волчица попробовала выхватить у него печень, но он ударил ее костяной рукояткой в лоб. Волчица взвыла и шарахнулась от человека. Атувье даже не понял вгорячах, кого ударил. Он сам, словно волк, рвал крепкими молодыми зубами горячую печень и глотал, глотал куски, почти не пережевывая их. Голод сделал его бесстрашным и алчным. О, только оленные люди знают, как вкусна сырая, теплая печень оленя! Печень и кровь зарезанного животного прибавляют силы, делают любого веселым и; довольным жизнью в «нижней тундре».

А волки тем временем рвали и рвали с треском кровавую тушу и с великой жадностью пожирали мясо. Добыча убывала на глазах. Атувье испугался, что ему достанется совсем мало. Торопливо засунув остаток печени за пазуху, он бросился к растерзанной туше и, снова отпихнув кого-то из волков, перерубил ножом шейный позвонок и схватил голову дикаря. В ней были и мозг, и язык! Самые лакомые куски! Ему с трудом удалось отрубить рога. Потом он отрезал кусок чаута и, проколов дыры в шкуре оленьей головы, просунул в них ремень и связал концы. Теперь он мог нести ценную добычу с собой, а значит прожить еще несколько дней, не думая о еде. Конечно, если стая не отнимет… Теперь он был сыт, и ему снова захотелось жить. Да, он пленник стаи. Пленник, но не жертва, если звери не разорвали его до сих пор. Атувье уже без страха смотрел на волков, которые все так же с остервенением пожирали оленя. Но что это? Вот Хмурый, отхватив кусок ляжки, отбежал с ним далеко в сторону и стал закапывать его в снег. То же самое сделала со своим куском и старшая волчица. Потом стали прятать мясо и остальные. Волки делали запас! Запрятав один кусок, они возвращались к останкам, отрывали еще кусок и спешили удалиться, с ним подальше от сородичей.

Наконец Атувье остался один возле месива кишок. «Стая взяла меня в плен для того, чтобы я помог ей поймать дикаря? Неужели теперь я могу возвратиться?» — с тайной радостью удивился Атувье. Он огляделся. «Если идти все время на север, то скоро можно увидеть сопку Росомаху, а от нее до табуна совсем немного», — прикинул он и, озираясь, пошел на север. «Да, теперь я им не нужен. Волки нажрались мяса и будут кружить возле своих запасов, пока не сожрут все», — подбадривал себя Атувье и снова оглядывался, еще не веря в чудо. Лапки-снегоступы, словно у них выросли крылья великого Кутха, быстро несли его домой… Пастух уже далеко ушел от остатков кровавого пира, совсем поверя в свое освобождение, когда скорее почувствовал, чем услышал погоню. Атувье оглянулся и замер на месте, вся стая преследовала его! Парень закрыл глаза и, обессиленный, опустошенный разочарованием и страхом, упал на колени — лицом к своим мучителям. И тотчас, словно в страшном сне, увидел бившегося в предсмертных судорогах оленя и горячую кровь, бежавшую из его ран на белый-белый снег… Он ждал удара, ждал первой боли.

Волки подбежали, запаленно дыша. Наполненный мясом желудок — тяжелый груз во время бега. Атувье слышал их недовольное рычание. Он поднял голову. В глазах всей стаи пастух увидел злость. И ему опять захотелось жить! «Надо им что-то сказать. Надо говорить, как тогда». Но язык онемел от страха — из горла вырывались лишь прерывистые, хриплые звуки. «Нет, это не простые волки. Это оборотни! Да! Оборотни! Они переглядываются между собой, решая, что со мной делать, — пронеслась в его голове страшная догадка. — Их взгляды делают меня каменным, словно я связан своим же чаутом». Неожиданно язык как бы оттаял, и Атувье торопливо заговорил:

— Волки-духи, я не хотел убегать. Я… только хотел посмотреть следы зайцев. Вон там… там молодой тальник, их следы… — Он первый раз в жизни говорил неправду, первый раз обманывал, но ему очень хотелось жить! Его так страшили сейчас злые оскалы, взъерошенные загривка. — Я могу ставить петли… У нас будет много зайцев, и мы будем сыты до новой охоты на оленей, — лепетал Атувье.

И слова произошло чудо — волки сразу успокоились, перестали рычать и уселись полукругом. Им нравилась его речь! Им интересно было его слушать! Злость в золотистых зрачках их глаз погасла, и зрачки из кружочков превратились в темные щелочки.

О, глаза волков! Как быстро менялись они! Как много выражали и говорили… Да, волки что-то говорили ему, но он не понимал их…

— Волки-духи, я не уйду от вас… если вы не хотите этого, — продолжал Атувье теперь уже громко. — Мне совсем не хочется больше пасти оленей жадного Вувувье. Он заботится только о своем брюхе и совсем не жалеет нас. — Сейчас Атувье не обманывал. — Я не уйду от вас, пока вы сами меня не отпустите.

Волки, казалось, очень хорошо поняли его и совсем успокоились. Поочередно зевнув, они улеглись на белый блескучий снег, свернулись, уткнувшись носами в животы и… стали дремать.

Атувье умолк. И странно — его тоже потянуло на сон. Он вырыл в сугробе яму, отцепил лапки-снегоступы и, нахлобучив поглубже малахай, свернулся калачиком и сразу заснул в белом студеном ложе. Для оленного человека спать на снегу — дело привычное.

Очнулся Атувье от того, что кто-то сильно тянул его за кухлянку. Конечно же, это был сам Вожак.

Солнце, большое оранжевое зимнее солнце Севера, уже садилось за сопки. Снега угасали, синели, на небе перемигивались первые звезды.

Стая осталась в этом распадке и на следующий день. Волки съели свои запасы только к вечеру. Атувье доел печень и на ночь снова улегся в свою снежную постель.

Поднялся он на рассвете и сразу принялся подпрыгивать, размахивая руками, стараясь побыстрее согреться.

Волки, с обросшими инеем мордами и загривками, сбились в кучу и с любопытством смотрели на Человека. Но вот Вожак отошел в сторону и стал куда-то вглядываться. То ли он смотрел на вершины сопок, то ли изучал распадок — Атувье не понял. Затем Вожак подошел к стае и обнюхался с каждым собратом. К Атувье приблизились Хмурый и старшая волчица. Звери встали по бокам, оскалились. Атувье понял: он привязал лапки-снегоступы, поправил чаут, всем своим видом показывая, что готов идти.

Первым пошел Вожак, следом — белая волчица, за ней — молодые. Атувье взял остатки головы оленя (он хорошо помозговал вчера), перекинул ношу через плечо и двинулся вперед рядом со следами волков. За ним тронулись Хмурый с волчицей. «Я тоже волк… я тоже волк…» — стал мысленно убеждать себя пленник волчьей стаи. Так было легче идти.

Едва солнце село за белые островерхие скалы, как ночь тут же поставила свою звездную ярангу… И снова наступило утро. Новое утро новой жизни молодого пастуха Атувье. Стая двинулась дальше.

Атувье знал, что они идут по берегу одного из многих притоков Апуки, спрятанного сейчас подо льдом и сугробами. По звездам определил, что Вожак ведет стаю на юго-запад. Зачем? Ведь там в горах нет стойбищ, нет кочевий. Впрочем, может быть, и есть — так далеко в ту сторону он не ходил. Но знал, что если так идти долго, то можно выйти на берег Охотского моря во владения ламутов. Атувье слышал, что у них, у ламутов, большие табуны, крепкие олешки. Замкнутые, малообщительные ламуты слыли умелыми пастухами. Однако путь до их владений ох какой долгий! Неужели Вожак ведет стаю туда? Атувье захотелось пить. Сейчас бы почаевать. Э-э, какая чаевка с волками… И где взять чай, котел? Подумав о чае, юноша словно на крыльях перелетел в походную ярангу и даже остановился, от досады, представив, как сидят сейчас возле очага пастухи, чаюют после еды, курят, говорят о его таинственном исчезновении. «Чаю, чаю!» — просило все его нутро.

А Вожак уводил стаю дальше, в глубину гор.

Ходьба на морозе быстро выжигает силы. А у пленника за спиной висел груз — половина замерзшей головы оленя. Вскоре Атувье почувствовал, как желудок запросил мяса. «Я не пойду дальше, пока не помозгую», — решил он и остановился. Остановились и его охранники.

— Я хочу есть. Я хочу мозговать, — сказал Атувье, сбросив на снег ношу.

Хмурый недовольно зарычал. Вожак, шедший впереди, остановился, потом подбежал к пленнику.

— Вожак, я хочу есть, — тихо сказал Атувье.

Вожак милостиво разрешил. Разрешил он довольно неожиданно: дружелюбно оскалился, словно улыбнулся Человеку, и легонько вильнул кончиком хвоста.

Атувье выхватил нож и принялся разрубать замерзшую голову оленя, положив ее на камень.

Увидев в руке пленника нож, волки переглянулись и улеглись неподалеку, образовав нечто вроде живого кольца возле обладателя страшного клыка. Но Атувье не видел этого маневра, он был поглощен рубкой. Наконец ему удалось располовинить остаток промерзшей головы, и он с жадностью принялся выедать замерзший мозг. Волки, неотрывно смотревшие на него, даже задрожали от желания вырвать добычу и самим съесть лакомый кусок, однако никто не посмел сделать это — отнять еду у Человека.

Силы постепенно возвращались к Атувье.

Вожак будто ждал окончания трапезы Человека. Он глазами что-то сказал волкам и первым полез по склону сопки. Стая с пленником последовала за ним.

Волки не торопились, явно подстраиваясь под шаги Человека. Миновав вершину пологой невысокой сопки, Вожак остановился. Его тотчас обступили собратья. Атувье готов был снова поклясться чем угодно, что Вожак держал со стаей совет. Низким горловым хрипением, взглядами Вожак делал неведомые человеку знаки, что-то говорил. «Глаза стаи» и младшая волчица первыми спустились к подножию сопки. За ними последовали молодые волки, Вожак, потом Атувье со своими сторожами — Хмурым и старшей волчицей. Почему-то именно им Вожак чаще всего поручал охрану пленника.

Спустившись в распадок, Атувье сел на снег, наслаждаясь отдыхом.

Таял, угасал и этот короткий зимний день над Камчаткой.

Вожак, младшая волчица и три молодых волка, сбившись в маленькую стаю, поспешили дальше.

Атувье, не глядя на своих сторожей, нехотя поднялся, собираясь последовать за Вожаком и его спутниками, но зашедший спереди Хмурый вдруг ощерился, явно загораживая дорогу.

— Я понял тебя, — сказал Атувье. — Я буду здесь. Тогда я буду спать.

Хмурый присел на снег, как бы говоря, что он не возражает.

Атувье уже перестал удивляться всему и поэтому быстро вырыл для себя лунку-постель возле большого камня, отвязал лапки-снегоступы, улегся, втянул голову в кухлянку и сразу заснул. Рядом пристроились Хмурый и волчица.

По распадку гуляла поземка. Она вскоре засыпала легким снегом человека и волков.

Атувье проснулся сам. Светало. Словно медведь из берлоги, выбрался он из-под снега. Над хребтом висела тяжелая пелена серых облаков.

Охранявшие его волки, судя по следам, уже изрядно побегали. Видимо, мышковали, пока пленник крепко спал. Сейчас охранники лежали рядом, неотрывно вглядываясь в глубину распадка — туда, где скрылись их сородичи.

«Наверное, Вожак с остальными убежал искать дикарей, и если им повезет, они снова подгонят добычу ко мне», — подумал Атувье, глядя на охранников.

Как обычно после сна, он замахал руками, несколько раз подпрыгнул на месте, разгоняя, разогревая кровь. Затем снял чаут и неторопливо перебрал его.

Атувье не ошибся. Прошло не так уж много времени, как с той стороны, куда ушли волки-разведчики, послышался протяжный вой. Атувье без труда догадался: загонщики оповещают о том, что на засаду бежит добыча. В этих краях многие оленные люди издавна умели по вою — перекличке волков узнавать, о чем те «разговаривают» между собой. Атувье только в прошлую зиму качал постигать язык волков (его учителем был Киртагин) и еще слабо разбирался в их «разговорах», но этот сигнал разгадал сразу.

Хмурый и волчица замерли, напряженно вглядываясь в распадок.

На сей раз волки отбили от табуна дикарей двух важенок. Оленухи, высоко подпрыгивая над сугробами, неслись прямо на засаду, оставив далеко позади преследовавших четвероногих охотников.

Хмурый обернулся к Атувье, словно проверяя, готов ли тот к охоте.

— Я готов, — ответил Атувье, перебирая кольца чаута.

Волки поняли его и помчались навстречу оленухам…


 

Неожиданно с запада потянул ветер. Сначала он принес легкие мелкие снежинки, но вскоре повалили и тяжелые хлопья.

Пурга бушевала остаток дня и всю ночь, но Атувье не горевал — он напился горячей крови оленухи, съел ее теплую печень. А сытому тундровику непогода на так уж страшна…

Пурга стихла на рассвете следующего дня. Атувье выбрался из-под сугроба. Волков рядом не было. Они уже хорошо наследили вокруг и теперь расправлялись с остатками добычи. Атувье привычно разогрелся и поспешил раскроить застывшую голову оленухи, чтобы хорошенько подкрепиться ее мозгами перед дорогой. Но тут к нему подбежал молодой волк, на спине которого резко выделялась черная полоса. Взгляд его был просящим. Атувье отрубил кусок и протянул волку, вспомнив, что тот был к нему вроде как подобрее остальных: еще ни разу он не рычал на пленника. Атувье про себя называл его Черной спиной. Волк смачно захрустел, без труда разгрызая куски черепа. Парню стало немного не по себе; он вдруг представил, как этот волк так же, без труда, мог бы разгрызть и его кости…

К полудню, когда стая покончила с остатками добычи, Вожак повел ее и Человека дальше по распадку в страну, ламутов. Атувье нес с собой изрядный: кусок головы оленухи. На этот раз сзади него шел только один сторож — Хмурый. Потом, когда стая вошла в другой распадок, преодолев невысокий гребень, Хмурого сменила старшая волчица. Волки словно понимали, что теперь Человек-пленник, не покинет стаю — слишком далеко они увели его от других Человеков.

Атувье и сам понимал, что без стаи пропадет. У него не было ни. ружья, ни лука, чтобы подбить куропатку или зайца. А чаут? Чаутом зайца не поймаешь… Нет, без стаи ему не выжить. Если бы знать, где ближайшее стойбище, где кочует чье-нибудь стадо, тогда еще можно было бы снова попытаться уйти из стаи. Ах, как хотелось ему увидеть дым костра или просто след нарты! Где, где живут здесь; люди? Может быть, совсем рядом, вон за той сопкой?! Но угрюмые белые горы молчали…

Через три дня стая и Атувье подошли к подножию потухшего вулкана в стране ламутов. Его склоны во многих местах были вытоптаны оленями. Следы животных виднелись и на равнине, окружающей гору.

Атувье без труда определил, что стадо большое, а пастухи беспечны, Видимо, давно здесь не было волков, и потому пастухи-ламуты охраняли оленей не очень прилежно: то тут, до там виднелись следы отбившихся от основного стада небольших косяков, а то и просто одиноких оленей — из тех, кто всегда норовит убежать, за которыми больше всего присматривают и гоняются собаки.

Волки, почти не евшие последние двое суток, повеселели. Их мгновенно охватил охотничий азарт. Они заметались по вытоптанному, снегу, жадно принюхиваясь к следам.

Повеселел и Атувье. Он думал, что волки сразу же бросятся на оленей. Но ошибся.

Вожак, шедший далеко впереди, вернулся и сел. Тотчас перед ним уселись все волки, и Атувье готов был опять поклясться великим Кутхом, что Вожак принялся напутствовать стаю перед охотой. Он, человек, еще не знал как следует язык волков. Он только понемногу начинал, понимать «разговоры» зверей — в основном по глазам, а волки часто говорили только глазами. Атувье напряженно вглядывался то в одного, то в другого члена стаи. Потом еще раз посмотрел на следы оленей. Вновь перевел взор на волков. И вдруг представил… почти услышал их «разговор»:

«Я говорю: здесь много оленей; и до месяца Большого снега[18] мы не будем знать голода», — сказал Вожак.

«Да, это так», — вразнобой ответила стая.

«Я говорю: Человеки этих мест еще не знают о нас. Они любят сидеть возле огня и есть много мяса. Их олени не чувствуют твердой руки».

«Да, это так», — подтвердила стая.

«Волки! Голод терзает наши желудки, и мы готовы к Большой охоте!»

В ответ стая дружно взвыла:

«Да, это так, мудрый Вожак! Веди нас!»

«Веди на Большую охоту!»

«Я говорю: Большой охоты не будет!» — грозно прорычал Вожак.

«Не будет Большой охоты? Зачем же ты вел нас сюда, Вожак? — взроптала стая. — Нам надоело гоняться за одинокими вольными оленями. Наши лапы изрезаны твердым снегом и камнями. Нам нужна Большая охота! Здесь люди беспечны, и стадо их большое».'

«Человек дважды не ходит по ложному следу, — спокойно ответил Вожак. — И здесь Человеки жестоко отомстят за Большую охоту. Я знаю: сегодня вы хотите нажраться до отрыжки. Вы сегодня хотите Большой охоты. Но что вы будете жрать завтра, когда Человеки выйдут на охрану своих оленей со сворами собак и Громкими смертями? У вас короткая память, волки. — Он покосился на рожденного в логове Человека. — Мы долго шли сюда, но не затем, чтобы в злобе устроить одну Большую охоту. Мы шли сюда, чтобы спокойно пережить самые трудные дни и ночи Большого холода. Чтобы стая наша снова была большой. Большой и сильной. Если мы будем осторожны — мы будем живы, и к нам вскоре прибьются одинокие волки… — Он повернул голову в сторону замершего Атувье. — Помните? Вы не хотели брать в стаю Человека».

«Да, это так», — вспомнили волки.

«А Человек помог нам убить сильного вольного оленя, вожака вольного табуна. Он помог убить и молодую дикую оленуху».

«Да, это так», — подтвердили волки. «Смотрите на него!» Волки покосились на Атувье. «Смотрите на него! Он подчинился нам, Он делает то, что мы ему приказываем», «Да, это так, Вожак».

«Я говорю: здесь будет охотиться Человек! Он станет ловить оленей своим Длинным ремнем. Мы будем подгонять к нему слабых оленей, но сами не убьем ни одного! Я кончил».

«Ты сказал мудро, Вожак», — ответила стая.

Вожак встал, поднял морду, принюхиваясь к запахам, что приносили совсем легкие, почти неслышные ветры: он хотел знать, где ходят олени.

Атувье словно очнулся после забытья и тоже стал принюхиваться, поворачиваясь во все стороны. Но ни единого запаха, кроме запаха снега, не учуял пастух Атувье: человеку не дано чутье зверя, ибо он живет с огнем.

Зато Вожаку многочисленные запахи безошибочно указали, что стадо находится в той стороне, где садится солнце. И он поспешил туда. За ним потянулись четверо — волчицы, Хмурый и один из молодых волков. Охранять человека остались Черная спина и другой молодой волк.

Атувье снял чаут, ожидая привычного: сейчас пятерка выгонит на него оленя или двух, и он должен будет поймать их. Но стоявшие рядом волки вдруг зарычали и подались на него. Вернее, рычал лишь один — самый молодой. Черная спина просто обнажил зубы. Атувье показал им чаут.

— Я готов, — он пожал плечами.

Но молодой волк, все так же угрожающе рыча, подошел ближе. Атувье недоуменно уставился на него, потом посмотрел в ту сторону, куда ушли остальные волки.

— Я понял, — сказал Атувье и, снова надев чаут через плечо, зашагал по следам ушедших волков. Охранники держались сзади.

Солнце не прошло и четверти неба, как стая увидела стадо. Олени далеко разбрелись по складкам подножия вулкана в поисках ягеля.

Вожак поманил за собой молодого волка, и они пошли на разведку. Хмурый с волчицами направились в другую сторону; они должны были найти логово пастухов, разведать о собаках.

Чтобы не мерзнуть, Атувье решил заняться каким-нибудь делом. Он срезал высокий тонкий ствол тальника и принялся остругивать палку для ходьбы по сопкам. При ходьбе или беге оленные люди кладут ее за спину, пропустив под мышками. Так легче — руки не болтаются, не расходуются силы.

Оставшиеся с ним волки настороженно смотрели на нож. О, они боялись этого Железного клыка. Пленник с его помощью уже дважды убивал пойманных оленей и быстрее, чем они, разрывал мясо.

Атувье неторопливо остругивал палку, а сам нет-нет да и поглядывал на лежавшего совсем рядом красивого волка с черной спиной. Что-то в нем было от собаки. Что-то почти неуловимое. Может быть, взгляд? Или какая-то собачья расслабленность, когда он был рядом с человеком? Остальные волки держались с пленником все время как бы настороже, готовые в любой миг к нападению или к бегству. А может, Черная спина все же не волк, а оборотень-человек? Атувье был сыном тундры и с детства верил во все приметы и поверья своего рода. Но до сих пор ему не приходилось встречаться вот так наяву с духами, с хитрющей, зловредной Келле[19]. Да, он знал множество рассказов про ее проделки. Это она, Келле, сбивает с пути оленных людей и охотников, заманивая их в дебри. Это она напускает порчу на людей и стада и уводит в лес маленьких детей, которые так и не возвращаются в яяну![20] О проделках Келле много рассказывала бабушка Еккы. Но до сих пор где-то в глубине души, он немного сомневался — ведь никто в стойбище, никто из пастухов не видел вредную карлицу-старуху. И вот он, Атувье, уже столько дней и ночей живет с волками, охотится с ними. Значит, не сказки рассказывала мудрая Еккы. Разве не его околдовали эти волки-оборотни тогда, в ночь полнолуния, когда он словно заснул стоя и делал то, что приказывал ему Вожак? Про оленей никто не говорит, что они оборотни. Олени есть олени. А волки — оборотни или божества-духи. Разве не он, пастух Атувье, уже понемногу постигает их язык — язык глаз, хвостов, рычания и воя? Как это к нему пришло, он и сам не понимает. Но пришло. Нет, не сказки сказывала длинными зимними ночами бабушка Еккы. Если волки когда-нибудь отпустят его, он расскажет всем о стае, о ее Вожаке. И об этом волке с глазами и повадками собаки — о Черной спине.

Вернулся Вожак с помощниками. Солнце уже спряталось наполовину за горы, когда возвратился Хмурый с молодым волком. Они подошли к Вожаку, и Хмурый глазами рассказал ему все про Человеков, охранявших табун. Он рассказал, что видел большое логово из шкур, возле которого горел костер. Рассказал, что слышал звуки бубна и громкие голоса Человеков. Да, здешние Человеки беспечны. Можно начинать охоту.

Вожак приблизился к Атувье и, не мигая, посмотрел ему в глаза. Атувье поднялся, поправил лапки-снегоступы, закинул руки за палку и побежал по следу Вожака. Стая двинулась следом. Через две остановки Атувье увидел оленей, и сердце его быстро-быстро заколотилось…

К нему подошел Вожак. Глазами он что-то говорил пленнику стаи.

— Я готов, Вожак, — догадался парень и снял чаут.

Вожак тоже понял его. Волк первым начал спускаться к оленям. Он то и дело оглядывался на Человека, словно проверяя, идет ли тот за ним.

— Я понял, Вожак. Я готов, — успокаивал Атувье волка…


 

Для стаи и ее пленника наступили хорошие времена — и волки, и Человек теперь были сыты. Когда стая убила седьмого оленя, ламуты всполошились и через некоторое время обнаружили следы волков.

Старший пастух Кокандя — невысокий, как и все ламуты, но широкий в кости, с темным морщинистым лицом, которое украшали черные реденькие усы, — долго ходил по склонам, разглядывая следы волков. Вернувшись, он собрал пастухов у костра и стал говорить:

— К нам подошла стая. Шесть, или семь волков. У стаи очень умный вожак. Стая охотится уже десять лун, а зарезала всего семь оленей.

— Ой-е, — воскликнул его сын Илья-чан, такой же широкий и крепкий, как и отец, только усы у него были еще совсем реденькие. — Умный вожак — это хорошо. Однако стая и с умным вожаком может сделать большой урон.

Кокандя презрительно усмехнулся в ответ и посмотрел на, казалось, дремавшего отца, совсем усохшего от болезни и прожитых лет Яковача. Бывший силач, самый могучий борец ламутов, Яковач давно уже не ходил за оленями, не лазил по горам за снежными баранами. Однажды, когда сын Кокандя еще только начинал самостоятельную жизнь, Яковач повстречал в сопках медведя-шатуна. Медведь не уступил тропы, и один из них должен был умереть. Яковач выстрелил удачно — шатун сразу упал. Но пока Яковач перезаряжал старенькое ружьецо, медведь оклемался и пошел на ламута. Только какой силач-человек супротив медведя устоит?!

Яковач успел все-таки выстрелить еще раз, но медведь вышиб ружьишко и подмял человека. Что потом было, Яковач не помнил, — сильная боль пронзила спину, и он провалился в темную-темную яму, в которой до тошноты пахло медвежьим потом и жиром…

Очнулся уже вечером и едва пошевелился, как снова впал в беспамятство — в спину будто раскаленное копье кто воткнул… Когда снова очнулся, понял, что лежит, придавленный медвежьей лапой. Медведь уже остыл… Видать, вторая пуля вошла в его сердце. Только и хватило силы выбить ружье из рук человека и подмять охотника под себя… Кое-как Яковач выбрался из-под мертвого шатуна и на руках пополз к стойбищу: из-за поврежденного позвоночника ноги чужими стали… Только богатырское здоровье спасло Яковача от верной смерти — на третьи сутки дополз он до яранги. С той поры бывший первый силач среди ламутов лишь на руках и передвигался. Сын Кокандя не бросил отца — за собой всюду возил, кормил. А Яковач тоже приносил пользу все эти годы: дрова колол, женщинам шкуры помогал выделывать. Но главная польза от него была иная — его советы. Стал Яковач для соплеменников вроде судьи. Вот и сейчас сын Кокандя смотрит на него, ждет его совета.

И мудрый Яковач сказал, вынув трубку изо рта:

— Если умный вожак — беды большой не будет. Вожак умен и расчетлив — стая убила слабых оленей.

— Да, они болели, отец, — подтвердил Кокандя.

— Вы помните, как три зимы назад сюда пришла большая стая, — продолжал Яковач. — Та стая в первую же ночь устроила большую охоту и зарезала два по десять и еще шесть оленей.

— Да, так было, — закивали пастухи, внимательно слушавшие, что говорил тихим, угасающим голосом мудрый Яковач.

— У той стаи был хоть и сильный, но неумный вожак, и вы убили его и еще пять волков.

— Да, это так, — закивали пастухи.

— Три зимы волки не беспокоили наших оленей, и они совсем разленились, — продолжал Яковач. — Наше стадо стало большим, но прошлой весной важенки принесли совсем маленький приплод.

— Да, это так, мудрый Яковач, — согласились пастухи.

— Добрые духи услышали мою просьбу — они прислали нам маленькую стаю с умным вожаком. Это я просил так, — почти шепотом произнес Яковач.

Пастухи вздрогнули, уставились на старца.

Яковач посмотрел на испуганное лицо сына.

— Ты не видишь болезнь, которая поселяется в оленя, а волк ее видит. И если волк охотится по Закону жизни — он нужный волк. Его не надо убивать. У каждого стада должен быть свой волк, своя маленькая волчья стая. Сейчас в нашем стаде уже много слабых оленей… — старик замолчал, смежил веки и, казалось, заснул.

Теперь все смотрели на Кокандю,

— Мне нечего больше сказать, — глухо проговорил Кокандя. — Но, — он вынул изо рта трубку, поднял ее, — теперь мы станем вчетвером следить за стадом. Волк остается волком. И если стая нарушит Главный закон охоты — мы будем их убивать. А пока пусть стая думает, что мы не знаем о ней. Я кончил.

Кокандя ничего не сказал о том, что в одном месте рядом со следами волков, видел след человека, шедшего на лапках-снегоступах. Он сам пока не мог понять, кому же принадлежит тот загадочный след.

Ночью, подкравшись к оленям, Атувье второй раз за время пленения услышал голос человека. Пастухи нарочито громко разговаривали, перекликались, сгоняя оленей: близость стаи вселяла страх. В морозном, словно остекленевшем воздухе далеко были слышны их гортанные крики.

Сердце Атувье радостно забилось. Он забыл обо всем и, как тогда, в ночь пленения, когда его разыскивали товарищи, он радостно крикнул:

— Эй, мэй! — И, как тогда, он не успел докричать. — Вожак сбил его с ног и, поставив передние лапы на грудь поверженного Человека, оскалил пасть. В горле волка что-то клокотало, словно он сдерживал готовое вырваться ругательство. Рядом с Вожаком очутилась молодая волчица. Она вцепилась в плечо Атувье, в глазах ее тоже плясала ярость. Вожак убрал лапы с груди перепуганного пленника и что-то прорычал волчице. Та нехотя разжала зубы.

Атувье поднялся, потер горевшее плечо.

— Я не буду больше кричать, Вожак, — пообещал он.

…Вскоре Атувье понял, что для него наступила совсем неплохая жизнь. Он теперь каждый день был сыт, спал сколько хотел, а жадный, злой Вувувье был далеко-далеко. Ой-е! Хорошая жизнь. Он чувствовал, как тело наливалось силой, а душа наполнялась храбростью.

Все бы хорошо, да одно плохо: торбаса и чижи совсем пришли в негодность. Первое время он еще кое-как мастерил подметки из шкур убитых оленей, подвязывал их ремешками. Ремни эти отрезал от чаута, и тот становился все короче. Наконец Атувье понял, что дальше укорачивать чаут нельзя. При ходьбе пятки горели, словно он ступал по раскаленным углям. Совсем худо становилось, когда укладывался спать, ноги коченели, не до сна было.

Но братья-волки (теперь он так их называл) пришли на выручку.

Однажды ночью, когда Атувье отогревал руками подошвы ног, к нему вдруг подошел Черная спина. Волк постоял немного и неожиданно для Атувье лег рядом, у самых его ног. Пастух перестал тереть закоченевшие пальцы и пятки: он; кажется, догадался, зачем этот добрый волк улегся рядом.

— Черная спина хочет согреть мои ноги? — на всякий случай спросил он.

Волк еще придвинулся, плотнее прижимаясь к ногам Человека.

Атувье несмело уперся подошвами в мех зверя. Тот чуть вздрогнул, но продолжал спокойно лежать. Вскоре ногам стало тепло, и Атувье заснул.

На этот раз он спал крепко и долго. А когда проснулся, то почувствовал, что рядом, с боков, лежат два молодых волка. «Ой-е! Ой-е! — удивился Атувье. — Я совсем волком стал. Ой-е!»

Теперь он каждую ночь укладывался спать в окружении стаи. Постепенно ноги привыкли к снегу — подошвы сделались твердыми, как шкура лахтака.


Стае все же раньше времени пришлось покинуть оленей ламутов. Люди жестоко наказали ее за то, что она нарушила Главный закон охоты. Но не умный Вожак и не пленник стаи были повинны в этом.

А случилось вот что.

Днем волки держались подальше от стада. Они выходили на тропу охоты в сумерках или ночью. Днем же разбредались по округе, охотясь на зайцев, куропаток, мышей. Уходили по очереди, ибо около Атувье вновь стала дежурить пара волков. Больше других Атувье не любил, когда с ним оставался Хмурый. Этот большой, весь в шрамах, угрюмый волк наводил на него страх, и когда Хмурый сторожил его, Атувье редко спал, опасаясь нападения. Вообще, как он уже приметил, Хмурый был всегда чем-то недоволен, и Вожак, пожалуй, чаще всего ссорился с ним. Однажды Вожак даже сшиб Хмурого грудью и устроил ему настоящую трепку. За что — Атувье не понял, но стал еще больше остерегаться Хмурого.

После стычки с Вожаком Хмурый совсем замкнулся и подолгу пропадал, охотясь в одиночку на зайцев и куропаток. Он, может, и вовсе отбился бы от стаи, превратившись в волка-отшельника — таких немало шастало в горах и в тундре. Но он не ушел из стаи, поскольку не решался покинуть старшую волчицу — приближалась пора волчьей любви. Волчица тоже была неравнодушна к этому пусть и туповатому, но сильному самцу. Волчицы всю жизнь; живут с одним волком, но в прошлую зиму охотники убили ее самца, и поэтому она ужа приглядывала нового. Они-то, Хмурый и старшая волчица, и нарушили Главный закон охоты…

Хмурый, заранее добиваясь благосклонности волчицы, решил то ли угодить ей, то ли показать свою удаль перед двумя возможными конкурентами — молодыми волками, которые сильно заматерели и мало в чем уступали ему. Однажды утром Хмурый позвал с собой старшую волчицу, и они тайком от всех направились к стаду.

Как ни осторожничала стая, охотясь ночами на оленей, но тревога все же поселилась среди стада. Олени не такие уж глупые животные, чтобы не чуять опасности, когда та бродит рядом. Да и в поведении пастухов олени заметили нервозность, поэтому иные если и отходили от основного ядра, то недалеко. Впрочем, наготове были и пастухи.

В тот несчастливый для стаи день Хмурый решил устроить Большую охоту. Ему давно хотелось такой охоты; хотелось, как в молодые годы, когда в нем кипела кровь и каждый мускул был твердый, как камень, ворваться в гущу этих трусливых рогатых зверей и рвать, рвать их тела, пьянея от горячей крови. Ему надоели спокойная жизнь, приказы дряхлеющего, осторожного Вожака. Тогда, в его молодые, годы, их стаю водил Черный вожак. Он выделялся даже среди сородичей своей необузданной яростью на любой охоте, в любой потасовке. Три зимы водил он стаю, а на четвертую Черного вожака настиг горячий клык Человека… После его смерти стая выбрала предводителем нынешнего Вожака. О-о, это был совсем другой вожак, и не все волки остались с ним в ту зиму. Но он, Хмурый, остался и подчинился Осторожному, как вначале звала стая нового главаря. Подчинялся, хотя и не очень охотно: ему не хотелось охотиться в одиночку. Но теперь хватит! Надоело подчиняться! Тем более что старшая волчица уже несколько дней и ночей так многозначительно смотрит на него. И он решил доказать ей, что будет заботливым, добычливым хозяином их будущей семьи. Пусть волчица увидит сегодня, какой он сильный.

Хмурый стал подниматься вверх по склону, чтобы оттуда обозреть все стадо. Он достиг большого выступа и лег у самого его края. Рядом пристроилась волчица.

Олени, как всегда, не спеша бродили по просторному плато, разбивая копытами снег в поисках ягеля.

Хмурый дрожал от нетерпения. Азарт будоражил его. Он был поглощен только оленями, забыв о Главной заповеди охоты на оленей Человеков — всегда, в любой миг, быть готовым к встрече с людьми. Хмурый был беспечен и потому не увидел, как смерть уже приближалась к нему. И к волчице.

Кокандя первым заметил двух волков, поднимавшихся вверх по склону. Рядом с ним находился молодой Ивтократ, который был занят важным делом — выстругивал деревянные дощечки для новых ножен.

— Эй, парень, — сказал Кокандя, — брось это дело и приготовь ружье. Смотри, два волка поднимаются к выступу. Мне не нравится, что они подошли к табуну днем. Наверное, задумали поохотиться. Шибко голодные, раз хотят напасть днем. Может, они из другой стаи? — Кокандя взял на изготовку винчестер и поспешил к косяку, который ближе всего находился к волкам.

Ивтократ, вложив нож в старые ножны, сдернул с плеча свое ружье, вогнал в ствол жакан и поспешил за ним.

Олени спокойно глядели на пастухов, нехотя расступаясь перед ними.

Кокандя пригнулся и скрылся среди оленей. Ивтократ последовал его примеру.

— Скорее, парень! — обернулся к помощнику Кокандя. — Видишь, один из волков уже начал спускаться вниз. Он крадется, к тому косяку. Смотри!

Хмурый быстро, широкими махами, ринулся вниз, словно сорвавшийся с горы камень. За ним, подчиняясь его воле и азарту, прыгнула и волчица…

Первым упал с разорванным горлом большерогий крупный самец, за ним — с растерзанным боком — важенка. Волчица последовала примеру Хмурого и завалила еще одну самку…

В страшной панике заметались олени. Промерзшая земля загудела от топота тысяч копыт, в морозном воздухе далеко был слышен стук рогов, над плато взметнулось снежное облако. Олени кидались в стороны, сшибаясь друг с другом, падали, вскакивали и неслись опрометью от страшных охотников…

А Хмурый и волчица, опьянев от запаха крови, от легких, побед, сильные и беспощадные, снова и снова бросались в живое месиво и с остервенением вонзали в несчастных животных безжалостные клыки и рвали, рвали трепещущее, горячее мясо. Уже шесть оленей лежали на снегу, купаясь в крови, а волкам все было мало. Хмурый упивался Большой охотой!

Кокандя, как истый северянин, спокойно прицелился и, как только голова Хмурого попала на мушку, выстрелил.

Молодой Ивтократ тоже не промахнулся — горячий жакан вошел в грудь волчицы и вышел у левой лопатки…

…Атувне, дремавший в своей пещерке, услышав выстрелы, высунулся из каменной «яранги». Волки, отдыхавшие рядом после ночной охоты на зайцев, тревожно водили носами из стороны в сторону.

Парень полез на вершину сопки, чтобы с нее увидеть стадо: выстрелы доносились оттуда. Волки последовали за ним.

Атувье увидел четверых пастухов. Они стояли кучкой, что-то рассматривая на снегу, громко говорили, размахивали ружьями и, прикладывая ладони козырьками к надбровьям, оглядывали сопки. Атувье узнал тела Хмурого и волчицы, а потом и туши зарезанных ими оленей — зрение у него было орлиное. Рядом тихо зарычал Вожак. Атувье догадался обо всем.

— Вожак, Хмурого и старшую волчицу убили пастухи. Твои волки нарушили Главный закон охоты, и потому их убили, — сказал Атувье.

Вожак покосился на пленника и продолжал неотрывно глядеть вниз.

Вдруг пастухи разделились на пары и двинулись к соседней сопке. С ее вершины они без труда заметили бы человека и двух волков. В руках у всех были ружья.

Атувье. замер, от страха: он-то знал, как далеко летят пули из винчестеров. О, Атувье и сам не раз стрелял снежных баранов и медведей из винчестера Киртагина. Не уведи его с собой волки, он к весне купил бы у Вувувье заветное ружье: уже пять, шкурок красных лисиц и двух соболей имел он для покупки. Атувье в ужасе попятился назад.

— Надо бежать! — почти шепотом сказал он Вожаку.

Тот встал и подошел вплотную к Атувье.

— Вожак, ламуты убьют нас! Надо уходить! — опять шепотом сказал Атувье и бросился вниз, спотыкаясь и падая. Волки кинулись следом и вскоре оставили Человека далеко позади.

Атувье бежал по их следам, забыв от страха свою палку-посох. Но человеку не угнаться за волком. Вскоре Атувье потерял стаю из вида. Правда, теперь его ни за что бы не увидели с вершины горы пастухи-ламуты он уже сбежал вниз и завернул в ложбину. Атувье в изнеможении сел на снег, с тревогой взглядывая назад на свои следы. «А что, если ламуты встанут на лыжи и отправятся в погоню?» — испуганно подумал пленник стаи, тяжело дыша, словно вконец загнанный ездовой олень. Пот заливал ему глаза, сердце стучало, как бубен в руках шамана Котгиргина, когда шалман изгонял злых духов из яранги больного. И Атувье вдруг словно кто-то сильно встряхнул за воротник кухлянки. «Стая убежала! Стая убежала, и я смогу остаться с ламутами! Я больше не волк! Я снова человек — пастух Атувье!» От этого открытия ему стало легко и радостно. Он забыл о своей изодранной одежде, о том, что идет по снегу босиком. Атувье зашагал назад по своим же следам Он прошел совсем немного, когда внезапно остановился. Ему показалось, что на него кто-то смотрит. Атувье затылком почувствовал взгляд — упорный, пронзающий насквозь. Пленник стаи оглянулся и замер: совсем недалеко стоял Вожак и, не мигая, смотрел на него. У Атувье по спине загуляла ознобная поземка: Вожак смотрел с укором, словно стыдил за измену стае. Нет, он не просто смотрел! Он говорил!

Атувье выдержал пристальный красноречивый взгляд Вожака. И вдруг ему показалось, что он явственно слышит голос Вожака:

«Ты предаешь нас, Человек. Моя стая сегодня потеряла еще двух сородичей, и теперь нам будет совсем плохо без тебя… до весны. Почему ты уходишь, Человек? Мы честно делились с тобой добычей, и. первый кусок был твой. Мы согревали тебя своими телами во время сна. Стая увела тебя насильно. Да, это так. Но разве ты не сыт? Ты стал сильным и смелым. Ты стал равным среди равных, и никто из волков, даже Хмурый, с которого уже сияли шкуру пастухи, даже он ни разу не посмел напасть на тебя, хотя всегда ненавидел… Ты видишь, Человек, я один, и ты можешь не бояться меня — у тебя есть Железный клык, которым ты легко режешь мясо. Но ты пойдешь со мной. Ты вернешься в стаю. Отныне мы — твои братья. Ты вернешься!..»

— Я вернусь, Вожак. Я вернусь, — прошептал парень как бы в забытьи.

Тело его неожиданно стало легким, словно пух белого лебедя. Атувье видел только глаза Вожака — жуткие, засасывающие, точь-в-точь глубокое черное озеро Тылга, когда смотришь на него с вершины горы…

Вожак степенно зашагал в ту сторону, куда убежали оставшиеся в живых волки, И за ним, словно во сне, покорно поплелся Атувье.

…Стая ушла из страны ламутов. Вожак знал, что так будет лучше: весть о Большой охоте Хмурого и старшей волчицы быстрее полета болтушки-сороки разнесется по земле ламутов — и тогда стае несдобровать.

Волки шли снова туда, где начинали эту зиму, — шли на родину Человека, который охотился теперь на диких оленей лучше, чем они. Человек забирался на вершины сопок и оттуда высматривал следы дикарей, угадывал места, где они паслись. О, Человек стал настоящим волком! Он ловко подкрадывался к дикарям. И, случалось, — без помощи стаи набрасывал Длинный ремень на рога сильных, упитанных оленей. Но чаще всего они, волки, как и раньше, выгоняли на него животных, и Человек никогда не упускал добычу. Теперь они не сразу бросались к поверженной жертве, а терпеливо ждали, когда Человек напьется теплой крови и возьмет себе самый лучший кусок. Так повелел Вожак, и это было справедливо: Человек-волк стал главным добытчиком их стаи. Человек стал их братом.

К концу февраля, когда солнце уже дольше гуляло по небу, стая вернулась на берега Апуки — в родные места Атувье.


 

Кочевая жизнь текла по распорядку, заведенному далекими-далекими предками оленных людей. Пастухи по очереди ходили охранять оленей, а жены, старики, кочевавшие с ними, заготавливали дрова, готовили еду, чинили одежду или выделывали шкуры съеденных оленей. Детишки, кто, конечно, уже мог ходить, тоже без дела не сидели: одни ставили петли на зайцев, другие помогали рубить дрова, а самые старшие уже настораживали капканы на лис и соболей.

Все стали забывать об Атувье. Горевать подолгу оленным людям некогда — о живых приходилось думать. Каждый, день надо было не просто прожить, а выжить. Мяса-то много ходит — целое стадо, да не очень-то разъешься: Вувувье знал каждого оленя в глаза и счет вел строгий. Можно было бы, конечно, на волков свалить, на копытку, да только оленные люди во все времена считали обман самым постыдным делом. И верный хозяйский глаз Киртагина не дремлет. Киртагин хитрый: думает на следующую зиму выдать своего сына Хипу за старшую дочку хозяина. Породниться с богатым захотел вот и старается. А чего ему не стараться — своих пять десятков оленей держит в стаде хозяина. Хипу отцу первый помощник. Киртагин и сын хотят выгоду иметь, а остальным бедным пастухам приходится за это расплачиваться: только вернешься с обхода к очагу, только почаюешь, а Киртагин уже назад посылает. Киртагину чего не жить в табуне — у него мамушка, толстая и ленивая Нутен, всегда под боком. Я каково молодым парням, неженатым? Девушки каждую ночь снятся. Эх, жизнь кочевая! Совсем плохо бывает.

…Это случилось в ту ночь, когда после теплого восточного ветра вдруг потянул ветер с севера. Небо сразу стало чистым, и впервые за много ночей над землей засияла луна.

В эту ночь Киртагин пошел в обход сам — того и гляди мороз волчьей хваткой схватит снег и олени до крови станут разбивать копыта, добираясь до ягеля. Тогда скорее надо сниматься с насиженного, обжитого места и перегонять стадо.

В ночи то и дело слышалось привычное: «Гок! Гок!» — пастухи сгоняли на ровный, как стол, участок тундры разбредшихся оленей. Вдруг голоса людей в ночи смолкли. Пастухи поспешили к Киртагину, который стоял в центре табуна.

— Отец, ты слышишь? — спросил Хину, боязливо вглядываясь в темноту.

Киртагин, посасывая трубку, слегка кивнул.

Подошли остальные — старик Кокакко, маленький проворный Лилькив.

— Киртагин, слышишь, волки! — указал рукой в сторону двугорбой сопки. Кокакко.

— Я не глухой, — буркнул Киртагин.

Все молчали. А издали, из ночи, все отчетливее слышался вой волков. Вой их напоминал плач людей — они чуяли Человека.

— Ой-е, среди волков какой-то особенный волк, — сказал Киртагин, — Слышите?

— Ага, ага, — закивали испуганные пастухи.

— Один волк совсем не по-волчьи плачет, — сказал Лилькив.

***

…Атувье, почти босой, в изодранной кухлянке, шагал рядом с Вожаком и волчицей, когда ветер донес до него запах оленей. Да, теперь он улавливал многие запахи, которые раньше пролетали мимо его носа: два месяца жизни в волчьей стае, без огня, сильно обострили его чутье. Уже много дней пленник стаи ел только сырое мясо, пил горячую кровь — и нос его теперь улавливал даже слабые запахи кедрача, спрятанного под снегами. Вот и оленей почуял.

Вожак первым задрал морду к луне и заголосил. Где-то вдалеке раздался ответный вой молодого волка, потом другого.

Атувье догадался, что волки почуяли не только оленей, но и пастухов. Они плакали, жалуясь ночному небу, луне и звездам, что им опять придется тяжело на охоте, потому что сильнее Человека нет никого на земле. Волки пели песню смерти — встреча с Человеком всегда опасна, и кто знает: может, эта ночь будет последней их ночью., Не петь ее они не могли так повелевал инстинкт предков.

Что-то затвердело в груди Атувье. Пленник стаи закрыл глаза, разум его словно окутал туман… и он вдруг тоже завыл. Впервые за все время скитаний с волками. Атувье выл, и голос его становился все звонче, поднимаясь все выше — к самой луне. Где-то внутри головы, глубокоглубоко, будто на дне глубокого озера Тылга, билась ключиком неотвязная мысль: «Я тоже волк… я волк… я волк…».

Вожак не верил своим ушам: Человек, пленник стаи, тоже пел песню смерти! Он пел на непонятном для волка языке, но смысл песни все же был ясен. Вожак подошел к Атувье. Да, Человек тоже пел песню смерти!

Притихли в изумлении и остальные волки.

А Человек все выл и выл. И тогда волки, собравшись вместе, стали ему подвывать…

Едва солнце приподняло полог ночи, как пастухи, прихватив ружья, отправились к двугорбой сопке — к тому месту, откуда был слышен вой волков. Они без труда обнаружили следы стаи. Вдруг Хипу, шедший в стороне от других, издал удивленный возглас:

— Э-э, здесь был человек… Эй, идите ко мне!

Пастухи поспешили к нему, и глаза у них стали круглыми от удивления: среди отпечатков волчьих лап отчетливо выделялся след человека, шедшего на лапках-снегоступах, было видно, что лапки совсем плохими стали, истерлись, и местами даже встречался отпечаток почти босой ноги. Суеверный страх сковал души пастухов. Да, это был след человека! Они ощупывали ямки руками, не веря своим глазам. Но нет, это был не сон. Пастухи, с опаской поглядывая назад, вернулись на стоянку.

Весть о том, что среди волчьих следов они увидели отпечаток ноги человека, повергла в ужас женщин и детей. Все смотрели на задумавшегося Киртагина, который подошел к костру, раскурил трубку и сел на опрокинутые нарты. Что он скажет? Что теперь делать? Останутся они здесь или придется сворачивать чум и перекочевывать на новое место?

— Я говорю: останемся на месте, — сказал наконец Киртагин. И его слова, произнесенные тихо, хорошо услышал каждый; зимой в тундре голос человека слышен далеко, ибо для звука нет препятствий в ее просторах. — Стая не причинит нашему стаду большого зла, — продолжал Киртагин. — Скоро у волков начнется гон, и стая распадется.

Пастухи согласно закивали головами.

— Мы будем пасти оленей, словно ничего не знаем о Стае. Я говорю: никто не поднимет ружье на волка, даже если волк будет рядом.

— А если волк бросится на меня? — спросил отца Хипу. — Или тот, босоногий?

— Он не бросится, — проскрипел, словно мертвая лиственница на ветру, самый старый из пастухов — Омрелькот. Последнюю зиму он уже не ходил за стадом, просиживая все время у костра: осенью у него распухли ноги. — Он не бросится. Я знаю. Так было. Стая и ее человек-волк хотят спокойно дожить до тепла.

Мудрый Омрелькот оказался прав.


 

Стая и ее собрат-пленник честно соблюдали немой договор с пастухами, убивая через ночь по одному слабому оленю. А то и реже: Вожак время от времени уводил стаю и Человека в другое урочище. Совсем недалеко — полдня ходьбы на лыжах. Уводил, чтобы пастухи не обнаружили «логово» Атувье — крохотную неглубокую пещерку в складке островерхой сопки, где он спал или отдыхал после охоты. Да, волки стали охранять Человека совсем не как пленника. Они одновременно и охраняли и оберегали его, ибо он стал равным среди них. Даже больше: ее главным бойцом-добытчиком. Теперь Человек понимал язык волков, и они понимали его. Немногие из людей знают, что волки, как и собаки, быстро учатся понимать их язык, взгляды и жесты.

Все чаще и чаще в последнее время прежде чем сказать: «Я кончил!» — Вожак внимательно вглядывался в лицо Человека. И было уже не раз, когда Человек не соглашался с решением Вожака. Постепенно Вожак, а с ним и стая поступали так, как того хотел Человек. В стае теперь стало как бы два вожака: вожак-волк и вожак-Человек.

И вскоре всем стало понятно, кто из двух вожаков первый.

…Это случилось на закате дня, далеко от стада. Совсем далеко. Вожак-волк накануне увел стаю подальше от оленей Человеков, так как вот уже некоторое время пастухи очень внимательно караулили своих животных: приближалась пора отела, и важенки стали пугливы и беспокойны, А им очень нужен был покой. Теперь пастухи как бы давали понять стае, чтобы она убиралась куда-нибудь подальше, иначе они больше не станут соблюдать молчаливое перемирие. Слишком дорог для оленных людей каждый будущий олененок!

Вот почему Вожак и увел стаю далеко от стада — в Долину зайцев. В ней волки уже охотились дважды. Там по; берегам замерзших рек и озер, на склонах сопок для зайцев было много еды. А еще в эту долину приходили косячки диких оленей. О, стая хорошо охотилась в тех местах.

Однако на сей раз волкам здесь не очень везло. Тень Большого голода снова нависла над стаей и ее Человеком: то ли зайцы, испугавшись предыдущих набегов, поспешили покинуть долину, то ли мор напал на них, но на этот раз свежих следов длинноухих было совсем мало…

Однажды в полдень Атувье вынул из единственной петли почти теплого зайца. Эту петлю он сделал еще в стране ламутов из своего поясного ремня и очень дорожил ею. Атувье сытно поел. Кишки, голову и лапы зайца он отдал Черной спине, который был с ним в последнее время неразлучен, а если охотился, то все равно кружил неподалеку от Человека. Вот и сегодня Черная спина охотился рядом, но, к сожалению, неудачно. Остальные волки пытали счастья за невысокой пологой сопкой, стоявшей посреди долины.

Атувье пристально глядел на Черную спину, который лежал рядом. Пастух все больше и больше привязывался к этому сообразительному доброму волку. Черная спина (Атувье заметил это давно) платил ему тем же. Волк словно сам искал с ним дружбы, был почти все время поблизости, ловя взгляды. И даже по-своему старался помочь. Уже не единожды именно Черная спина устраивался на ночлег возле его ног. Атувье спокойно отогревал ступни в плотной шерсти, не боясь, что Черная спина может рассердиться, хватить зубами, если он, Атувье, во сне нечаянно потревожит или даже ударит ногой по волку. Особенно удивил парня поступок доброжелательного волка четыре дня назад. Атувье уже укладывался спать в своей каменной «яранге», когда у входа вдруг появился Черная спина. В зубах волк держал зайца. Положив добычу на снег, он уставился на Человека. Атувье сначала ничего не понял. И лишь спустя минуту неожиданно догадался, о чем говорил глазами его серый друг: «Я добыл зайца для нас обоих. Бери свою долю».

После того случая Атувье попробовал разговаривать с Черной спиной на своем, человечьем, языке и вскоре убедился, что этот добрый странный волк стал хорошо понимать некоторые его команды. Другие волки понимали только язык его жестов. «Неужели в Черной спине есть кровь собаки? — удивлялся Атувье. — А может, именно Черная спина — добрый дух? Но тогда и Вожак, и другие волки — тоже духи?! Нет, они самые настоящие волки. Но почему же тогда Черная спина так не похож на других? А может, его мать была собакой, которая однажды предпочла в мужья волка?» — продолжал думать Атувье. Такое не редкость в стране оленных людей, где многие собаки с весны до зимы сами себя кормят, раскапывая в тундре норы полевок, питаясь их запасами. Или охотятся за птенцами уток, куликов, гусей, чаек…

Атувье очень радовался привязанности Черной спины. Да, в стае только он его настоящий друг, ибо другие волки все равно оставались волками. Нет, Атувье не боится их, но иногда… Иногда страх все же вползал в его грудь. Особенно когда на него долго смотрел Вожак. Атувье чувствовал, как в последнее время Вожак становился все настороженнее с ним и даже понемногу начал сторониться его. Человека, хотя и делал то, что хотел он, Атувье, первый боец стаи. Но прежнего расположения не было. Сначала пленник не мог понять причину такой перемены, но потом начал догадываться: Вожак злился на него потому, что волки стали слушаться и почитать Человека так же, как и самого Вожака. Вожак-волк не хотел делить власть с вожаком-Человеком! Но он, Атувье, в этом не виноват. Он сам не хочет быть вожаком стаи, потому что он все равно человек! Пусть злится Вожак. Пусть! Атувье не отступит, не покорится больше ему. Он слишком долго многого боялся. Он чуть не ушел к «верхним людям» от страха, когда стая захватила его в плен или когда волки бросились за ним вдогонку после первой охоты на дикаря. И еще не раз страх сковывал сердце. Так было. Но теперь Атувье прогнал страх из своей груди. Может, не совсем, но он все равно не покорится Вожаку. Ведь он человек, а Вожак — волк, и вся стая — волки, от песни смерти которых даже сильные собаки начинают дрожать и метаться в ужасе. А он заставил их считаться с ним. Даже Вожака. Только здесь, среди волков, понял, что он — сильный и смелый. И храбрый. О, если бы вернуться к пастухам, в стойбище! Он бы тогда сумел заставить уважать его даже самого Вувувье. Он отомстил бы Byвувье за все издевательства над ним. Атувье даже встал и огляделся, словно надеясь увидеть поблизости богача. Злость распирала его грудь. Но рядом хрустел костями зайца Черная спина, а вокруг лежала белая продрогшая тундра, придавленная великой тишиной, да местами тусклым сверканием отсвечивали наледи на реках. Впрочем, Атувье и не хотел, чтобы сейчас его кто-нибудь увидел из людей, такого вот — в изодранной кухлянке, в торбасах без подошв, рядом с волком. Ему нельзя сейчас показаться людям, ибо тогда он будет для всех, даже для родителей, — отверженным. Как те береговые люди, охотники на морских зверей, которых уносит на льдинах в море… Если кому из них везло и они вновь возвращались на берег, то не каждый род, не каждая семья принимали потом назад того, кого позвали к себе «верхние люди». Нельзя возвращаться к «нижним людям», если «верхние» подали знак: «Иди к нам». Нет, никто не должен видеть его сейчас среди стай. Никто! Но он так хочет вернуться домой, он, пленник стаи, уже вставший на тропу охоты с волками. Нет, если духи сделают так, что он сможет вернуться домой, он никому, даже матери, не скажет о своем плене. Только где сейчас стойбище Каиль? Где стадо? Слишком далеко ушел он от родных мест. А если пристать к другому стаду, если отыскать другое стойбище? Нет, чужие люди сразу поймут, что он — отверженный. Разве можно прийти к ним в изодранной кухлянке и в торбасах без подошв? А если он обманет людей, то обман все равно потом раскроется, и его с позором прогонят и тогда даже в родном стойбище ему не будет места. Да, он слышал, что в сопках, на побережье живут такие люди — отверженные всеми. Они живут, как звери, — едят все время сырое мясо, сырую рыбу и совершают иногда самые недостойные дела — воруют по ночам еду у других. Неужели и его ждет такая жизнь?.. Атувье даже пот прошиб от этой мысли, и он впервые с ненавистью посмотрел на Черную спину.

Волк, до этого лежавший смирно, вдруг глухо зарычал, поднялся и, укоризненно посмотрев в глаза Человека, отошел.

Атувье раскрыл рот «Неужели Черная спина может угадывать то, о чем я только думаю?» — удивился молодой пастух, и суеверный страх сковал его тело.

— Черная спина! — крикнул вдогонку уходившему волку испуганный Атувье.

— Я не хотел тебя обидеть, я… думал плохо о твоих братьях. Не уходи от меня!

Волк остановился и долгим-долгим взглядом посмотрел на Человека. Потом нехотя, с достоинством вернулся на место, и снова лег..»

На исходо дня, когда уже густо посинели снега и солнце улеглось за белые зубья хребта, Атувье, как обычно, примял снег возле кедрача, готовя себе «постель». Сейчас он приготовил ее гораздо больших размеров, чем требовалось ему одному. И едва лег и втянулся в кухлянку, как сразу же Черная спина прижался к его ногам. Атувье приложил загрубевшие подошвы ног к густой шерсти волка и вскоре ощутил блаженное тепло. Сон пришел быстро — легкий, радостный; Атувье увидел свою Тынаку. Словно плывут они на бату[21] по реке, и Тынаку так любовно смотрит на него, что ему даже неловко стало… Потом они причалили к берегу и легли на песок. И Тынаку сама обняла его. Ах, какое счастье он испытал!.. Но что это? Неожиданно сквозь плеск воды послышались какие-то звуки… Атувье встрепенулся, высунул голову из кухлянки, сдвинул на затылок малахай, перестал дышать. Что это? Неужели он слышит звон колокольчиков?!

Черная спина проснулся раньше его и теперь стоял, словно окаменевший, напряженно вглядываясь в сторону одинокой сопки.

Атувье поднялся и тоже начал всматриваться туда. Он почти сразу разглядел, что прямо на них мчится оленья упряжка с человеком на нартах. А чуть позади взмывают над сугробом три темные точки. «Волки хотят убить оленей и человека!» — догадался Атувье.

Да, сейчас они имели на это право: ездовые олени — не олени из стада Человеков. На ездовых не распространялся Главный закон охоты. Это была просто добыча тундры. Как заяц, как дикий олень. Они имели право на эту добычу, потому что уже три дня почти ничего не ели. Великий повелитель — Голод разрешал им сейчас все.

Черная спина взглядом спросил вожака-Человека: «Можно и мне?»

Атувье грозно нахмурился, замотал головой, хрипло произнес;

— Нет! Если они убьют человека, я убью их! — и выхватил из ножен свой страшный даже для Черной спины нож.

…Молодой пастух Пелат возвращался из стойбища на берегу Вызенки в стадо. Недавно его жена родила сына. Это был их первый ребенок. Родственники сразу же примчались на олешках в стадо и сообщили Пелату радостную весть. Вместе с ними обрадованный отец прикатил в стойбище и увидел свое продолжение на этой земле!

Пелат погостил дома сколько мог и теперь возвращался назад радостный и гордый.

Еще дома Пелат решил, что, как только утки напьются талой воды и сядут на яйца в гнездах, он заберет жену и сына, и они начнут кочевать вместе. Всю дорогу от дома гордый Пелат напевал счастливвую песнь о сыне и жене. И о себе тоже. Вот какой он молодец — сына заимел! Не беда, что до кочевки еще десять чаевок: счастливому человеку даже длинная дорога не в тягость.

Погоню Пелат увидел не сразу. Сначала он услышал вой — страшную песню волков. Но услышал слишком поздно — своя песня и шуршание полозьев нарт помешали ему услышать волчью песню раньше. А когда услышал и оглянулся назад, трое страшных преследователей были рядом. Пелат схватил старенькую, с разбитым прикладом одностволку, перевитую ремешком из лахтачьей шкуры, трясущимися руками кое-как взвел курок и, обернувшись, нажал на скобу. Щелкнул боек, но выстрела не последовало. Осечка! Пелат взвел курок еще раз и тут только вспомнил, что ружье не заряжено. А два драгоценных жакана лежали в меховом мешке. Пока он будет их доставать и заряжать — волки догонят его… Прощай, сын! Пелат вскрикнул и в отчаянии с силой хлестнул гибким тиинэ[22] по крупу белого однорогого вожака упряжки. Олень дернулся, всхрапнул и, задрав морду, прибавил ходу, увлекая в бешеную скачку палевого молодого собрата. Оглянувшись, Пелат уже хорошо различал раскрытые пасти преследователей. Вдруг однорогий рванулся в сторону, и Пелат едва не вылетел из нарт. Он снова поднял тиинэ, но рука его застыла на полувзмахе!

Ой-е! Прямо на оленей несся еще один волк! Большой! Страшный! Вот он, совсем рядом. Прощай, сын!

Но волк, жутко оскалясь, пронесся мимо!

Пелат, не помня себя, повернулся ему вслед — и брови его полезли вверх от удивления: большой волк с черной, спиной вдруг сшиб грудью передового преследователя, и пастух услышал, как испуганно взвизгнул поверженный.

Олени понесли нарты с седоком так, словно они хорошо отдохнули. Пелат привстал на полозья и для верности начал суматошно тыкать костяным наконечником тиинэ в ляжки верных животных. Он хотел еще раз оглянуться, но погоныч снова замер в его руке; на пригорке, в свете затухавшего в горах малинового костра от угасавшего солнца, Пелат увидел большого человека в рваной кухлянке. В руках человека тускло блестел нож.

Олешки, верные олешки, задыхаясь и кашляя, уносили нарты все дальше и дальше, а Пелат, преодолевая страх, нет-нет да и оборачивался назад, вглядываясь в неподвижно стоявшего человека. Да, это был именно человек! Живой! Пелат хорошо видел, как он поднял руку, словно попрощался…

Вскоре по кочевьям и стойбищам разнеслась удивительная весть: с одной из волчьих стай охотится какой-то человек-великан.

— Так уже было, — говорили старики, покуривая трубки, — Волки глазами уводили человека за собой.

— Так уже было, — говорили всезнающие шаманы, — Волки — хозяева тундры.


 

Весна осторожной росомахой подкрадывалась к стране оленных людей. Ее приход в эти глухие, безмолвные края, как всегда, был робок, едва приметен. Еще нередко налетали буйные, тугие ветры, принося с собой заряды то липкого, мохнатого, то мелкого, колючего снега, а потом опять сковывали Землю трескуны-морозы, и воздух стекленел, обжигал дыхание. Но все чаще и чаще небо освобождалось от облаков, словно отворялось, и тогда было видно, что оно становится синее, глубже. В такие, дни прямо на глазах набухали сугробы; из-под белой накидки свежих наметов начинали проступать грязноватые пятна старых снегов. В лунные ночи на полянах, на крепко спекшемся насте собирались табунки зайцев, затевая свадебные игрища. В берлогах ворочались медведи, тяжело пробуждаясь от спячки.

С наступлением весны волками овладело беспокойство. Они стали злее. Особенно свирепствовал Вожак. Все чаще он показывал свои клыки, все чаще бросался на собратьев, нередко оставлял на их плечах и боках кровавые полосы. Несколько раз Вожак скалил зубы и на Атувье, но не бросался, с трудом усмиряя свою ярость.

Изменилось отношение и других волков к пленнику стаи. Теперь редко кто из них приближался к Человеку, а если тот все же оказывался рядом, волки настороженно косились на него, тихо рычали и спешили отдалиться.

Только Черная спина оставался неизменным. Он по-прежнему устраивался на ночь у ног Атувье, без всякой боязни принимал от него кости после очередной охоты. Атувье не переставал удивляться такой привязанности этого красивого волка с умными, совсем «неволчьими» глазами. Однако, глядя на остальных, встречаясь с недобрыми взглядами Вожака, Атувье предчувствовал, что его пленению скоро должен прийти конец. Какой? Неужели стая однажды просто оставит его и уйдет на север? А может (об этом страшно было и думать) может, перед уходом она бросится на него, чтобы нажраться на дорогу?! И снова страх застыл у самого сердца. Как тогда, — в первые дни плена… И теперь Атувье пожалел, что не схватился с Вожаком в стране ламутов, когда они остались одни. Он мог бы убить Вожака, если бы тот встал на его пути к пастухам-ламутам. Мог! Но теперь было поздно. Вожак больше не оставался наедине с ним. Никто не оставался, кроме Черной спины. Только его, этого странного волка, своими повадками, своей привязанностью к человеку чем-то неуловимо походившего на собаку, по-прежнему не боялся Атувье. Всех страшнее был сейчас Вожак, Однако Атувье как мог скрывал свой страх: он уже не раз убеждался, что волки, как и собаки, безошибочно определяют характер, настроение зверя и человека, сразу распознают, храбрец он или трус. Презирая слабость, они признают только силу. Признают и подчиняются ей. Впрочем, он вскоре догадался, почему изменилась к нему стая, — волки готовились уйти на север, на берег холодного моря, в страну озер, где летом без особого труда можно добыть еду, куда приходят стада диких оленей. Там стая распадется: самцы станут отцами семейств и все лето будут заняты главным делом жизни — добывать пищу для детей и матери. А если так, то человек — ловец оленей — им больше не нужен. Что же ему тогда делать? Уйти? Да, надо уходить. Только как? Около него теперь неотлучно кружили то три, а то и четыре волка, ни на миг не выпуская его из вида. Они неотступно сопровождали его, держась на расстоянии, допуская мелкие передвижения пленника (да-да, он снова стал пленником!) лишь до определенной, только им видимой черты. За пределы же этой черты ему не позволяли выйти…

Но однажды настал день, когда сын Ивигина сбросил с себя сеть страха. Ему, как это уже с ним случилось однажды, надоело бояться. Да, волки страшны и коварны. Все, кроме Черной спины. И когда они все вместе показывают зубы, когда в их глазах зажигается недобрый огонь — он боится их. Боится. Но ведь и они теперь боятся его, Боятся его глаз, его рук, его верного ножа.

В молодое, сильное тело Атувье вселился дух храбрости, дух непокорности, и душа его снова восстала против плена. «Я должен уйти из стаи и вернуться к людям», — шептал он, лежа в пещерке.

Как и у многих пастухов, на ремне у него была привязана маленькая деревянная коробочка с крышкой, обтянутая шкурой молодого оленя и расшитая разноцветным бисером. В таких коробочках пастухи хранили оселки для заточки ножей, спички, гвозди, рыболовные крючки. В его коробочке тоже хранился оселок, а также три крючка и два ржавых гвоздя — вещи драгоценные для любого пастуха, ибо каждая железка в тундре, в сопках была в ту пору настоящим богатством.

Атувье теперь все чаще и чаще доставал из коробочки оселок и на виду своих серых охранников принимался оттачивать и без того острое жало ножа. Волки настораживались и завороженно глядели на страшный Железный клык первого бойца стаи. Атувье, искоса наблюдая за ними, замечал в их глазах затаенный страх.

Первая стычка с Вожаком произошла при дележе туши старого дикаря, которого стая выгнала на Атувье под вечер.

Как всегда, Человек ловко набросил чаут на рога бежавшего оленя и, как всегда, по праву первого бойца вырезал себе из туши его печень и сердце.

Дождавшись, когда. Человек возьмет свою долю, волки набросились на теплое мясо. Атувье даже не смотрел на дележ. Привык. Он сам с жадностью поедал свое лакомство, ловко отрезая куски у самых губ. И тут произошло неожиданное — к нему подкрался Вожак и выхватил окровавленную печень. Атувье сначала даже не понял, что же произошло. Только услышал, как лязгнули зубы волка, и увидел, что печень исчезла… будто куропатка улетела!..

Вожак отбежал совсем недалеко, лег и принялся смачно пожирать то, что принадлежало главному добытчику стаи.

Атувье понял: Вожак бросил ему вызов. И Атувье принял его. Принял не раздумывая, ибо ярость и обида сдавили грудь, ослепили зрение. Выставив перед собой окровавленный нож, Атувье шагнул к Вожаку.

Волк как будто этого и ждал — не доев печень, мгновенно изготовился к бою, его кипенно-белые зубы обнажились, загривок ощетинился, в глазах желтым огнем вспыхнула злоба. Дикая злоба дикогго зверя. Но Атувье не остановился. В его руке холодным недобрым светом сверкал верный нож. Сзади послышался шорох. Мгновенно обернувшись, Атувье увидел остальных волков. Они полукругом стояли совсем рядом. Только Черная спина держался поодаль. «Если я схвачусь с Вожаком, стая набросится на меня», — понял Атувье, и страх снова пронзил его. «Но я же человек. Я — главный на земле. Если я сейчас покажу им свой страх, отступлю перед Вожаком, стая перестанет бояться меня». И Атувье снова повернулся к волку, изготовившемуся к боевому броску. Парень затылком, спиной чувововал, как стая почти бесшумно подошла еще ближе. «Дай волкам свой голос», — словно кто-то прошептал ему. Атувье сразу вспомнил тот вечер, когда впервые увидел стаю.

— Вожак, — громко сказал он. Очень громко. Шорох за спиной сразу утих. — Вожак, — повторил Атувье, — я говорю тебе: ты нарушил Закон охоты! Ты отнял у меня мою долю добычи! Я поймал оленя, и по праву первого добытчика стаи мне принадлежит лучший кусок! Но ты вырвал его из моего рта, и потому я буду драться с тобой. — Он говорил, а сам все шел и шел на ощетинившегося Вожака, выставив перед собой нож. Левую руку он тоже поднял на уровень груди, готовый в любой миг загородить горло. — Я знаю, Вожак, ты хочешь боя со мной. Я готов! — хрипло закончил Атувье.

Вожак чуть попятился, не отводя своих горящих глаз от ножа. И едва он отступил, как Атувье снова молниеносно развернулся, выставив нож.

Не ожидавшие такого маневра, волки отпрянули, поджав хвосты: сейчас Человек был сам похож на разъяренного Вожака..

Не давая им опомниться, Атувье резко крутанулся и прыгнул на Вожака, выкинув руку с ножом. Вожак метнулся в сторону, но, сохраняя достоинство перед стаей, сразу же остановился и снова ощерился.

Атувье носком почти совсем босой ноги поддел остаток печени, и тот упал возле самой морды Вожака.

— Ешь, Вожак, ешь! Только не подавись, — гордо сказал Атувье и выпрямился. — Я не жадный. Но я возьму свою долю. Возьму! А если ты снова захочешь вырвать у меня мой кусок — я вырву твой язык! — Он опять резко повернулся к стае, которая совсем близко снова подступила к нему, и, выставив нож, втянув голову в плечи, пошел на четверку. Во рту у него стало так сухо, что он услышал, как шуршит язык, задевая о зубы.

Волки, не спуская настороженных взглядов с ножа, вдруг попятились, расступились и, развернувшись, дружно кинулись к туше уже растерзанного оленя.

Атувье бросился за ними. Подбежав к рычащим волкам, он ударил по голове рукояткой ножа волчицу, потом молодого волка. Те отскочили в сторону, взвизгнув от боли. Два других отступили сами. Атувье отрезал голову оленя и кусок ляжки. К нему подошел Черная спина. Атувье бросил ему кусок ляжки.

— Ешь, Черная спина. Это твое. А это, — Атувье поднял за рога голову оленя, — это мое!


 

После стычки с Человеком Вожак стал еще злее. Он словно вымещал обиду на собратьях, которые были свидетелями его страха, его позора. Еще никогда ни перед кем Вожак не отступал. Теперь он держался от пленника стаи и вовсе на расстоянии. Но Атувье часто ловил на себе его взгляд, тяжелый, прожигающий насквозь. «Вожак не простит мне своего позора перед стаей. Он затаил на меня злобу, и когда злоба переполнит его печень, он бросится на меня», — догадывался Атувье. По ночам пленник стаи почти не спал, забиваясь в самый угол пещерки. «Вожак боится моего ножа, но если я засну, он может решиться», — мудро рассуждал Атувье и лишь изредка впадал в дремоту. Нервы его были напряжены и он вздрагивал при каждом шорохе, который издавал Черная спина, дремавший у его ног. Однако Черная спина, как и остальные волки, по ночам нередко промышлял зайцев, мышей. Тогда Атувье даже вздремнуть не решался. Но человек долго без сна не может жить. Даже если он оленный человек. На пятую ночь после стычки с Вожаком Атувье все же заснул. Его, наверное, успокоил Черная спина, который вместе с ним улегся в пещерке. У самого входа.

Ночь уже таяла, когда Атувье проснулся оттого, что его кто-то сильно тормошил. Спросонок парень ничего не понял и, перевернувшись на другой бок, снова провалился в желанную темноту… И почти сразу почувствовал боль в руке повыше локтя. Остатки сна вспорхнули, как вспугнутые кулики, — его разбудил Черная спина, тихо, без рычания. Почуяв недоброе, Атувье выглянул из пещерки и тут же снова вжался в нее: перед входом стояли волки. В центре, ближе всех к входу, — Вожак. Глаза волков горели, словно желтые звезды.

Атувье выхватил нож и громко крикнул:

— Ты трус, Вожак! Ты трус! Ты хотел убить меня спящим, но я не сплю! Подходи, и ты узнаешь, какой острый у меня нож.

Услышав голос пленника, волки отбежали.

Черная спина наполовину высунулся из логова Человека и принял оборонительную стойку. У Атувье гулко забилось сердце. «Если стая бросится на меня, Черная спина станет меня защищать», — обрадовался он.

Побродив немного возле логова Человека, волки удалились.

Атувье догадывался, что стоит ему сейчас выйти, как волки исполнят то, что задумали: в темноте глаза человека не страшны им. О, Атувье теперь знал, что эти звери не выносят долгих смелых взглядов человека. Да, ему надо остерегаться ночью. Пленник больше не сомневался, что стая не покинет его просто так: Вожак не может уйти, не отомстив ему. Иначе волки перестанут считать его своим предводителем. Скоро должно все решиться, и его плену придет конец. Конец страшный, кровавый…

Перед восходом солнца Атувье вновь уснул. Слишком многое пережил он в последние дни и ночи. Особенно в эту ночь. Возможно, «повинен» был и Черная спина, предостерегший от нападения стаи. К счастью, Атувье все же не улетел далеко на белых крыльях сна. Очнулся он от хриплого рычания и пронзительного воя, доносившегося откуда-то снизу. Услышав шум, Атувье выхватил нож и выглянул из пещерки. Совсем недалеко, в низине, он увидел, как четверо волков нападали на одного. Атувье сразу догадался, на кого ополчилась стая… Там, в низине, отчаянно сражался его друг Черная спина. Один против четырех. Волки не простили ему привязанности к пленнику, и вот теперь «глаза стаи» бился за свою жизнь и за жизнь Человека. Он дорого отдавал свою жизнь: волчица уже лежала недвижимая, из ее разорванной шеи теплой тонкой струйкой уходили последние капли жизни.

Но и у Черной спины была перекушена задняя лапа, а из разорванного плеча сочилась кровь.

Атувье ринулся на помощь другу. Никто из волков не услышал его шагов: увлеченная схваткой, осатаневшая тройка, хрипя и рыча, кидалась на Черную спину, и лишь сметка, необыкновенная даже для волка, пока спасала его. Но и трое нападавших тоже были не какими-то шавками из стойбища. Каждый из них был храбрым бойцом и уже не раз бился с собратьями во время дележа добычи. Чего стоил один Вожак, почти не уступавший в силе Черной спине. Правда, он был не столь проворный: все-таки сказывались годы. Окровавленное ухо Вожака напоминало сейчас изодранный кусок кухлянки: друг человека при первом же выпаде главаря сумел увернуться от его клыков, при этом успев пустить в ход свои… Да, пока Черной спине везло. Но силы были слишком уж неравны. И настал тот миг, когда его не могли спасти ни реакция, ни сметка, — по команде Вожака тройка сначала отскочила от затравленного собрата, а потом мгновенно расположилась с разных сторон.

Черная спина растерялся: нельзя уследить сразу за всеми.

Волки, совсем обезумевшие от злости и запаха крови, одновременно бросились на «глаза стаи». Послышался тчаянный визг, хриплое рычанье, и на белый, легкий, выпавший ночью снег упали свежие алые капли крови.

Атувье подоспел в самый раз: клыки одного из молодых волков уже сжимали горло Черной спины, судорожно извивавшегося под телами заваливших его собратьев. Но окончательно сомкнуть челюсти молодой волк не успел — Атувье вонзил ему под левую лопатку нож. Как и всякий оленный человек, он убивал оленей и собак одним ударом.

Вожак и другой молодой волк отпрянули.

Атувье опустился на колени перед бездыханным Черной спиной, но сразу почувствовал сильный удар в бок. Он упал ряддом с «глазами стаи» и в тот же миг увидел совсем близко от своего лица горячую пасть Вожака!

Пленник все же успел заслонить лицо рукавом, но тут же вскрикнул от боли: Вожак вцепился в рукав, легко прокусил к его. Нож выпал из руки Человека. Острая боль пронзила и левую ногу выше колена — в бедро вцепился молодой волк. Словно горячими челюстями капкана, он свирепо терзал первого бойца стаи. Атувье рванулся, почти поднялся на ноги, но снова был смят, повержен остервеневшими волками. Они рвали его кухлянку, раздирали остатки торбасов и только чудом не добрались пока до горла, до затылка.

Атувье катался по снегу, загораживал рукавами лицо, пинал ногами разъяренных врагов, но никак не мог подняться. Все тело его горело, словно обсыпанное раскаленными углями. Он судорожно хватался за ножны, забыв, что они пусты.

А волки, ослепленные яростью и запахом крови Человека, совсем осатанели, желая поскорее покончить с ним.

Силы покидали Атувье, Тело его так ныло и горело от боли, что он уже не чувствовал новых укусов. И когда ему показалось, что все кончено, левая, еще здоровая рука вдруг нащупала на снегу нож! Атувье крепко сжал рукоятку и почти наугад ударил. Острое, необыкновенной прочности клиновидное лезвие, закаленное в нерпичьем жире пареньским кузнецом, легко вошло в бок молодого волка. Зверь взвизгнул, отшатнулся и упал. Лапы его мелко-мелко задрожали, по телу прошла судорога.

Отскочивший Вожак, тяжело дыша, тупо уставился на притихшего собрата.

Атувье вполне хватило этого замешательства Вожака, чтобы подняться. В его голове стоял странный гул, словно там сидел старый шаман Котгиргин и колотил в бубен. Белый, свежий снег был сейчас почему-то необычным — красноватым, а земля под ногами раскачивалась. Атувье хотел видеть Вожака, И увидел.

Тот стоял чуть в стороне, зловеще оскалясь. В его глазах пылала ярость. И еще в них затаился страх.

В глазах Атувье тоже плескалась злоба. Но страха не было. Пленник все сильнее сжимал рукоятку ножа. Рука и кож были в липкой крови.

— Ты трус, Вожак, — хрипло сказал Человек, «Я знал, что ты трус. А если не трус, то… давай сразимся.

Теперь они стояли в распадке один на один — человек и волк. Оба тяжело дышали, собираясь с силами. Никто не хотел показывать спину врагу.

А кругом царила великая тишина, которая бывает только в горах Камчатки. Такая тишина, что было слышно, как плакали горы: солнце выжимало холодные звонкие слезы из сугробов, нависших козырьками над обрывами.

Лицо Атувье окаменело. Он смотрел прямо в глаза Вожака, в самые зрачки его налившихся кровью бешеных глаз. Атувье знал, что в последнее время Вожак не выдерживал его взгляда. И не только Вожак — все волки, кроме Черной спины. Да, это было так, ибо в глазах пленника стаи, ее главного бойца, пропал страх. А когда в глазах человека нет страха, никто из зверей не может выдержать их силу.

Но сейчас Вожак не отводил взгляда. Ярость, эта великая сила волков, клокотала в нем от кончика хвоста до влажного носа. Она переполняла его, заглушая чувство страха перед пристальным взглядом Человека, виновника его позора, убившего на его глазах последних сородичей стаи.

— Я вызываю тебя на бой, Вожак! Ты хочешь убить меня, я хочу убить тебя, я — человек, ты — волк, — не сказал, а скорее прорычал Атувье: гнев переполнял его, сдавливал горло.

Он все смотрел и смотрел в желтовато-искристые зрачки врага.

Волк смотрел на него.

Кто-то должен был первым решиться, первым броситься на соперника. Другого исхода между восставшим против плена человеком и вожаком теперь уже несуществующей стаи не могло быть. Кто-то должен был первым броситься на врага! Кто? Первым бросился волк. Вожак прыгнул так стремительно и неожиданно, что Атувье, нетвердо стоявший на снегу от непроходившего кружения в голове, не успел выкинуть навстречу руку с ножом. Волк ударил всем своим тяжелым, сильным телом, в котором не было и капли жира. Живой комок мышц и костей сшиб Атувье, и он упал, взмахнув руками. Пальцы правой руки невольно разжались — нож отлетел далеко в сторону… Атувье снова был повержен в снег, и страшные белые-белые зубы оказались возле самого горла…

Лишь чудом пленнику удалось опередить волка: он ткнул кулак в горячую пасть. Жгучая боль пронзила руку: у Вожака были острые зубы — острее, наверное, чем лезвие ножа.

Волк замотал головой, выкатив белки глаз и пытаясь сжать челюсти, чтобы прокусить кулак. Но, напрасно: кулак Атувье наглухо перекрыл гортань. Глаза волка, с кровавыми прожилками, казалось, вот-вот вылезут из глазниц. Он разжал пасть и отпрянул назад, затем вновь бросился на Человека.

Но Атувье уже успел приподняться и, улучив момент, когда голова волка оказалась возле груди, здоровой рукой обхватил шею врага и крепко сжал ее. Волк захрипел, рванулся изо всех сил и попятился назад, но Человек сдавил его шею еще сильнее, а потом и сам навалился на задыхавшегося врага всем телом…


 

Атувье лежал на спине и смотрел в весеннее бездонно-синее небо. В далекой вышине медленно плыли редкие кучевые облака. «Скоро совсем тепло будет», — равнодушно отметил он. Искусанные руки и ноги горели от боли, садняще ныли плечи, спина, бок. У него не осталось сил даже для того, чтобы положить на раны снег. Тело стало как бы чужим, безвольным. Если бы на Атувье бросился сейчас еще один волк, он, наверное, не стал бы и сопротивляться…

Вдруг он услышал стон. Совсем тихий, будто из-под снега. Атувье, встрепенувшись, повернулся на стон, и радость вошла в его сердце: он увидел, как Черная спина пытается встать! Волк налегал на передние лапы, силясь поднять истерзанный зад и виновато поглядывая на человека. В его зрачках стояла боль, и Атувье вдруг увидел, как из глаз волка полились слезы. Атувье подполз к другу, который все так же виновато смотрел на него, словно просил прощения за то, что он такой беспомощный. Человек обнял его за шею.

— Я не брошу тебя, Черная спина, — сказал он. — Ты спас мне жизнь. Ты помог мне вернуть свободу. Мы останемся здесь, пока из нас не уйдут злые духи. Смотри, сколько у нас мяса, — Атувье оглядел тела мертвых волков. — Когда заживут наши раны, мы пойдем в мое стойбище. Ты будешь жить в моей яранге. Я женюсь, и жена Тынаку будет тебя хорошо кормить. И мои дети будут тебя любить. — Атувье говорил громко. Ему вдруг очень захотелось говорить. Говорить громко и долго…

Черная спина уже не стонал. Он затих под рукой Человека. Ему было приятно прикосновение руки, приятно было слушать голос Человека,

А Атувье все говорил, говорил…

Черная спина потянулся к лицу Человека и робко лизнул щеку.

…Но не скоро Атувье вернулся в свое стойбище. Прошло много дней и ночей, прежде чем Черная спина смог ходить. Сам Атувье тоже был слаб для дальней и трудной дороги — очень медленно заживали раны на искусанных руках и ногах.

Пришла настоящая весна, вскрылись реки, освободились от ледяного панциря озера, сквозь прошлогодние жухлые травы и листву прорезались острые зеленые листочки черемши.

Атувье довольно удачно рыбачил, добывая хариусов и гольцов. Иногда Черная спина приносил зайца.

Однажды Атувье с неразлучным верным другом шли по берегу неведомой реки. Неожиданно за кривуном, на небольшой уютной лужайке, показалась… юрта. Сердце парня готово было выпрыгнуть из груди от радости! Жилище! Он побежал к юрте. Из его горла вырывались бессвязные, хриплые ликующие звуки. Жилище человека! Сколько дней и ночей он искал встречи с человеком! От радости Атувье забыл про все опасения, про то, что его могут прогнать от этой юрты как человека-отшельника, не захотевшего уйти к «верхним людям» по их знаку. Он забыл про все! Впереди стояла юрта!

Но около нее никого не было, Даже собак не видно.

— Мэй! — крикнул улыбающийся Атувье, остановившись у входа. Тихо. Атувье, робко вошел внутрь. Никого, Тусклый свет сочился сверху через дырявый, покров, через отверстие дымохода.

— Мэ-эй, — уже тише повторил Атувье. Безмолвие. Он огляделся. На полу валялись старые оленьи и медвежьи шкуры, рваные торбаса, чижи, какие-то лохмотья. Атувье опустился возле очага, потрогал рукой угли. Потом разгреб их, ощупал землю. Очаг угас очень давно — угли и земля под ними были холодными.

Вдруг Черная спина, вошедший в юрту вслед за ним, зарычал. Атувье посмотрел туда, где стоял волк, и увидел, как тот что-то разгребает лапой. Подойдя поближе, Атувье вдруг испуганно попятился к выходу — из тряпок и кусков шкур на него смотрел… череп человека.

Атувье так и не узнал, кто жил в юрташке, почему умерли обитатели ее. Но одно он понял: жила в ней семья, состоявшая из шести человек — четверых взрослых и двоих детей, мальчика и девочки. Он определил это по маленьким торбасам, вернее, по тому, что от них осталось после-мышей. Но в юрте находился только один скелет, один, череп. А где остальные? «Наверное, в семью пришли злые духи — болезни. Постепенно люди умирали, и их сжигали, на костре. А оставшийся последним — видно, им был сам хозяин — не смог себя достойно проводить к «верхним людям», — догадался Атувье.

— Сейчас мы разведем погребальный костер, проводим хозяина в «верхнюю тундру», потом приберемся здесь и будем жить, — сказал парень Черной спине и потрепал волка по загривку…


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

У Вувувье было две жены. Они родили ему двух сыновей и трех дочерей. Но старшая жена Рультына состарилась — ей уже было три года после три раза по десять, а младшая, Дашка, болела какой-то болезнью и только раздражала отца. Вувувье решил привести в ярангу третью жену. Он высмотрел ее прошлой весной в стойбище Каиль, что находилось в верховьях Апуки. Всего восемь чаевок пути на собачках — в этих краях расстояние измерялось чаевками. Тынаку была тогда еще очень молода, но Вувувье запомнил ее. Теперь прошел год, и Тынаку, конечно, подросла. Самое время привести ее в свою ярангу. Да, чем старше мужчина, тем моложе хочет он иметь жену. А Вувувье мог иметь столько жен, сколько хотел — никто в здешних местах не мог сравниться с ним в богатстве.

Вувувье — голый, жирный, как сивуч, — лежал на оленьих шкурах, дымил трубкой, тупо уставившись в огонек жирника. Он думал о предстоящей поездке.

В пологе было жарко и светло. Три жирника, заправленных оленьим жиром, вытопленным, из костей ног, хорошо грели и давали много света. Вувувье любил тепло и свет.

Старшая жена Рультына тихо, словно мышь, копошилась в углу, готовя одежду мужа для дальней дороги. Муж сказал, что едет за третьей женой, и она, старшая жена, готовила его в дорогу. Рультына уже знала имя новой жены, знала, куда поедет муж. Рультына никогда не была в стойбище Каиль и не видела Тынаку, но люди говорят, что девушка красивая, как полная луна в морозную ночь. Только зачем муж едет сам? Мог бы послать за женой Вантуляна или Етыльяна, своих верных слуг.

Вувувье и самому не очень-то хотелось ехать: в последнее время он тяжело переносил дальние дороги, ночевки в снегу. Однако ехать надо. Много дел у него в той стороне. Там недалеко от стойбища Каиль ходят сейчас стада его оленей. Там ждут его охотники, накопившие за зиму пушнину. Они очень ждут его — торгового человека. Уже немало лет Вувувье умножает, свое богатство не только оленями, но и торговлей. Он покупает пушнину у пастухов и охотников и потом перепродает ее с выгодой для себя торговцу-ам-рикану Чарле. О, Чарля — очень большой торговец-американ. Когда он входит в ярангу Вувувье, то кажется, что вошел не один человек, а два. Американ шибко богатый и важный торговец. Его фактория стоит на берегу моря, и к нему каждое лето приходит из Америки большой пароход с товарами. Ой-ёй-ёй, сколько товаров привозят на байдарах с того парохода!..

Сейчас в голове Вувувье путались плохие мысли — такие же, как и жизнь, что приходит в тундру и в сопки. Беспокойная. Смутная, От береговых людей, от рыбоедов, идет она, словно заразная болезнь. Там появились какие-то родовые советы. Бедные охотники на морских зверей становятся начальниками, а у знатных людей, у владельцев байдар, отбирают их богатства. А всё эти новые русские! Красные! О том, что русские прогнали царя, он давно знал. Только до сих пор ничего не менялось, и Вувувье, как и раньше считался очень уважаемым человеком. Фактория американа Чарли стояла на месте, сам Чарля был здоров, и к нему по-прежнему привозили на пароходе товары. Много людей приходят и приезжают в факторию американа и покупают у него разные товары за шкурки песцов, соболей, горностаев, выдр, лисиц, росомах. Много, а он, Вувувье, самый дорогой гость для Чарли, потому что привозит ему мно-ого пушнины, которую собирает у своих пастухов и у тех охотников, что живут отдельно с семьями…

Плохие мысли уступили место хорошим, когда он представил, сколько много мехов он привезет Чарле из стойбища Каиль и какая красивая молодая третья жена будет жить в его яранге.

Вувувье натянул меховые штаны, рубашку (подарок американа Чарли), влез в кухлянку, обулся.

— Эй, Рультына, чего ты там копошишься, как старая росомаха возле падали?' Приготовь еду в дорогу, принеси юколы и нерпичьего жира. Достань табак, патроны и чай.

Рультына подошла к сундуку, откинула крышку и принялась неторопливо доставать из него припасы.

…Вувувье торопился, не жалел собак, кидая тяжелый остол[23] на «ленивых». Но ленивых в упряжке не было: никто в этих местах не имел таких сильных, выносливых собак, как Вувуье. Просто в этот раз хозяин уложил на нарты очень большой груз, и даже им было нелегко тащить его. К тому же снег под лучами весеннего солнца стал липким. А Вувувье все погонял и погонял собак, торопясь к стойбищу Каиль. Когда нарты замедляли ход, Вувувье метко кидал остол то в одну то в другую собаку. Собаки взвизгивали и налегали на алыки. Скорее, скорее в стойбище Каиль!

Вувувье вспомнил про Тынаку. «Ее отец, конечно, будет скулить об обычае, о том, что дочь уже предназначена в жены этому Атувье, но я сумею его уговорить. Кто посмеет пойти против Вувувье? Разве сможет старик отказаться от подарков, которые я везу?! И Атувье больше нет. Вся тундра говорит, что он живет с волками», — размышлял богач.

К концу второго дня показались дымы стойбища Каиль. Почуяв жилье, собаки без понуканий хозяина дружно налегли на алыки, и у нарт словно крылья выросли. Вувувье приходилось даже притормаживать остолом и ногами, чтобы нарты не перевернулись.


 

Вувувье остановился в яранге Гиргиртагина — брата старшей жены. Старик словно вырос на голову от гордости и угощал богатого родственника самыми вкусными кусками молодого оленя, которого он зарезал, как только приехал Вувувье.

Проголодавшийся Вувувье ел много и жадно. Гиргиртагин сидел напротив. Вувувье не поскупился тоже — достал из мешка бутылку спирта, разбавил его водой и налил по кружке хозяину и себе. В пологе было жарко, и поэтому оба сидели в одних меховых штанах. Выпив «огненной воды», Гиргиртагин разомлел. Улыбка блаженства не покидала его лица. Жизнь ему казалась очень хорошей, а все тревоги и заботы уплыли, словно облака, далеко-далеко за сопки. Он, улыбаясь, смотрел на бутылку с «огненной водой», с нетерпением ожидая, когда Вувувье нальет еще. В отличие от Вувувье Гиргиртагин даже не притронулся к мясу. Зачем мешать «огненную воду» с едой?!

— Ты почему не ешь? Может, тебе надоела оленина? — усмехнулся Вувувье. Он уже знал, что ответит родственник.

— Не хочу мешать «огненной воде» растекаться по животу, — захихикал сморщенный, как схваченный морозом гриб Гиргиртагин. — Мясо я ем каждый день, а «огненную воду» совсем давно не пил. Давай еще, — не удержался он и протянул свою кружку.

Выпив еще полкружки разбавленного спирта, Гиргиртагин завалился на спину и сразу уснул.

Вувувье обулся, натянул рубаху, влез в кухлянку и, пошатываясь, вышел из яранги. Он был доволен собой.

Собаки, увидев хозяина, вскочили, заволновались. Их недавно покормил сын Гиргиртагина Олеттын. Теперь он сидел на нартах, покуривая трубку. Вувувье подошел к нему.

— Далеко отсюда стадо? — спросил он. Олеттын указал в сторону сопки Медвежье ухо:

— Совсем близко. Если бежать, десять раз отдыхать надо.

— Много оленей задрали волки?

— Мало. Стая резала только слабых, С ней охотился человек. Мы следы видели.

— Человек? — переспросил Вувувье.

— Да, человек. Его видел один пастух из дальнего стойбища, что в урочище Ветвей. Хорошо видел.

Вувувье нахмурился, соображая.

— Мне сказали, что это Атувье живет с волками, — напустив на себя безразличие, сказал Вувувье.

— Много пастухов пропало в сопках, — пожал плечами невозмутимый Олеттын. — И летом пропадали. Так бывает каждый год. Старушка Келле шутит. — Олеттын, в отличие от отца, не гордился богатым родичем, не хотел угождать ему, потому что он сам пас оленей и знал, что думают и говорят пастухи о злом и жадном Вувувье.

Богач, обозленный равнодушием родственника, направился к яранге шамана Котгиргина.

Котгиргин сидел возле очага и чинил свой старый большой бубен. Шкура на бубне в одном месте треснула, и шаман зашивал трещину оленьими жилами. Увидев гостя, Котгиргин отложил бубен в сторону.

— Мэй, — поприветствовал хозяин Вувувье и опустился напротив. Он с любопытством стал рассматривать амулеты шамана, висевшие повсюду на стенах яранги, Амулетов было много: медвежьи и волчьи зубы, черепа оленей, росомах, птиц, горных баранов, пучки сухих трав. Сразу три тайныквыта[24] хмуро смотрели на Вувувье. Рядом со стариком лежал кожаный пояс. К нему тоже были подвязаны амулеты: акульи зубы и зубы соболя, круглые камешки с проделанными в них дырочками, медвежий коготь и две лапки орлана.

Шаман ждал. Соблюдая обычай, ждал, что скажет гость: в стране чаучу не принято хозяину первым начинать разговор, выспрашивать гостя, откуда он, зачем пришел?

— Котгиргин, я пришел к тебе, чтобы сказать: я хочу взять в жены дочь Итекьева Тынаку. Она будет третьей женой в моей яранге. Я хочу, знать, что думают духи, — не спросил, а скорее похвастался своим решением Вувувье. Он был уверен: Котгиргин скажет, что духи стойбища Каиль не будут гневаться на богача Вувувье. Вувувье привык, что в других стойбищах шаманы всегда заискивают перед ним и за его подарки договариваются с духами обо всех его делах и желаниях. Он ждал, покуривая трубку.

Котгиргин едва приметно усмехнулся, потом прикрыл веки.

Пьяный Вувувье не заметил усмешки шамана. Он решил, что Котгиргин советуется с духами.

Котгиргин открыл глаза и медленно произнес:

— Духам не нравится твое желание. Тынаку по уговору принадлежит Атувье, сыну Ивигина. Ты нарушаешь наш главный обычай родства.

                                                            

Вувувье зло прищурился.

— А где ваш Атувье? Где он, шаман Котгиргин? Ты разговариваешь с духами, — Вувувье нахально ухмыльнулся, — разве они тебе не сообщили, что сын моего должника живет с волками? Об этом все сороки трещат.

— В горах, в тундре немало охотников и пастухов, которых сманила с верной тропы Келле, и никто не видел Атувье рядом с волками, а…

— Его видел Пелат, — не дал закончить речь шаману Вувувье и тем самым еще раз нарушил обычай. Он всегда обходил стороной ярангу Котгиргина, зная его независимый характер. Ему всегда не нравился Котгиргин, потому что все в стойбище Каиль сильно уважали своего шамана и за обиду, нанесенную ему, могли отомстить. Но сейчас Вувувье был пьян и смел. Плевать ему на обычаи — ему, у которого в стадах столько оленей, сколько… сколько рыбы в Апуке!

Котгиргин тоже злился на Вувувье, но он был шаманом и потому умел скрывать свой гнев.

— Духи предупреждают меня: третья жена принесет в твою ярангу несчастье, — словно пропустив мимо ушей слова Вувувье о Пелате, сказал он.

Вувувье не нравился Котгиргин, но в душе он все же побаивался шамана, ибо этот гордый старик, как никто другой из шаманов в этом краю, мог выгнать злых духов из тела заболевшего. Многих людей Котгиргин спас от болезней.

И это была правда. Котгиргин был шаманом. И отец его был шаманом, и дед. Но Котгиргин был странным шаманом: он никогда не впадал в беспамятство с пеной у рта, когда «камлал» — воевал со злыми духами. Он знал все обряды, знал и учил всем приметам людей стойбища, но если его звали к больному, то он обязательно брал с собой травы и корешки, сушеные ягоды, желчь осеннего медведя, нерпичий жир и сначала готовил отвары и мази, поил, растирал больного и только потом камлал — колотил в бубен. Это благодаря его камланиям жителей в стойбище Каиль становилось все больше, в то время как в других стойбищах стояло много пустых яранг… Никто не знал, что Котгиргин еще в детстве поверил не столько в духов, сколько в целебную силу трав и кореньев. Им он поклонялся всей душой. Это был самый настоящий знахарь-врачеватель, может быть, лучший в стране оленных людей. И самый умный. Однако Котгиргин был сыном шамана, сыном своего народа и потому не нарушал церемоний и обычаев. Сейчас он смотрел на жирного Вувувье и думал, как осадить этого хвастливого богача, в душе которого ужились вместе вонючая пакостница-росомаха и жадный, свирепый волк. Вувувье сам подсказал.

— Скажи, Котгиргин, какое несчасть может принести мне молодая красивая жена Тынаку? Мне кажется, что твои уши плохо слышат и ты… ты не расслышал, что тебе сказали духи, — ехидно проговорил он.

Шаман встал, повернулся к тайныквытам, что-то забормотал. Потом он снял череп медведя, прислонился к нему ухом и замер.

Суеверный страх пронял Вувувье, «огненная вода» испарилась из его головы. Не-ет, лучше не гневить шаманов!

Котгиргин повесил череп на место и сказал:

— Вувувье, духи не любят, когда люди хотят узнать, что они думают. — Он откровенно усмехнулся.

Вувувье даже пот прошиб от усмешки шамана. И тут он вскочил от досады. Как же он осмелился прийти к Котгиргину без подарков?! Это злые духи вышибли у него память».

— Котгиргин, я привез тебе много подарков. Я сейчас их принесу, — торопливо заговорил богач. О, кто-кто, а богатые к люди знают силу подарков. Даже если подносить их таким… злым шаманам, как Котгиргин. Ничего, он сейчас принесет такие подарки, которые растопят даже каменное сердце гордого Котгиргина.

— Не надо мне твоих подарков, Вувувье, — тихо ответил Котгиргин. — У меня все есть, а тебе для выгодной торговли надо много товаров…

Словно пес, которого за строптивость в упряжке побил остолом разгневанный хозяин, возвращался Вувувье к яранге Гиргиртагина. Вдруг он хлопнул себя по лбу: если нельзя задобрить подарками Котгиргина, то надо задобрить самому духов стойбища Каиль. Э-э, духи никогда не отказываются от даров. Они всегда помогали Вувувье, иначе так хорошо не шли бы у него дела.

Он переступил порог яранги. Гйргиртагин валялся на прежнем месте, смешно всхлипывая во сне. Жирник почти угас. Вувувье поправил его, подтащил поближе к огню свой мешок, достал две пачки курительного табака и пачку жевательного, пять иголок и нитку бус. Немного подумав, взял еще пачку патронов и вышел.

Озираясь на яранги, Вувувье направился к реке, к тому месту, где находилось обиталище духов, — широкой, тихой протоке в лесу. К ней вела тропинка: в стойбище и зимой не забывали задаривать духов.

Возле незамерзающего черного оконца воды притаилась в тальнике небольшая поляна. Посреди нее стоял балаган-шалаш. Это и было обиталище духов. Внутри балагана лежали три больших плоских камня, на которых Вувувье увидел ленточки материи, бусы, железные пуговицы, рыболовные крючки, ложки из рога снежнрго барана. Около камней валялись обглоданные кости животных: люди приносили духам куски мяса, и звери — горностаи, соболи, лисицы, росомахи — не упускали случая подкормиться дарами.

Рассмотрев бедные подношения, Вувувье довольно улыбнулся: его дары куда богаче, и духи-покровители останутся о-очень довольны.

Повеселевший Вувувье вернулся в стойбище. Он больше не боялся шамана Котгиргина, Теперь можно взглянуть и на свою будущую жену Тынаку. Год назад Тынаку только-только превращалась из девочки-подростка в девушку, но уже тогда можно было предвидеть, какой пышный и яркий весенний цветок украсит вскоре стойбище Каиль.

Вувувье снова зашел в ярангу Гиргиртагина и опять подтащил к жирнику мешок. Он взял пять пачек курительного табака, две пачки патронов, две пачки чая, пару коробок спичек, головку сахара и бутылку разведенного спирта. Все дары он сложил в походную сумку. Затем достал еще бутылку и выпил из нее чуть ли не половину «огненной воды». Выйдя из яранги, он подошел к своим нартам и достал из мешка топор. Вувувье нес за жену очень дорогие подарки, Такого выкупа никто, кроме него, не мог дать в долине Апуки…

Большеглазая, стройная, красивая Тынаку сидела возле яранги на старых нартах и пришивала к новому малахаю подвески из цветного бисера. Малахай она сама сшила, и предназначался он Атувье. Тайный голос говорил ей, что он жив и скоро вернется. Девушка, так увлеклась, так далеки были, ее мысли от стойбища, что Вувувье она заметила лишь тогда, когда тот остановился напротив нее. Тынаку подняла голову, выронила малахай, вскочила, испуганно прижала ладони к губам. Сердце у нее словно оборвалось, упало куда-то вниз…

Вувувье нагло рассматривал ее. Да, он не ошибся прошлой весной — Тынаку стала очень красивой. Недаром молва о ее красоте разнеслась далеко от стойбища Каиль. У стройной, как молодой тополь, девушки были крупные, с легкой раскосинкой, блестящие черные глаза, красивые, будто молодой месяц, брови и маленькие пухленькие губы. Две толстые иссиня-черные косы спускались до колен. Даже под кухлянкой угадывались большие груди, что было редкостью для северянки.

— Ты красивая, — хмыкнул Вувувье и вошел в жилище.

Тынаку похолодела: значит, правду говорили в стойбище, что богач Вувувье хочет взять ее в жены. Но она не хочет быть женой жирного богача… Не хочет! Она предназначена в жены Атувье. С самого рождения. И вот пришел Вувувье с мешком, в котором лежат подарки отцу — выкуп за нее.

Отец Тынаку, Итекьев, лежал на шкуре белого оленя возле очага. Уже три дня и три ночи он почти не покидал этого места — в пояснице у него будто кол торчал. Правая нога совсем мертвой стала — онемела, не сгибалась. Ушла из нее сила.

Увидев гостя, Итекьев с трудом приподнялся на локте.

— Мэй, — приветствовал хозяина Вувувье, садясь возле почти затухшего очага.

— Мэй, — как старая лиственница на ветру, проскрипел Итекьев, — Не сердись, Вувувье, что я плохо, встречаю тебя. Злой дух влез в мою поясницу и ковыряет в ней ножом. Совсем я плохой.

Вувувье достал из сумки бутылку разбавленного спирта.

— Сейчас мы угостим духа «огненной водой», и он перестанет ковырять ножом твои кости, сказал Вувувье и захохотал от своей шутки.

При виде бутылки Итекьев оживился, облизнулся.

— Эй, Тынаку, — позвал он.

Тынаку вошла, опустив глаза.

— Подай кружки, принеси рыбы и поставь на огонь воду. — Итекьев виновато посмотрел на Вувувье. — Другой еды нет. На охоту давно не ходил. Болею.

Вувувье покосился на возившуюся в углу дочь Итекьева.

— Скоро у тебя будет много мяса, — громко сказал он. — Я хочу взять в жены твою дочь. Я дам тебе хороший выкуп — десять оленей. Ты будешь сыт, и она каждый день будет есть много мяса и пить настоящий чай с сахаром. — Вузувье начал доставать из сумки подарки. — Это тоже выкуп, — хвастливо сказал он и посмотрел на Тынаку. — Никто тебе не даст таких подарков, такого выкупа, кроме Вувувье. Я богатый. Очень богатый. Тебе будут завидовать все.

При виде пачек чая, патронов, табака, сахара Итекьев широко раскрыл глаза и попытался сесть, но злой дух со всей силы ткнул ножом в кость. Старик застонал, потом какое-то время лежал неподвижно, ожидая, когда хоть немного отпустит боль. Но сильнее боли его беспокоило другое.

— Вувувье, — вздохнув, сказал Итекьев, — Тынаку еще с рождения предназначена в жены Атувье, сыну Ивигина. Как я нарушу обычай?

Тынаку, затаив дыхание, слушала отца. Вувувье распечатал бутылку.

— Тынаку, подай кружки, — приказал он громко, очень даже громко.

Девушка сжалась в комок, словно загнанный заяц перед волком. Потом взяла кружки и поднесла их мужчинам, не смея поднять глаз.

Вувувье налил полную кружку Итекьеву и совсем немного себе. Когда надо было, он умел заставить себя пить мало.

— Сначала давай выпьем, Итекьев. В сухом горле слова застревают, — засмеялся богатый гость. Ему очень понравилась своя шутка.

Итекьев опять облизнул губы: давно, очень давно не пил он «огненной воды». Злой дух, поселившийся в пояснице и в ноге, тоже, наверное, был не против выпить, поскольку Итекьев довольно легко приподнялся, взял кружку, боясь расплескать хотя бы каплю драгоценного напитка, с жадностью выпил. По телу сразу разлилось приятное тепло, и даже боль в пояснице немного утихла, затаилась.

— Да, ты прав, Вувувье, «огненная вода» хорошо помогает беседе, — польстил богачу хозяин яранги и принялся набивать трубку ароматным табаком. — Но обычай, Вувувье, — вздохнул он, вспомнив, зачем пришел гость. — Сам знаешь… Атувье… - старик запнулся.

— Итекьев, о каком Атувье ты говорйшь? Нет Атувье-человека, есть Атувье-волк. Вся тундра знает, что он живет с волками. Этой весной он возьмет в жены волчицу, — захохотал Вувувье, косясь на съежившуюся в углу Тынаку Богач вдруг оборвал смех и. сказал с издевкой: — Но если бы он и не жил с волками, то какой выкуп он дал бы тебе? Он, который пасет моих оленей за долги своего отца? — Вувувье опять засмеялся: он был уверен, что Тынаку сегодня же будет спать с ним. Он теперь не боялся духов: они приняли его богатые подарки и не станут ему мешать. — Разве бедный пастух, сын моего должника, сможет дать за твою дочь, которую ты столько лет кормил, такой выкуп? — Вувувье кивнул на дары. — Я ведь принес тебе еще и топор. Очень хороший топор. Мне его продал американ за шкурку дорогого соболя.

Итекьев, быстро пьянея, удивленно закачал головой.

— В моей яранге Тынаку каждый день будет есть мясо, тюлений жир, пить чай с сахаром. Я богатый, — напирал Вувувье.

Итекьев хоть и запьянел, но не сильно.

— Что скажут люди, Вувувье? Обычай предков… — сопротивлялся он.

Вувувье надоело убеждать старика, а больше — его дочь, которая ловила каждое его слово.

— Я здесь обычай! Я! — рявкнул богач и ударил кулаком по коленке. — Я хочу взять твою дочь в жены— и возьму. Разве ты забыл, что должен мне пять оленей? Я мог бы взять Тынаку и без этих подарков, — он ткнул пальцем в пачку табака. — Но я добрый, — уже спокойнее добавил он, увидев, как затрясся от страха Итекьев, — я прощаю тебе долг и велю сделать твою метку на ушах десяти моих оленей.

Итекьев заискивающе улыбнулся: шибко хороший выкуп получил он за дочь. Очень большой. За такой выкуп Атувье мог бы взять сразу три жены. И даже четыре,

— Собирайся в дорогу, — повернув голову к Тынаку, приказал он. Его слова означали, что Тынаку стала женой Вувувье.

Богач, сразу подобрел, обмяк.

— Еще рано собираться. У меня здесь много дел. Я должен посмотреть здешних оленей и поторговать. Вувувье — торговый человек, — сказал он. Довольный сватовством, он налил себе и отцу Тынаку еще «огненной воды». Вскоре оба уже громко храпели: все-таки богач выпил изрядно сегодня спирта.

„.Очнувшись первым, Вувувье выполз из яранги в ночь. Дул сильный холодный ветер, но Вувувье почему-то было очень жарко. Он стянул кухлянку, оставшись в одной рубашке, и бесцельно побрел по стойбищу, забыв о новой жене…

 

Духи иногда сердятся и на богатых — утром Вувувье не смог подняться с ложа. Голова его разламывалась от боли; при каждом вздохе в правом боку тоже ощущалась боль — такая острая, что казалось, будто его легкие кололи ножом. Вувувье стонал, метался, звал своих первых жен, погонял в беспамятстве собак. Коварен весенний — ветер: «обласкал» он богача, разгоряченного «огненной водой», Гиргиртагин испуганно смотрел на бредившего Вувувье. Ой-е, что делать? Видно, очень сильно разгневались на него духи за то, что он захотел взять в жены Тынаку, предназначенную Атувье. Но, говорят, Атувье видели с волками, и теперь ему нельзя показываться на глаза людям, нельзя даже близко подходить к стойбищу. Однако если это правда, то почему тогда духи разгневались на Вувувье? Э-э, надо позвать Котгиргина. Нехорошо получится, если богатый гость уйдет в «верхнюю тундру» из яранги Гиргиртагина, совсем нехорошо. Тогда другие люди не захотят быть гостями в его яранге.

Гиргиртагин послал за шаманом Олеттына. Вскоре пришел Котгиргин.

Вувувье по-прежнему громко стонал, впадал в беспамятство.

Котгиргин велел жене Гиргиртагина вскипятить котел воды. Когда в воде заплясали белые пузырьки, шаман снял котел, бросил в него какие-то травы, корешки и пригоршню сушеных ягод.

— Дашь ему выпить всю воду, — приказал он жене Гиргиртагина, кивнув на больного. — Я приду завтра еще. — И он принялся колотить в бубен, что-то при этом бормоча.

Гиргиртагин с благоговейным уважением смотрел на шамана, изгонявшего ударами бубна злых духов из больного Вувувье.

…Великому Кутху, видно, очень нравился сын Ивигина — он указал ему дорогу домой. Великий Кутх всегда уважал сильных и смелых.

Случилось это так. Живя на берегу безвестной ему реки, Атувье уже не раз поглядывал на вершину ближней сопки. В ненастные дни за ее макушку цеплялись облака. Сопка наполовину поросла зеленой упругой «шкурой» кедрача. Что-то подсказывало Атувье: стойбище Каиль недалеко. И если взобраться на «лоб барана» (так назвал он сопку), то с него, наверное, можно увидеть знакомые места, а может, и сопку-«шаманку», у подножия которой лежит стойбище Каиль. Да, наверное, это так. Ведь в ту ночь, когда волки увели его за собой, стадо кочевало совсем недалеко от стойбища — не больше семи чаевок на собачках. Потом пастухи перегнали оленей на север, но тот переход был коротким. Он это увидел, когда с уцелевшими волками вернулся из страны ламутов. Потом Вожак увел стаю в другое урочище, но все равно недалеко: всего два дня добирался. Атувье вместе с волками в то урочище, где он дрался с Вожаком. Залечив раны, он с Черной спиной пошел на юг. Как и все оленные люди, Атувье безошибочно угадывал стороны света даже в ненастье. Только как взобраться на «лоб барана», если тот порос непроходимым кедрачом?' «Надо искать медвежью тропу», — решил Атувье. И он вскоре нашел ее.

На многих сопках, поросших упругим кедрачом, и сегодня имеются такие тропы-лазы, закрытые сверху переплетенными между собой смолистыми ветками. После зимней спячки медведи чаще всего промышляют на открытых местах, в редколесье сопок: разыскивают разные коренья, «склады» кедровых орешков, что заготовили по осени хлопотливые евражки. Промышляют мишки-кайныны растительную пищу до подхода лосося, после чего спускаются к реке. Спускаются, продираясь сквозь кедрач. Вволю насытившись рыбой, медведи снова отправляются наверх, на открытые места, чтобы полакомиться поспевающими ягодами: жимолостью, брусникой, шикшей. Взбираются они обычно по той же тропе. С годами тропа-лаз становится все просторнее.

Вот такую кайнынову тропу и отыскал Атувье. Подниматься по ней приходилось на четвереньках. Впереди сторожко пробирался Черная спина. Волк то и дело глухо рычал — его пугал запах хозяина тропы. Атувье часто останавливался передохнуть и заодно послушать: а ну как им навстречу, сверху, спускается кайнын?! Худо будет! Медведь — не волк… Наконец впереди мелькнул свет, кедрач кончился. Еще немного — и вот она, вершина. Ой-е, как далеко с нее видно! Атувье посмотрел на юг, и сердце его, еще не успокоившееся после восхождения, забилось еще чаще: далеко-далеко он увидел дымы! Там находилось стойбище Каиль! Он сразу узнал знакомый профиль «шаманки». Ой-е, а вон и быстрая, коварная Апука петляет по долине, словно убегающий заяц от лисы, блестит на солнце чешуей чавычи…

— Черная спина, друг, ты видишь?! Видишь?! Вон там стоит яранга моего отца! — крикнул Атувье. — Скоро мы будем дома! Дома-а! — Атувье опустился на колени, обнял волка за шею, потом вскочил и принялся отплясывать танец великой радости…

Они подошли к стойбищу ранним-ранним утром, когда люди спят самым крепким сном. Атувье смотрел на яранги и не мог насмотреться. За стойбищем, в перелеске, выли ездовые собаки, недавно посаженные на привязь. Собаки выли от голода. Время было самое голодное: у хозяев кончалась прошлогодняя юкола, а до подхода лосося еще далеко. Атувье с наслаждением слушал вой голодных собак. Ему казалось, что это были самые приятные звуки, которые слышали до сих пор его уши.

Ближним жильем была обветшалая яранга ушедшего к «верхним людям» глухонемого Петота. Черная спина принюхивался к ее запахам, вглядываясь в заброшенное логово человека. Какие-то смутные, далекие воспоминания забрезжили в голове волка, что-то знакомое привиделось ему.

Атувье стоял в тальнике и никак не мог решиться войти в стойбище. Голые пятки будто приросли к холодной земле. Его вдруг охватил страх. «Стой, сын Ивигина! Тебе нельзя сейчас входить в стойбище, — предупредил его кто-то изнутри. — Ты жил с волками, и потому дороги в яяну тебе нет!» — настойчиво твердил тот. «Но ведь никто не знает об этом, — возразил тому Атувье. — Я скажу, что заблудился в пургу», — оправдывался недавний пленник волчьей стаи. «Ты ходил рядом с волками на снегоступах, люди могли повстречать твои следы. А разве ты забыл, что тебя видел пастух, которого ты спас от гнавшихся за ним волков? — напомнил тот. — Не заходи в стойбище. Не заходи!»— упорно предупреждал тот.

Атувье сел на землю, положил руки на колени, опустил на них голову. Как он ждал этого утра! Как рвался в Каиль, к людям. И вот теперь, когда до яранги отца так близко, он должен… прятаться от людей. В дни и ночи скитаний с волками и особенно после того, как убил Вожака, он старался прогнать от себя даже мысль о том, что станет отверженным. Он верил, хотел верить, что никто не узнает о его плене, о стае, с которой охотился на домашних и диких оленей. «Что мне делать? Идти? Или затаиться и ждать, когда мать или отец пойдут к реке за водой, и спросить у них?» — размышлял Атувье.

А кругом пробуждалась жизнь. В распадках сопок, под крутыми берегами рек, в ложбинах еще курился на солнце тяжелый снег, но уже покрывались изумрудными лоскутами открытые поляны, бугры, сквозь прошлогоднюю траву и прелую листву к свету рвались ярко-зеленые стрелки черемши, росли-набухали почки на тополях, карликовых березах, кустах жимолости. Над тундрой носились стайки уток, а на глухих озерах пели свадебные песни белые лебеди, серые гуси-гуменники. Все радовалось теплу, солнцу, весне. Север начинал еще один круг жизни.

Шаман Котгиргин, чья яранга, словно сторожка стойбища, стояла чуть выше остальных, давно уже был на ногах. Чуток и неглубок старческий сон. Даже шаманы торопятся насладиться остатками быстро убывающих дней в «нижней тундре». А Котгиргину в этот день предстояло совершить немало дел — во многих ярангах болезни поселились в животах младенцев. Ему надо было собрать березовых почек, чтобы приготовить целебные отвары. Их сбор нельзя откладывать — через два-три дня почки потеряют силу. Котгиргин привязал к поясу замшевый мешочек из оленьей шкуры и направился вверх по тропе, ведущей к рощице березок-невеличек. Оттуда, сверху, он и разглядел Атувье, сидевшего недалеко от яранги Петота.

Черная спина первым услышал приближение шамана. Он подошел к Атувье и утробным рычанием предупредил о другом человеке. Бывший пленник вздрогнул, быстро поднялся, озираясь по сторонам. Котгиргин был уже близко. Атувье пригнулся попятился в кусты.

— Сын Ивигина, не уходи. Я буду говорить с тобой, — крикнул Котгиргин.

Атувье выпрямился. Он дрожал от страха. Да, он боялся Котгиргина, ибо шаманы разговаривают с духами.

Котгиргин медленно приближался. Черная спина посмотрел в глаза Атувье. Тот приказал не трогать шамана.

Не доходя до Атувье шагов десять, Котгиргин остановился, сел на землю. Атувье робко приблизился к нему и тоже сел.

— Ты стал настоящим мужчиной, сын Ивигина, — вместо приветствия сказал Котгиргин. — Ты стал самым большим чаучу на берегах Апуки.

Атувье глубоко вздохнул, — но ничего не сказал.

— Почему ты хотел бежать от меня? — спросил шаман.

Атувье опустил голову, хрипло ответил:

— Я испугался тебя, Котгиргин — это были первые его слова, которые он сказал человеку после той ночи.

— Значит, правду говорят люди, что ты живешь с волками, — шаман кивнул на Чёрную спину.

Атувье испуганно посмотрел на шамана и торопливо ответил:

— Я жил среди волков всю зиму, но теперь я снова свободен. Я… я — не волк, Котгиргин.

Шаман, не мигая, смотрел на перепуганного огромного парня. «От него пошли бы сильные дети», — мелькнула мысль» Ему было жаль сына Ивигина.

Зачем ты показал себя Пелату, когда волки гнались за ним?

— Я… я очень хотел увидеть человека, — признался Атувье и отвел взгляд от шамана.

Котгиргин смежил веки, словно заснул сидя. Он думал.

Атувье не смел даже пошевелиться, ждал. Большой Атувье с суеверным страхом ждал слов сухонького старика.

— Ты нарушишь закон, если войдешь в, стойбище, — начал Котгиргин.

Атувье напрягся. Сердце его замерло: если шаман скажет, что ему нельзя видеть людей, то он вынужден будет подчиниться его воле.

— У чаучу много обычаев, и все должны их уважать, — продолжал Котгиргин. — Но не все их уважают. Богатые всегда жили по своим обычаям, по своим законам. Знай: в нашем стойбище сейчас живет Вувувье. — без всякого перехода сообщил шаман. — Вувувье тоже нарушает обычаи и законы — он силой заставляет пастухов и охотников продавать ему пушнину и дает за шкурки совсем мало товаров.

— Да, Котгиргин, ты говоришь правду, — подтвердил Атувье. — Я знаю.

— Но ты еще не знаешь, что он отдал выкуп Итекьеву за Тынаку, предназначенную в жены тебе, — сказал шаман.

Атувье вздрогнул, уставился горящими глазами на шамана, но тут же обмяк, опустил голову.

— Вувувье нарушил обычай: старейшины стойбища еще не признали Тынаку свободной от слова ее отца, которое он дал при ее рождении твоему отцу, — сообщил Котгиргин.

Атувье недоуменно взглянул на шамана.

— Но ведь я… все знают про Атувье-волка, — робко промолвил он.

— Я сказал совету старейшин, что слово Итекьева потеряет силу с подходом первой чавычи, а значит, Вувувье нарушил обычай, — ответил шаман и продолжал — Ты знаешь, нарушивший обычай изгоняется из стойбища. Но Вувувье не боится быть изгнанным — у него столько оленей, сколько чаек на всей Апуке — от устья до истоков, и многие люди его должники. Кто заставит его соблюдать наши обычаи? Никто. Вувувье это знает — у него много оленей. У тебя нет оленей — тебя прогонят.

Атувье снова склонил голову.

— Слушай, сын Ивигина, — потребов шаман.

Атувье выпрямился.

— Тебя прогонят, но ты должен показаться всем, — сказал шаман. — Пусть люди увидят тебя, жившего с волками. Пусть увидят, что ты остался человеком. У тебя впереди длинная дорога жизни, и ты еще будешь жить с людьми. Скоро ветер перемен прилетит в страну чаучу. Знай: шаман Котгиргин будет просить духов помогать сыну Ивигина. Ты все понял?

— Да-а, — кивнул Атувье. Ему были приятны слова шамана, — Почему ты жалеешь меня, Котгиргин? — осмелился спросить он.

Шаман опять прикрыл веки. Он снова думал. Долго думал. Наконец сказал:

— Я открою тебе одну тайну. Тайну, о которой никто, кроме тебя, не должен знать до тех пор, пока я не уйду к «верхним людям».

— Я сохраню твою тайну, Котгиргин, — пообещал Атувье, потрясенный словами шамана.

— Это было давно, — начал Котгиргин. — Когда я был таким; как мой внук Ятынват, который родился десять весен назад. Я ловил в Апуке рыбу вон за тем кривуном, — шаман показал на реку. — Рыбалка была хорошей, и в азарте я оступился и упал в реку. Ты знаешь наш обычай — упавшего в воду не спасают, ибо его позвали к себе «верхние люди». Но я, захлебываясь, все равно стал звать на помощь. Мне очень хотелось жить. И вдруг, когда сил у меня совсем не осталось, а тело сковал холод, мне на плечи упала петля чаута. Я почувствовал, как петля сжимает горло, но я успел ухватиться за чаут руками, и меня кто-то потащил к берегу. — Шаман перевел дух, затем продолжал: — Меня спас пастух Опрыятгыргин, отец твоего отца. Опрыятгыргин возвращался в стойбище после охоты на диких оленей. Он услыхал мой крик и поспешил на помощь, нарушив обычай. Когда я выплюнул из себя воду и голова моя снова стала светлой, Опрыятгыргин сказал: «Высуши свою одежду, Котгиргин, и ступай домой. Запомни: ты не падал в Апуку. Ты просто спал, и тебе приснился плохой сон. Я поймаю оленя и зарежу его в дар духам. И еще запомни, Котгиргин, сын шамана: самый главный обычай в «нижней тундре» — делать добро, помогать тому, кто слабее тебя». Твой дед сдержал слово: никто в стойбище не узнал, что Апука хотела забрать к себе Котгиргина, сына шамана. А я… я с того дня стал жить, стараясь всегда соблюдать главный обычай, о котором мне сказал Опрыятгыргин. Он был умным, он много знал такого, чего не знали даже шаманы. Он много раз встречался с русскими-мильгитанами на побережье, возил очень умных русских на собаках по стойбищам Вывенки и Апуки. Те русские слушали старейших, записывали их рассказы о наших обычаях, о нашей земле. От них Опрыятгыргин много узнал про другие народы, про их обычаи.

Котгиргин умолк, посмотрел на Атувье.

— Ты хочешь что-то спросить? — сказал шаман.

— Да, Котгиргин. Скажи, когда Тынаку стала женой Вувувье?

Котгиргин усмехнулся:

— Вувувье нарушил обычай, и за это духи покарали его: он пролежал в яранге Гиргиртагина два раза по десять и еще пять дней и ночей. Духи насыпали ему горячих углей из своего костра, и он долго был горячим. Больной муж не муж.

Но уже два дня, как Вувувье поднялся. Силы возвращаются к нему. Однако Тынаку еще не разделила с ним ложе, она все еще живет в яранге отца»

Глаза Атувье сразу выдали его радость, на темных обожженных ветрами и яростным горным солнцем щеках проступили темно-малиновые пятна.

— Сегодня Тынаку придет в мою ярангу. Я скажу ей, что видел тебя. А завтра утром ты предстанешь перед людьми стойбища Каиль, — уходя, сказал Котгиргин.


 

Атувье стоял перед толпой. У его ног в боевой стойке замер Черная спина. Их отделяло от толпы два волчьих прыжка.

Люди боязливо разглядывали высокого простоволосого парня в изодранной зимней кухлянке, в рваных торбасах без подошв. Ветер свободно играл его длинными черными волосами, уже тронутыми инеем седины. Да, это был сын Изигина. Многие не видели его год и теперь с удивлением отмечали, как он вырос, заматерел. Очень большим стал сын Ивигина, очень высоким. Ой-е, какие у него большие руки и тяжелые кулаки. Даже пять крепких мужчин стойбища вряд ли смогут одолеть его. Настоящий богатырь. Только одно плохо: отверженный богатырь.

Атувье била дрожь, но он старался не выдать своего волнения. Он поправил оторванный лоскут кухлянки, пытаясь прикрыть обнаженное плечо.

Шаман Котгиргин и Вувувье стояли чуть впереди остальных.

— Говори, Котгиргин, — прошипел Вувувье, с откровенной ненавистью рассматривавший сына Ивигина, высокого, красивого: обделенные природой всегда завидуют тем, кому она дарит достоинства, к кому она щедра. Завидуют и не любят. К тому же он смутно предчувствовал, что появление сына Ивигина может плохо кончиться для него, Вувувье: Тынаку откровенно избегала богача. Она ни разу не пришла в ярангу Гиргиртагина. — Скажи: жравшему оленей вместе с волками — нет места в стойбище! — громко потребовал богач. — Прогони его, Котгиргин.

Атувье вздрогнул. Глухо зарычал волк.

Шаман недовольно покосился на низкорослого жирного богача, из которого он изгнал болезнь; потом перевел взгляд на поникшего от горя и позора Ивигина, не смевшего поднять глаза на сына.

— Сын Ивигина, — тихо сказал Котгиргин, но его слова услышали все, — люди говорят: ты жил с волками, ты охотился вместе с ними на оленей.

— Да, Котгиргин, это правда. — Атувье расправил плечи, сжал правой рукой деревянную рукоять верного пареньского ножа. Он сказал это так, как будто не говорил с шаманом у заброшенной яранги Петота.

Толпа зашевелилась, зашумела.

Котгиргин поднял руку. Люди сразу смолкли.

— Обычай говорит: живший со зверем не может жить среди чаучу; оставшийся в живых после знака «верхних людей» не может жить среди чаучу, — изрек шаман.

— Да, Котгиргин, я знаю обычаи и законы предков, — спокойно ответил Атувье.

— Тогда почему ты пришел в стойбище и привел с собой волка? — Киртагин снова покосился на желтое после болезни лицо Вувувье, который не скрывал своего злорадства, посматривая то и дело на красавицу Тынаку, стоявшую в стороне от толпы.

— Говорю. — Атувье тоже поднял руку. — Я стал пленником волчьей стаи не по своей воле. Волки силой и глазами увели меня.

Толпа совсем присмирела.

— Скажи, мудрый Котгиргин, что мне оставалось делать? — продолжал Атувье. — Если мне предстояло уйти к «верхним людям» по воле волков, то почему они не разорвали меня сразу? Все знают: если пастуха или охотника уводит Келле с верной тропы, то ведь никто по своей воле не уходит к «верхним людям». Все хотят остаться в «нижней тундре», и каждый, кого увела Келле, ищет дорогу в яяну. Котгиргин и все вы, я спрашиваю: разве мало в наших краях людей плутают в тундре, в горах по многу дней и ночей, с весны и до зимы, с зимы и до лета? И если они потом возвращаются в яяну, их никто не прогоняет, — напомнил Атувье и, приосанившись, добавил — Да, я жил с волками, но я остался человеком. Я был пленником волчьей стаи, но я освободился из плена. И помог мне стать свободным Черная спина. Я знаю: в его жилах течет кровь умной собаки. Разве мало в нашем стойбище собак с волчьей кровью? — Атувье смолк. Никогда в жизни он не говорил так длинно.

— Много, много, — послышались голоса. — Ив жилах многих волков тоже много собачьей крови.

— Своими словами ты уводишь наши обычаи на ложную тропу, — совсем как озлобленный зверь прорычал Вувувье. Только он один заметил, каким радостным светом заблестели глаза Тынаку, когда говорил Атувье. — Ты жил с волками, и потому тебе нет места среди нас. Убирайся подальше, волчий братец! Убирайся!

— Я — человек! — крикнул Атувье. — Это ты, Вувувье, волк. Бешеный волк, который режет оленей не ради еды, а потому, что он сильный. Ты, Вувувье, не убиваешь людей, но ты загоняешь их в капканы долгов. Ты живешь на горе других. Да, Вувувье, это ты — бешеный волк, и маломало яранг в долине Апуки, где тебя не проклинают!

— Замолчи ты, жравший мясо с волками! — взъярился Вувувье.

Гнев и обида сжали горло парня, но надо было отвечать.

— Говорю, — он снова поднял левую руку. — Я, сын Ивигина, убил Вожака стаи и его кровью смыл позор своего плена.

Люди переглянулись. Хорошее дело совершил сын Ивигина, но обычай есть обычай: тонувший в большой воде, даже если он спасся или его спас другой, все равно должен сам уйти к «верхним людям», И деливший с диким зверем кусок мяса тоже должен сам уйти вверх…

Глаза Тынаку метали черные стрелы в людей. Даже в отца. Атувье это увидел, и в его сердце вошла радость.

— Смерть ему! Забросаем его камнями и собачьим пометом! — заблажил Вувувье. — Люди стойбища Каиль, он хочет рассердить ваших духов! Бросайте в него камни. — Богач повернулся к толпе. Глаза его налились кровью. — Кто первый бросит в него камень, тому я прощу все долги и дам еще пять оленей. — пообещал он.

Люди попятились от разгневанного Вувувье.

Котгиргииу вдруг захотелось, чтобы… волк Атувье, Черная спина, дрожавший от приступа ярости, бросился на богача, сосавшего кровь из бедных пастухов, как стая оводов из оленя. Шаману захотелось сказать слова одобрения богатырю Атувье, от которого пошли бы крепкие, сильные дети. Но Котгиргин не мог разрешить Атувье остаться в стойбище: слишком велика сила обычаев чаучу. Однако шаман Котгиргин недаром слыл великим мудрецом. Мельком взглянув на красавицу Тынаку, он сказал:

— Сын Ивигина, ты видишь, люди стойбища Каиль боятся разгневать духов. Страх перед духами заставляет людей отвергнуть тебя. Уходи, люди боятся тебя.

В напряженной тишине вдруг раздался звонкий, высокий, словно крик всполошенной чайки, голос Тынаку:

— Я не боюсь!

Все повернулись к непокорной. А она, гордо подняв голову, шла к Атувье. Поравнявшись с Котгиргином и Вувувье, она еще выше подняла подбородок.

— Я не боюсь… духов! Атувье не виноват, побледнев, сказала Тынаку и обернулась к толпе. — У вас злые и трусливые сердца, Я не боюсь и уйду с Атувье, — она решительно подошла к парню, встала рядом.

Вувувье ринулся было за ней, но его осадил грозный рык Черной спины. Он был страшен сейчас, сын Дарки, «глаза стаи»: его янтарные глаза горели, как жаркие угли, темные губы трепетали от напряжения, обнажив крупные кипенно-белые клыки. Шерсть на загривке волка поднялась, словно от порыва сильного ветра. Богач испуганно попятился, загородив рукавом лицо. Затем, опомнившись, подпрыгнул к Итекьеву, который стоял рядом с Ивигином, схватил старика за рукав, дернул на себя.

— Почему ты молчишь, Итекьев, сын трусливой собаки? Я дал тебе богатый выкуп за твою дочь. Она — моя. Моя! Она нарушила обычай. Прикажи ей вернуться. Прикажи! Иначе я потребую выкуп назад и заберу за прошлые долги всех твоих паршивых оленей, и тогда ты подохнешь с голоду вместе со своей старухой, — орал Вувувье.

— Духи не любят говорящих громко. От большого шума у них болят уши, и тогда они сердятся, — прервал его Котгиргин.

Вувувье выпустил рукав Итекьева, усмехнулся.

— Ты… ты плохой шаман, Котгиргин, — злобно сказал он. — Богатый человек всегда сможет задобрить духов богатыми подарками.

— У тебя дырявая голова, Вувувье, — с откровенной издевкой ответил шаман, — Разве помогли тебе твои богатые подарки, которые ты отнес на священное место в день приезда? Ты приехал, чтобы нарушить обычай, — и духи покарали тебя. Я говорю: если болезни снова поселятся в твоем теле, не зови больше шамана Котгиргина. Ты оскорбил меня, а шаманы обид не прощают.

Вувувье сжался. Не-ет, он не испугался его слов. Он был взбешен, он задыхался от злобы на этого старика, на всех. Набычась, словно олень-самец перед схваткой с соперником, Вувувье пошел на толпу. Люди испуганно расступались, боясь встретиться взглядами с его глазами, напоминавшими сейчас глаза рассвирепевшего волка…

Атувье разжал пальцы на рукоятке ножа, поднял руку.

— Я говорю: прощайте. — Он посмотрел на все еще бледную Тынаку. — Мы уйдем, чтобы не сердить духов, чтобы не нарушать обычай.

Люди невольно придвинулись к нему.

— Я ухожу, но в моей груди нет места злобе на вас, — продолжал Атувье. — Итекьев, — позвал он отца Тынаку. Тот чуть подступил к ним. — Итекьев, у меня сильные руки и крепкие ноги. Мои глаза могут теперь и ночью увидеть добычу, и потому твоя дочь не будет знать голода. И твои внуки. Это говорю я, сын Ивигина, задушивший вот этими руками, — он вытянул вперед свои огромные ладони, — вожака волчьей стаи. Прощай, Котгиргин, самый мудрый из шаманов страны чаучу, — уже тише сказал Атувье.

Мать Тынаку бросила дочери мешок из выделанной оленьей шкуры. (Тынаку заранее предупредила ее о своем уходе.) В мешке лежала теплая кухлянка, малахай, посуда, нитки из оленьих жил, две железные иглы и рыболовные крючки. Люди как будто ничего не заметили. Никто не сказал ей худого слова.

И еще долго жители стойбища Каиль видели, как по берегу Апуки, вверх по реке, шли трое: сын Ивигина, дочь Итекьева и волк Черная спина.

— Добрые духи, помогите отверженным, — прошептал Котгиргин. Он снова вспомнил далекий трагический день, вспомнил чаут Опрыятгыргина, упавший ему на плечи в тот самый миг, когда Апука хотела взять себе сына шамана…


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

—       

—       

—       

—       

—      

—      

—      

              

—       

—       

—   

—     

—      

—      

—      

—       

—      

—      

—      

—      

—      

—      

—      

—      

—       

—     

—        

—       

* * *

—      

* * *

—       

—      

* * *

—       

—      

—       

—      

—      

—      

—      

* * *

—       

—       

—       

* * *

—     

—      

—       

—       

—      

—      

—       

—      

—      

—       

—       

—       

—       

—       

—      

—       

—       

—      

—     

—      

—       

—      

—       

—       

—       

—       

—       

—      

—       

—        

—      

—       

—      

—      

—       

—       

—      

* * *

* * *

—      

—      

* * *

* * *

—       

—       

* * *

* * *

—      

—      

—      

—      

* * *

* * *

* * *

* * *

великана:

л

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

—       

—       

* * *

* * *

—       

—