КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Счастье в награду (fb2)


Настройки текста:



Кэтрин Стоун Счастье в награду

Глава 1

— Сэр, вас хотела бы видеть Гален Чандлер.

— Разве я с ней знаком?

— Нет, — смущенно пробормотал молодой полицейский, — скорее всего, нет.

И хотя с недавних пор ее узнал практически весь Манхэттен, лейтенант Лукас Хантер, похоже, пребывал в неведении относительно этой новинки городской жизни, что, впрочем, было неудивительно.

Он покинул страну еще до Рождества, как раз за неделю до того, как Гален Чандлер впервые выступила в телеэфире. Весь прошлый месяц Лукас провел в Австралии, в Квинсленде, где взбесившийся маньяк угрожал уничтожением не только добровольным последователям созданного им самим культа, но и жителям ближней деревни, оказавшимся у него в заложниках.

Но благодаря Лукасу Хантеру обещанное самосожжение так и не состоялось. А сегодня вечером, едва его самолет коснулся посадочной полосы в аэропорту Кеннеди, ситуация с заложниками повторилась — только уже в Манхэттене. И Лукаса под вопли сирен доставили к больнице, где засел новоявленный террорист.

Так что у Лукаса Хантера просто не было ни времени, ни возможности узнать о существовании Гален Чандлер.

— Гален — новый диктор телеканала «Кей-Кор». Вместе с Адамом Боном ведет вечерние выпуски новостей. Она сказала, что ей жизненно необходимо поговорить с кем-то, кто отвечает за переговоры с террористом.

— Значит, она просто репортер? — Резкий, сердитый вопрос Лукаса ясно давал понять незадачливому новичку, что ему стоит получше изучить характер своего начальства. — В таком случае ни о какой беседе не может быть и речи. Ни сейчас, ни впредь.

— Но она очень настаивает, сэр.

— Еще бы ей не настаивать! На то она и репортер!

— Она попросила передать вам вот это. — Юноша нерешительно протянул лейтенанту аккуратно сложенный листок бумаги.

Лукас невольно выругался, прочтя единственное написанное там слово: «Бекка». Черт побери, откуда этой новоиспеченной телеведущей стало известно про Бекку? Конечно, о девочке знали и администрация больницы, и ее родители, сходящие сейчас с ума от ужаса и неопределенности. Но все эти люди слишком хорошо понимали опасность ненужной огласки. Ведь наверняка тот тип, что держит в заложницах восьмерых маленьких пациенток, не пропускает ни одного выпуска теленовостей и внимательно слушает все отчеты о своих «подвигах».

И пока оказавшиеся в его власти дети не представляют ничего особенного — это просто девочки, силой отнятые у любящих родителей. За прошедшие четыре с половиной часа еще нигде не промелькнуло сообщения о том, что среди заложниц находится одиннадцатилетняя наследница Николаса Пакстон-Райта, одного из самых богатых людей Чикаго. Почти никто в Манхэттене не знал, что эта семья вообще находится в городе и что два дня назад Бекка попала в больницу с острым приступом аппендицита.

По крайней мере, это могло считаться тайной до сего момента.

Интересно, какую выгоду Гален Чандлер намерена извлечь из доставшейся ей информации? На этот счет у Лукаса не было никаких сомнений. Наверняка мисс Чандлер использует эту сенсационную новость с максимальной пользой для себя, чтобы укрепиться на новом престижном месте в одной из самых популярных манхэттенских телестудий. Странно лишь то, что она не сделала этого до сих пор, решив сначала встретиться с Лукасом Хантером. — Где она?

— Здесь, снаружи.

— Ладно, впусти ее сюда, — ворчливо приказал лейтенант.

«Снаружи» означало дальний угол стоянки для автомобилей больничного персонала, а «сюда» находилось внутри полицейского трейлера, служившего Лукасу передвижным командным пунктом. Нью-йоркская полиция не пожалела денег налогоплательщиков, оборудовав трейлер самой современной электронной аппаратурой.

В ярко освещенном салоне царила напряженная тишина. На всех шести мониторах звук был выключен, факсы выдавали свои сообщения бесшумно. Даже телефоны, подсоединенные к номеру террориста, не звонили, а мигали контрольными лампочками. Как только нога репортера коснулась порога его святыни, Лукас стер с экранов компьютеров всю информацию и обернулся к двери, встретив незваную гостью своим знаменитым — и незабываемым — леденящим взором серых глаз. Это давно вошло у него в привычку — умение сохранять внимательное, однако совершенно холодное и непроницаемое выражение лица в любой ситуации, даже сталкиваясь с самыми жуткими и неожиданными картинами на месте преступления.

На этот раз, правда, его взгляду не открылось ничего особенно ужасного — скорее Хантер был удивлен. По его представлениям, ведущая журналистка с «Кей-Кор» должна была щеголять безупречной прической и модным, но строгим деловым костюмом. Неброский, искусно наложенный макияж должен лишь подчеркивать образ современной бизнес-леди. Два-три виртуозных мазка, создающих совершенство.

Безупречность. Скромность, сочетающаяся с чувством собственного достоинства. Идеал красоты и вкуса.

Однако Гален Чандлер не могла похвастаться ничем из этого короткого списка.

Прежде всего, бросались в глаза ее рыжие, словно вспышка яркого буйного пламени, волосы, ни о какой укладке или хотя бы простой прическе речи даже не шло. На остром, костистом лице не было заметно ни грамма косметики, и при взгляде на ее бледные щеки невольно возникал вопрос: вообще бывает ли их обладательница на свежем воздухе?

Суровый зимний ветер обошелся с ней неласково: на резко очерченных скулах горели два алых пятна, а рыжая копна волос совершенно растрепалась.

Ее наряд состоял из теннисных туфель, джинсов и пушистого пальто из мохера, явно искусственного: ни один уважающий себя дизайнер не стал бы переводить благородную шерсть на этот ужас — ярко-бирюзовый балахон, невообразимыми складками свисавший с тощих плеч.

Цвет ее пальто был не просто ярким — он буквально резал глаза и затмевал собой все. Рядом с ним безнадежно блекли все другие оттенки, кроме разве что не менее пронзительной бирюзы, которой сверкали варежки.

Варежки?..

Если бы сегодня было первое апреля и если бы нашелся храбрец, способный подшутить над Лукасом Хантером, эта вот рыжая пигалица в бирюзовом пальто сошла бы за первоапрельскую дурочку. Или за стриптизершу, которая должна позабавить его, постепенно расставаясь со своим невероятным нарядом. В первую очередь она избавится от этого пожара на голове, скинув растрепанный рыжий парик, затем снимет свое жуткое пальто, и тогда ее бледность перестанет казаться такой шокирующей…

Впрочем, на дворе было двадцать третье января, и эта ночь не располагала ни к развлечениям, ни к дружеским розыгрышам, Рядом, в здании больницы, укрылся террорист, а восемь маленьких больных девочек оказались у него в заложницах.

И все это меньше всего походило на шутку. В отличие от той, что вошла сейчас в трейлер. Неужели такому чучелу мог достаться приз, о котором мечтает любой честолюбивый тележурналист? Неужели вожделенное кресло ведущей заняла вот эта женщина? Это хрупкое, растерянное создание, при взгляде на которое невольно приходят мысли об одиночестве и разбитых мечтах?

На миг Лукас поддался какой-то невообразимой смеси эмоций и странных желаний, оставивших в душе удивительно теплый след. Лейтенант тряхнул головой, напоминая себе, что эта женщина — репортер, заявившийся к нему ради информации, хотя любая информация сейчас может оказаться убийственной. И теперь благодаря раздобытым бог знает где сведениям Гален взяла в заложники его самого, так же как Энтони Ройс — восемь невинных душ.

— Мисс… — Лукас недовольно дернул плечом. — Простите, Офицер назвал мне ваше имя, но я тут же его, забыл.

Он говорил довольно мрачно, даже угрожающе — и с отчетливым акцентом. Гален узнала английское произношение. Так говорят только те, кто получил образование в самых лучших частных заведениях в Старом Свете. В других обстоятельствах и при встрече с другой женщиной этот сероглазый джентльмен наверняка поспешил бы встать, чтобы приветствовать даму.

Однако сейчас он и не подумал подняться с места. Только не ради нее. Ему вовсе не требовалось вставать в полный рост, чтобы привлечь к себе внимание или продемонстрировать свою власть над людьми.

А также внушить благоговейный страх. Да, кем бы ни был этот господин, Гален явно попала туда, куда нужно. К самому главному.

Неужели он действительно успел позабыть ее имя? Вряд ли. Такие, как он, вообще ничего не забывают. Просто ее не постеснялись еще раз поставить на место. И довольно грубо напомнить о том, кто она сеть: выскочка, досадное недоразумение, о котором добропорядочные манхэттенские телезрители будут только рады поскорее забыть.

И забудут. Быстро. С радостью. Просто выбросят из головы.

— Меня зовут Гален Чандлер, — как можно спокойнее представилась она. — Сегодня вечером, около семи часов, я случайно оказалась в этой больнице…

— Случайно?

— Да.

— Зачем вы приезжали?

— Разве это так важно?

Лукас не сомневался, что для нее это чрезвычайно важно. Он уже успел прийти к выводу, что Гален примчалась сюда из-за Бекки. Судя по всему, ей не только удалось разнюхать новость о приезде в Манхэттен семьи Пакстон-Райтов, но и о том, что Бекку положили на срочную операцию.

Но в следующий миг его уверенность почему-то ослабла.

— Нет, — неожиданно признался лейтенант. Пожалуй, это не важно, если не считать его личного желания докопаться до правды. Впрочем, Лукас без труда умел подавлять в себе такие вот странные порывы. — Важно то, что вы спросили меня о Бекки. Почему?

— Потому что она тоже играла в той комнате, где сейчас держат заложниц.

— Стало быть, вам показалось, что в комнате для игр вы заметили девочку, похожую на Ребекку Пакстон-Райт?

— Я знаю, что это была Бекка.

— Вот как?

— Когда я работала в «Судебных новостях», мне приходилось освещать процесс об авторских правах, в котором участвовала компания ее отца. Конечно, Бекке нечего было делать в суде, однако у репортеров имелись ее фотографии.

— И вы решили, что видели именно Бекку, потому что когда-то вам показали ее фотографию?

— Я видела именно Бекку, и вы это знаете. В противном случае мы бы с вами сейчас не разговаривали.

Она понимала, что, будь она не нрава, этот полицейский просто не пустил бы ее к себе в трейлер. А вот от сигарет он бы не отказался.

И хотя он ни на миг не спускал с нее свой леденящий, внушающий невольный трепет взгляд, Гален успела заметить, с каким напряжением он следит за сигаретой, дымящейся у него в руке.

Все время разговора с непрошеной гостьей он с удивительной методичностью вдыхал в себя равные порции пропитанного никотином дыма. Это были глубокие, чуть ли не болезненные затяжки, поглощавшие без остатка всю отраву. Прежде чем ответить на предположение Гален о том, что их разговор вообще бы не состоялся, этот инквизитор с лицом джентльмена старательно выдохнул в сторону воздух, совершенно очистившийся в его легких от дыма.

— Верно, — с удивительной легкостью вдруг согласился он. — Вы сказали, что оказались в больнице около семи, то есть незадолго перед тем, как девочек взяли в заложницы. А сейчас почти двенадцать. Хотелось бы знать, почему вы так задержались с визитом?

— Я узнала о том, что случилось, только в одиннадцать часов, когда смотрела новости.

— Разве не вы вели этот выпуск?

Что это — очередная намеренная грубость? Намек на вчерашнее фиаско?

Блистательный комментарий тем событиям любой желающий мог прочесть во вчерашнем номере самой популярной в Манхэттене газеты, на первой колонке в разделе «Горячие новости». Вела этот раздел королева городских сплетен и слухов, опытная журналистка Розалин Сент-Джон.

Розалин обратила внимание на новую телеведущую с первой минуты ее появления и сразу же прониклась к ней стойкой антипатией. Но до вчерашнего дня дело ограничивалось лишь отдельными язвительными выпадами.

Зато в последнем выпуске газеты Розалин посвятила Гален всю свою колонку, в подробностях описав первые три недели ее работы в студии. Читатели получили чрезвычайно подробный отчет, в котором каждое язвительное, беспощадное слово было чистой правдой.

В соответствии с мнением Розалин, Гален Чандлер стоило присвоить литеру «П», поскольку именно с этой буквы начинаются такие слова, как «провал», «пустышка», и другие подобные им. К примеру, слово «плоский» превосходно описывает и манеру новой ведущей монотонно, не отрывая глаз от бумаги, читать готовый текст и ее жалкие попытки обмениваться репликами со вторым ведущим, Адамом Воном.

Неужели диктору так трудно внести в свое выступление хотя бы подобие чувства? — патетически вопрошала Розалин. И тут же отвечала сама себе: нет, конечно же, нет! Если только этот диктор не Гален Чандлер. А как насчет того, чтобы подыграть легкому, виртуозному стилю Адама Вона? Ведь о таком партнере может мечтать любая женщина! Нет, сразу же делала вывод Розалин, вряд ли пародия на тележурналистку Гален Чандлер способна отвлечь Адама от мыслей о Фрэн — его очаровательной, кроткой жене.

С буквы «П» начиналось и слово «пасмурный» — ибо именно такой вид напускала на себя Гален, переходя к очередной сводке новостей. И читала она их пискляво и поспешно, как будто боялась, что ее могут выгнать из студии вон.

Правда, тут же поясняла Розалин, эта привычка — вовсе не результат косноязычия Гален Чандлер, а неизгладимый след ее работы в «Судебных новостях», когда нужно было как можно подробнее изложить все детали дела в отведенные ей одну-две минуты репортажа. Пожалуй, эта вот поспешность и умение с феноменальной скоростью протараторить свой текст была первым и последним достоинством судебного обозревателя Гален Чандлер. Ведь в судебных репортажах она обычно освещала только одну тему и ей не требовалось владеть навыками перехода от одного сообщения к другому.

Примите это как факт, советовала Розалин под конец. Эксперимент с Гален Чандлер, переезд простой провинциальной девчонки в одну из самых прославленных студий на Пятой авеню, кончился полным провалом.

Примите это. Примите это. Примите это. И Гален постаралась сделать это. Но совет директоров «Кей-Кор» — та могущественная троица, что пожелала вытащить ее из неизвестности и сделать телезвездой, — почему-то по-прежнему верил в ее удачу и талант.

— Когда твое имя красуется в газетах — это всегда на пользу, — заявил Джон Маклейн, владелец телекомпании.

— Всегда! — подхватил Адам Вон.

— А эта Розалин — просто стерва! — добавила Вивека Блэр, директор службы новостей. — Как говорится, ни ума, ни таланта! Ступай-ка ты домой, Гален. Поваляйся часок в ванне. Выпей шампанского. И выбрось из головы и службу новостей, и нашу студию, и Розалин Сент-Джон на весь этот уик-энд. А в понедельник приходи на работу — свежая и отдохнувшая. После таких «Горячих новостей» наша аудитория будет наверняка больше обычного.

Еще бы ей не быть. Все манхэттенские бездельники будут торчать у телевизоров, обмирая от любопытства, как будто им сейчас покажут настоящую дорожную аварию или какую-нибудь природную катастрофу. Ведь именно так Розалин Сент-Джон представила Гален.

Гален с радостью бы последовала совету Вивеки, но это было не так-то просто. Она выключила телефон, но не смогла отделаться от грустных мыслей и решила посмотреть вечерние новости.

Ведь если бы не статья Сент-Джон, ее наверняка вызвали бы для освещения событий в шестой городской больнице. А почему бы и нет? Безумный маньяк, невинные заложницы — разве не такого сорта истории она привыкла преподносить зрителям «Судебных новостей»? Серьезные. Напряженные. Новости о жизни и смерти. Где никто не требует ни прочувствованных речей от репортера, ни складных ответов от участников событий.

— Меня не успели вовремя отыскать.

— Но сейчас-то вы здесь.

— Да.

— И вам требуется узнать, не оказалась ли Бекка среди заложниц?

Гален ничего не требовала — для себя самой. Она явилась сюда ради Бекки. И ради этого копа. А сама она собирается уехать из Нью-Йорка, и чем скорее, тем лучше. Гален так и подмывало выложить свою новость, чтобы этот человек узнал все первым.

Именно он. Этот инквизитор. Кем бы он ни был на самом деле.

На нем не было ни полицейского мундира, ни шикарного костюма из дорогого магазина, в которые так любят одеваться большие полицейские чины. Он вполне мог числиться в ФБР, если их стандарты позволяют сотрудникам разгуливать среди ночи в футболках и черных джинсах, с волосами до самых плеч.

У него были черные как ночь густые волосы и стальные серые глаза. Его рот казался жестким и чувственным одновременно.

Все остальное в его облике говорило о твердости, граничившей с грубостью: четкие, резкие черты патрицианского лица, мощная шея, длинные руки, игравшие выпуклыми мышцами под гладкой кожей.

Он смотрел на нее с обманчивой невозмутимостью хищника, огромного опасного зверя, готового прикончить жертву в любую минуту.

Или же соблазнить.

Ему не требовалось оружие. В его руках и откровенном взгляде таилась убийственная мощь… или неотразимая сила.

— Сэр? — осторожно обратился к нему один из троих полицейских, топтавшихся у подножки трейлера. — К нам только что поступил звонок от… той персоны, с которой вы хотели связаться.

Этот человек, кем бы он ни был, умудрился насытить холодную январскую ночь напряжением чувств, граничившим с безумием.

Но Гален не сомневалась: он поступает так по собственной воле. Никто не заставлял его делать выбор.

Он все так же размеренно затягивался сигаретой и не сводил с нее холодного взора, и Гален вдруг стало ясно: ему во что бы то ни стало нужно избавиться от ее присутствия. Как будто она так же раздражает этого элегантного хищника, как тот безумец, укрывшийся наверху. Как будто она стала его врагом.

— Чего вы хотите, мисс Чандлер? — Вопрос прозвучал едва ли не вкрадчиво: так внезапно смягчается воин, замахнувшийся для последнего удара и обнаруживший, что его противник и так обречен, поскольку его раны смертельны.

Гален растерялась, не зная, что и сказать. Мысли неслись бешеным галопом, одно безумное желание сменяло другое. На какой-то миг ей показалось, что этот мужчина с ледяным взглядом не просто способен выполнить любое ее желание — он сам захочет это сделать…

— Хочу?..

Лукас не спускал глаз с этой женщины, с удивительного, хрупкого создания из пронзительной бирюзы и рыжего пламени. Она околдовала его, околдовала полностью… околдовала человека, не имевшего права отвлекаться от своей работы.

Очарование момента мигом пропало.

— Взамен, мисс Чандлер, я потребую сохранения в строжайшей тайне имен тех, кто находится сейчас в заложницах.

Но разве Гален собиралась что-то выторговывать за свое молчание? А может, стоит попросить его повторить этот удивительный миг иллюзий, когда мечты об исполнении желаний были так близки к реальности?..

Нет, здесь не место для желаний. И уж тем более для грез наяву.

И Гален дала ему предсказуемый ответ, вполне соответствующий повадкам той цепкой, деловитой журналистки, какой она уже никогда не станет:

— Эксклюзивное интервью. С вами. После освобождения заложников.

— По рукам.

— Сразу после освобождения заложников. Оказывается, этот инквизитор, этот мрачный, резкий тип, умел улыбаться. Хотя, конечно, это была улыбка воина — суровая и надменная.

— Вы что, не верите мне, Гален?

— Не больше, чем вы мне. — «Сэр. Кем бы ты там ни был на самом деле».

Его улыбка мгновенно превратилась в грозную гримасу.

— Хорошо. Эксклюзив со мной сразу же после освобождения заложников. А теперь, если вас не затруднит…

Гален всей кожей ощущала его нетерпение. Его отчужденность. Его неприязнь. От всего этого хотелось завизжать и выскочить опрометью прямо в ночную тьму. «Хватит, перестань! Я и так уезжаю отсюда! Уезжаю навсегда!»

Но она не стала ни визжать, ни выскакивать из трейлера. По крайней мере, ей удалось не визжать громко, вслух.

— По-моему, я его видела, — сказала она. — Того мужчину, который взял в заложницы Бекку и других девочек. Он как раз выходил из лифта мне навстречу.

Конечно, это был он. Несмотря на внешнюю небрежность и раскованность, в его облике чувствовалось некое напряжение, — и теперь Гален понимала почему.

— Нам уже известно, кто он.

— Ох, — вырвалось у нее. Ну конечно! А как бы иначе им удалось найти кого-то по телефону? Черт побери, какая же она дура! Розалин Сент-Джон была совершенно права.

И Гален повернулась, снедаемая единственным желанием: исчезнуть отсюда, испариться, в точности так, как желает он.

— А вы не запомнили, что на нем было?

Его вопрос прозвучал мягко, как будто они были единомышленниками, как будто не было сделки: его откровения в будущем за ее молчание в настоящем.

— Стетоскоп. Он висел у него на шее.

В темной глубине серых глаз мелькнула искорка удивления — серебристый отблеск пламени, снедавшего его изнутри.

— А что еще на нем было?

— Еще? Ах да, конечно! Рубашка без галстука, брюки защитного цвета и лакированные туфли. Все безупречно, как полагается юппи[1], и полное безумие внутри.

— А белый халат?

— Нет. Он был без халата, как будто на минутку выскочил из своего кабинета.

— Он что-нибудь нес в руках?

— Нет.

— В карманах?

Сама Гален не снимала варежек и держала руки глубоко в карманах своего безразмерного пальто, не замечая, что до боли стискивает кулаки. Но теперь ее глаза невольно зажмурились, а пальцы разжались и потянулись к груди.

— Пачка сигарет… вот тут.

По мере того как из глубины пальто выныривала рука в варежке, Лукасу открывалась картинка, вышитая на бирюзе: фуксия, наряженная к Рождеству, с серебряными гирляндами и пурпурной звездой на вершине.

— А в карманах штанов?

По-прежнему не раскрывая глаз, она опустила руку вниз, стараясь припомнить все, что видела.

— Вот здесь тоже что-то было. — Рождественское дерево с пурпурной звездой на макушке указало на левый боковой карман ее пальто из искусственного мохера. — Что-то размером с кулак. По форме похожее на яйцо. Нет, скорее на ананас.

Значит, Энтони Ройс не врал насчет гранаты. Размышления Лукаса Хантера были прерваны тревожным, испуганным взглядом внезапно распахнувшихся ярко-синих глаз.

— А что в правом кармане? — невозмутимо осведомился он.

— Еще две пачки сигарет, — пробормотала Гален, переводя глаза с его закаменевшего лица на сигареты, лежавшие возле телефона. Там было как раз три пачки, две целых и одна наполовину пустая, продолжавшая опустошаться на всем протяжении их разговора.

— Больше ничего не запомнилось? К примеру, автомат Калашникова?

— Нет. Нет!

— Вот и отлично, — скупо улыбнулся Лукас. — В итоге мы получили словесный портрет преступника; юппи, вооруженный тремя пачками сигарет и ананасом.

Сейчас же Лукасу достался тревожный взгляд удивительно синих женских глаз. Как ни странно, ему захотелось прогнать из этого взгляда тревогу.

— Ничего страшного. Позвольте вас заверить, мисс Чандлер, что мы очень скоро увидимся вновь.

Глава 2

— У меня просто нет слов!

Едва Гален шагнула из ярко освещенного трейлера в кромешную ночную тьму, ее с восторгом поприветствовал кто-то знакомый. Теплый, дружеский привет посреди зимней стужи.

Адам Вон, несравненный телеведущий «Кей-Кор». Потрясающий красавец, наделенный острым умом, прекрасно смотрящийся на экране, Тот самый Адам Вон, из которого на протяжении целых трех недель Гален так и не сподобилась высечь хотя бы искру интереса. Конечно, это был ее личный провал, и Адам тут ни причем. Напротив, только благодаря ему аудитория оставалась верной их каналу, несмотря, на очевидную некомпетентность Гален.

— Привет, Адам! Здорово я тебя удивила?

— Еще бы! Здесь же толкутся все журналисты, и я в том числе, и любой готов горы свернуть, чтобы проникнуть в это логово! Честно говоря, когда Поль сказал, что ты внутри, я решил, что он обознался. — Адам махнул рукой на темную фигуру, видневшуюся в паре футов от трейлера. — А оказалось, что никакого обмана зрения нет! У него же профессиональный операторский взгляд — не хуже прибора ночного видения! И вот вам, пожалуйста — ты выскочила прямо из эпицентра событий. Как тебе это удалось?

— Ну, понимаешь, у меня возникли кое-какие мысли, и я решила, что непременно должна поделиться ими с тем, кто здесь за главного.

— И нашего отважного лейтенанта эти мысли заинтересовали?

— Какого еще лейтенанта?

— Я имею в виду Лукаса Хантера, с которым ты разговаривала.

— Лукаса Хантера? Но ведь он в Австралии!

— Был. И едва успел вернуться. В аэропорту его перехватили и привезли прямиком сюда.

— Так значит, в Квинсленде все закончилось?

— Совершенно верно. Все закончилось весьма плачевно дня этих лунатиков с их культом и абсолютно благополучно для остальных людей. Как только заложники оказались в безопасности, Лукас помчался обратно в Нью-Йорк. А ты, я смотрю, и правда воспользовалась советом Вивеки: как следует оттянуться за этот уик-энд и не вспоминать про службу новостей… по крайней мере, до этой минуты. Зато теперь ты во всеоружии и снова готова в бой.

Снова в бой. Пожалуй, это описание больше подходит не к ней, а к Лукасу Хантеру. Все та же неутомимая Розалин Сент-Джон, посвятившая целых три педели разоблачительным сентенциям в адрес новой телеведущей, не менее трудолюбиво описывала деяния «нашего потрясающе великолепного», непобедимого лейтенанта.

Розалин не жалела красок, воспевая бесчисленные достоинства и достижения неотразимого Лукаса. Он был одарен буквально во всем. Его способностями в интимной жизни могли насладиться многие любовницы, тогда как другие таланты были поставлены на службу обществу и порядку.

Лейтенант Лукас Хантер славился как «несравненный знаток образа мыслей большинства преступников». Розалин Сент-Джон тут же поясняла, что это звание подразумевает способность не только успешно разыскивать и ловить убийц, но и вести переговоры с преступниками, которые предпочитают брать в заложники ни в чем не повинных фермеров или больных девочек.

Лейтенанту повезло родиться в чрезвычайно богатой семье — такие состояния со временем лишь приумножаются, независимо от того, сколько будет тратить очередной наследник. И Лукас сам избрал свой жизненный путь, «свой личный крестовый поход за права униженных и оскорбленных». При этом он отказывался от любого вознаграждения и не принимал платы ни от нью-йоркского департамента полиции, ни от других организаций — как в Америке, так и за границей. Этот изысканный охотник преследовал свою добычу исключительно из личного интереса.

А теперь смертельно опасная игра затевалась на территории самого охотника. В Манхэттене. Она стала для него более личной, чем прежде, еще и потому, что серийный убийца в качестве жертв для своего ножа выбирал самых известных и преуспевающих женщин города, Он убил уже троих. И все они были когда-то любовницами Лукаса.

Убийца сам предал огласке интимную связь между своими жертвами и лейтенантом. После того как было обнаружено второе жестоко изувеченное тело, Розалин Сент-Джон получила письмо:

«Умирают женщины Лукаса — его любовницы. И они будут умирать, пока он не вернется домой поиграть со мной!»

И естественно, само письмо не содержало ни малейшей зацепки. Его исследовали криминалисты высочайшего класса, от внимания которых не ускользала ни единая мелочь, будь то отпечатки пальцев или следы ДНК. На этот раз им досталось послание, составленное из букв, вырезанных из рождественского номера «Плейбоя».

Розалин мгновенно окрестила своего корреспондента «Женским Убийцей», и «горячая новость» полетела к Лукасу через океан, в Австралию. Одновременно она стала проклятием для полицейских здесь, в Манхэттене. Им пришлось просить быть бдительными всех женщин в городе — независимо от того, знакомы они с лейтенантом Лукасом Хантером или нет.

Впрочем, даже это предупреждение не принесло пользы — очень скоро у себя дома была зарезана третья женщина. А в новом письме убийца спрашивал:

«Ну, лейтенант, какой из твоих дам повезет в следующий раз? Хочешь узнать — оставайся там, где ты есть, и не трогайся с места!»

И Розалин, обращаясь к убийце и перепуганным горожанам, трагически восклицала: разве у Лукаса был выбор? Долг повелевал ему оставаться в Квинсленде. От него зависело спасение восьми десятков ни в чем не повинных людей, среди которых были дети. И хотя Розалин нисколько не сомневалась, что по Манхэттену ходит еще немало любовниц неотразимого и непобедимого лейтенанта, Женский Убийца все равно не сумеет перерезать им всем глотки в один присест — в отличие от безумного служителя культа, готового уничтожить всех своих заложников разом.

Зато теперь благодаря Лукасу фермеры остались живы. И получили свободу.

А охотник смог вернуться домой, чтобы отомстить.

— Адам, ты с ним знаком? — поинтересовалась Гален у Вона.

— Светское знакомство. Сталкиваемся время от времени на вечеринках. Ничего профессионального. Лукас взял себе за правило никогда не общаться с журналистами. У тебя должна была возникнуть действительно ценная мысль, если он согласился выслушать.

— Так, просто идея, — неопределенно передернула плечами Гален. — Он согласился дать интервью, когда все кончится.

— Гален, я вынужден повториться: у меня нет слов! И на сегодняшнюю ночь я отказываюсь от конкуренции. — Адам улыбнулся и пояснил: — Оставляю поле боя за тобой и возвращаюсь домой!

— Домой? Да ты что? Ведь Вивека наверняка считает, что ты находишься здесь! И вряд ли директор службы новостей захочет, чтобы ее лучший журналист покинул место, к которому приковано внимание всего Манхэттена.

— Конечно. Она так считает. Но в этот уик-энд дежурит Марти, и он с оператором торчит у главного входа. Хотя с учетом всей поднятой шумихи вторая команда никогда не помешает. У тебя же до понедельника выходной, поэтому Вивека и не позвонила. Но теперь-то уж никто не станет отрицать, что это целиком твой репортаж, Гален! Ты его заслужила. Так что давай обрадуем, Вив этой новостью. Будем звонить по твоему телефону или по моему?

Сотовый телефон, предоставленный в распоряжение Гален дирекцией телестудии, оттягивал правый карман ее пальто. Но она не спешила вытаскивать из карманов руки в бирюзовых варежках.

— По твоему. Поговори с ней сам.

— С превеликим удовольствием! — Адам вытащил свой телефон и моментально связался с квартирой Вивеки Блэр на Парк-авеню. — Привет, Вив. Это Адам. Здесь со мной стоит Гален, и знаешь что? Лукас пообещал ей эксклюзив, как только все закончится! Прямо лучшая журналистка года! Да. Абсолютно. Ну, так я возвращаюсь домой. Ну да, может быть, там посмотрим. О'кей. Да, да! Марти с ребятами караулят главный вход, а Гален с Полем пусть остаются у командного пункта! Слушай, я и так тут совсем окоченел.

— Она хотела, чтобы это интервью брал ты, — заметила Гален, как только Адам дал отбой. — С чего ты взяла?

— После всех твоих «может быть» и «там посмотрим» трудно не догадаться.

— На самом деле она хотела, чтобы я вернулся, когда соберут пресс-конференцию, и раскопал побольше информации о заложницах — как их зовут, из каких они семей и тому подобное. А ты бы в это время потрошила Лукаса.

— Разве его не будет на пресс-конференции?

— Ни за что. Вне зависимости от того, чем все закончится. Если девочек спасут, об этом нам сообщат комиссар полиции вместе с мэром, а если нет — мы узнаем из конфиденциального источника в мэрии. Но никто и ни при каких обстоятельствах не получит сведений от самого Лукаса Хантера. Разве что кроме тебя. И поскольку тебе не дано одновременно находиться в нескольких местах, мы с Уолли постараемся вернуться, когда вес закончится. Твоя же задача за компанию с Полем не прокараулить нашего отважного лейтенанта. О'кей?

— Да. Хорошо, — машинально кивнула Гален. Вообще-то ей было бы гораздо приятнее нести бесконечную ночную вахту не с Полем, а с Уолли.

Впрочем, Поль думал так же. И не скрывал этого. Один из самых опытных операторов «Кей-Кор», он, подобно Розалин Сент-Джон, не считал Гален профессионалом и не стеснялся говорить об этом вслух.

— Это тебе не мини-сериалы! — ворчал Поль, следя за ее первыми попытками управиться с потоком сообщений. — Мы делаем ювелирную работу! Каждое слово и каждый жест должны быть на своем месте! Поняла?

Она все давно поняла. Но разве можно целый день жизни уложить в несколько коротких сообщений диктора? Во всяком случае, для Гален это оказалось непосильной задачей. Зато Поль справлялся мастерски и никогда не упускал случая продемонстрировать новенькой свое превосходство.

Он же посвятил ее в историю создания телестудии, то есть историю жизни Адама, Вивеки, Фрэн, Марианны и Джона.

Из всей этой пятерки только Джон не получил в наследство от родителей ни цента — откровенно говоря, он начинал попросту нищим. Но к тому времени, когда ему пришло в голову присоединить к своей империи масс-медиа прозябающий в неизвестности телеканал, Джон мог уже похвастаться огромным состоянием.

Возможность превратить обанкротившееся предприятие в процветающую компанию была своего рода вызовом его деловым качествам и приятно щекотала нервы. Отменная интуиция и прирожденный талант организатора подсказали ему, прежде всего, набрать профессиональную команду для службы новостей. И первым его внимание привлек Адам Вон. Этот журналист успел сделать себе имя на военных репортажах и имел возможность занять престижную должность в любой из известных телекомпаний. Однако Адам, как и Джон, любил бросать вызов судьбе. А еще он любил Манхэттен. И он согласился стать ведущим.

С кандидатурой директора службы новостей у Джона проблем не было. Вивека Блэр уже не один год работала на его телестудии в Далласе и не стала отказываться от предложения переехать в Нью-Йорк. Это она придумала новое название для студии. До этого момента канал назывался «Ви-Кей-Си-Эр». Но с ее легкой руки первая буква, «ви», как-то выпала сама собой, а «Кей-Си-Эр» превратилось в «Кей-Кор»[2], и это оказалось самым подходящим именем для студии, которой предстояло стать информационным центром, сердцевиной Большого Яблока[3]… а впоследствии и всего Манхэттена.

Талант Адама помог их службе новостей поднять рейтинг. И было решено принять вторую ведущую. Из множества видеопленок, присланных на пробу, Адам с Вивекой выбрали Марианну — живое воплощение настоящей леди.

Марианна уже успела завоевать сердца своих зрителей, когда они с Джоном полюбили друг друга. Свадьба состоялась на вилле возле Чатсуорта, где Адам познакомился с сестрой Марианны, Фрэнсис. Так что через полгода сыграли еще одну свадьбу — Адама и Фрэн.

Поль описал Гален, с чего начинался «Кей-Кор» и как продвигался по пути к славе благодаря удачному союзу талантливых молодых людей, объединенных общим делом и взаимной любовью. Не потребовалось ему излагать лишь содержание последней главы этой истории, датированной 14 декабря прошлого года. В этот день Марианна Маклейн скончалась от рака.

Марианна. Обаятельная, умная, изысканная — и незаменимая. Женщина, на чье место пришла работать Гален Чандлер.

Слушая разглагольствования Поля, Гален невольно спрашивала себя: а не метил ли на это место сам Поль? Он достаточно фотогеничен и к тому же настоящий профессионал…

Но вскоре ей стало ясно, что работа комментатора ему просто неинтересна. Сердце Поля было отдано фотографии. Он считался настоящим виртуозом в колдовской игре света и тени. А его работа на «Кей-Кор» — так же как прежняя служба фотографа-криминалиста в департаменте полиции — являлась лишь средством платить по счетам.

— Наверное, ему просто стало тебя жалко. — Каждое слово вылетало из его рта с искристым облачком пара.

— Да, — покорно согласилась Гален, следя сквозь морозную мглу за исчезающим силуэтом Адама. — Я в этом не сомневаюсь.

— Я имел в виду Лукаса Хантера. Иначе зачем ему обещать тебе эксклюзив?

Но ведь Лукас Хантер ничего про нее не знал!

Все три недели, что она проработала на «Кей-Кор», Лукас провел за границей. Впрочем, Розалин Сент-Джон могло хватить ума держать «непобедимого лейтенанта» в курсе всех манхэттенских новостей. И передавать ему по электронной почте записи ее выступлений с комментарием: «У нас не все так мрачно!» Чтобы он мог немного посмеяться над нелепой журналисткой и отвлечься от тяжких раздумий о преступниках и убийцах. Вот, пожалуйста, новая ведущая на «Кей-Кор», она даже забавна в своем уродстве. Как жаль, что наш убийца не позарился на нее!

— Такие, как ты, наверняка не в его вкусе, — продолжал свои откровения Поль. — Отважному бравому лейтенанту подавай красоту, стиль, успех. Посмотри хотя бы на тех, кого из-за него убили.

И это тоже было правдой. Абсолютной правдой. Тогда каков же вывод? Что Лукас Хантер согласился разговаривать с ней из жалости? Что это был широкий жест со стороны рыцаря без страха и упрека, борца за права униженных и оскорбленных? Ведь Гален вполне могла считаться и униженной, и оскорбленной после провала своей карьеры и разоблачений Розалин. Впрочем, винить в этом ей следовало только себя.

— Ну и приятная же нам светит ночь!

— На самом деле, — заявил Поль, — еще не все потеряно. Ты пока покарауль нашу птичку в клетке, а я постараюсь осчастливить одну знакомую даму.

— Но…

— Да ладно, Гален, не трусь, я же буду поблизости. Просто скинь сообщение мне на пейджер, если начнется что-нибудь интересное.

— Интересное?

— Ну, если, к примеру, девочек начнут выбрасывать из окна шестнадцатого этажа. Хотя нет, как раз в этом случае мне звонить не стоит. Нам все равно придется воспользоваться кадрами из хроники. Гален, это же страшная тягомотина, когда берут заложников! Нам не светит ничего интересного — во всяком случае, такого, что можно снять на пленку!

А если террорист вздумает взорвать гранату? Нет, это невозможно! Лукас этого не допустит…

— Ну, Гален, не забудь мне звякнуть. И я мигом буду, здесь. Честное слово. Неужели ты думаешь, что я прозеваю твое интервью с Лукасом Хантером?

Глава 3

— Нет! — Этот вопль ужаса был исторгнут из груди Элизабет Ройс, супруги непризнанного гуру с Уолл-стрит[4], неожиданно для всех превратившегося в берсерка[5]. — Я не могу с ним говорить! Не могу — и все! Вы что, не понимаете?

Лукас прекрасно все понимал. Конечно, понимал. Но…

— Это будет просто звонок по телефону, миссис Ройс! Больше я вас ни о чем не прошу.

— Да как вы вообще умудрились меня отыскать?

Как? Это действительно было непросто. Элизабет Ройс посчастливилось найти приют под кровом у женщин, объединенных стремлением уберечь своих сестер, своих матерей, своих дочек… и в результате создавших убежище, намного более тайное и безопасное, чем все, чем располагали государственные службы защиты свидетелей. Но Лукасу были известны номера телефонов некоторых из этих женщин, поверивших в искренность мужчины, столь ревниво боровшегося за права униженных и оскорбленных.

— Это было совершенно необходимо. Вы нам нужны. Мы не скажем ему, где вы находитесь. Он никогда об этом не узнает. Мне всего лишь требуется, чтобы вы заверили его по телефону, что позволите повидаться с дочерью.

— Чтобы я позволила ему встретиться с Сарой?! Ни за что на свете! Нет, лейтенант, этому не бывать! Он и так искалечил ее душу, убил в ней желание жить! Она до сих пор не пришла в себя. И всего боится.

— Точно так же, как те восемь маленьких девочек, которые оказались в его власти.

— Это нечестно!

— В подобной ситуации вообще нет места для чести, миссис Ройс.

Лукас вспомнил свои попытки получить ее согласие на беседу с мужем. Мужем, которого она ни разу не назвала по имени, Как будто он был какой-то вещью. Правда, и у самого Лукаса не было желания звать его Энтони. А вот к Элизабет он обращался как к миссис Ройс, нарочно повторяя это напоминание об их единственной в своем роде связи с обезумевшим террористом.

— Вы говорили, что он едва не забил ее до смерти?

— Да. Он чуть не убил мою милую Сару! Лейтенант, ей всего пять лет! Она еще совсем крошка!

— Расскажите, как он обошелся с Сарой.

— Это случилось как раз на Рождество, — с заметным воодушевлением начала Элизабет Ройс. Как только она выложит лейтенанту все подробности, он сразу поймет, что требует от нее невозможного. — Я выскочила ненадолго в магазин. Он сказал, что с удовольствием присмотрит за ребенком. Никаких проблем, правда? А вышло совсем наоборот! Он заявил, будто Сара свалилась с лестницы, будто она споткнулась о теннисную туфлю, которая вывалилась из корзины для грязного белья. Я как раз перед уходом отнесла эту корзину наверх. Сару отвезли и травматологическую больницу. И два дня она пробыла в реанимации — представляете, целых два дня! — прежде чем ее разрешили перевести в шестую городскую больницу. У нее оказались сломаны не только кости, но и душа. Я сперва не могла понять, почему он это сделал. А потом нашла дома, в его кабинете, листы факсов, разрисованные рождественскими елками.

— Их нарисовала Сара.

— Да, Она так хотела украсить дом к Рождеству! И дала ему повод сорваться. Понимаете, он брокер на бирже. Неделя выдалась на редкость неудачной. На азиатских рынках один обвал акций шел за другим. Нашу биржу тоже лихорадило. Ну почему, почему я не подумала о том, что Сару нельзя оставлять с ним одну?! Ведь когда на бирже дела идут неважно, он каждый раз становится сам не свой!

— И способен на жестокость?

— Да. Временами. Но до сих пор это касалось только меня.

— А врачи заподозрили, что это следы побоев?

— Не знаю. Может быть, кто-то и догадался. Но его рассказ о несчастном случае очень убедителен, и он выглядел таким расстроенным…

— Но вы, тем не менее, уверены в ином.

— Да ведь он сам признался, лейтенант! Когда мы остались наедине. Но и после своего откровения он умудрился всю вину свалить на нее и на меня. Поскольку именно я уронила эту теннисную туфлю и именно я приучила ее рисовать свои каракули на всем, что попадало под руку.

— Да, такого ничем не прошибешь. И вы решили его спровадить.

— Я пыталась от него избавиться. Даже добилась постановления окружного суда.

— На которое он не обратил никакого внимания.

— Вот именно! Хуже того — он совсем озверел. Но самое страшное — он не давал проходу Саре! И тогда мы сами скрылись от него, лейтенант. Мы просто растворились в пространстве. И до сих пор я верила, что нас никто не отыщет.

— Вас никто не найдет. Во всяком случае, не он. Я обещаю вам, миссис Ройс, что ему не видать ни вас, ни Сары. Но пусть он хотя бы на время поверит, что такое возможно.

— Вы хотите, чтобы я ему наврала.

— Да. Я вас очень прошу.

— И он убьет меня за то, что я согласилась вам помочь.

— Он проведет за решеткой всю оставшуюся жизнь.

— Деньги открывают любые двери, лейтенант Хантер! И не мне вам это объяснять. А денег у него куры не клюют. В тюрьме ему даже не придется искать настоящих убийц, готовых прикончить кого угодно, если им хорошо заплатят. Я не боюсь смерти. Он и так превратил мою жизнь в ад. Но кому тогда будет нужна моя Сара? Кто будет ее любить, заботиться о ней? Окружной судья? Мэрия? А может, вы сами?

«Нет, только не я! — мысленно содрогнулся Лукас. — Такая любовь не для меня!»

— Пожалуйста, лейтенант, не заставляйте меня это делать!

Лукас недовольно поморщился в ответ на эту мольбу, как будто он имел какую-то власть над этой женщиной, как прежде ее муж, и не стеснялся пользоваться ею.

Как это ни странно, переговоры с нормальными людьми давались ему намного труднее, чем переговоры с психопатами, замыслившими убийство. Наверное, это было связано с тем, что невинные, чистые люди никогда не врут и тем заслуживают особое уважение.

Лукас мог попросить миссис Энтони Ройс солгать своему мужу. Однако он не смог бы обмануть ее сам.

— Ваш муж никогда не выйдет из тюрьмы. Даю вам слово. И я имею возможность обеспечить вам с Сарой безопасное убежище.

— Единственный способ обеспечить нам безопасность — это солгать ему, что вы пытались нас отыскать, но так и не нашли. Простите, лейтенант. Но я ничем не могу вам помочь. Действительно не могу!

Ее прерывистый голос звучал так виновато, словно это она несла ответственность за чудовище, бывшее когда-то ее мужем. Как будто она тоже приложила руку к его преступлениям.

Без вины виноватая.

Лукасу слишком хорошо была знакома тяжесть этого чувства.

На другом конце провода повисла мертвая тишина, положив конец надежде на легкое избавление маленьких заложниц, и одновременно ожил соседний аппарат, стоявший по правую руку. Но Лукас не сразу нашел в себе силы поднять трубку.

— Как дела, Тони?

— Меня зовут Энтони! И какие у меня могут быть дела, Лукас? Сижу, жду твоего звонка! Но ты до сих пор не позвонил! Вот я и решил напомнить о себе! Ты так ее и не нашел? Не нашел эту суку?

— Кажется, мы условились, что ты будешь следить за своей речью.

— Это ты условился, а не я! Ну да ладно, не люблю ссориться по пустякам. Итак, лейтенант Хантер, вам удалось отыскать мою драгоценную жену?

— Нет, и не похоже, что нам это удастся.

— А вот это ты зря! Ты ведь знаешь, что может случиться! Или мне снова поговорить с девчонками?

Энтони Ройс намекал, что может повторить перед несчастными созданиями уже озвученную угрозу «разнести их в клочья».

— Нет. Я и так все помню. Но тебе придется получше объяснить мне, как ее найти, Энтони. Я уже отправил запросы во нее полицейские участки. Никто не знает, где она. Единственным логичным шагом в такой ситуации является публичное обращение по телевидению. Любая телестудия с радостью предоставит тебе прямой эфир. Но ты с самого начала сказал, что не желаешь огласки.

— Это ты верно заметил. Не желаю. Среди моих клиентов — самые крутые денежные мешки, а наше дело личное, касается только меня и жены! Да к тому же Элизабет не из тех, у кого хватит духу показаться людям. Придется тебе отыскать ее самому. И чем скорее — тем лучше. Я тут совсем засиделся.

— Тебя там никто не держит.

— Точно.

— Может быть, ты выпустишь хотя бы кого-то из девочек…

— Ну да, чтобы я сам открыл тебе дверь? И добро пожаловать, команда захвата? Не на того напал! Попробуй только сунуться — я мигом выдерну чеку, и будет большой «бум»! Все мы дружно взлетим на воздух! Заодно с этими проклятыми куклами!

— Какими еще куклами?

— Да с этими тощими обносками — прошу прощения — Барби! Представь себе, вокруг меня толкутся сопливые девчонки, хнычут без конца, и у каждой — понимаешь, у каждой — в руках эта вот кукла! Можно подумать, от этих пластиковых потаскушек есть хоть какой-то прок! — И Энтони Ройс, окончательно выйдя из себя, заорал на своих перепуганных заложниц: — Да не спасут они вас, понятно? Никто вас не спасет!

— Успокойся, Энтони. — Лукас быстро нацарапал записку для дежурного офицера: «Разузнать, откуда взялись эти Барби». — Ты что-то начал нервничать.

— Начал нервничать? Это что, образец полицейского юмора? Да я скоро на стенку полезу!

— Слишком много куришь.

— Одна пачка и еще несколько штук. Я их считаю, Лукас. Надеюсь, ты тоже.

— Каждую затяжку.

— А ведь я бросил курить, ты знаешь? За пять лет — ни одной сигареты. Поэтому, наверное, я так от них обалдел. А бросил я курить из-за нее. Из-за моей долбаной семейки.

— Ты ведь немало для них сделал, верно?

— Все! Я сделал для них все! А взамен? Мне наставили рога! Она завела себе кого-то на стороне! Я точно знаю! И весь этот сыр-бор из-за него! Из-за другого парня. Лукас, ты хоть представляешь себе, что я собираюсь сделать с этой гранатой?

— Представляю.

— Не может быть!

Лукас затянулся и не спеша выдохнул дым. Это была его седьмая затяжка из двадцать второй сигареты, выкуренной после 11.45.

— Скажем так: это будет как-то связано с некоторыми частями тела твоей жены.

Предположение, хладнокровно высказанное Лукасом Хантером, вызвало потрясенное молчание на обоих концах провода. Наверху, в комнате для игр, где террорист держал своих заложниц, и внизу, в трейлере. Сидевшие здесь трое офицеров буквально затаили дыхание.

Всем трем полицейским было известно, что Лукас Хантер умел говорить с преступниками так, словно его обуревала такая же жажда убийства, как и их.

Нормальный человек на такое не способен. Только Лукас Хантер. Неукротимый. Неистовый. Неотразимый для самых прекрасных женщин… и беспощадный для большинства мужчин.

Лукас мог похвастаться более чем впечатляющим списком околдованных, подчиненных его воле опасных преступников. Так что слушавшие эту беседу полицейские не были шокированы его последней фразой.

В трейлере стояла мертвая тишина — офицеры ждали продолжения безумного диалога.

Однако тут стало ясно, что брокера с Уолл-стрит изрядно шокировало столь изощренное предположение о месте для его гранаты.

— Честно говоря, я имел в виду кое-что… более культурное.

— Вроде ее автомобиля? Или кровати ее любовника?

— Ага! — с явным облегчением выдохнул Энтони. — Вроде того!

Это облегчение, так же как и потрясенный шепот, выдали мистера Ройса с головой. Он никогда не был психопатом. Все его «безумие» оказалось дешевым спектаклем, и не ему было тягаться с Лукасом Хантером, предложившим состязание по-настоящему больных фантазий.

Энтони Ройс оказался обычным распоясавшимся хулиганом, которому не хватило ни силы духа, ни таланта как следует изобразить помутнение рассудка. Но, несмотря на это, представлял вполне реальную угрозу. Он был вооружен и едва соображал от злобы и страха, подогретых огромной дозой никотина.

— Ты что-нибудь знаешь о курсе акций «Джемстоуна»?

— Чего?

— Меня интересует твое мнение как профессионала о выбросе акций «Джемстоун пикчерз», обещанном на понедельник. Кажется, начальная цена около восемнадцати. Не слишком ли дорого?

— Нет. По моим прикидкам, не пройдет и пары часов, как они удвоятся. — Голос Энтони чудесным образом преобразился в уверенную скороговорку преуспевающего брокера, каковым он, собственно говоря, и был до сих пор.

Лукас удовлетворенно кивнул, ему удалось начать нормальный разговор — не переброску репликами двух безумцев, а обсуждение дел на рынке ценных бумаг.

Они непринужденно начали толковать о скачках цен, и атмосфера в трейлере заметно разрядилась, Офицеры с облегчением перевели дух: судя по всему, кризис миновал, и теперь лишь вопрос времени, когда Лукасу Хантеру окончательно удастся взять над Ройсом верх.

Но, несмотря на это, торопить события не следовало, и офицер, получивший приказ разузнать все о куклах Барби, добросовестно отправил запрос по электронной почте. Ему ответила старшая медсестра хирургического отделения шестой городской больницы.

И, тем не менее, с каждой минутой в трейлере становилось все легче дышать.

Один лишь Лукас по-прежнему не позволял себе расслабляться. Все внутри его застыло от напряжения. И предчувствия беды. Беды, никак не связанной с голосом, бубнившим в телефонной трубке. С недалеким человеком, попытавшимся прыгнуть выше себя, но так и не преодолевшим барьер, отделявший его от массового убийства.

Нет, сковавший его смертельный холод предсказывал иную беду. Неотвратимую, безликую. Крадущуюся к нему в ночи.

Лукас покосился на наручные часы — нарочито небрежный взгляд, тут же истолкованный его помощниками как простое любопытство. Дескать, лейтенант решил уточнить, как давно начался кризис и сколько времени потребовалось его виртуозному искусству переговорщика для полной победы.

3.13 ночи. Женский Убийца, движимый жаждой крови, уже вышел на улицы Манхэттена, и Лукас Хантер ничего не может с этим поделать, Абсолютно.

Ужас накатывал волна за волной, вытесняя все остальные чувства и мысли, от него стыла в жилах кровь, и Лукас не пытался сопротивляться, Он погружался в эту пучину все глубже и глубже. Ему требовалось вжиться в эти чужие, чуждые мысли и чувства, пока есть возможность, пока есть время хоть что-то узнать. А тем временем беспощадный ужас терзал его сердце, проникая на самое дно души.

Но в эту ночь жуткое предчувствие покинуло его на удивление быстро, лишь на миг, приоткрыв завесу над пропастью отчаяния и боли, и как только ледяные когти ослабили свою хватку, Лукас встал из-за стола. Он поднялся с кресла одним скользящим, бесшумным движением, напомнившим всем грациозные движения дикой кошки.

Однако дело было вовсе не в желании потянуться, размяться после долгого ожидания в засаде, Нет, Лукас просто не в силах был оставаться на месте; какой-то непонятный порыв вдруг повлек его к темному прямоугольнику окна. Может быть, ему нужно было полюбоваться на неверные зимние тени? Захотелось разгадать их игру?

Однако ночной мрак за окном не был пуст. Она стояла возле трейлера в своем бирюзовом пальто и таких же нелепых варежках. И ветер беспощадно трепал яркие пряди рыжих волос.

Она что, так и проторчала здесь всю ночь?! Несмотря на собачий холод? Так поверила в свое интервью, что ради него была готова замерзнуть насмерть?

Поверила ему. Положилась на него. И ждала, несмотря на стужу и темень, когда он выполнит обещание, изначально бывшее ложью.

Лукас мысленно проклял этот нелепый порыв. Ну, какого черта ему приспичило выглянуть в это окно? Как теперь справиться с желанием вырваться отсюда в колючую тьму, чтобы поскорее ощутить исходившие от этой женщины тепло и свет?

Но горькая, страшная реальность заставила его опомниться и мысленно воскликнуть: «Беги отсюда, смешная девчонка! Спасайся, пока можешь!»

Глава 4

Энтони Ройс пускал дым в глаза — и в буквальном, и в переносном смысле — в течение добрых двух часов. Это была бесконечная ода самому себе, расцвеченная никотином и посвященная его необычайно успешным вложениям на бирже и блестящим успехам, ожидавшим его в будущем.

Офицеры, дежурившие в трейлере, давно устали слушать эту похвальбу. Их нетерпение нарастало. Однако Лукас оставался спокоен и не пропускал ни единой напыщенной, самодовольной фразы. Он знал, что вот-вот Энтони вернется с небес на землю. И этот момент ни в коем случае нельзя было пропустить.

Крах наступил перед самым рассветом.

— Лукас!

Недавнее самодовольство Ройса вдруг вытеснил дикий, животный ужас. Его голос звенел от страха, клаустрофобии и нежелания верить в то, что случилось. И Лукас прекрасно понимал внезапно ощутившего себя загнанным в угол брокера. Какого дьявола он торчит в этой комнате отдыха в обществе плаксивых девчонок и их ненавистных Барби? Ведь он же финансовый гений! Его место — на Уолл-стрит, там, где люди сколачивают себе миллионные — нет, миллиардные состояния!

— Слушаю, Энтони. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Вытащи меня отсюда к чертовой матери!

— Ну, это просто. Тебе достаточно открыть дверь.

— И оказаться в наручниках? Нет!

— Это единственный способ.

Офицеры в трейлере беззвучно застонали. Ведь Лукас уже успел нарушить все мыслимые и немыслимые нормы и правила этики, так к чему теперь снова становиться щепетильным? Полицейский никогда не постесняется соврать преступнику — особенно если речь идет о жизни заложников! На переговорах с террористами фальшивые обещания — самая обычная вещь!

Но лейтенант по одному ему понятным причинам предпочел правду.

— Ты что, забыл про гранату?! — К яростному воплю Энтони Ройса готовы были присоединиться сейчас все, кто слышал этот разговор.

— Нет. Я помню. Но знаешь что, Энтони? У меня кончается дежурство. Честно говоря, — вот тут лейтенант наконец-то позволил себе соврать, — мой сменщик уже стоит рядом. А я устал как собака. И давно хочу домой. Пожалуй, сейчас самое время спихнуть твое дело с рук — пусть другие с ним носятся!

— То есть как это, Лукас? — Голос «финансового гения» снова зазвенел от паники. — Разве ты не должен довести все до конца?

— Вообще-то нет. Это не мой долг.

— Ты хочешь сказать, что тебе наплевать на то, чем все закончится? — Он и не заметил, что сам стал хныкать точно так же, как девчонки-заложницы, раздражавшие его своим испуганным плачем всю ночь. — Разве тебе не все равно, вытащу я из гранаты чеку или нет?

— Я всю ночь твердил тебе о том, что все в твоих руках. А новости я смогу узнать по телевизору. Все, Энтони, я иду домой. После такой ночи хочется отоспаться.

— Погоди! Ты должен сперва вытащить меня отсюда! Сию же минуту!

— Встань и открой дверь.

Офицеры, позабыв об усталости, насторожились. Энтони Ройс, державший всю ночь в плену ни в чем не повинных детей, на их глазах сам превратился в пленника — пленника Лукаса. Террорист поверил, что только Лукас может его спасти. Во всяком случае, так решил сам лейтенант. Но нрав ли он? Или сейчас прозвучит взрыв, разносящий на куски тела заложниц вместе с их куклами и окончательно взбесившимся брокером?

Но секунды шли, а взрыва все не было. В трубке раздавались звуки, весьма напоминавшие истерические рыдания.

— Скажи им, чтобы не стреляли!

— Конечно, Энтони. Я уже отдал приказ.

Не прошло и десяти минут, как толпившихся у больницы репортеров облетела радостная весть. Все закончилось. Все восемь девочек целы и невредимы. Террорист сдался властям и уже находится на пути в тюрьму. Его имя будет оставаться в тайне до окончания следствия. В целях безопасности арестованного провели к полицейскому фургону по подземному туннелю.

Пресс-конференция, на которой будут присутствовать комиссар полиции и мэр города, состоится в самом скором времени.

Поль появился на больничной автостоянке ровно через восемь минут после того, как Гален сбросила сообщение ему на пейджер.

— Видала? — осведомился он свысока. — Что я тебе говорил? Никаких неожиданных инцидентов. И драматических концовок. Ты тоже могла бы выспаться. Между прочим, — ехидно добавил он, — это наверняка пошло бы тебе на пользу. Надеюсь, тебе хватило ума позвонить не только мне, но…

— И Адаму, и Уолли. Да, им я тоже позвонила.

— Честно говоря, я имел в виду кого-нибудь от Хосе-Филиппа.

— Это не смешно.

— Да какие уж тут шутки, Гален! Мне до сих пор невдомек, какого черта Вивека, Адам и Джон стараются удержать тебя на плаву. Но помяни мое слово — Вивека вряд ли обрадуется, если ты будешь торчать перед камерой в таком вот виде!

Вид как вид. Ее истинный вид. Без всяческих хитроумных выкрутасов Хосе-Филиппа, одного из самых известных в городе стилистов, чьи творения то и дело мелькают на страницах журнала «Вот».

В своей прежней жизни, когда она была репортером «Судебных новостей», Гален носила длинные волосы. Густые и тяжелые, они вились не так круто из-за собственного веса. И она не признавала головных уборов, чтобы не стеснять этот поток живого огня.

А когда ветер бросал ей в лицо непослушные пряди? Подумаешь, что за проблема! Для репортера «Судебных новостей», призванного рассказывать людям о несчастьях и преступлениях, немного взъерошенный вид был даже, кстати, лишний раз, подчеркивая драматизм сообщений.

Но Вивека первым делом объяснила новой ведущей, что ее вид не устроит манхэттенскую аудиторию, тем более что она будет сниматься в студии, где не бывает даже сквозняков. Это вам не обдуваемые всеми ветрами ступени окружного суда! Кроме того, Гален будет вести именно вечерние выпуски новостей, таким образом, становясь гостьей за обедом у тысяч и тысяч семей.

Такое положение обязывает ко многому и влечет за собой, в частности, обслуживание по высшему классу у Хосе-Филиппа, хозяина шикарного салона красоты на Пятой авеню, начатое за целых пять дней до ее дебюта. Знаменитый стилист удостоил Гален своим вниманием и первым делом обкорнал ее волосы так, что они едва касались плеч и моментально стали виться «мелким бесом». Чтобы сделать их хоть немного послушными, Хосе-Филипп пустил в ход и горячий фен, и самый густой гель.

В результате получилась гладкая, блестящая и немного округлая прическа, что, по заверениям стилиста, заметно смягчило излишнюю худобу — или остроту? — ее лица. Макияж добавил ее лицу еще больше округлости и подчеркнул красоту глаз — пожалуй, единственной части лица, получившей у Хосе-Филиппа приемлемую оценку. Затем он прочел короткую лекцию о том, что отныне она обязана оставаться в облике стильной ведущей «Кей-Кор» всегда, в любое время дня и ночи.

— Это означает, — поучал он Гален, — всякий раз, когда вам приходится выходить из квартиры. Даже если вы просто собрались спуститься к почтовому ящику.

Судя по выражению его лица, кое-кто рискнул пренебречь этими наставлениями и в итоге был неприятно поражен издевательскими фотографиями, появившимися в падкой на дешевые сенсации прессе.

— Знаменитость должна всегда следить за собой, ей не простят ни малейшей слабости, — напоследок изрек Хосе-Филипп и добавил, слащаво улыбнувшись Вивеке: — Можно не сомневаться, что комментатор вечерних новостей на лучшем телеканале Манхэттена станет знаменитостью!

Что да, то да, Гален действительно прославилась на весь Манхэттен! И даже, несмотря на решение поскорее покинуть и Нью-Йорк, и телевидение навсегда, она продолжала скрупулезно следовать советам стилиста — из уважения к Вивеке, Адаму и Джону. Она следила за своей внешностью с величайшим вниманием.

Вплоть до этой ночи.

Не то чтобы именно в эту ночь она поддалась отчаянию. Нет. Просто ее захватили врасплох. Гален как раз вышла из душа, вытирая полотенцем волосы — подготовительная процедура перед укладкой феном с помощью специального геля, — и включила вечерний выпуск новостей. Диктор еще не успел закончить сообщение о захвате заложников, как полотенце полетело в угол, а она натянула на себя первое, что попало под руку: футболку, джинсы и теннисные туфли, лишь запоздало вспомнив о том, что такой наряд не соответствует стилю самой известной телестудии в Манхэттене. Ничего похожего на шикарные слаксы, блузки и сапоги, выглядывавшие из-под угольно-черного пальто, в котором она являлась на студию. Не говоря уже о костюмах от самых известных кутюрье, в которые она переодевалась перед выходом в эфир.

Впрочем, для задуманной ею безумной выходки вряд ли подошла бы и стильная прическа, и костюмчик в духе телезвезды с «Кей-Кор».

Итак, она сдернула с вешалки свое любимое — и заброшенное на целых три недели — бирюзовое пальто, прихватила ещё более любимые варежки и помчалась к шестой городской больнице, чтобы поделиться с главным полицейским своей тревогой за судьбу Ребекки Пакстон-Райт.

А вот теперь Поль имеет наглость просвещать ее насчет того, что неотразимая, изысканная, безупречная во всем Вивека Блэр не обрадуется, если Гален покажется перед камерой в таком виде.

— Фотогеничность — это еще не все, — продолжал Поль, напоминая о сомнительном комплименте, отпущенном им на днях в ее адрес. Тогда он снизошел до признания, что Гален очень неплохо смотрится на снимках. Дескать, из-за своего чрезвычайно необычного типа лица на пленке она кажется гораздо привлекательнее, чем в жизни. — Но ведь здесь мы не занимаемся художественной съемкой.

— Спасибо, что напомнил, Поль. Но ты будешь снимать репортаж о восьми маленьких девочках, — «и человеке, который их спас», — а не обо мне!

А еще Гален почему-то была уверена, что Вивека не так уж и сильно расстроится. Да, она была настоящей леди и чрезвычайно ревниво следила за внешним видом Гален, когда речь шла о студийных съемках. Но, кроме того, Вивека была профессионалом и недаром занимала кресло директора службы новостей. Она знала цену настоящему, добротному репортажу. И если Гален предстоит рассказать о жуткой истории, потрясшей Манхэттен и продержавшей зрителей в напряжении всю ночь, ей будет вполне простительно предстать перед камерой невыспавшейся и взъерошенной, не так ли?

И Вивека не станет возмущаться… если Гален действительно раздобудет стоящую новость.

В чем она вдруг сильно засомневалась, выслушан очередное откровение Поля.

— Хотя, конечно, — буркнул он, — тебе вряд ли светит этот эксклюзив.

— Что слышала. Лукас Хантер мог пообещать хоть луну с неба, лишь бы ты не путалась под ногами.

— Но…

— И никаких «но»! Если «Кей-Кор» всю ночь анонсировал это интервью — еще не значит, что оно состоится. У Лукаса Хантера нет привычки общаться с журналистами. Из чего следует — если ты сама еще не поняла, — что он не делает этого ни-ког-да!

Так значит, «Кей-Кор» всю ночь анонсировал ее интервью? Ну, еще бы! Ведь больше ни один канал в городе не мог похвастаться такой сенсацией!

— Вивека не стала бы давать анонс, если бы не надеялась, что интервью состоится.

— Да неужели? А может, она считала своей обязанностью дать анонс в любом случае?

— Но Адам наверняка бы мне сказал. Он бы меня предупредил.

— Он и предупредил — как мог.

— Значит, он предупредил и Вивеку.

— Она в этих играх разбирается еще лучше, чем Адам. И не нуждается в предупреждениях. И к тому же — кто знает? А вдруг он все-таки даст интервью? Я ведь могу и ошибаться!

— Насчет чего ты ошибся? — поинтересовался Адам. Они с Уолли только что появились возле трейлера.

Уолли работал оператором в паре с Гален, когда Полю удавалось получить интересное задание. При знакомстве он с гордостью продемонстрировал Гален фотографию жены и детей, хранимую при себе в бумажнике, и тут же простодушно признался новой ведущей в том, что всегда будет считать Марианну самой лучшей тележурналисткой в мире, хотя при этом ясно дал понять, что верит в силы Гален Чандлер и не считает ее совершенно безнадежной.

Трудно было представить две большие противоположности, чем Адам и Уолли. И контраст этот вновь необычно ярко проявился сейчас. Адам выглядел свежим, отдохнувшим, буквально излучающим уверенность в себе. А Уолли? Какой-то невзрачный, растерянный тип, производящий впечатление крайне усталого и взвинченного человека, находившегося на грани нервного срыва.

— Уолли? У тебя все в порядке?

— Ох!.. Да, конечно, Гален. Спасибо. Это потому, что я всю ночь проторчал у телевизора. Представляешь, я так переживал из-за этих малышек, как будто одной из них была моя Анни!

— Так насчет чего ты ошибся? — вернул разговор к интересующей его теме Адам.

— Поль считает, что мой эксклюзив с Лукасом Хантером — просто очередная уловка прирожденного хитреца, которому во что бы то ни стало нужно было спровадить настырную, болтливую репортершу и заставить ее держать рот на замке.

Адам, было, помрачнел, но тут же взял себя в руки:

— Ну, если это и так, то выглядеть некрасиво будешь не ты, а он. Так что смелее, Гален. Постучи к нему в трейлер, войди и заставь ответить на самые крутые вопросы!

Глава 5

Самые крутые вопросы… Гален запоздало спохватилась, что так и не удосужилась продумать интервью. А может, эти вопросы возникнут сами собой? Например, как действуют на тебя самого, Лукаса Хантера, бесконечные часы общения с опасными безумцами? Разве чужое сумасшествие не заражает твои сердце и душу? И что ты чувствуешь при мысли о Монике, Марсии и Кей? Об этих ослепительных женщинах, которых ты любил — любил! — и которые погибли только потому, что убийца хочет добраться до тебя? Мучает ли тебя скорбь об утраченной любви? Или вместо нее осталась лишь боль и ярость в ответ на жуткое приглашение к игре, вырезанное ножом маньяка на телах твоих возлюбленных?

Гален точно знала, что Лукас не покидал трейлера.

И что остался там один.

На протяжении долгой ночи она не пропустила ни одного полицейского из тех, что входили и выходили с командного пункта. На ее глазах дежурная бригада покинула трейлер. Вышли все, кроме него.

Словно бродвейская суперзвезда, Лукас не спешил покидать свое убежище, пока не был уверен в том, что у дверей больше не толпятся оголтелые фанаты. И как настоящему трагическому актеру, Лукасу требовалось время, чтобы прийти в себя после изнуряющего спектакля и вернуться из вымышленного мира в реальность. Или, как это было в случае непобедимого лейтенанта, из атмосферы безумия — к нормальной жизни.

Только вот к жизни ли? Внезапно Гален поняла, что за порогом трейлера Лукаса поджидает смерть. Те самые убийства, из-за которых он так спешил вернуться в Манхэттен. Чтобы отомстить.

— Похоже, птичка все-таки упорхнула, — заметил Поль, когда на робкий стук Гален в ответ не раздалось ни звука.

— Нет. Он все еще там, я знаю. Наверное, просто не слышит.

Однако не успела Гален постучать во второй раз, как дверь распахнулась.

А в следующий миг она могла считать, что получила ответы на все свои вопросы. Вынужденные путешествия в мир безумия отнимают у лейтенанта все силы. Они выжимают его досуха. Они становятся для него настоящей пыткой.

Его кожа приняла какой-то землистый оттенок, а в глазах застыла темно-серая мгла. И вдруг в этой серой пропасти мелькнула серебристая искра, как будто он обрадовался, увидев Гален.

— Привет. — Голос Лукаса прозвучал неожиданно мягко. — Пора давать интервью?

Однако ей было уже не до интервью. Разве можно задавать вопросы, возвращавшие его к таким мукам и боли? Тем более сейчас, когда он смотрит на Гален как на…

Но этот удивительный миг миновал, и его хрупкое очарование развеялось без следа. Серые глаза снова сверкнули холодной сталью, как только обратились на Поля.

— Я вас знаю.

— Я раньше делал снимки для полицейского департамента.

Лицо Лукаса Хантера оставалось неподвижным, словно высеченное из гранита.

— Верно. Нам с Гален требуется побеседовать наедине, прежде чем интервью можно будет записать. Поэтому, если вас не затруднит…

— Конечно! — Поля не порадовала такая отставка. Его выразительный взгляд лишний раз напомнил Гален о том, что ей недолго предстоит оставаться репортером. — Если что — я буду тут, рядом!

Наконец Лукас и Гален остались вдвоем, в обволакивающей тишине погруженного в сумрак трейлера. Где-то далеко за окном нехотя разгоралось зимнее утро. Где-то в другом мире. Слабые лучи солнца не могли пробиться к автостоянке из-за массивного здания больницы.

Однако Лукас отлично видел ее лицо. Наверное, это работала профессиональная привычка действовать в потемках. Возможно. Но его не покидало ощущение, что от Гален исходит чистый, сияющий свет.

Ее непослушные волосы, покрытые капельками влаги казались огненным венцом, украшенным бриллиантами. Короной, венчавшей бледное как снег лицо, и окружавшей искристым ореолом ее глаза.

И опять ее глаза поразили Лукаса своей синевой. Таким ярким могло быть весеннее, ничем не замутненное небо, согретое первым теплом, полное надежды и обещания любви Чистая юная лазурь, не успевшая потускнеть от бурь и невзгод.

Но вот синева глаз неуловимо изменилась. И Лукасу осталось лишь гадать, куда же делось это ощущение надежды и вера в грядущее счастье? Остался лишь зимний беспощадный, равнодушный холод, убивший прежнюю веру.

Для женщины Гален была довольно высокой. И Лукас сам не заметил, как принялся гадать, что она чувствовала в школе, когда была девочкой и вдруг переросла всех в классе. С тревогой и сочувствием он думал о том, что ей наверняка пришлось нелегко.

И все же она выжила и осталась такой, как есть — сияющим созданием из пламени и снега. Хрупкой, но стойкой. Целеустремленной. И в то же время способной уступить.

— Похоже, никакого интервью не состоится, — тихо обронила она. — Это верно?

Что будет, если он признается, что она угадала? Станет ли она возмущаться? Устраивать сцены? Нет, вряд ли. Скорее всего, она, молча, кивнет — снисходительно и величаво, как королева, увенчанная своей пламенной короной, — и с достоинством признает, что ничего не может с этим поделать.

— Неверно, — возразил Лукас. — Интервью состоится.

— Хотя на самом деле оно не предвиделось. — Она и не пыталась скрыть удивления.

— Да. Не предвиделось.

Так что же успело измениться за эти ночные часы? Впрочем, ей не составило большого труда догадаться. Наверняка кто-то из офицеров рассказал лейтенанту, кто она такая. А может, даже раздобыл пятничный выпуск «Горячих новостей».

— Но вам стало меня жалко. И вы решили сделать одолжение.

— Жалко? — в свою очередь, удивился Лукас. — Вовсе нет. Сделать вам одолжение? — Его осунувшееся лицо тронуло подобие улыбки. — Да никогда в жизни!

— Тогда почему?

Почему? Потому что было что-то удивительное в этом создании из света и синевы, в этой женщине, похоронившей мечту.

— Я обещал.

— Такие обещания нарушаются сплошь и рядом.

Да, это так. Она права. И Лукасу вдруг нестерпимо захотелось узнать: какое нарушенное обещание погребло под своими обломками ее жизнь?

— Значит, сегодня будет исключение из правил. Только сначала нам придется обсудить некоторые условия разговора, чтобы интервью не зашло в тупик.

Такая постановка вопроса была для Гален не в новинку. Она взяла не одну сотню подобных интервью, пока работала в «Судебных новостях». И адвокаты, и прокуроры, не говоря уж об офицерах полиции, всегда старались обезопасить себя определенными рамками.

И сейчас, как только Гален скажет «Конечно!», лейтенант Лукас Хантер перечислит свои требования. Они могут даже поспорить о некоторых пунктах, после чего придут к соглашению и можно будет пригласить сюда Поля… Но Гален вовсе не хотела, чтобы сюда вламывался Поль — во всяком случае, пока.

— Вас это не устраивает? — Лукас вопросительно посмотрел на Гален.

— Я просто подумала: может, мы лучше побеседуем вместо интервью? Если вы не против.

— Я согласен. И кстати, меня зовут Лукас Хантер.

— Знаю. То есть я не знала этого, когда пришла сюда в первый раз. Но теперь знаю.

— Вы не хотели бы снять пальто?.. — «И варежки…» Его голос звучал так мягко, словно Лукаса не смущала необходимость взять в руки эти «лохмотья» — словцо из статьи Розалин Сент-Джон, описывавшей ее внешний вид времен работы для «Судебных новостей». Нет, он по собственной воле предлагал ей снять пальто, как бы обещая обращаться с ним бережно, позаботиться о его сохранности. Более того, у Гален возникло чувство, будто Лукас готов также нежно позаботиться и о ней, если она это позволит. «Ах, лейтенант! Вас наверняка ждет отказ!..»

— Нет. Спасибо. Мне вполне удобно.

— Ну что ж, давайте присядем и поговорим.

Она послушалась, опустилась в кресло, превратившись в бесформенную груду искусственного мохера, и нервно сцепила на коленях руки в бирюзовых варежках.

Гален начала разговор не так, как принято у журналистов. Вместо вопроса неожиданно прозвучало утверждение, подкрепленное настойчивым, пристальным взглядом.

— У вас нет привычки давать интервью.

— Вы правы. Боюсь, для этого у меня слишком жесткий взгляд на то, что можно делать достоянием гласности, а что нет. Между правом на информацию и правом ее публиковать лежит чересчур глубокая пропасть.

— Чем это обусловлено?

— Соображениями повышенного риска. Например, принимая во внимание, что могут найтись подражатели, я просто вынужден просить вас не рассказывать, как легко любой проходимец может выдать себя за врача.

— По вашему выходит, что людям не нужно знать, как этот человек захватил восемь маленьких девочек, вооружившись ручной гранатой и прикинувшись врачом с помощью чужого стетоскопа, висевшего на шее?

— По моим понятиям — так оно и есть, — невольно улыбнулся Лукас. — Всех тех, кому действительно полезно об этом знать, я поставил в известность. И администрацию, и охрану — не только в этой больнице, но и по всему городу. Мы с вами говорим, а они уже принимают соответствующие меры.

— Почему он на это пошел, как вы думаете?

— Он был в отчаянии. — Лицо Лукаса мгновенно стало мрачным.

— И обезумел?

— Нет, если иметь в виду заболевание. Он впал в ярость, считал себя загнанным в угол и не знал, что делать. Его сдача властям была лишь вопросом времени — от нас требовалось только удержать его до этого момента от непоправимых глупостей. Между прочим, нам здорово помогли куклы Барби.

До сих пор Гален спокойно смотрела ему в лицо — это был заинтересованный, открытый и разумный взгляд. Взгляд человека, не предвидевшего никакого подвоха. И тут вдруг она смутилась, потупилась и буркнула, обращаясь к судорожно стиснутым кулакам:

— Барби?..

Лукас заговорил как можно мягче, обращаясь к поникшей короне из рыжего пламени, унизанного бриллиантами:

— Вполне возможно, что желание поскорее избавиться от кукол подтолкнуло его к решению сдаться безболезненно. Вся эта История с Барби довольно необычна. Честно говоря, я вообще нахожу ее самым интересным моментом в трагедии этой ночи. Вас интересует то, что мне удалось разузнать об этих куклах? — Он что, издевается? Нет, не может быть! Гален Чандлер отлично знает, что чувствует человек, над которым издеваются. А сейчас она ощущала нечто совсем иное, нечто новое, незнакомое, какой-то намек на нежность, на удивление и признательность.

— Да. Интересует.

— Отлично. — Он снова улыбнулся. — Вот что сообщила мне старшая медсестра Кейси. Перед самым Рождеством к ним на пост пришла совершенно незнакомая женщина и принесла Барби. Не просто куклу Барби, а куклу, одетую в голубой халат и пижаму — в точности какие носят пациенты этой больницы. Эта женщина сказала, что недавно переехала на Манхэттен в поисках работы. Шить — это ее хобби. И особенно она любит шить наряды для кукол Барби. Согласно сообщению Кейси, неизвестная дарительница сделала целый запас таких кукол, чтобы каждой попавшей в больницу девочке досталась своя игрушка. При этом женщина призналась, что поступала точно так же в тех городах, где ей приходилось жить раньше: Куклы будут поступать в одинаковых больничных халатах, но когда девочкам придет пора выписываться домой, им выдадут другие, домашние платья. Естественно Кейси могла только приветствовать эту идею, и они договорились, что первая партия кукол поступит как раз к Новому году. Наша дарительница оставила образец своего творчества у Кейси, и медсестра подарила ее самой маленькой пациентке — запуганной, робкой пятилетней девочке с множеством переломов и травм. Эту девочку звали Сара, и причиной ее страха и травм оказался родной отец.

— Ох, — вырвалось у Гален. — Бедняжка!

— Она уже выздоравливает, — заверил ее Лукас. — Мать любит ее всем сердцем. Она готова землю перевернуть, лишь бы ее Сара снова почувствовала себя в безопасности.

— Ох, — снова вздохнула Гален. — Вот и хорошо.

В ее шепоте Лукасу послышалось искреннее облегчение. Но не только. Еще он разобрал потребность в такой же любви. И горечь потери.

— И конечно, — тихо добавил он, — у Сары осталась ее Барби, — «…и для нее очень дорог этот твой подарок». — А дальше наша история становится еще интереснее. Представляете, кто явился сюда вчера вечером со стетоскопом и ручной гранатой? Отец Сары.

— Не может быть!

— Не бойтесь, Гален, это сказка с добрым концом! Очень добрым! Энтони Ройс уже бывал в шестой городской больнице, когда здесь лежала его дочь. Угадайте, как встречала его Сара? Конечно, она его испугалась и постаралась загородиться своей куклой! Как будто видела вампира, а Барби была ее распятием! Полагаю, это и сделало для Энтони кукол Барби символом его бесславного конца. Потому что по счастливой случайности как раз вчера вечером загадочная женщина привезла в больницу свой очередной подарок.

— Загадочная женщина, — эхом подхватила Гален, всматриваясь в его лицо в поисках издевательства или насмешки, и не увидела ни того, ни другого.

Ничего.

— Кейси не согласилась назвать нам ее имя. Потому что она так желала. Конечно, это вполне оправданное требование было бы легко выполнимым, и оно честно выполнялось… до той поры, пока щедрая дарительница не стала знаменита на весь Манхэттен. Как говорится, ее тайна стала секретом Полишинеля. Чтобы не привлекать излишнего внимания, эта женщина условилась с Кейси встретиться в больничном вестибюле или даже на автомобильной стоянке для машин персонала. Но вчера вечером Кейси так закрутилась, что не смогла выкроить ни минуты, и тогда загадочная женщина собственноручно доставила свой необычный подарок на счастье в комнату для игр. Кстати, «подарок на счастье» — точные слова из отчета Кейси. Она утверждает, что каждый из нарядов для Барби может считаться произведением искусства — как модельера, так и швеи. А, кроме того, все платья сшиты только вручную. Просто удивительно, сколько на них затрачено труда.

Теперь получалось, что это Лукас брал у нее интервью. Его умение выспрашивать тайны было потрясающим: мягкий, ненавязчивый разговор, порождавший желание признаться этому странному человеку во всех совершенных тобой нелепых и глупых поступках.

— Ну, — начала Гален, осторожно подбирая слова, — если учесть, что сами куклы невелики, то их одежды, наверное, гораздо легче шить по старинке — с помощью иглы и наперстка.

Игла, наперсток — и ее руки. Эта мысль почему-то не давала Лукасу покоя. Ему непременно хотелось увидеть ее руки, надежно спрятанные в длинных бирюзовых варежках. Каково это будет — наблюдать, как ловко они мелькают над кукольным платьем, орудуя сверкающей иглой и наперстком?

— А мне кажется, — заметил он вслух, — что если она часто переезжает — а это вполне вероятно, исходя из слов Кейси о больницах в других городах, — то привычка шить по старинке позволяет ей не таскать за собой громоздкую швейную машину.

Да, конечно, он совершенно прав — это была жалкая, неприглядная правда, признание в собственной бесприютности. Гален могла дни напролет торчать в зале суда, высиживая очередной репортаж, а по вечерам уединяться в каком-нибудь дешевом мотеле и шить кукольные платья.

— Да, — согласилась Гален. — Пожалуй. — В этот миг она показалась Лукасу совершенно растерянной и одинокой. Но всего лишь на миг. А потом усилием воли Гален взяла себя в руки, заставила свое сердце не трепетать от тоски. — Так вы говорите, как раз вчера вечером в больницу да привезли новых кукол в подарок?

— В подарок на счастье, — мягко поправил Лукас. — Совершенно верно. И они действительно оказались счастливыми. Когда Энтони заперся в комнате отдыха со своими маленькими заложницами, вместе с ними в заложницах оказались и Барби. От страха девочки цеплялись за своих кукол точно так же, как это недавно делала Сара, и, в конце концов, ему стало казаться, будто он окружен маленькими ведьмами, каждая из которых плетет свою сеть колдовства. И тогда он захотел вырваться. Избавиться от этих сетей. Неплохая вышла история, правда? И очень трогательная. Плохо только, что ее нельзя опубликовать.

— Разве нельзя?

— Конечно, ведь эта загадочная женщина не хочет огласки. Я не сомневаюсь, что для наших горожан, для обывателей Манхэттена было бы только на пользу узнать о том, что на свете еще встречается такая душевная щедрость. Но какой бы захватывающей ни была эта сказка, мы не имеем права нарушать волю женщины, ее желание оставаться неизвестной.

Подумать только, он действительно заботился о ней, о ее желании и тайне — в точности так, как собирался позаботиться о ее пальто. А еще он ласкал ее, гладил своим бархатным голосом и взглядом. И, в конце концов, Гален стало казаться, будто необычной является она сама, а не только история про кукол Барби.

Нет, это уж слишком! Она не должна так обманываться.

И Гален заставила себя отвести взгляд от задумчивых серых глаз… На столе стояла пепельница, полная окурков.

— Меня интересует, какую роль в этой истории с заложниками играют три пачки сигарет.

Его густые черные брови взметнулись вверх, а в глазах промелькнула знакомая серебристая искра.

— Три пачки сигарет? Что-то я не совсем понимаю вас, Гален!

— Ну, как бы вам объяснить… У Энтони было с собой три пачки сигарет. И у вас на столе тоже лежат три пачки. А когда я была здесь в первый раз, вы непрерывно курили — какими-то странными, методичными затяжками.

— То есть не так, как я курю обычно?

— По-моему, вы вообще не курите!

Лукас едва заметно кивнул, признавая ее правоту:

— О'кей. И как, по-вашему, зачем я стал курить нынче ночью?

— Потому что он тоже курил. Ведь Энтони курил? И вам требовалось знать в точности, как действует на него никотин, насколько усиливает его эмоции, его возбуждение и страх.

— Но вы сказали, что я курил необычно. Методично.

— Да. — Спрятанная в варежке рука покинула свое убежище в складках бирюзового пальто у нее на коленях и показала, как это происходило: вверх и вниз, вверх и вниз, с размеренностью метронома. — Может быть, он собирался с помощью сигарет отсчитывать время с той минуты, как поставил перед вами ультиматум? Решил, что если с последней затяжкой он не получит желаемого, то… ну, в общем, ясно. Наверное, он курил нервно, взахлеб. Но ведь вы не смогли бы повторить все его ужимки. И решили, что просто будете непрерывно курить, чтобы повторить его состояние как можно точнее.

— Как заяц и черепаха.

Черепаха? Ну, уж нет! Лукас Хантер больше походил на пантеру. Он не спешил, но и не отклонялся от цели, он вдыхал ядовитый дым глубоко и добросовестно… и заставил себя выкурить почти три пачки. Только в последней осталось две сигареты. То, во что превратились остальные, лежало перед Гален на столе: кучка пепла и измятые фильтры от пятидесяти восьми сигарет.

— А вы знаете, сколько сигарет у него оставалось, когда он сдался? — вдруг спросила Гален.

Лукас посмотрел на опустевшие пачки и криво улыбнулся:

— Две.

— Значит, вы успели сломить его в самый последний момент?

Улыбки как не бывало. Его лицо стало мрачным. И напряженным.

— Нет, Гален, его сломили Барби.

— Но подробность насчет сигарет тоже заслуживает внимания. Как жаль, что она еще меньше подходит для публикации, чем история про кукол.

— Разве она не подходит?

— По-моему, нет — если следовать вашим принципам избегать ненужного риска.

— Почему же?

— Среди преступников часто встречаются подражатели?

— Очень.

— Так вот, представьте себе, что история про сигареты дойдет до потенциального террориста и произведет на него впечатление. Ему захочется сотворить что-то похожее, но при этом оригинальное. И он вполне может додуматься вместо никотина использовать кокаин. Как же тогда придется поступить вам?

Гален не требовалось слов, чтобы угадать его ответ. Если возникнет необходимость, он не остановится ни перед чем. И не важно, насколько велик будет риск.

— Похоже, вам приходится нелегко, — заметила Гален. Теперь она ласкала его. Своей душевной мягкостью. Своей непрошеной заботой.

И, чувствуя себя последним проходимцем, всего на пару секунд Лукас позволил совершенно безумным мечтам охватить его. Вот они с Гален покидают трейлер. Сию же минуту. Пока он не передумал, пока не стало слишком поздно. А потом они попросту исчезают, скрываются от всего света. Ненадолго или навсегда. Туда, где смогут спокойно говорить и про кукол Барби, и про бирюзовые варежки, и про рождественское дерево в виде фуксии с пурпурной звездой на макушке.

И ничто не помешает им открыть для себя весну — даже в самый мрачный зимний день. Настоящую весну, полную бесконечных обещаний и предчувствия счастья.

Сейчас, пока не стало поздно…

Но, увы, он уже опоздал! Он опоздал еще тогда, когда ночью, в 3.13, его коснулись ледяные когти предчувствия. Лукас не имеет права — да и ни за что на свете не станет — делать ее заложницей своих душевных мук.

Меньше всего он хотел бы причинить зло этому удивительному созданию в нелепых варежках.

— Да, Гален, сдается мне, что вам будет мало проку от этого разговора.

Его голос стал вдруг каким-то мертвым, а взгляд заледенел, словно в трейлере повеяло ночной стужей. И сейчас же дверь распахнулась, впуская новый порыв зимнего ветра. Гален вздрогнула от неожиданности.

Лукас не шевельнулся.

И Гален стало ясно, что он был готов к этому вторжению. Больше того — он его ждал… и боялся, стараясь отвлечься, болтая с ней о пустяках.

Появившийся в дверях полицейский был ей незнаком — кто-то новый, из утренней смены, со свежевыбритым лицом. Наверное, заступил на дежурство вместо тех, кто провел здесь всю ночь.

— Извините, сэр. Нам только что позвонили. Совершено… — Он споткнулся на полуслове и уставился на собеседницу своего шефа. Уж не та самая ли это Гален Чандлер, только в растрепанном, растерзанном виде, про которую так забавно написала Розалин Сент-Джон? Наверное, старается втереться в доверие к Лукасу, чтобы доказать, что она вовсе не такое ничтожество, каким представлялась до сих пор. Но если это так, если эта бестолковая бесстыжая баба надеется за его счет спасти свою карьеру, то новое сообщение только пойдет ей на пользу. А ни один уважающий себя полицейский не станет играть ей на руку.

— …новое убийство, — уверенно закончил за офицера Лукас. — Снова Женский Убийца.

— Так точно.

— Вам известно, как ее зовут?

— Да, сэр. Известно. — И полицейский многозначительна покосился на Гален. Он не сомневался: как только ей удастся узнать что-то свеженькое, она помчится в студию с жуткой новостью на хвосте.

— Ее имя. — Реплика лейтенанта Хантера прозвучала как приказ, а с приказами не спорят.

Гален, машинально следя за роющимся в своих бумажках офицером, гадала про себя, какие мысли бродят сейчас в голове у Лукаса. Пытается ли этот мастер переговоров заключить сделку с судьбой… или даже с самим Всевышним? Или, может, молится, чтобы последняя жертва не была ему близка, чтобы не по ней он скучал, не о ней думал, пока находился в Австралии? Чтобы, не с этой прекрасной женщиной он мечтал провести первую ночь в Манхэттене, если бы не террорист в шестой городской больнице?

И если Лукас действительно молит, сейчас Бога об этом, не терзает ли его чувство вины за то, что спасение для его нынешней любовницы означает смертный приговор той, с кем он расстался раньше?

— Бринн Толбот.

— Бринн, — эхом повторил Лукас, прикрыв глаза и затенив черными ресницами, пронзительный блеск серо-стальных глаз в знак печали, скорби — и гнева.

Миг — и перед Гален снова возник неумолимый охотник, идущий по следу, снедаемый испепеляющей жаждой мести, полыхавшей в самом потаенном, темном уголке его души. Том, о котором не принято рассказывать репортерам.

— Место преступления оцепили? — Это уже спрашивал профессиональный следователь, лейтенант Лукас Хантер.

Место преступления. Место, где произошло убийства. Если предположить, что Женский Убийца не изменил своего образа действий, это должна быть собственная квартира жертвы, в которую маньяк проник без особого труда и откуда сумел скрыться, не оставив ни малейшей улики.

— Так точно, сэр. Оцепили. Офицеры из местной полиции уверяют, что все оставлено, как было.

— Хорошо. — Лукас поднялся. Высокий. Сильный. И словно погрузневший от новой обузы. — Поехали.

«Не надо! Не ходи туда!» — неожиданно закричало ее несговорчивое, упрямое сердце. Ведь ей еще столько нужно ему сказать!

«Спасибо тебе, Лукас, за подаренный тобой момент чуда, за веру в мою неповторимость! Я запомню его на всю жизнь! Навсегда! И постарайся быть осторожным, ладно? Я прошу тебя! Будь милосерден к самому себе! Так, как ты был милосерден ко мне!»

Все это Гален произнесла про себя. Но даже если бы она не постеснялась и выкрикнула эти смешные глупости вслух, Лукас Хантер ее бы не услышал — его мысли уже унеслись слишком далеко отсюда, от душной тишины полицейского трейлера.

И вдруг он обернулся, чтобы попрощаться с ней. И во взгляде беспощадных серых глаз промелькнули ласка, сожаление и нежность. Как будто он знал о ее решении покинуть Манхэттен и хотел, чтобы она поскорее сделала это и одновременно желал чего-то иного.

— Лукас?

Нежность исчезла без следа. На смену пришла холодная, расчетливая ярость.

— До свидания, Гален!

«До свидания!»


— Гален!

— А, это ты, Поль? — Мысленно Гален все еще оставалась с Лукасом. Она не могла сказать, сколько времени прошло с тех пор, как лейтенант стоял вот тут, перед ней, стараясь не сгибаться под грузом вины.

— Эксклюзив накрылся?

— Извини. Я что-то не в себе. Кажется, следует сказать: «Включай запись»?

— Что, прямо вот так? Да ты посмотри на себя! Краше в гроб кладут! Гален, бирюза — не твой цвет! Она слишком яркая для такой бледной кожи. В камере будет мелькать бирюза пополам с рыжим, все остальное поблекнет, а твоего лица никто не разглядит!

— Ну и что!

Пусть она выглядит так, как есть! Ведь Лукас смотрит сейчас на смерть. Он вынужден прикасаться к изувеченному, мертвому телу женщины, которую когда-то знал, которую ласкал и любил…

— Будь, по-твоему. — Поль сунул ей в руку радиомикрофон. — Могла хотя бы снять варежки.

В ответ Гален демонстративно сжала рукоятку микрофона обеими руками, затянутыми в бирюзу.

— Ну и черт с тобой, — буркнул Поль. — Готова?

Гален чувствовала себя абсолютно готовой. Ей даже не требовалось делать пробу.

— Это Гален Чандлер, с живым репортажем — и живыми извинениями — прямо из передвижного командного пункта, где только что закончилось мое интервью с Лукасом Хантером, лейтенантом Нью-йоркской полиции. Как и пообещал лейтенант, у нас состоялся открытый, интересный разговор. Но я еще раз прошу извинить меня за то, что не смогу рассказать вам о нем подробно. Мы не имеем права предавать широкой огласке некоторые детали переговоров с террористами. В противном случае множество невинных людей будут подвергнуты риску новых преступлений, похожих на то, что случилось сегодня.

Глава 6

— Нет, подобной жестокости действительно не может быть оправданий, — безо всяких прелюдий затрещал в наушнике электронный голос, стоило Гален поднять трубку в ответ на звонок, заставший ее врасплох поздним вечером в четверг.

— Боюсь, вы ошиблись номером.

— Нет, Гален Чандлер, уверяю тебя, что я попал туда, куда нужно! Ты хочешь сказать, что твоего номера нет в справочнике? Нет, не подумай, будто я хвастаюсь! Но для меня вовсе не составило труда узнать номер твоего домашнего телефона! Разве в этом городе можно что-то удержать в тайне — и уж тем более номер телефона? Это в наши-то времена? Гален, твоя наивность просто восхитительна! Такая незатейливая очаровашка с Дикого Запада!

— Да кто вы?

— Всему свое время, дорогуша! Всему свое время! Кстати, раз уж у нас зашла речь о твоем телефоне, я бы хотел немного попенять тебе — так сказать, ласково, по-отечески — за такую беспечность! Это же надо додуматься таскать сотовый телефон в кармане своего жуткого бирюзового пальто! Мимо такого искушения не сможет пройти даже самый неопытный карманник — а ты вдобавок имеешь привычку швырять пальто где попало, когда собираешься сниматься!

— Вы забрали мой сотовый?

— Совершенно верно. А ты что, до сих пор не заметила его отсутствия? Ну-ну. Хотя, конечно, после того как ты завалила интервью о заложниках, тебя вряд ли часто отрывают от обязанностей предсказательницы погоды и вызывают снять срочный репортаж.

Предсказательница погоды. Пожалуй, электронный голос чересчур польстил ей, повысив до столь ответственной должности. Гален не доверяли предсказывать погоду. Она ее просто описывала. Хотя, если уж говорить начистоту, с погодой на этой неделе творилось такое, что она стала новостью номер один. Вчера вечером посвященный ей репортаж вышел в самом начале выпуска до продолжения двух историй, не сходивших с экранов с самого воскресенья: восемь маленьких девочек, захваченных в заложницы в шестой городской больнице, и убийство Бринн Толбот, совершенное в ту же ночь… Доктор Бринн Толбот, талантливый онколог, боровшаяся за жизнь предшественницы Гален, Марианны Маклейн, обреченной на смерть от рака.

Гален сама добровольно и осознанно предложила администрации «Кей-Кор» перевести ее на работу в метеобюро. Для нее такой поступок был логичен. После грандиозного провала, случившегося в воскресенье утром, было бы смешно рассчитывать поправить дело. Чего стоил один ее внешний вид…

Зато теперь никого не волнуют капли, стекающие с обвисших кудрей на бледное, лишенное макияжа лицо! По крайней мере, зрители имеют возможность убедиться, что слышат чистую правду. Они видят эту правду собственными глазами, даже ее ли у Гален совсем онемели губы и она не в силах вымолвить ни слова.

Электронный голос был прав в другом. Гален уже несколько дней не вспоминала про свой сотовый телефон. Она не прикасалась к нему с того раза, как звонила Адаму, Полю и Уолли на рассвете в воскресенье.

И теперь кто-то неизвестный — кстати, он или она? — утверждает, что стащил аппарат из вполне надежного кармана ее бирюзового пальто. Что ж, это объясняет, как телефон пропал. Но вот когда и где?

Каждый день она проходила в этом пальто по Пятой авеню на работу и с работы. Или, точнее, на свое рабочее место предсказательницы погоды.

Может быть, в понедельник, во время съемок в мемориальном парке на побережье? Когда они работали с Полем, придирчивым любителем искусства. Он решил, что желтый пластиковый дождевик с фирменным знаком «Кей-Кор» немного оттенит бледность ее лица. И к тому же желтый цвет изысканно и выразительно контрастирует с ультрамариновыми волнами, увенчанными серебристыми барашками пены. Гален не стала возражать и оставила свое пальто в незапертом автофургоне — тем более что оно уже успело промокнуть насквозь и совсем не грело.

Или во вторник, когда ее снимал Уолли? В этот день зима разродилась на редкость хорошим деньком, и благодарные манхэттенцы ринулись в Центральный парк, чтобы погулять, или съесть на свежем воздухе ленч, или покататься на роликах. Кто-то даже запустил воздушного змея. Во вторник пальто Гален почти все время валялось на скамейке, в стороне от аллеи, и содержимое его глубоких карманов было вполне доступно любому прохожему.

Или в среду, когда Уолли сжалился над ней и одолжил свою пуховую куртку, пока Гален окончательно не застыла под ударами снежной пурги?

Или даже сегодня? Хотя нет. Сегодняшняя погода вела себя как положено и полностью соответствовала сезону. К тому же Гален почти весь день провела в студии, не выходя из своего кабинета. Она не спеша сделала уборку и собрала вещи, поджидая, пока часы на стене покажут 4.15. В это время ее примет у себя в кабинете Джон Маклейн… и она сообщит ему о своем решении расстаться с «Кей-Кор» навсегда.

Вообще-то Гален собиралась сказать об этом еще в понедельник. Но секретарша заявила, что шеф отправился в давно запланированную деловую поездку, которая продлится не до вторника, как предполагалось сначала, а до среды.

Гален считала естественным, что первым о ее решении должен узнать Джон Маклейн. Ведь именно он больше всех сделал для того, чтобы она пришла работать на «Кей-Кор». И всегда оказывал ей поддержку — на удивление щедрую и бескорыстную, несмотря на свое подавленное состояние, после смерти Марианны.

— Зачем? — наконец спросила она у электронного голоса, прервав свои сумбурные и безуспешные размышления над вопросами «как?», «когда?» и «где?».

— Что — зачем?

— Зачем вам мой телефон?

— То есть как зачем? Но ты можешь не бояться. Кстати, нам пора вернуться к началу разговора: твои коллеги проявили совершенно неоправданную жестокость! И хуже всех вела себя Розалин Сент-Джон! «Гален с треском провалила свой эксклюзив!» Ну, ладно, она-то, по крайней мере, с самого начала не скрывала, что терпеть тебя не может. Но ты посмотри на остальных: только ленивый не вытер о тебя ноги! Хотя, если уж на то пошло, последняя волна критики была вполне заслуженной. Ложь до добра не доводит, Гален.

— Я никому не лгала!

— Давай договоримся раз и навсегда! Чтобы ты больше не смела мне врать! Никогда — ясно? Попробуй солгать — и здорово пожалеешь! Лукас Хантер тебя надул. Для него это раз плюнуть. До сих пор не могу поверить, что ты оказалась такой наивной дурой и позволила ему сорваться с крючка! Тоже мне — Жанна д'Арк нашлась! Вот и гори теперь, как она! Если не сама, то твоя-то карьера уж точно! Однако я готов воздать должное твоему благородству и помочь восстать из пепла. Ты спасешься — исключительно благодаря мне!

«Но я никого не просила меня спасать! Я уже сделала это сама, сегодня днем, в четыре часа пятнадцать минут, когда побывала у Джона!»

— Представь себе, Гален, я — это он!

— Он?..

— Манхэттенский Женский Убийца — к вашим услугам! И в отличие от лейтенанта Хантера, если я обещаю леди эксклюзивное интервью, то никогда не обманываю ее ожиданий! А именно это я сейчас предлагаю тебе. Один эксклюзив за другим.

— Я вам не верю.

— Чему именно ты не веришь? Обещанию дать интервью? Или что это действительно я? Можешь не сомневаться. Подумай сама — ответ очевиден! Если бы это был не я — кого заинтересует такой эксклюзив? Стало быть, ты сомневаешься, что это не я?

— Да, — выдавила она непослушными губами, чувствуя, как внутри все болезненно сжалось, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. В конце концов, этот маньяк сам натолкнул Розалин Сент-Джон на мысль, что его жертвами становятся любовницы Лукаса Хантера из-за его желания поиграть с лейтенантом. Почему бы ему теперь не поиграть и с ней? — По-моему, вы нарочно пользуетесь кодирующим устройством — на тот случай, если я запишу ваш звонок и смогу потом опознать голос!

В ответ раздался шумный вздох, искаженный электроникой. Но Гален сумела различить в нем вполне человеческие чувства. Нетерпение. И брезгливость. Она слишком хорошо была знакома с этими эмоциями, чтобы не суметь распознать их даже сквозь помехи.

— Позволь мне объяснить необходимость электронного кодирования. Этот разговор действительно записывают на пленку. Наши отважные копы. Каждое предложение, каждая шутка, каждая оговорка будут разобраны и обсосаны ими до костей. И я лелею надежду — а изделие этой непременно суждено сбыться, поскольку за каждым моим звонком будет следовать новый ход, — что наши милые беседы на телеканале «Кей-Кор» ты осветишь самым подробным образом. Представь себе, Гален: я решил спасти твою карьеру. Но так, чтобы при этом не навредить себе. Вот почему я не имею права рисковать и говорить без кодирования. К величайшему моему сожалению. Потому что тебе наверняка понравился бы мой голос! Очень бы понравился! Перед ним не смогла устоять еще ни одна женщина. А особенно Кей и Бринн.

— Значит, наши разговоры будут прослушиваться полицией?

— Этого не избежать! И на всякий случай, я хочу предупредить заранее: отслеживать мои звонки бесполезно. Я не только буду пользоваться твоим сотовым телефоном — среди многих других, — но и стану звонить на ходу. Но зато наши беседы попадут на пленку. Представляешь, как ты прославишься благодаря нашей близости?

— Вернее сказать, прославитесь вы.

— Ты имеешь в виду, что я приобрету еще более громкую славу? Что ж, скромность, как и честность, — лучшее украшение человека! Но, Гален, я вынужден повторить — все это я делаю исключительно ради тебя! Я уже позвонил в полицию, чтобы они не сомневались в правдивости твоего рассказа, когда ты передашь им наш разговор. Кроме того, я оставил сообщение и на горячей линии вечернего оператора «Кей-Кор».

— А, по-моему, все ваши звонки будут объявлены бредом сумасшедшего.

— Нет, Гален, это не бред. Копы поверят тебе, едва услышат три волшебных слова. Три очень знакомых слова!

— Три слова?

— Ну не притворяйся. Ты ведь женщина. И как женщина не можешь их не знать!

Как женщина… Да, у нее есть три своих волшебных слова. Вот и сейчас они словно вспыхнули в темноте. «Я тебя люблю!»

Ее голос вдруг зазвенел от страха.

— Так что же это за слова?

— Ну, наконец-то! Хоть какое-то подобие профессиональной репортерской хватки! Агрессивное. Напористое. На грани срыва. Очень хорошо, Гален. Очень хорошо!

— Вы назовете мне эти слова?

— «Вот тебе крест!» Слышала, наверное, как клянутся друг другу маленькие дети, когда хотят, чтобы их обещанию поверили? «Вот тебе крест, и чтоб я сдох, и лопни мои…» ну, конец, по-моему, ты и так знаешь.

— Да.

— Вот и скажи его, Гален. Не стесняйся. Скажи вслух!

— «Вот тебе крест, и чтоб я сдох, и лопни мои глаза!»

— Очень мило.

— Вы — чудовище!

Искаженный электроникой хохот превратился в какой-то жуткий рев.

— Но теперь я твое чудовище, Гален! Я целиком принадлежу только тебе! Ого! Что это мы слышим? Звонок в дверь? Значит, кто-то все же отнесся к моим сообщениям всерьез? Если, конечно, ты не ждешь, что среди ночи к тебе явится любовник. Ну как бы там ни было — мне пора. Мы еще побеседуем с тобой. И очень скоро. Я обещаю!

Глава 7

На самом деле в ее квартире зазвучал не звонок в дверь, а вызов по интеркому, связывавшему всех жильцов с замком на входной двери девятью этажами ниже.

— Да!

— Гален, это Лукас Хантер.

Гален машинально нажала клавишу, отпирающую замок.

— Входите.

Звонок в дверь квартиры последовал через невероятно краткий промежуток времени — как будто даже старенький скрипучий лифт в их подъезде был настолько потрясен сжигавшим Лукаса нетерпением, что заработал как новый.

Он выглядел ошеломляюще: оживший гранит, окутанный мрачной тенью.

А еще он излучал угрозу.

Как всегда, Гален стало не по себе от пронзительного леденящего взгляда серых глаз.

И столь же холодной реплики, прозвучавшей вместо приветствия:

— Вы не потрудились посмотреть в глазок, действительно ли это я или кто-то другой.

— Нет. Не потрудилась. — Гален устало вздохнула. Интересно, за те пять ночей, что прошли с их встречи, он спал хотя бы пару часов подряд? Или этому хищнику со стальным взором сон вообще неведом? Или по его понятиям постель — не место для отдыха, а прибежище для пламенной страсти? Но тогда как давно этот непостижимый охотник на людей предавался любовным утехам?

— В вестибюле не установлен монитор для постоянного слежения?

— Нет. Не установлен.

Неожиданно Лукас поймал себя на мысли, что она очень мило смотрится в просторном голубом спортивном костюме и розовых шерстяных носках, явно захваченная его визитом врасплох. Темные круги под ее глазами говорили о том, что в последнее время она плохо спит. Неужели постель окончательно перестала приносить ей отдых и сон, мучая бесконечными ужасами? Сродни тем кошмарам, что не давали покоя ему самому.

— В итоге вы просто взяли и открыли мне дверь. Причем сделали это дважды. Не получив ни малейших доказательств того, что это действительно я.

— Да, вы правы, — покорно согласилась Гален. — Но все же это оказались именно вы. К тому же я ждала появления кого-то из стражей порядка. И если бы успела подумать на эту тему, то могла бы не сомневаться, что явитесь именно вы.

— Значит, он вам звонил.

— Я только что положила трубку. Вы считаете — это был он?

«Я это знаю!!!» Но сейчас Лукаса больше волновала возмутительная беспечность Гален, не осознавшей до сих пор нависшей над ней угрозы.

— Просто в голове не укладывается, что вы взяли и впустили меня, не посмотрев в глазок.

— Я отлично поняла вас с первого раза. — Она упрямо вздернула подбородок. — Этого больше не случится. Обещаю.

И Лукас позволил себе улыбнуться.

— Вот и отлично. Полицейским бывает чертовски трудно добиться настоящего сотрудничества, особенно если речь идет о таком пустячном деле, как слежка за серийным убийцей. — Он снова стал серьезным, но теплый серебристый отблеск согревал его взгляд. Мягким, вкрадчивым голосом, звучавшим как приглашение к поединку. Лукас спросил: — Что он вам сказал.

— «Вот те крест». — По его окаменевшему лицу Гален без слов угадала страшную правду. — Это был он, верно?

— Да. А что еще… хотя, наверное, будет лучше, если вы попытаетесь изложить весь разговор на, бумаге, пока он не стерся из памяти.

— Конечно. Наша беседа была не очень продолжительной, зато вполне запоминающейся.

«Запоминающейся», — повторил про себя Лукас. Как и явившееся к нему в трейлер смешное рыжее создание в бирюзовом пальто. Нет, с ней вообще ничто не могло сравниться. Разве что видение в голубом костюме и розовых носках, представшее перед ним сейчас, с покрасневшими от бессонницы глазами и изящными пальцами, не спрятанными на этот раз в варежки.

Легкие и воздушные, они нервно перелетали от рыжего облака волос к голубым складкам теплого костюма.

— Благодарю вас, — негромко произнес Лукас. — Я заберу ваши записи завтра утром. А пока вы позволите мне получше осмотреться?

— Вы полагаете, он может заявиться прямо сюда?

— Нет, — поспешил успокоить ее Лукас. — Вряд ли он на это решится.

— Значит, не я стану следующей жертвой?

— Совершенно верно. Не станете. Ваша гибель в глазах общественности будет выглядеть как признание в собственной несостоятельности — дескать, вас пришлось убрать, так как вы слишком близко подошли к разгадке его личности.

— То есть я все же могу оказаться жертвой после очередного убийства?

«Конечно, можешь. Но я этого не допущу!»

— Убийства больше не будет. Мы доберемся до со него, Гален. Вы и я. Поэтому мне все же придется осмотреть вашу квартиру. Поверьте, меня не смущает возможный беспорядок.

Но беспорядка не было. Ее квартира просто представляла собой мостик между тем, кем она была, и тем, чем она занималась после работы. Собственно говоря, обжить она успела всего одну комнату.

По краям ее были расставлены принадлежности современной бизнес-леди, преуспевающей ведущей самого популярного телеканала. Компьютер, радио, телевизор, факс. А все Остальное пространство, включая даже поверхность аккуратно заправленной кровати, занимали орудия портновского ремесла.

Посреди комнаты, прямо на полу, стояли два утюга — один большой, другой поменьше. Их полированные бока отражали радугу оттенков раскиданных вокруг тканей. На диване, застланном цветастым покрывалом, уютно расположилась целая компания Барби: одни сидели, другие стояли.

И все до одной были одеты, словно старались соблюсти приличия даже здесь, в уединении портновской мастерской.

Лукасу сразу же захотелось расспросить о необычной тщательности, с которой были одеты куклы. Но вместо этого пришлось задать вопрос, более близкий к причине его визита.

— Зачем вам эти коробки? — Он указал на четыре коробки из-под ксероксов с широко распахнутыми крышками, стоящие в центре комнаты.

— Я собиралась уезжать.

— Куда?

— Пока не знаю. Лишь бы подальше от Нью-Йорка.

— И от «Кей-Кор»?

— Да.

— Из-за воскресного выпуска новостей? Из-за того, что вы тогда сказали? И о чем не стали говорить?

— А вам известно, что я тогда сказала? — Согласно сообщениям в прессе — а Гален теперь не пропускала ни одного, — Лукас Хантер был человеком, одержимым одной-единственной целью — преследованием своего врага. Все остальное переставало для него существовать. Но в эту минуту можно было подумать, что его интересует только она, Гален.

— Да. Я знаю, что вы сказали. И считаю ваше выступление сенсацией.

— Спасибо. Мне это тогда показалось… правильным. — И она умолкла, отдаваясь ласке его колдовского взгляда. Какое чудесное, удивительное ощущение! Невероятно!

— Но популярности это вам не принесло, — продолжил Лукас, чувствуя в груди очередную вспышку ярости. Ему следовало предвидеть, во что обойдутся Гален ее отвага и честность. И он наверняка сумел бы что-нибудь сделать, если бы позволил себе хоть на минуту отвлечься от своей охоты. Но он не привык останавливаться, когда идет по следу, и вот… — Вас уволили?

Тонкие руки балерины снова взлетели к огненным прядям.

— Я… уволила себя сама.

— Почему?

— Потому что с самого начала было ясно: из таких, как я, не получаются хорошие ведущие.

И она так спокойно говорит о провале карьеры, о которой мог бы только мечтать любой журналист!

— По причине?

— Я не обладаю достаточным запасом эмоций.

Как безжизненно звучит ее голос. Откровенное признание, пронзившее болью ее душу. Так же как и его.

— Это что за чертовщина?

— Я не в состоянии эмоционально перестраиваться, чтобы непринужденно переходить от одной темы к другой.

… — То есть у вас возникают трудности с улыбкой от уха до уха, когда кончаете рассказывать о том, что в пожаре погибло пять человек, и переходите к сообщению о домохозяйке из Бруклина, выигравшей приз в лотерее?

— Трудности — не то слово!

— Знаете, Гален, по-моему, у вас слишком большой запас эмоций.

— Ну, не знаю… Хотя все равно спасибо. Вот только… Марианну никто не смог бы обвинить в неэмоциональности. Или Адама. Или любого из тех сотен комментаторов, что вполне успешно выступают по телевизору каждый день.

— Я ничего такого и не хотел сказать. Особенно про Марианну. Я говорил исключительно о вас. Ни одному из репортеров в Нью-Йорке не удалось бы получить от меня такого интервью, которое я дал вам. Да что там, в Нью-Йорке — в мире! — Внезапная краска залила ее щеки.

И Лукас поспешил вернуться к насущным проблемам. — С какого дня вы себя уволили?

— С сегодняшнего.

— Кому это известно?

— Только Джону Маклейну, хозяину «Кей-Кор». — Гален ничего не могла поделать со своими мыслями, крутившимися вокруг других его фраз. Как по-доброму он произнес «Особенно про Марианну»… — Вы, наверное, знакомы с Джоном? И знали Марианну?

— Мы с Марианной и Фрэн знаем друг друга с самого детства.

— Вы выросли в Англии?

— Нет. В Нью-Йорке. В месте под названием Чатсуорт. Это в Вестчестерском округе, примерно в часе езды отсюда. Я жил там до девяти лет.

— Марианна и Фрэн тоже жили там?

— Да.

А для Лукаса там по-прежнему жили боль… ужас первой потери… и гибель детских надежд.

От Гален не укрылась мрачная тень, промелькнувшая в самой глубине его взгляда. Словно на миг приоткрылась дверь в холодную, черную бездну, полную отчаяния и боли.

Но мрак тут же пропал, улетучился. Усилием воли Лукас заставил его исчезнуть без следа и вернулся к их разговору про Джона Маклейна.

— Я познакомился с Джоном несколько лет назад. Несколько лет назад. Насколько Гален было известно, Джон прожил с Марианной примерно лет десять. Значит, несмотря на дружбу — или из-за нежелания оживлять застарелую боль? — Лукаса Хантера не пригласили на свадьбу подруги его детства.

— А что сказал Джон, когда узнал о вашем желании уйти? Гален поколебалась, прежде чем ответить. И заговорила сбивчиво, тщательно подбирая слова:

— Дело не в том, что он сказал, а скорее в том, как он выглядел. По идее ему следовало почувствовать облегчение. Но все получилось совсем наоборот. Он даже отказался оформлять мое увольнение до понедельника.

— То есть у вас еще осталось время передумать.

— Да.

Лукас невольно покосился на коробки, заполненные почти до самого верха. Судя по всему, Гален ничто не могло заставить передумать. Да она и не хотела этого. Единственным ее желанием было как можно скорее вырваться из удушливых объятий Большого Яблока.

— Возможно, — заметил он, — вам действительно придется переехать, как вы и собирались.

— Что значит — придется?

— Поймите меня правильно, Гален. Я нуждаюсь в вашей помощи. Она для меня крайне желательна. Хотя может принести вам ряд неприятностей и неудобств. — Из-за того, что он не в силах заткнуть убийце рот, Лукас знал, что сумеет обеспечить безопасность Гален. С ее головы не упадет ни один волос. Но ей придется слушать все, что взбредет в голову неведомому маньяку. — Беседы с таким типом — не самое лучшее занятие на свете.

Он не просто нуждался в ее помощи! Он ее хотел! И как бы ни глупо это выглядело, ее одинокое, истерзанное сердце готово было сказать больше. Он нуждается в ней самой, в Гален! Он хочет ее!

— Я остаюсь, лейтенант. В Нью-Йорке. И на телевидении.

— Хорошо, — мягко улыбнулся он, повторяя про себя: «О'кей». Гален останется с ним в Манхэттене, и вдвоем они поставят этого типа на колени, и… и Лукас пока не решался загадывать дальше. Его взгляд задержался на тесно заселенном диване под ярким покрывалом. — Значит, вы останетесь, и ваши куклы тоже.

— Вообще-то Барби и не должны были уезжать.

— Еще один — последний! — дар на счастье шестой городской больнице?

— Я предупредила Кейси, что буду там, в воскресенье в два часа.

— Не думаю, что с этим возникнут проблемы. — Что бы там ни задумал убийца, Лукас не позволит какому-то маньяку помешать Гален сделать еще один щедрый подарок больным детям. Все куклы — все яркое смешение красок, предназначенное будить радость, — будут доставлены на место точно в срок. — Я и не представлял себе, что Барби могут носить такие разные наряды. Просто удивительно.

— Барби выглядят так, как им положено. — Звучит многообещающе.

— Просто я никогда не признавала теорию о «подспудном стремлении к самоуничтожению». Как будто если у девочки имеется кукла, сделанная в виде стройной блондинки, и она возведет ее в идеал красоты, то ради его достижения готова будет пойти на все, вплоть до духовной — и даже физической — смерти.

— Физической смерти?

— Посредством голодания, или пластических операций, или еще какой-нибудь чертовщины, помогающей достичь пропорций, просто нереальных для нормальной женщины.

— А какую теорию вы признаете?

— Ту, в которой Барби считают просто куклами — не хуже и не лучше других. Компаньонками, а не соперницами. Может, даже подругами. — Она передернула плечами, отчего взметнулись пышные рыжие кудри. — И я не вижу ничего дурного в том, что у маленькой девочки есть милая, опрятная подружка, с которой можно не расставаться никогда.

— А какая из этих Барби ваша?

«Покажи мне, как выглядит твоя верная подружка, неразлучная с тобой с самого детства. Та, с которой ты не расставалась даже тогда, когда рухнули все мечты и вера в счастье. Та, которая не изменила тебе, несмотря на жестокость и несправедливость остальных. Покажи мне ее, Гален! Познакомь. И мы будем говорить о куклах как можно дольше, чтобы не вспоминать о крадущейся по пятам смерти…»

Но он так и не дождался этого полушутливого, полуторжественного знакомства. Синие глаза подернулись печальной дымкой. Он просил о том, что давно было утрачено. Что погибло навсегда.

— Ее здесь нет.

— А где она?

— Кто его знает. Она была… то есть она осталась… у моей матери. И когда я ушла из ее дома, Барби осталась там.

Дом ее матери. И Барби, принадлежавшая ее матери. Матери — а не ребенку. Судя по всему, эту заблудшую дочь с ее коробками так же несет по волнам, как и его, Лукаса, — бесприютную, мятущуюся душу.

Бесприютный? Это он-то, Лукас Хантер? Да. Потому что та роскошная, но мертвая коробка, в которой он живет, не может считаться домом.

Тем временем Гален шагнула в сторону от него, к своим куклам.

Но не сразу присела к ним на диван, а задумалась, рассеянно глядя на журнальный столик со стеклянной крышкой. Ее тонкий бледный пальчик принялся выводить на гладкой поверхности замысловатые узоры, прокладывая трассу невидимого слалома между обрывками яркой ткани и катушками ниток.

«Вот тебе крест, и чтоб я сдох, и лопни мои глаза…»

Она коснулась острого кончика иглы.

— Он что же, на самом деле…

«Нет, я не хочу с тобой об этом говорить!» Но разве Лукас мог выбирать?

— Да. Он протыкал им глаза. Но честное слово, Гален, он делал это тогда, когда они были уже мертвы.

Гален не выдержала и резко, до боли зажмурилась. А потом, все еще не в силах отвести взгляд от швейной иглы, спросила:

— Как они погибали?

— Он пользовался ножом.

— Да. Я знаю… — Варварски изуродованные тела упоминались в каждом сообщении. — Но как именно?

— Гален!

— Поймите, мне действительно нужно это знать. Пожалуйста, не надо меня жалеть! Я не собираюсь падать в обморок…

— Не сомневаюсь.

— Так как же они умерли?

«Как?..» — переспросил про себя Лукас в напряженной тишине. Это должно было выглядеть жутко. Ужасно. Они умирали, глядя на то, как пульсирует алый фонтан их собственной крови. Чувствуя его удивительное тепло до самой последней секунды, когда тело начинало биться в агонии.

— Он вспарывал им горло. — Быстро, уверенно, безболезненно. И безжалостно.

— Он рисовал на их телах крест? Этим своим ножом?

— Да. Рисовал. После их смерти.

— Он делал с ними что-то еще? — Вопрос прозвучал едва слышно, невнятно, но Гален считала, что должна знать все до конца. — Нет. Больше он ничего не делал.

Она подняла смятенный взгляд — синие глаза ярко блеснули из-под рыжих кудрей — и с удивлением произнесла:

— Судя по всему, он абсолютно уверен, что его не смогут поймать.

— По-научному это называется избыточная самооценка — обычное следствие мании величия.

— Да, похоже на это.

— И он действительно себя переоценил, совершив свою самую большую ошибку.

— Когда позвонил мне?

— Когда позвонил вам. Мы доберемся до него, Гален. — Эта фраза звучала не просто как обещание — как клятва.

Осмотр квартиры продолжался, и Лукас неожиданно для себя стал смотреть на вещи не с профессиональной, а с личной точки зрения. Ему почему-то захотелось увидеть сувениры из ее прошлой жизни: фотографии семьи или близких — будь то покинутая мать или оставленная Барби. Может быть, где-то стоят ароматизированные праздничные свечи, или коллекция смешных фигурок, или хотя бы картинки в золоченых рамках?

Но он не нашел ничего. Только на столике возле кровати лежала какая-то книга.

Книга! Что может быть более личным, чем книга, которую Гален читает перед тем, как заснуть! Перед тем, как погрузиться в мир грез…

Лукас метнулся к ночному столику, стараясь не выдать своего нетерпения, и едва сумел подавить вспышку ревности и гнева.

— «Беседуя с Богом», — громко прочел он заголовок, удивляясь тому, как ровно звучит его голос. От ярости кровь гулко шумела в ушах, заглушая все остальные звуки.

И он едва различил ее тихую реплику с другого конца комнаты:

— Несколько напыщенно, не так ли?

Напыщенно — не то слово! Да от этой книги за милю несет откровенным извращением! Впрочем, чего еще можно ожидать от такого типа, как Брэндон Кристиансон? Психопат от рождения, настоящий убийца — он, как никто другой, умел убаюкать совесть потоками слащавого красноречия.

Гален так и не дождалась ответа на свой вопрос, и в комнате повисла неловкая тишина. Каким мрачным голосом он прочел название книги! Может быть, Лукас вообще не признает авторов, предпочитающих хранить инкогнито? Считает, что автор не достоин называться писателем, если оставляет читателей в неведении относительно своей собственной жизни? Или раздражение лейтенанта Хантера вызвало упоминание о Боге?

Если только он не разозлился на нее, Гален…

— Я хочу сказать, — заторопилась она, стараясь заполнить мертвящую паузу, — что это выглядит слишком напыщенно, с моей точки зрения. Как будто автор сразу ставит себя выше всех прочих людей.

— Я тоже так думаю. «Слава Богу!»

Гален с облегчением перевела дух, и Лукас поднял на нее все такой же мрачный, суровый взор. Но это относилось не к ней. Не она стала причиной его гнева.

Однако было совершенно ясно: Лукас хочет узнать еще что-то. И ему нужна только правда. Правда от начала и до конца.

— А что, содержание такое же напыщенное?

— По-моему, да. Но это исключительно мое мнение. Книга уже несколько лет остается в списке бестселлеров, и даже самые придирчивые теологи дают ей чрезвычайно высокую оценку.

— Но вы с ними несогласны.

— Да.

— И тем не менее продолжаете ее читать.

— Да. Директор службы новостей на нашей студии, Вивека Блэр… ну, я полагаю, что с ней вы тоже знакомы…

— Я знаком с Вивекой. — «С кузиной Брэндона. С двоюродной сестрой этого психопата». — Она имеет какое-то отношение к этой книге?

— Она сама дала мне ее почитать. Сказала, что у нее наклевывается возможность раскопать имя автора и даже устроить с ним живое интервью в моем прямом эфире. Если я, конечно, захочу сделать это сама. Но честно говоря, мне этого не хочется.

— Не хочется?

— Нет.

Лукас словно оттаял и снова стал не более суровым, чем обычно. И все же Гален чувствовала себя неуютно, пока он снова не заговорил.

— Нам потребуется более просторное помещение.

— Нам? Нам?!

— Мне необходимо быть рядом, когда бы он ни позвонил.

— Но зачем?

— Потому что во время беседы с некоторыми из убийц — к сожалению, далеко не со всеми — я начинаю чувствовать всякие вещи.

— Вам передаются его эмоции? Его мысли?

— Иногда я чувствую его. — Его похоть, жажду крови…

— И тогда вы можете узнать, кто этот убийца?

— Я получаю обрывки из его чувств и воспоминаний, складываю их в мозаику со сведениями, полученными в ходе следствия, и иногда этого бывает достаточно, чтобы арестовать истинного убийцу.

Чувства? Воспоминания?

— А его самого вы не видите?

— Нет. — Лукас поколебался, но все же признался ей в том, о чем предпочитал не говорить никому: — Я оказываюсь как бы внутри его. — «Я оказываюсь внутри у самого Дьявола…»

До сих пор, в тех редчайших случаях, когда знакомым женщинам приоткрывалась хотя бы сотая часть правды о его удивительном даре, в ответ он получал оцепенелый взгляд до смерти испуганного кролика.

Но Гален, выслушав его слова, его признание в общении с самим дьяволом, сохранила прежнюю заинтересованность. Она лишь немного встревожилась, но это не имело ничего общего ни с оцепенением, ни со страхом. — А жертву вы видите?

— Нет, никогда. — «Потому что в душе у убийцы царит кромешный мрак. Мрак, перемежаемый алыми вспышками безумия».

— И теперь, — негромко продолжила Гален, — вы тоже надеетесь что-то почувствовать.

— Я уже убедился, что это возможно. — Ну, я полагаю, что это хорошо.

— Вы полагаете? — эхом откликнулся он. — Ну да. Во всяком случае, это должно быть хорошо для расследования. И для всего города. Хотя вряд ли это идет на пользу вам.

«Ничего, я выживу», — машинально подумал Лукас. Он знал, что справится. И все же тихо признался вслух:

— Мне это не на пользу.

Это было не только признание, но и предупреждение. Он хотел, чтобы это смешное, милое создание помнило: никому не пойдет на пользу попытка совать нос в его отношения с дьяволом, на которую до сих пор не решалась ни одна живая душа. Ни у кого не возникало такого желания, да Лукас бы и не позволил. Он щедро наделял любовниц своими неутомимыми ласками, своей жаркой страстью. Но не более того.

Впрочем, его любовницам хватало ума не лезть дальше положенного. Они и сами отлично чувствовали опасные границы мрачной бездны.

И только эта портниха из детских сказок — это воздушное видение из голубого и огненно-рыжего — выслушала его, не моргнув глазом и не подумав испугаться. Она лишь встревожилась… из-за него.

— У меня сложилось ощущение, что этот маньяк на редкость сильная личность, — продолжал Лукас свое признание-предупреждение. — Может быть, он окажется настолько силен, что мне будет достаточно просто прослушать запись.

— Но если вы услышите живую беседу — вероятность успеха будет больше?

— Да.

— Значит, нам необходимо… — «все время быть вместе?» — найти более просторное помещение?

— Оно уже найдено, — произнес Лукас, про себя, удивляясь, когда он успел принять такое решение. — Остается только позаботиться о том, чтобы до завтрашнего вечера вы переехали туда и перевели свой телефон.

— До ночи. Этот тип предпочитает самые темные часы.

— Тьма ему на руку. Если вы успеете закончить сборы, я мог бы перевезти ваши вещи прямо с утра.

— Хорошо. Утром мне как обычно идти на работу?

— Да.

— И я…

— Я слушаю. — Я не знаю, как мне одеться.

— Одеться?

— На работу. Что мне надеть и как убрать волосы? «Что мне надеть, Лукас?» — эхом зазвучали в его памяти похожие вопросы. Вопросы об одном и том же, но разные женщины задавали их по-разному. «Что вам нравится, лейтенант? Черный цвет? Или бронза? Короткая юбка в обтяжку? И скажи наконец, Лукас, как мне уложить волосы?» Какие же они были разные!

— Простите, я не совсем понял, что вас смущает?

— Вплоть до воскресенья я постоянно выглядела так, как положено ведущей. Это считалось лучшим вариантом, подходящим для Нью-Йорка. И никто не возражал.

— Даже вы?

— Ох… — вырвалось у Гален. Она растерянно пожала плечами, не зная, что сказать. — После воскресного репортажа я сдалась. Мне кажется важным ваше мнение о том… что сейчас будет более подходящим.

— Одевайтесь так, как вам нравится.

«Пусть твои кудри остаются на свободе, Гален Чандлер! Можешь не расставаться с варежками, голубым тренировочным костюмом и ярко-розовыми носками. А главное — ни в крем случае не забывай про свое бирюзовое пальто!»

— И, Гален, я бы хотел еще раз попросить вас не открывать двери посторонним.

— Я поняла.

Пожалуй, теперь все необходимое было сказано, но что-то еще не давало ему покоя. Примитивное, жестокое, сугубо мужское чувство собственника заставило его вкрадчиво добавить:

— Не открывайте вообще никому. Кроме меня.

Глава 8

Отправляясь на работу утром в пятницу, она лелеяла согревающее грудь новое чувство. Непривычное чувство защищенности. Над Манхэттеном нависало мрачное серо-стальное небо. Небо цвета его глаз. Как будто Он следит за ней, караулит каждый ее шаг и ни на миг не оставляет без присмотра.

Впервые за прошедшее время Гален осмелилась поднять глаза и заглянуть в лица людей на Пятой авеню. И оказалось, что не все они радостно улыбаются и кажутся довольными собой. Гораздо чаще ей попадались грустные, растерянные лица. Как будто в этом городе всеобщего благоденствия и успеха на одна она столкнулась с неудачами.

Гален оказалась на «Кей-Кор» незадолго до девяти часов. Манхэттенский Женский Убийца не поленился раззвонить о своем ночном интервью по всему городу, и ее появление этим утром было встречено необычной шумихой.

— Ты на коне, Гален, — буркнул Уолли и неловко пожал плечами. — Да, наверное, так оно и есть. Ты на коне.

— Наверное? — возмутилась Вивека. — Да это же будет репортаж века! Уолли попал в самую точку! Удача с тобой, Гален!

— Так держать, детка! — подхватил Адам.

— Я, конечно, всем вам благодарна, но на самом деле я тут ни причем!

И Гален опасливо покосилась на Поля, ожидая увидеть на его физиономии если не презрительное удивление, то, уж во всяком случае, ехидство. Но оператор выглядел каким-то подавленным и непривычно задумчивым — он так ничего и не сказал.

— Ну, это ненадолго! — восклицала Вивека. — Можешь не сомневаться, мы сумеем сделать все, как надо! За рекламой дело не станет, и в эфир пойдут все записи ваших бесед. А может, тебе удастся уговорить его позвонить во время прямого эфира? Вот если бы он хоть на минуту отключил кодирующее устройство…

— Попридержи фантазию, Вив! — одернул ее Адам. — Кого уговорить? Типа, который уже убил четырех женщин?

— Поверь мне, Адам, я знаю это не хуже тебя. Мы с Маршей ходили в один клуб. Мы с ней дружили! Но Гален — его связная. Его ниточка к остальным людям. Ему и в голову не придет ее убивать! — Только тут Вивека обратила внимание на то, что в кабинет вошел еще один человек, и нарочно заговорила громче: — А кроме того, за безопасность Гален ручается сам лейтенант Хантер. Не так ли, Лукас?

— Совершенно верно.

Как всегда, он был одет во все черное, его волосы цвета воронова крыла были гладко зачесаны, а взгляд серых глаз оставался пронзительным и холодным. Несмотря на бессонницу, он выглядел свежим и неутомимым, как крадущаяся по следу пантера.

— Мы полностью к вашим услугам, Лукас. — Свои слова Вивека сопроводила самой обворожительной из улыбок, — И готовы выполнить любую вашу просьбу, лишь бы вы прижали этого придурка. Если вас не затруднит перейти ко мне в кабинет, мы немедленно обсудим подробности!

Вивека было направилась к выходу из комнаты, но, не сделав и шага, застыла на месте. Приросла к полу, замороженная холодным голосом лейтенанта:

— Я сам найду вас, Вивека. После того как побеседую с Гален.

— Гален может пойти с нами.

— Я сам найду вас, Вивека. Попозже.

— Чудесно! — Улыбка Вивеки превратилась в оскал. — Как вам будет угодно. А пока позвольте познакомить вас с тройкой наших ведущих игроков! Адама вы наверняка знаете.

— Безусловно. — В голосе Хантера прозвучали теплые нотки. В конце концов, Адам был женат на одной из его подруг детства. — Как дела у Фрэн? — с неподдельным интересом спросил он о той, что всегда выглядела более хрупкой и уязвимой… и тем не менее осталась жить, тогда как другую унесла болезнь.

— Неплохо — насколько это для нее возможно. — Голос Адама дрогнул от переполнявших его чувств. — Во всяком случае, ее нынешнее состояние не стало неожиданным ни для кого, кроме нее самой. Она слишком требовательна к себе.

— Как и всегда, — мягко ответил Лукас. — Прошу вас, Адам, передайте ей мой самый сердечный привет.

— Спасибо, Лукас. Непременно. Наступило молчание. Как только миновали секунды, положенные для вежливого выражения сочувствия, Вивека заговорила вновь:

— А это — Поль.

— Да. — К Лукасу мигом вернулась его суровость. — Мы знакомы.

— И Уолли, — добавила Вивека таким тоном, будто неожиданно вспомнила о каком-то типе, случайно заглянувшем к ним в студию. — Поль и Уолли — операторы на выездных интервью с Адамом и Гален. Не сомневаюсь, что оба они с радостью выполнят для вас любые необходимые съемки.

— Хорошо. Спасибо. Это может понадобиться. А сейчас нам с Гален требуется кое-что обсудить. После чего я навещу вас, Вивека, а заодно и Джона — если он к этому времени будет у себя.

Лукас не стал ждать, пока Вивека выполнит его недвусмысленный приказ покинуть помещение. Он просто повернулся к Гален, и всем остальным не оставалось ничего другого, кроме как выйти в коридор.

— Доброе утро, — едва они остались одни, мягко поприветствовал ее Лукас. — Вы сегодня совсем не спали?

Конечно, она не сомкнула глаз. Да и какой тут сон? Ей пришлось собирать вещи, а времени было в обрез. Не говоря уже о записи телефонного разговора с убийцей — такое тоже не сделаешь быстро. Но главной причиной ее бессонницы стал сам Лукас. Она все время думала о нем, переживала, терзалась тревогами и надеждами, вспоминала все подробности их встреч.

И самой большой ее тревогой была боязнь подвести Лукаса. Этого ни в коем случае не должно случиться. Она обязательно поможет охотнику выманить свою жертву из логова. И тогда маньяк угодит прямиком в расставленные для него сети.

Так уж вышло, что судьба сделала ее объектом странного внимания со стороны кровожадного безумца. И она не имела права скрыться, уйти в тень — так же как не могла спрятать следы бессонной ночи.

— Бросается в глаза?

— Нет. Просто логический вывод.

Он солгал. Но она и сама чувствовала, какой тяжестью налились темные мешки под глазами, как будто их накачали свинцом. Наверное, имея дело с таким притворщиком, как Лукас, вообще невозможно отличить простую, неприукрашенную правду от ослепительного блеска лжи. И если Гален не сможет заметить, когда он врет в мелочах, что будет, когда она услышит страшную, непоправимую ложь, способную уничтожить человеческую душу?

— Ну, — пробормотала она, — не каждую же ночь звонят серийные убийцы, правда? Кстати, пока я не забыла: вот здесь все, что я сумела восстановить из нашего разговора.

Она полезла в карман своего бирюзового пальто и извлекла оттуда два аккуратно сложенных листка бумаги.

— Отлично. Большое спасибо. Надеюсь, вам хватило времени собраться?

— Да. Коробки из-под ксероксов и чемодан.

— О'кей. Теперь вы можете просто передать мне ключи, и я сам перевезу все вещи, переключу телефон и даже не забуду запереть дверь, когда буду уходить.

— Хорошо. Спасибо. — Гален полезла в другой карман, и только когда ее пальцы привычно сжали маленький забавный брелок, она поняла, до чего же смешно и нелепо он выглядит: блестящее алое яблочко, жалкий символ блеска обманутых надежд и веры в счастливые перемены, переполнявшие ее на пути в Нью-Йорк. — Могу поспорить, что в очередной раз проявляю неоправданную беспечность, — заметила Гален, вертя в руках брелок. — Отдаю по первому требованию ключи от своей квартиры.

Это было сказано нарочито легкомысленным тоном — отчаянная попытка скрыть за шуткой свое смущение.

Но Лукас оставался все таким же серьезным, суровым, неумолимым.

— Вы доверяете их не случайному человеку с улицы.

— Да… я знаю… — Еще бы ей не знать!

— Я следил за вами, Гален, — продолжил он не моргнув и глазом. — Я не отставал ни на шаг все утро. С той самой минуты, как вы вышли из дому. Наверное, такое внимание выглядит слишком назойливым, но это необходимо.

— Неужели у него хватит наглости таскаться за мной по городу среди бела дня?

— Вряд ли. Но было бы непростительной глупостью забыть об этой возможности.

— Получается, что сегодня на работу я шла не одна?

— Именно. Я шел за вами.

Так вот откуда это удивительное чувство безопасности!

— А он… он за мной не следил?

— Если и следил, я его не заметил.

Нет, Лукас явно был не из тех людей, кто способен что-то не заметить. От его внимания не могла ускользнуть ни одна мелочь. И в этом заключался еще один его талант.

— Но вы ведь не упустите его, если он появится, верно? Вы сразу почувствуете, когда он окажется где-то поблизости?

— Вовсе не обязательно. — Это тихое признание прозвучало чуть ли не виновато. — Все зависит от того, о чем он в этот момент будет думать, что чувствовать, чем заниматься.

— Понятно, — шепнула она.

Однако, судя по ее озадаченному лицу, это было не совсем так.

— Вы хотели еще о чем-то спросить?

— Выходит… вы можете быть с ним совсем рядом, даже о чем-то заговорить — и не почувствовать?

— Да.

На этот раз в его голосе явно прозвучала вина. И Гален поняла, что такое уже случалось прежде и до сих пор не дает Лукасу покоя. Она успела заметить боль и ярость, промелькнувшие в серых глазах, — вспышка адского пламени, сжатого в ледяных тисках неукротимой воли.

— Вот почему, — все так же тихо продолжил Лукас, — огромное значение имеет традиционная рутинная работа обычного сыщика. И вам, Гален, не следует ни случайно, ни тем более намеренно пытаться ускользнуть от моего наблюдения.

— Намеренно ускользнуть? Вы хотите сказать, что я могу по собственной воле помчаться к нему на свидание, если он предложит мне встретиться наедине? Я пока в своем уме!

— Знаю. — Лукас понимал, что говорит с журналисткой, не придававшей значения своей личной славе. Она доказала это не далее как утром в прошлое воскресенье. Но не следовало забывать еще и про щедрую портниху, готовую трудиться ночи напролет ради испуганных маленьких девочек, оказавшихся в больнице. И он сердито спросил, обращаясь к этой половине Гален: — Черт побери, тогда опишите мне, каким путем вы добирались до больницы в воскресенье!

— Ох… — вырвалось у Гален. Она вспомнила свой путь — самый короткий, но и самый опасный — от своего дома до больницы. — Ну, это…

Лукас без труда понял правду. Она так тревожилась из-за Бекки и так стремилась помочь ей всем, чем сможет, что напрочь позабыла о собственной безопасности.

— Что — это?

— Это была чрезвычайная ситуация.

— Могу описать вам еще одну. Наш самоуверенный убийца собирается выманить вас на встречу. Он прекрасно понимает, что за вами установлено наблюдение, ваш телефон прослушивают. Но остается еще электронная почта! Или какой-нибудь мальчишка, который согласится доставить вам записку за деньги. Как вы думаете, что он вам напишет? Какие доводы могут заставить вас отделаться от слежки?

— Таких доводов просто нет. Он совсем рехнулся, если воображает, будто сможет заморочить мне голову!

— Да неужели, Гален? А если он превратит вас в сообщницу?

— Лейтенант, этот парень слишком не в моем вкусе! — В ответ на попытку отшутиться Гален получила очередной пронзительный, мрачный взгляд.

— Даже если он скажет, что совершит новое убийство, если вы откажетесь сотрудничать? Если ваш ответ либо спасет чью-то жизнь, либо приговорит кого-то к смерти?

— Он не посмеет… — начала возражать она, одновременно понимая, что Лукас прав. Убийца непременно это сделает и с огромным удовольствием. Она даже представила себе, как трескучий электронный голос произносит: «Я буду счастлив прикончить еще одну Лукасову бабу — только попробуй не согласиться!»

— Вот и скажите мне, Гален, как вы поступите в этой чрезвычайной ситуации?

Отправится на встречу. Одна. А как же еще? Вступит в сговор с убийцей и постарается скрыться от полиции. Гален отлично это понимала — так же как и человек-пантера с леденящими стальными глазами.

— Я в ту же минуту перезвоню вам.

— Обещайте, что так и сделаете, — без тени улыбки потребовал он.

От того, как это было сказано, от его пронзительного взгляда у нее захватило дух… словно ее готовность подчиниться, положиться на него, довериться ему значат для него больше, чем собственная жизнь.

— Обещаю.

— Спасибо. — Его лицо, все еще оставаясь суровым и непроницаемым, как будто слегка потеплело. — Вы с кем-то встречаетесь?

— Встречаюсь?..

— Пусть я покажусь еще более назойливым, но мне необходимо знать о вашей личной жизни как можно больше.

— Не далее как в понедельник я собиралась уехать из Нью-Йорка навсегда.

— Что не мешает вам оставить после себя череду разбитых сердец.

Он что, действительно считает ее способной совершать такие подвиги на любовном фронте? Этот человек, слывущий заправским сердцеедом и знатоком человеческой души? По его напряженному, тревожному взгляду Гален поняла, что не ошиблась, — он в это верил.

— Вряд ли кто-то станет по мне скучать. Но для отчета могу сказать более определенно: я ни с кем не встречаюсь.

Напряжение моментально развеялось. Кажется, Лукас был рад это услышать. Конечно, исключительно в качестве лейтенанта полиции, а не частного лица. Или это не так?

— Вот здесь адрес. — Лукас достал из кармана черной кожаной куртки клочок бумаги. — Это на Сорок четвертой улице, между Лексингтон и Парк-авеню. От вашей нынешней квартиры примерно в шести кварталах к северу.

Читая адрес, Гален вспоминала свои одинокие прогулки по городу, особенно по элегантным кварталам Верхнего Ист-Сайда. Кажется, в том районе, где располагается этот дом, вообще не встречается отелей?

Да. Она отлично помнила это. Эти кварталы занимали шикарные дома с роскошными квартирами, принадлежавшими богатой верхушке манхэттенского общества. Таким же аристократам, как этот неутомимый охотник с льдистыми глазами.

— Приятно будет прогуляться, — заметила она, если, конечно, не вспоминать о малоприятной цели этой прогулки.

— Вот и хорошо. Так когда мне вас ждать?

— От половины восьмого до восьми.

— Отлично. Значит, до вечера.

Почему эта фраза показалась ей столь многообещающей?.. Может, потому, что в ней было обещание их новой встречи. У него дома. Там, где они вместе станут ждать, нового звонка от убийцы.

* * *

— События принимают интересный оборот.

Голос, раздавшийся от двери, едва Лукас успел выйти в коридор, был знаком Гален, однако необычные нотки задумчивости и сожаления заставили ее обернуться и посмотреть на говорящего. Конечно, это был Поль — но не такой, какого она привыкла видеть в студии каждый день. Восприняв его сочувствие как прелюдию к очередной жестокой шутке, Гален сочла, что лучшая оборона — это решительное и немедленное нападение, и лукаво пропела:

— Да уж куда интересней! Кто бы мог подумать, что у меня получится так расписаться в собственной недееспособности, что даже серийный убийца проникнется сочувствием и бросится на выручку? Согласись — с моей стороны это был просто блестящий ход!

— Возможно, — задумчиво произнес Поль. — А возможно, и нет. Честно говоря, я вообще не знаю, что и сказать. Но тебе следует быть поосторожней — это точно. Тут не до шуток, Гален.

— То есть как — не до шуток?

— Хорошо, хорошо. Шутки в сторону. Я готов признаться. Я вел себя как подонок.

— Почему? — смешалась она, почти поверив в его искренность.

— Почему я срывал на тебе зло? Да я и сам толком не знаю. Наверное, ты была слишком легкой целью.

Наконец-то Гален разглядела на его лице привычное выражение. Брезгливость. Но теперь она была направлена на самого Поля.

— Ты злился и срывался на мне, — повторила она. — Но почему?

— Я злился из-за всех этих смертей. Сначала умерла Марианна Маклейн — бессмысленная, несправедливая смерть. А потом начались убийства — и стало еще хуже.

— Ты был знаком с Кей?

— Да. Мы познакомились, когда я работал для криминалистов. Кей всегда предпочитала пользоваться моими услугами, а иногда заказывала мне фотомонтаж или коллажи для суда, когда хотела что-то продемонстрировать присяжным. — Поль нахмурился, на миг погрузившись в воспоминания. Когда же он снова заговорил, его взгляд и голос стали резкими, острыми как бритва. — Тебе следует поостеречься, Гален.

— Знаю, — постаралась успокоить его она. — Да и что со мной может случиться? Ты же видишь, полиция вплотную занялась этим делом!

Но Поль только ехидно скривился:

— Вот это-то меня больше всего и тревожит.

— Что?

— Больше всего тебе следует остерегаться Лукаса Хантера. Чтобы добраться до убийцы, он не остановится ни перед чем, не побоится рисковать чем угодно, кем угодно. Для него не существует преград. — Взгляд Поля снова стал рассеянным. — Пойми, Гален, Лукас Хантер привык играть без правил. И это делает его опаснее многих преступников. Помяни мое слово!

Глава 9

Лейтенанта перехватили в коридоре, на полпути к кабинету Вивеки Блэр.

— Лукас! Можно тебя на минутку?

— Конечно, Адам. В чем дело?

Но журналист не спешил начинать разговор, пока они оба не оказались в кабинете, за закрытой дверью.

— Тебе обязательно следует знать кое-какие вещи, которых Вивека может и не сказать.

— Или я не стану ее расспрашивать?

— И это тоже. — Адам кивнул. — Ведь кровная вражда между вами так и не закончилась.

Вражда, замешанная на крови. Она не угасла до сих пор. И не пройдет никогда.

— Тогда ты знаешь и ее причину, — заметил Лукас.

Стало быть, Адаму рассказали о том, что случилось между ним и Вивекой шестнадцать лет назад. Он знал все — и успел сделать вывод, что Лукас не станет слушать рассуждения Вивеки, проигнорирует ее попытки объясниться, просто не поверив ни единому слову.

— Да. — Адам многозначительно понизил голос. — Я знаю причину. И я надеюсь, тебе известно, что мы узнали про родство Вивеки и Брэндона уже после того, как они с Марианной стали близкими подругами. И это открытие далось нам нелегко. Мы постарались выдержать. Все мы. Включая и Фрэн. И Джона. Что подводит меня к следующему пункту: Джон и… Гален.

— Джон и Гален? — «Причем здесь Джон и Гален?»

— И Марианна. Наверное, ты помнишь — последний раз Марианна вела новости перед Днем благодарения.

— Да, — подтвердил Лукас. Он заставил себя просмотреть этот выпуск от начала до конца и не мог не отдать должное отваге и стойкости женщины, с которой дружил в детстве.

— Марианна настаивала на продолжении своей работы, хотя многие считали это невозможным, а в ее состоянии еще и вредным. Все мы боялись, что она не переживет того уикенда. Мы с Фрэн решили провести выходные у Марианны и Джона. Она захотела посмотреть телевизор, вероятно, стремясь отвлечься и, может, даже в какой-то степени укрыться от наших испуганных взглядов. Долго перескакивала с канала на канал, пока не попала на «Судебные новости». Вряд ли то дело «Северная Каролина против Вернона» было подходящей темой для праздничной передачи, но все мы не заметили, как увлеклись, и стали следить за делом — вместо того чтобы приглядывать за Марианной. Когда же мы отворачивались от экрана, то видели перед собой пусть мрачное, но чудо — последнюю вспышку жизни. Она прожила еще две недели. «Северная Каролина против Вернона» продлила Марианне жизнь, отвлекла ее, сделала довольной. Репортаж и репортер, которая его делала…

— Гален?

— Гален. — Адам нахмурился и тихо закончил: — Марианны не стало, как только был объявлен приговор.

— И Гален была названа как ее преемница для «Кей-Кор»? — также тихо спросил Лукас.

— Честное слово, я не знаю. Но не сомневаюсь в том, что Джон принял решение взять Гален на работу под влиянием чувства.

— И ошибся?

Адам тяжело вздохнул:

— Скажем так — пошел на неоправданный риск. Гален была репортером, но не более того. Она привыкла работать по горячим следам и освещать не больше одной темы в выпуске.

— Успешно?

— Не то слово. Ей не было равных — как репортеру из зала суда.

— А ей известно, как она оказалась здесь? Что она значила для Марианны?

— Не думаю. Во всяком случае, уж я-то точно об этом не говорил, и сильно сомневаюсь, что ее просветили Вивека или Джон. Гален и так едва выдерживает груз ответственности, к которой не привыкла.

— Когда ты в последний раз говорил с Джоном?

— Вчера утром.

— И с тех пор вы не виделись? Насколько я могу судить, вам с Вивекой стало известно о звонке убийцы сразу после того, как он оставил сообщение для ночного оператора на «Кей-Кор»?

— Да. Нам о нем сообщили сразу.

— Значит, учитывая содержание беседы с Женским Убийцей и желание Джона сделать из Гален телезвезду, я могу прийти к выводу, что вы поспешили сообщить ему эту новость?

— Я попытался, — несколько неуверенно признался Адам. — Мы с Вив пытались к нему дозвониться. Но прошлой ночью Джона не оказалось дома, или он не отвечал на телефонные звонки.

«Или на звонки в дверь», — закончил Лукас про себя. Он и сам делал попытку связаться с Джоном Маклейном. Им требовалось поговорить с глазу на глаз. Лейтенант хотел видеть лицо человека, который всего за несколько часов до того, как Гален позвонил серийный убийца, казался разочарованным, а не довольным тем, что она собирается оставить студию.

— И, — продолжал тем временем Адам, — сегодня он еще не появлялся в студии, во всяком случае, я его не видел.

— Где он может быть сейчас?

— Понятия не имею. — Слова Адама падали тяжело, как камни. — Джону сейчас не позавидуешь, Лукас. После всего, через что он прошел в своей жизни, ему не удалось сохранить единственное действительно дорогое — Марианну. Эта смерть надломила его. Честное слово. Только, в отличие от Фрэн, Джон не отдает себе отчет в том, насколько он сейчас слаб на самом деле. Хотя вряд ли от него стоит ожидать поведения, подобного поведению Фрэн.

— То есть?

— То есть спать круглые сутки. Большинство специалистов считают сон самым эффективным средством лечения душевных травм такого рода. Ведь подсознание работает даже во сне, пусть и навеянном транквилизаторами, и мало-помалу заставляет нас примириться с утратой, принять ее, захотеть жить дальше. Конечно, в каком-то смысле это можно считать бегством от самого себя, а Фрэн никогда не была трусихой, и поначалу она пыталась сопротивляться. Но в конце концов Бринн удалось убедить ее… — Тут Адам снова помрачнел и замялся. — Бринн лечила Марианну, и после ее гибели не стала исчезать из нашей жизни. Она старалась поддержать Фрэн — как специалист и как подруга. Фрэн до сих пор не знает, что ее убили. Она вообще проспала весь этот ужас и ничего не знает про убийства. Может быть, — грустно заключил Адам, — ее сон действительно стоит считать благословением свыше.

— Да, — Лукас кивнул, — может быть.

— Во всяком случае, на протяжении всех шести недель со смерти Марианны Джон наотрез отказывается от любой попытки его поддержать. По-моему, он окончательно утратил способность спать, и вряд ли ему удалось найти какой-либо иной способ сбежать от действительности — хотя он… то и дело исчезает.

— Исчезает?

— Да, по нескольку часов.

— Как по-твоему, что он почувствует, если Гален уйдет?

— Уйдет?.. В каком смысле?

— Уйдет с «Кей-Кор».

— Ох… — вырвалось у Адама. Он ошеломленно потряс головой, словно отрицал саму возможность такого поступка. — Он почувствует, как будто потерял Марианну. Во второй раз.

— Джона нет?

— Нет, — подтвердила Вивека сегодня в студию.

— Он не придет.

Лукас выжидательно молчал.

Однако его собеседница явно не стремилась продолжать разговор.

— Ну, Вивека, и чего ты от меня хотела?

— Это мой вопрос, Лукас. «Кей-Кор» готов оказать любую помощь в поимке преступника.

— И тем самым еще выше поднять свой рейтинг?

— Не буду отрицать. Разве это запрещено законом? В итоге мы все останемся в выигрыше — при условии, что ты не собираешься все нам испортить, как делал это раньше.

— Поосторожнее, Вивека!

Фраза прозвучала почти грубо, вновь пробуждая те же чувства, какие обуревали их морозной осенней ночью шестнадцать лет назад.

— А ведь у нас неплохо получалось, признайся, Лукас? У меня до сих пор не укладывается в голове, что у тебя хватило смелости вытащить ту историю наружу, чтобы… — …чтобы ты стала тем, кем стала?

— А чем я тебе не нравлюсь, Лукас? Тем, что до сих пор привязана к этой семье? Ты же сам предан им по-прежнему, так какого черта цепляешься ко мне? — Раздражение и вызов в голосе Вивеки неожиданно сменились вкрадчивым, игривым тоном: — А ведь мне тогда удалось тебя завести? Ну же, признайся! Мы были тогда на волосок от того, чтобы закончить в постели?

Но Лукас Хантер не собирался ни в чем признаваться.

— И что с того, Вивека? В тот уик-энд ты пыталась заставить меня забыть, что в понедельник будут слушать дело Брэндона?

Его откровенный скептицизм спровоцировал новую вспышку ярости. И хотя Вивека прекрасно понимала, что следует держать себя в руках, ее ответ прозвучал как шипение разозленной кошки:

— Да!

— А когда ты поняла, что просчиталась?

— Так ты был уверен в этом с самого начала? — По его равнодушному взгляду она сама угадала ответ. Лукас всегда относился к ней как к шлюхе. — Тебе до сих пор интересно, что я собиралась предпринять?

— Конечно.

— Почему бы и нет? — Она презрительно повела плечами. — У меня было припасено немного кислоты.

— Кислоты? Для моей глотки или для глаз?

— Для твоих мозгов, Лукас. Это был ЛСД.

Он едва не улыбнулся, услышав про наркотик. ЛСД почти не действовал на него, особенно в те годы, когда он учился в колледже и подвергал свой рассудок и тело гораздо более серьезным испытаниям.

Вивека приободрилась, заметив этот проблеск улыбки в его глазах.

— А ведь мы могли стать отличной парой, Лукас! Да ты и сам это знаешь!

— Я знаю одно: мне было двадцать лет, я был обкурен и пьян. Меня устроила бы любая женщина.

«Ублюдок!» — чуть не взорвалась Вивека.

— Так же как и сейчас, верно? И именно поэтому у Женского Убийцы такой богатый выбор?

Его лицо изменилось едва уловимо, но Вивека успела это заметить. И похолодела от страха. В этот миг вполне можно было решить, что Лукас Хантер сам убивает своих любовниц, если бы не его железное алиби. Ведь он находился в Австралии.

— Давай договоримся раз и навсегда, Вивека. С этой минуты только я имею право решать, что пойдет в эфир, и сообщать об этом я буду только Гален. Сегодня не позднее трех часов я передам ей информацию для вечернего выпуска новостей. Далее, никакого интервью с Брэндоном не состоится.

Вивека воздела к потолку свои холеные, с идеальным маникюром руки:

— Лукас, ты хотя бы слышал о Первой поправке к Конституции? Впрочем, для тебя это наверняка пустой звук! Очередная глупость, выдуманная нерадивыми колонистами!

— Первая поправка тут ни причем.

— Ты хочешь сказать, что все обстоит гораздо хуже? Что Лукас Хантер руководствуется собственными понятиями о законе? И, согласно им, Брэндону суждено до конца дней оставаться за решеткой?

«Нет, — подумал Лукас. — Согласно моим понятиям о законе, Брэндона Кристиансона следовало бы казнить».

— Я выставляю свои требования не как частное лицо, а как уполномоченный по особо важным делам. Пока «Кей-Кор» служит рупором манхэттенскому Женскому Убийце, студия не имеет права приглашать в гости еще одного преступника.

— Но мой брат никого не убивал! Лукас, это же был несчастный случай! Случай!!!

— Что ты называешь случаем, Вивека? Изнасилование и убийство двенадцатилетней девочки? — Лукас говорил бесцветным, леденящим голосом, голосом самой смерти. — Дженни погибла от рук Брэндона. Он давно хотел ее убить. И успел все продумать.

— Ну и черт с тобой! Валяй, продолжай верить в то, что сам вбил себе в башку! Ты всегда так делал!

— В это поверили и Марианна, и Фрэн. Они тоже были там, Вивека, в ту зиму, в Чатсуорте. Они с Дженни были лучшими подружками и знали, что сделал Брэндон. И позволь заверить тебя: никто из них до сих пор не забыл тот ужас. И если слова о привязанности к Марианне и Фрэн для тебя не пустой звук — Брэндон Кристиансон никогда в жизни не перешагнет порог «Кей-Кор».

Вивека знала, что он прав. Это и выводило ее из себя и в то же время приятно щекотало нервы — ведь приходилось выбирать между двумя привязанностями: к кровному родственнику, Брэндону, и к друзьям по работе: Марианне, Фрэн, Адаму, Джону… в особенности к Джону!

И когда наступит час выбора… если он наступит. Вивека предпочитала «если» и старалась забыть «когда». Брэндон уже не раз уверял ее в готовности предстать перед миллионами своих восторженных читателей, чтобы раскрыть тайну, окутывающую его личность и прошлое, включая даже ту трагедию, стоившую Дженни жизни. Брэндона нисколько не смущали последствия такой откровенности. Он твердо верил, его книгу будут читать и восторгаться ею по-прежнему, если не больше. Впрочем, Вивека в этом также не сомневалась.

Брэндон, правда, хотел, чтобы это интервью в прямом эфире вела сама Вивека. Он собирался облагодетельствовать сестру. А заодно и «Кей-Кор». Но Вивека слишком хорошо себя знала и боялась, что в момент выбора она отдаст предпочтение друзьям, горячо поблагодарит Брэндона — и откажется от такой чести».

Лукас был прав. Но Вивека никогда не призналась бы в этом вслух. И уж тем более перед ним.

— А ты по-прежнему не умеешь прощать, не так ли? — Ее вопрос прозвучал издевкой.

— Нет, если речь идет о том, что не подлежит прощению.

— Говорят, время лечит раны?

— Чушь.

— Вряд ли это можно назвать серьезным доводом против интервью с Брэндоном.

— По городу бродит маньяк, Вивека, и одного этого повода более чем достаточно. Женскому Убийце приспичило стать единственным и неповторимым злодеем на весь Манхэттен. И любая попытка отвлечь от него внимание — особенно интервью с другим убийцей — неизбежно спровоцирует новую жестокость. А то, как ведут себя его потенциальные жертвы…

— То есть твои бабы!

У него снова закаменело лицо. Но голос оставался спокойным.

— Я вынужден настаивать на том, чтобы любое упоминание о Брэндоне Кристиансоне было отложено до того времени, пока это чудовище не окажется за решеткой или не получит пулю в лоб.

— Договорились! — раздался от дверей знакомый голос.

— Джон… — выдохнула Вивека. И тут же затараторила, путаясь в словах: — Послушай, я ведь ничего такого Брэндону не обещала! Честное слово! Я просто намекнула, что у меня возникла такая мысль. Неужели я бы стала договариваться о таких вещах, не обсудив их с тобой? Ты же меня знаешь!

— Да, Вив. Я тебя знаю.

Он попытался ей улыбнуться. Вышло жалкое подобие нормальной человеческой улыбки, легкое подрагивание губ на осунувшемся бледном лице прежнего Джона Маклейна.

Адам говорил правду. Джон едва сумел пережить гибель своей жены. Хотя скорее всего он так ее и не пережил.

— Здравствуй, Джон.

— Лукас! Я… я прочел твое письмо с соболезнованиями… оно здорово меня поддержало. Но ты так об этом и не узнал? Мне давно следовало написать ответ!

Разве на письмо с соболезнованиями полагается отвечать письмом с благодарностями? Лукас никогда не разбирался в тонкостях этикета. Но понимал, что это не тот промах, за который Джон Маклейн продолжает казнить себя на протяжении последних недель. Его убивает совершенно иное.

— В этом нет никакой нужды, Джон!

— Ну… Спасибо.

— Не за что. — Лицо Лукаса не дрогнуло, и голос не изменился в отличие от темы разговора, принявшей неожиданное направление. — Похоже, что Гален все-таки останется на «Кей-Кор».

— Останется на «Кей-Кор»?.. — ошалело переспросила Вивека.

— Стало быть, она тебе рассказала. — Джон спокойно смотрел в лицо лейтенанта припухшими от бессонницы глазами.

Лукас, в свою очередь, разглядывал человека, потерявшего все, что ему было дорого в жизни. Во всяком случае, он искренне верил в это вплоть до вчерашнего вечера, когда женщина, избранная предсмертной волей его жены, сообщила о своем намерении уйти.

— Да, Джон, — отвечал Лукас. — Она рассказала.

Глава 10

Дом, в котором жил Лукас, выглядел легким, изящным, устремленным вверх, и возносился к манхэттенским небесам на целых двадцать два этажа. Однако даже беглый взгляд на вход заставлял забыть об изяществе. Слишком мрачно смотрелась стальная дверь, врезанная в толщу полированного гранита.

Гален тут же решила, что видит перед собой дверь для слуг. Из чего вытекало наличие интеркома, видеокамеры и роскошной панели с именами жильцов, отделанной тяжелой бронзой. Среди них она быстро нашла надпись «Хантер Л.». Наверное, ей стоит поискать другой вход, с лестницей и колоннами, со швейцаром в красивой ливрее, расположившимся среди мрамора и зеркал необъятного вестибюля, на который можно поглазеть сквозь толстое стекло.

Гален уже повернулась, собираясь обойти здание кругом, как вдруг стальная дверь открылась. И ей навстречу шагнул сам «Хантер Л.». С таким видом, словно он тоже был сделан из гранита и стали.

— Вы сразу меня нашли?

— Да.

Можно подумать, он об этом не знает! Ведь сам обещал, что каждый ее шаг за пределами студии будет охраняться и протоколироваться. Наверное, лейтенант давно получил сообщение по радио: «За ней все чисто, сэр! Она на подходе!»

— Я просто не знала, тот ли это вход.

— Здесь только один вход. Прошу.

Она наконец смогла разглядеть вестибюль, надежно укрытый от любопытных зевак с улицы за гранитными стенами. Он был обставлен со вкусом, говорившим о прочном, устойчивом достатке здешних жильцов. Ничего кричащего, свойственного недавно обогатившимся, и тем не менее роскошно. Лукас кивнул в сторону самого дальнего лифта, блестевшего полированной бронзой.

Внутри не оказалось ни одной кнопки или иного приспособления для выбора нужного этажа. Так хозяева самых шикарных ресторанов составляют меню, никогда не указывая цену блюд. Этот лифт являлся эксклюзивным экземпляром для уникального клиента.

Апартаменты Лукаса Хантера располагались на двадцать втором этаже. Вернее, они и были двадцать вторым этажом.

Бронзовые двери персонального лифта распахнулись в гулкое прохладное пространство гостиной, столовой и кухни, объединенных в одно помещение. Взгляд поражала царившая повсюду незапятнанная белизна, нарушаемая лишь блеском посуды на кухонных полках.

Засилье белого цвета не раздражало, наоборот, его нетронутая чистота внушала Гален покой и умиротворение, какие охватывают при взгляде на свежевыпавший снег.

— Как здесь красиво, — тихо выдохнула Гален, пока Лукас помогал ей снять пальто. — И спокойно.

— Рад, что вам понравилось. Надеюсь, вы будете чувствовать себя как дома.

«Как дома?! Наедине с тобой?»

— Конечно!

— Между прочим, врете вы не очень-то убедительно.

— Да. Я знаю.

— Гален, это был комплимент.

Ах вот как! Ну что ж, может, и правда лучше позабыть о глупой вежливости и быть честной до конца? Признаться ему в том, что на протяжении целых десяти лет она не делила свое жилье ни с единой живой душой? Гален уже открыла рот, собираясь рассказать об этом, но Лукас ее перебил:

— Это наверняка будет несколько неловко для нас обоих. Я привык жить один — да и вы, похоже, тоже. Но тут уж ничего не изменишь. Нас свели слишком серьезные события. Надеюсь, вы так же, как и я, согласны ради этого немного потерпеть.

— Безусловно!

— Тогда давайте постараемся по возможности облегчить себе жизнь. Например, будем относиться ко всему этому просто как к приключению.

Гален перестала разглядывать «снежную долину» высоко над городом, принадлежавшую человеку, только что признавшемуся в своей привычке к одиночеству, и перевела взгляд на ее хозяина, испытавшего близость с самыми роскошными женщинами города и избравшего для своего дома эту целомудренную чистоту.

Но сегодня убийца лишил права выбора их обоих.

— Вы смотрите на это как на приключение?

— Да. А почему бы и нет?

Приключение с ним. А почему бы и нет? Ну хотя бы потому, что приключение приключению рознь. К примеру, кое-кто мог бы назвать хорошим приключением трансатлантическое плавание на борту корабля «Титаник»… Если бы по пути не приключился какой-то там айсберг.

А как насчет перспективы пожить в этой снежной берлоге на пару с лейтенантом Хантером? Тут тебе и приключение, и айсберг. Лукас сам по себе и то и другое.

Гален почувствовала, как ее охватывает нервная дрожь. Неужели это холод коварной Атлантики? Или едва ощутимая ласка льдистых глаз? Ни то, ни другое не сулило ничего хорошего. И все же она набралась отваги и улыбнулась:

— А почему бы и нет?

— Вот и отлично. Я подумал, вы предпочтете расположиться вот здесь.

«Вот здесь» означало кусок белой равнины, именуемый гостиной. А что означало «расположиться»?..

И тут Гален все стало ясно. Вот они, ее коробки с этикетками: «Куклы», «Отрезы», «Лоскутки», «Нитки». Лукас поставил их посреди снежного ковра. Рядом с ними пристроились оба утюга: большой и маленький, как мамаша с детенышем.

— Вы здесь только что все убрали.

— Неужели?

— А разве вы не убирались после того, как доставили коробки? — И после того, как переставили мебель так, как она располагалась в ее квартире (правда, Гален заметила это только сейчас).

Не зря Поль старался предупредить ее, что в своей охоте за чудовищем Лукас Хантер не остановится ни перед чем, пойдет на любые жертвы, включая перестановку мебели… и уборку.

— А как вы догадались, что это сделал именно я?

— Всего лишь по отпечаткам пальцев, лейтенант.

— Ага. — Неотразимый сыщик откинул голову и смерил Гален пронзительным взглядом. — И кое-каким мелочам.

— Да, — призналась она. — Профессиональная горничная или экономка, работающая в таком роскошном доме, как этот, расставила бы мебель более симметрично.

— Симметрично?

— В смысле геометрии. Она — или он — расположили бы все по углам квадрата, треугольника или ромба.

— Из вас выйдет отличный сыщик, мисс Чандлер.

— На самом деле, лейтенант Хантер, из меня вышла бы классная экономка. Вот где мои достижения действительно заслуживали похвалу.

— И что бы вы предложили мне по части обстановки?

— Тут надо сперва подумать!

И Гален снова обвела взглядом снежный простор гостиной, мысленно представляя себе зимние забавы: дети лепят снеговиков, на застывшем пруду мелькают конькобежцы, где-то вдалеке с горы катятся салазки, и лошадь везет сани с седоками прямо перед ней. Смешная, беззаботная картинка тут же наполнилась собственной жизнью. Но Гален решила, что сделала ее слишком сумбурной. Это бьющее через край веселье никак не вязалось с первозданной белизной комнаты.

Да и кто осмелится нарушить сокровенный покой, окружающий пантеру в ее собственном логове?

— Ну, для начала, — наконец решилась она, — я бы еще раз все убрала — так же как это сделали вы — и поставила бы пару-тройку снежных ангелов.

Они могли бы слепить эти фигурки сами. Полупрозрачных, воздушных и легких — она. Основательных, сильных, способных защитить — Лукас.

— Не стесняйтесь, — попросил он таким голосом, что Гален невольно перевела взгляд со снежной белизны на его лицо… отчего все в ней сладко заныло от неожиданной, неведомой прежде боли, порожденной восторгом и ужасом.

— Может быть, пока остановимся на том, что гостиную оживят куклы Барби? — прошептала она непослушными губами.

«Это будет очень мило», — мелькнула у него в голове удивительно теплая мысль.

Еще утром, когда он привез ее коробки, ему так захотелось поскорее увидеть, как Гален расположится в гостиной со своим шитьем, что Лукас готов был вытряхнуть их содержимое прямо на ковер, чтобы помешать ей унести шитье к себе в спальню. Лишь бы она оставалась здесь. Лишь бы не отгораживалась от него.

— Мне будет действительно приятно, если вам захочется расположиться здесь, — это прозвучало как ласковый приказ. Или как мольба.

— Хорошо, — уступила Гален и смущенно добавила: — Я буду шить здесь. Но с условием, что вы сразу скажете, когда приключение станет слишком утомительным.

— Согласен. — «Хотя этого не случится никогда!» — Кстати, как искательнице приключений вам необходимо знать, каким запасом провианта мы располагаем. У вас дома я позволил себе ознакомиться с содержанием холодильника.

— И он оказался пуст.

— Почти.

— Не считая засохших крошек сыра.

— Точно так же, как и в моем. Но я решил, что нужно сделать запасы. Пойдемте.

Гален последовала за хозяином на кухню, где на сверкающем белизной постаменте красовался холодильник, выполненный в виде старинного буфета. В нем было предусмотрено буквально все: даже специальные гнезда для баночек черной икры. Имелась и морозильная камера с еще более обильными припасами.

— А кроме того, мы можем заказывать обеды на дом. — И Лукас протянул ей пачку ресторанных меню. Все они принадлежали самым шикарным заведениям Манхэттена, где не положено упоминать о ценах — во всяком случае, в тех экземплярах, которые подают дамам.

Дамам Лукаса.

И теперь лейтенант предлагал ей заказать на дом обед от Джин-Джорджа. Или от «Ле Цирк», или из «Кафе художников». Уникальное обслуживание для особого клиента, хозяина пентхауса[6]. А почему бы и нет?

— Хотите, позвоним прямо сейчас? Если, конечно, — мягко добавил он, — вы не слишком устали.

— Вот именно — устала. Мне вполне хватит одного из этих холодных завтраков и чашки чаю. Надеюсь, вам это не помешает поступить по своему усмотрению… — Гален неопределенно пожала плечами.

— Нисколько, — улыбнулся Лукас. — А пока позвольте закончить нашу экскурсию. После чего вы сможете спокойно заняться холодным завтраком с чаем и разобрать вещи.

Второе крыло пентхауса составляли пять комнат. Две, с плотно закрытыми дверями, находились на противоположных концах длинного коридора. Три другие, чьи двери оставались полуоткрыты, располагались в промежутке.

Первые две из незапертых комнат оказались совершенно пустыми, застланными снежно-белыми пушистыми коврами. На пороге третьей Лукас остановился и широко распахнул дверь, молча предлагая гостье войти внутрь.

Здесь тоже имелся чистый белый ковер. Однако оттенок у ворса был немного другим. И совсем не ощущалось того покоя и умиротворенности, что царили в остальных комнатах.

Самую большую стену закрывала необъятных размеров карта Манхэттена — мечта любого туриста. И повсюду лежали папки с документами, аккуратно помеченные этикетками четырех разных цветов. Гален предположила, что это сделал кто-то из полицейских чинов, занимавшийся делами Жен — фешенебельная квартира на крыше невского Убийцы. Папки, относящиеся к Кей, были зелеными, к Монике — фиолетовыми, к Марсии — золотисто-желтыми, а к Бринн — ярко-алыми, цвета свежепролитой крови.

— Оружейная комната, — пробормотала Гален, не спеша рассматривая все вокруг.

И действительно, помещение больше всего напоминало военный штаб, командный пост под самым небом, откуда лейтенант Лукас Хантер отдавал приказы своим подчиненным и где он вел свою собственную, скрытую от остальных битву с жестоким убийцей.

На огромной карте сверкали серебром четыре большие булавки. Ими Лукас отметил, где жили жертвы и где они приняли свою смерть. На бумаге мрачно чернело пятое отверстие. Однако булавки там не оказалось.

Гален провела пальцем по проколу, сделанному на изображении многоквартирного дома, в котором до сих пор жила сама, в шести кварталах отсюда.

— Вы ничего не упускаете, — не в силах оторвать взгляд от маленькой черной точки, тихо произнесла она. — Ищете мотив?

— Да.

— Но он же сам сказал, что выбрал меня исключительно из жалости после провала в качестве ведущей.

— Это все слова.

Гален посмотрела на Лукаса и наткнулась на непроницаемый холодный взгляд серых глаз.

— Но вполне возможно, этот тип умеет отлично врать. — «Так же, как и ты!»

— Возможно.

Гален отвернулась и снова обвела глазами стопки разноцветных папок с аккуратными этикетками. Наверняка в них содержатся копии настоящих полицейских отчетов обо всех убийствах.

— Я считаю, что все отчеты — кроме разве что дела Бринн — должны быть загнаны в электронную базу данных.

— Да.

— Но вы все равно не доверяете компьютерам? — Что за глупый вопрос! Согласно статьям. Розалин Сент-Джон, Лукас Хантер является совладельцем самых процветающих электронных компаний. И компьютеры давно и прочно вошли в его жизнь. Надежные, незаменимые. — Вы предпочитаете лично просматривать все документы и отчеты на тот случай, если сумеете найти — или даже почувствовать — что-то упущенное другими?

— На случай если сумею что-то найти, — уточнил Лукас. — Я ведь говорил вам сегодня, что моя способность почувствовать связь с убийцей слишком непредсказуема. Черная магия не может заменить рутинную работу сыщика.

«Черная магия…» — повторила про себя Гален. Его способность разговаривать с самим дьяволом, сомнительный дар, который разным образом можно считать и проклятием.

Вот уже во второй раз за этот день она слышит о двойственности его таланта. Лукас не умеет призывать дьявола по собственной воле и не в силах взять проклятие под контроль. Дьявол врывается в его рассудок неожиданно, повинуясь капризу, прихоти убийцы. И понимание этого заставляло Лукаса на протяжении всех прошедших лет вести одинокую битву и терпеть пытку одиночеством.

Но сегодня все изменилось.

Он сам сказал, что нуждается в ее помощи.

— А мне можно заглянуть в ваши папки?

— Конечно — я даже считаю это полезным. У вас свой взгляд на многие вещи. — Тут он замялся и добавил: — Вот только вряд ли стоит рассматривать фотоснимки. Увидев однажды, вы уже вряд ли сможете их забыть. Они постоянно будут маячить перед глазами, а ведь вам еще предстоит с ним говорить и даже заигрывать и болтать о пустяках.

Болтать? Заигрывать? К примеру, обмениваться свежими анекдотами и глупо хихикать в трубку? Нет, это не для Гален! Она вообще не умеет заигрывать с мужчинами. И фотографии тут ни при чем.

— Но вы сами видели эти снимки? — Еще бы, он наверняка изучил их во всех подробностях! И Гален подумала о том, что вплоть до сегодняшнего дня, когда ему пришлось подготовить свою оружейную к ее приходу, снежно-белые стены этой комнаты скорее всего покрывали глянцевые изображения его погибших любовниц. Мертвых женщин с перерезанным горлом, с алым крестом на груди и проколотыми глазами.

— Это часть моей работы, — пожал плечами Лукас.

— Но теперь и моей тоже! И если я не смогу взглянуть на них из-за того, как жутко он обошелся с ними после смерти, у меня могут возникнуть мысли, что они сами выглядели чудовищно. — «Эти удивительные женщины, которых ты когда-то любил…»

— Гален, речь идет лишь об одном чудовище.

— И если я увижу фотографии, то скорее всего еще сильнее захочу до него добраться.

— Вот как? Вам требуется дополнительный стимул? Разве одного факта совершенных убийств не довольно?

— Конечно, довольно! Просто мне кажется, что…

— Нет, — решительно отчеканил он. — Гален, ваша работа заключается исключительно в том, чтобы говорить с ним по телефону.

— И она начнется прямо сегодня?

— Вряд ли.

— Но вы можете хотя бы примерно предсказать время?

— В ночь на воскресенье, в три тринадцать. — Его губы тронула едва заметная улыбка. — Между прочим, неплохая идея.

— Потому что в это время была убита Бринн? Или вы чувствуете…

— Да.

Гален не смогла сдержать дрожи — первобытной, животной дрожи, охватившей ее совершенно неожиданно. И Лукас тут же отступил как можно дальше. Он не сделал для этого ни единого шага. Просто еще глубже ушел в себя, в ту мрачную бездну, из которой к нему являлись дьявольская жажда крови и смерти.

— Давайте я лучше покажу вашу спальню.

Выходя из оружейной, Лукас махнул рукой на запертые двойные двери комнаты справа:

— Я буду там. А вы здесь.

Здесь. То есть на противоположном конце коридора. Если бы они снимали самые роскошные апартаменты в пятизвездочном отеле, где каждому полагается по отдельной спальне, и то их комнаты находились бы намного ближе.

Гален едва дотащилась до своей спальни, как будто увязала по колено в глубоком снегу.

Но за порогом ее ожидал сюрприз — настоящая апрельская оттепель. Глаз приятно ласкали яркие оттенки розового и голубого, удивительным образом напоминающие наряд, в котором Гален ходила вчера дома.

Весеннее буйство красок моментально согрело зябкий январский день. Он нарочно подбирал эти тона, создавая для нее весну. Поразительно, как за один день можно было сотворить такое чудо. Но Лукасу это удалось. Ради нее. Для того чтобы ей было легко и удобно. Очарованной, ей проще будет пускаться на поиски приключений и играть в прятки со смертью.

Гален не могло не пленить это созданное специально для нее убежище. Она без конца любовалась и кроватью под гиацинтовым балдахином, и мягкими креслами с голубой обивкой, и мраморной ванной, над которой висели мохнатые полотенца лилового, розового и бежевого цветов.

«Лукас Хантер не остановится ни перед чем! Он рискнет чем угодно и кем угодно, лишь бы добраться до убийцы!» В ее памяти снова и снова тревожно звенели слова Поля.

Чем угодно… очарованием и уютом этой спальни. Кем угодно… то есть ею, Гален.

Поль говорил ей чистую правду.

Но была и другая правда, о которой Гален сказала вслух:

— Здесь очень мило.

— Эта комната похожа на вас.

Голос Лукаса звучал задумчиво. Возможно, сейчас он сказал правду? Кто знает?

Кто вообще может знать, что у него на уме?

Гален вдруг ужасно смутилась и потупилась. Ее взгляд наткнулся на единственный в комнате телефонный аппарат. Она сразу узнала свой голубой портативный телефон.

Во всех остальных комнатах их было по два — белый и голубой, — снабженных наушниками для прослушивания разговоров. Но здесь, в ее спальне, оставался только один — голубой.

— Звонки на мой прежний номер пойдут на голубой аппарат, — догадалась Гален. И мысленно продолжила: «А звонки на твой номер пойдут на белый — в зимнюю стужу, в холод и лед — как всегда!»

— Да. Запись, а заодно и попытки отследить звонок, будут начинаться автоматически после первого гудка — вы даже не успеете поднять трубку.

— Хитро придумано.

— Это необходимо.

— А наушники?

— Так я тоже смогу услышать разговор. Они также включаются автоматически и совершенно бесшумно. В трубке не будет никаких щелчков и потрескиваний.

— Еще хитрее, — пробормотала Гален. — Но ведь он все равно знает, что вы будете нас слушать, правда?

— Да. Он знает.

— И все же не станет говорить с вами напрямую.

— Вряд ли он снизойдет до меня, — сдержанно подтвердил Лукас, хотя подозревал, что дело вовсе не в этом. Просто убийца еще не наигрался с Гален Чандлер, не упился своей властью над ее словами и поступками. — Есть еще одна вещь, Гален. Я думаю, что мне лучше всего находиться рядом с вами во время ваших разговоров.

— Чтобы вы в случае необходимости могли мне подсказать?

— Нет. Особенно поначалу вам лучше полагаться на себя. Может быть, позднее я и попрошу вас упомянуть о каких-то вещах, чтобы проследить за его реакцией. Но в данный момент я руководствуюсь только тем чувством, которому волей-неволей приходится доверять, — что чем ближе я окажусь к вам, тем ближе сумею подобраться к нему.

— Так что, — продолжал он свои наставления, — вам придется вести беседу так, как будто меня здесь нет. Без этого не обойтись. Обещаю постараться не отвлекать вас от разговора.

Гален живо представила себе, как это будет выглядеть. Женский Убийца звонит среди ночи, ровно в 3.13. Она просыпается, вскакивает с кровати и опрометью мчится к Лукасу, не успев надеть тапочки и застегивая на ходу халат.

Нет, стойте, стойте! Женскому Убийце не придется ее будить. О каком сне может идти речь — даже в объятиях этой голубой гавани, — если в одной квартире с ней находится Лукас?

Да она вообще вряд ли заставит себя сомкнуть глаза, охваченная таким возбуждением и страхом… когда все внутри замирает и трепещет, потому как она сама не знает, смеяться ей или плакать, распевать песни или расстаться с жизнью.

А может, ей просто хочется танцевать?

Да, танцевать ей хотелось больше всего... Танцевать с ним.

Глава 11

И все же Гален заснула, провалилась в глубокий, безмятежный сон без сновидений — так спит человек, который чувствует себя в полной безопасности. Когда ему нечего бояться.

А Лукасу было не до сна. Он снова и снова вчитывался в полицейские отчеты и всматривался в изображения изувеченных тел Моники, Кей, Марсии и Бринн, оживляя в памяти картины давно утраченного прошлого.

И все это время Лукас ни на минуту не мог забыть о Гален, спящей здесь, в его доме, в спальне на другом конце коридора. Ее присутствие рождало сладкую, непривычную тревогу от того, что он не один в своем снежном логове, которое он никогда и ни с кем не делил. И не испытывал такого желания.

Потому что не чувствовал себя одиноким.

Вплоть до последнего времени.

И Лукас снова и снова старался подавить в себе эту рвущуюся наружу смесь восторга и страха перед неизвестностью. У него даже возникло чувство, словно Гален зовет его из своих снов, будто хочет разделить с ним первозданный покой и уют, царившие в голубой спальне.

В конце концов Лукас сдался и улегся в свою постель, где заснул, убаюканный обещанием новых снов, хотя внутренне был готов переживать свои обычные кошмары: жуткую смесь из виденных им преступлений, замешанную на трупах и крови невинных жертв.

Но этой ночью его поджидал новый ужас. Они с Гален находились здесь, в пентхаусе. Но кроме них, был кто-то еще. Или он ошибся и здесь никого не было?

Нет, все верно. К нему в квартиру проник убийца. Теперь Лукас знал это наверняка. Но на какой-то бесконечный миг Лукас не мог отделаться от ощущения, будто они составляют с этим типом единое целое. Лукас словно слился с маньяком, чувствовал тяжкие толчки его сердца, его неутоленную страсть, видел свою квартиру его глазами, и вот наконец — наконец! — увидел перед собой чужую руку. Руку убийцы, а не свою собственную.

И эта рука сжимала тяжелый нож, отполированный, хищно сверкающий острым лезвием, причем и руку, и оружие вело желание кромсать беспомощное тело Гален, изуродовать эту плоть до неузнаваемости, еще сильнее, ибо на снежной белизне ковра уже сверкали россыпи ярких алых пятен.

Разбросанные повсюду Барби тоже покрывала кровь. А еще они были раздеты догола. И бесстыжая кукольная нагота резала глаз, несмотря на потоки крови, почти полностью укутавшие их жутким алым покрывалом.

Гален тоже была раздета. Но у нее почему-то оказались длинные распущенные волосы, и этот ослепительный поток; живого рыжего пламени так привлекал к себе взор, что Лукас не сразу обратил внимание на ее наготу. Она так старалась укрыться под этой вуалью из теплой волнистой меди, словно соблюдение приличий было для нее важнее крови, текущей из ран на груди и на шее.

И из ее глаз.

Даже стараясь спастись, она продолжала пытаться соблюсти эти приличия.

Вот наконец двери лифта. Еще миг — и она окажется на свободе.

Но бронзовые двери и не подумали распахнуться! Несмотря на все ее отчаянные просьбы и мольбы.

И снова она вынуждена была искать спасения в бегстве. Поиск выхода привел ее на кухню. Но это была не его кухня: какая-то жалкая каморка, оказавшаяся для Гален ловушкой. Мышеловка цвета авокадо, в которой не осталось ничего от снежной белизны и сверкающей стали полок, все стало тусклым и серым.

Нет, все же что-то сверкнуло, привлекая взгляд. Мясницкий разделочный нож на полке над раковиной.

Гален заметила оружие. Маньяк и Лукас, смотревший его глазами, — тоже.

И убийца был готов позволить Гален схватить сверкающий нож и даже пустить его в дело, чтобы она поступила с ним так же, как намеревался поступить с ней он.

«В глаза, в глаза! — повторяло чудовище. — Ну же, ударь меня в глаза!»

Лукас видел нерешительность Гален, борьбу между ужасом и искушением выполнить жуткую просьбу, а в следующий миг услышал ее крик: «Нет! Нет!» — и она каким-то образом выскочила из кухни и снова оказалась в его пентхаусе.

Скорее, скорее в гостиную!

Туда, где среди разбросанных голых Барби еще не высохли потоки крови.

Отчаянный бег Гален невольно замедлился — ей захотелось помочь своим куклам, расправить их спутанные локоны, прикрыть пластиковые тела, чтобы сохранить им хотя бы видимость приличия и независимости.

Однако она не посмела остановиться. Убийца продолжал свою охоту, упиваясь ее страхом, смакуя его и предстоящее убийство.

В поисках спасения она выбежала на выложенную белым кирпичом террасу, смотревшую на Манхэттен с высоты двадцать второго этажа. Пурга взметнула над ней вихрь из сверкающих, острых кристалликов льда, но Гален не почувствовала холода.

Вот сейчас она вознесется в небо на облаке из пушистых снежинок. Все, что для этого нужно, — забыть про страх и шагнуть за край террасы, прямо в кружащийся перед ней вихрь.

«Ты никуда не полетишь! — отчаянно звенело у Лукаса в мозгу. — Ты разобьешься! Погибнешь!»

Но Гален не слышала мольбы плененного внутри убийцы Лукаса. Стоя на краю террасы, она смотрела на убийцу так, как еще недавно смотрела на него, Лукаса, и в ее глазах он видел не страх, а надежду.

Надежду и веру — словно ее удивительные глаза цвета зимнего небосвода увидели предвестие весны, которую она так ждала, в которую не могла не верить. Иначе не было бы этой счастливой улыбки, этого чувства свободы. Свободы от него. Свободы от них обоих.

Гален застыла на миг на широком кирпичном парапете, вольно раскинув руки. И вот сейчас она сделает выбор — чтобы взлететь и упасть, оставив его, снедаемого таким невыносимым одиночеством…

Лукас очнулся мгновенно, словно его жестоко встряхнули. Сна не было, но в ушах все еще звенел пронзительный вопль, сотрясавший мрачные глубины подсознания.

Сидя в непроглядной тьме, он старался успокоиться, нащупать в себе источник силы, способный развеять ночные кошмары.

В его спальне не было будильника, только наручные часы, лежащие на столике возле кровати. Однако Лукасу не требовалось сверяться с ними, чтобы точно знать, какое время они покажут. 3.13. Неужели Женский Убийца снова рыщет по городу в поисках жертвы? Так скоро?

Но в следующую секунду Лукас понял, что это не так. Маньяк просто старается лишний раз припугнуть охотника.

А может, это Гален удалось прорваться в его сон? Гален. Такая хрупкая, отважная и прекрасная!

Такая обнаженная!

Пожалуй, ему пора за работу. Не важно, что на дворе еще ночь.

Лукас решительно поднялся с постели, принял душ и привел себя в порядок четкими, скупыми движениями человека, видящего перед собою цель.

Дверь в ее спальню оказалась не только не заперта, но даже не до конца прикрыта. Следует ли это считать приглашением — или предостережением?

Лукас должен был увидеть все сам. Ему сразу стало ясно, где спала Гален. На самом краешке своей просторной кровати под балдахином, как будто она все еще оставалась в квартире, снятой для нее телестудией, и делила жизненное пространство с пестрым ворохом цветных обрезков и выкроек.

Но самой Гален в спальне не оказалось. Лукас постарался успокоить себя — она наверняка в гостиной. Сидит на диване в окружении Барби и шьет, верная своему обещанию — доставить новую партию кукол Кейси и ее больным девочкам.

Но коробки с куклами стояли нераспакованные, все Барби были спрятаны внутри. Значит, она отправилась на кухню. Конечно, после того жалкого подобия ужина и чашки чаю проголодается даже такое хрупкое создание, как Гален Чандлер.

Но на кухне тоже не было ни души, и посуда на полках отблескивала в сумерках, словно глаза призраков.

Неужели Гален успела нарушить только что данное ему обещание? Неужели в 3.13 она выскользнула из дома на встречу с убийцей, скованная его угрозой прикончить очередную жертву, если получит отказ?

Нет, в это Лукас не хотел верить. Он чувствовал, как его снова начинает затягивать в липкую паутину между снами и явью. Гален не могла уйти на тайную встречу. Она не сумела бы открыть двери лифта, даже если бы плакала и умоляла бездушную бронзу расступиться.

Однако этот успокоительный довод оказался на редкость коварным, и Лукас встревожился еще сильнее. Ведь если Гален не удалось совладать с лифтом, что мешает ей отыскать тот, другой, путь навстречу смерти?

Лукас почти бегом миновал то место, где видел во сне растерзанных, залитых кровью Барби, и сам не заметил, как оказался возле широкой стеклянной двери, открывавшейся на выложенную белым кирпичом террасу.

Ее покрывал толстый пушистый ковер снега. Снег падал и сейчас. Снежинки реяли в воздухе, кружась в сверкающем легком вихре, и ложились на землю девственно-чистым покровом. За те недолгие часы, что он спал, над Манхэттеном разгулялась настоящая пурга.

Легкие отпечатки ног в теннисных туфлях еще были видны на этом непорочном покрове. Кто-то здесь пробежал? Кто-то старался уйти от опасности? И лейтенанту Лукасу Хантеру снова пришлось напомнить себе, что ничего не могло случиться и это был просто сон.

Судя по следам, Гален не бежала, а шла спокойно, не торопясь. Она вышла из двери и направилась к фонтану, постояла перед ним и побрела дальше до самого края террасы. Где Лукас и нашел ее, закутанную в теплый махровый халат, — светлый силуэт на фоне темного ночного неба. Городские огни внизу слабо мерцали на гранях снежинок, застрявших в пушистых рыжих волосах.

Вот он, роковой край террасы, и низкий кирпичный парапет, через который так легко перешагнуть… и отправиться в смертельный полет.

Но перед Лукасом стояла совсем не загнанная жертва из его кошмара, а чародейка из его мечты. Вот она почувствовала его присутствие и обернулась с неземной, изысканной грацией и, обрадовавшись его приходу, приветствовала ласковым блеском синих глаз.

— Лукас!

— Привет. Не спится?

Он выглядел таким встревоженным — мрачный призрак среди ночных теней.

— Честно говоря, — призналась Гален, — я спала как убитая, пока…

Вслушиваясь в то, как ее голос нерешительно замолк, Лукас гадал, не тревожили ли ее сон такие же кошмары, что преследовали его? Неужели ей тоже могли привидеться блеск хищной стали и растерзанные Барби?

Но вряд ли у беспощадного охотника и снежного ангела могут оказаться общие кошмары — как и общие мечты. И все же Лукас еле слышно закончил ее фразу:

— Пока вам не приснилась какая-то чертовщина.

— Нет. — Гален мгновенно помрачнела. — Во всяком случае, я не помню. — Она постаралась взять в себя в руки и успокоиться — ведь ничего страшного пока не произошло. И ей захотелось поскорее уверить в том же Лукаса. — Да, я точно знаю, что кошмар тут ни при чем.

Когда она очнулась, ее по-прежнему не покидало чувство безопасности. Оно согревало ее и сейчас.

— Скажем так: я просто проснулась — и все. Было тринадцать минут четвертого. И хотя мы вроде бы не ожидаем его звонка до завтра, я все же решила не засыпать и посмотреть, что будет — на всякий случай. Я выглянула в окно, увидела метель и захотела полюбоваться ею поближе. Наверное, я разбудила вас, когда вышла из спальни?

Разве маленькие, обутые в теннисные туфли ножки способны нарушить чей-то сон? Легкие шаги, приглушенные ворсом ковра?

Вряд ли.

Лукаса разбудило видение отчаявшегося, запуганного ангела, готового ринуться в роковой полет, чтобы спастись, покинув его навсегда.

— Нет, — солгал он. — Я всегда встаю очень рано. Особенно когда веду расследование. Позвольте показать вам, как нужно пользоваться лифтом.

— Ах да. Хорошо.

Неподдельное удивление Гален столь неожиданному предложению можно было считать неоспоримым доказательством того, что кошмар о холодных, неподвластных моль-бронзовых дверях не коснулся ее подсознания.

— Там какой-то ужасно секретный замок? — наивно спросила она.

И Лукас наконец-то позволил себе улыбнуться:

— Там нет никакого секрета.

— Просто обычный лифт для пентхауса?

— Самый обычный.

— Но вам требуется показать его немедленно?

— Нет. — Действительно, напряжение последних минут развеялось. Ей ничто не угрожает. — Вы не замерзли?

Гален уже почти произнесла «нет», когда поняла, что это не так. Поначалу ей действительно не было холодно. И она чувствовала себя прекрасно. Но снежинки, покрывавшие волосы, мало-помалу начали таять. Холодные капли заскользили по шее, вызвав невольный озноб.

— Наверное, совсем чуть-чуть. Посмотришь на эту красоту… — Она кивнула в сторону фонтана, тихого и мертвого зимой, и на толстый слой снега, укутавший аккуратные клумбы у его основания. Даже сейчас этот фонтан чем-то напоминал Лукасу свадебный торт, а когда на клумбе распускаются цветы, словно на букете невесты… — Наверное, весной здесь еще красивее.

— Боюсь, что ничего нового вы не увидите — разве что снег успеет растаять.

— Ох…

— А что вы успели себе вообразить?

— Ну… Прежде всего, конечно, брызги от фонтана.

— Я ни разу в жизни его не включал. А еще?

— Представляете, эти клумбы и цветы, они еще не распустились. Лепестки только расправляются во множестве бутонов… — Гален осеклась, поняв по его лицу, что он не в силах представить ничего подобного. В бездне мрака и безумия нет ни цветов, ни тепла — только лед и холод. — Так, почему-то взбрело в голову.

— Очень мило. — «Для кого-то другого».

Она снова вздрогнула от озноба. На этот раз тяжелая капля сорвалась с рыжей пряди и скользнула по щеке. Прозрачная слезинка, сбежавшая к самым губам.

Лукас провел пальцем по влажному следу, стараясь вложить весь свой жар, всю страсть в эту ласку, в попытку отогреть нежную кожу, по которой пробежала слезинка. Ему удалось перехватить прохладную каплю и обратить ее в едва заметное облачко пара возле ее рта.

— У вас губы совсем синие.

— Так-таки и синие?

— Синюшные. — Он задержался взглядом на ее губах, не сразу сумев совладать со вспышкой желания, и поспешил опустить руку и отвести глаза. Но это ему удалось лишь отчасти. Теперь он залюбовался рыжими завитками, увенчанными короной из снежинок. Едва ощутимыми нежными касаниями он постарался стряхнуть снег с волос, чтобы не дать ему превратиться в новые холодные капли. — Пора спать. — Его голос вдруг стал каким-то чужим, вкрадчивым и сиплым.

Она отвечала едва слышно, не скрывая удивления:

— Спать?

Лукас не удержался и перевел взгляд с искрящихся волос на ее лицо — и увидел перед собой весну, ту, что всегда дарит людям веру в счастье.

Точно такая же надежда сияла в этих глазах в его недавнем кошмаре, когда она стояла на краю парапета, готовая сделать последний шаг, ведущий к свободе. Но сейчас Лукасу показалось, что Гален готова полететь к нему. Именно к нему.

Пора спать!

Пора спать — кому-то другому, а не ему. Спать с кем-то другим.

Он заставил себя убрать руку, до боли стискивая кулаки.

Она снова не сдержала озноба.

— Но вы ведь собирались заняться расследованием… — Их общим расследованием!

— Собирался. — В его голосе зазвенел привычный лед, и Гален внутренне сжалась. Но Лукас тут же поспешил ободрить ее улыбкой. — Вам не мешает ознакомиться с подробностями, детектив Чандлер! Но прежде мне придется проделать кое-какую подготовительную работу и расположить отчеты по порядку, иначе вы просто запутаетесь в фактах.

Глава 12

Первым делом Лукас удалил из папок все фотографии с места событий и надежно запер их в ящике для каталогов. И только потом занялся разбором полицейских отчетов, складывая их в порядке поступления и разделяя по темам.

Закончив с этим утомительным и неблагодарным делом, он наконец позволил себе заняться живыми людьми. То есть Гален. Внимательно прочитав разгромную статью в «Горячих новостях», Лукас перешел к видеозаписям, присланным и с «Кей-Кор», и из «Судебных новостей», уделив особое внимание репортажам о пресловутом деле «Северная Каролина против Вернона», подарившем несколько дней покоя умирающей Марианне Маклейн.

И оказалось, во время работы в «Судебных новостях» Гален носила распущенные длинные волосы — точь-в-точь такие, как он видел во сне. Живую вуаль из волнистой меди пришлось остричь, поскольку она не отвечала требованиям к имиджу ведущей «Кей-Кор» — так пояснила сама Гален. Стилисты студии поработали на совесть — к ее облику не мог бы придраться ни один манхэттенский сноб. Но при этом у Гален сделался такой несчастный вид, словно она знала, что только волосы смогут защитить ее наготу от алчного взгляда убийцы, поселившегося в кошмарах Лукаса.

Она казалась потерянной — и в то же время полной решимости, готовой до конца пройти положенный ей путь. Хотя, конечно, Гален была права. Впрочем, и Розалин тоже. Из Гален получалась очень плохая телеведущая. Обаяние и отвага не в силах были компенсировать отсутствие таланта.

— Чем это вы заняты?

Ее голос прозвучал с порога оружейной комнаты. Лукас обернулся — и наткнулся на смущенный взгляд человека, почувствовавшего, что его предали.

— Стараюсь разузнать о вас как можно больше, — мягко произнес он. Ему доставляло огромное удовольствие любоваться ее очаровательным живым лицом — после стольких виденных им смертей и крови. Вот и теперь он снова попал под власть ее чар. — Без этого нам не обойтись. Ведь убийца мог решить, что вы будете включены в игру, задолго до прошлого воскресенья.

Да, это не лишено смысла. Любая из ее жалких попыток корчить из себя телезвезду могла натолкнуть маньяка на мысль поиграть и с Гален. Но разве это что-то меняло? Факт оставался фактом — выбор пал на нее исключительно в силу ее неспособности связно произнести даже пару слов. И доказательства тому Лукас Хантер видел сейчас собственными глазами.

— Когда вам предложили работать на «Кей-Кор»?

— Что?.. Ах да. — Она потрясла головой, ошарашенная новой догадкой: Лукас не исключает возможность, что манхэттенский Женский Убийца положил на нее глаз еще до того, как она стала ведущей. — Джон позвонил мне на следующее утро после оглашения приговора по делу Вернона.

«На следующее утро после оглашения приговора, — мысленно повторил Лукас. — На следующее утро после смерти Марианны».

— И он сказал?..

— Что они с Вивекой и Адамом смотрели все мои репортажи по этому делу и решили предложить мне работу.

— И?..

— Я была польщена, удивлена и совсем растерялась. Ведь их предложение совсем не походило на мою прежнюю работу. Но Джон так настаивал хотя бы на пробе, что я согласилась встретиться и обсудить все подробности. К тому же в это время меня объявили персоной нон грата в «Судебных новостях».

Лукас невольно отметил про себя, что она сама не заметила, как перешла на свою привычную манеру изложения: скупо, логично, с журналистской непредвзятостью и сдержанностью, не позволяющей допускать в репортаж свои собственные мысли и чувства. Не важно, шла ли речь о ее собственной карьере или о совершенно незнакомом человеке.

— Почему?

— Я угадала содержание приговора.

— И это, — продолжил за нее Лукас, — совершенно не совпадало с тем, что предсказывали ведущие и в «Судебных новостях» и на всех прочих телеканалах.

Он просмотрел достаточное количество видеозаписей, чтобы увидеть правду. Гален позволила себе поверить в дальновидность судьи. Она надеялась, что юрист сумеет распознать угрозу, исходившую от «чистой науки», когда ею занимается законченный психопат, способный выглядеть даже обаятельно в своем эгоизме. И Гален не стеснялась спорить со своими противниками, поддавшимися обаянию этого незаурядного типа. — Но вы оказались правы, — закончил Лукас.

— Это судья оказался прав.

— И когда вы перебрались в Манхэттен?

— Двадцать первого декабря.

— А согласились работать на «Кей-Кор»?

— Двадцать второго, — несколько нерешительно ответила Гален, понимая, какое значение этот день имеет для самого Лукаса.

В ночь на двадцать второе Женский Убийца впервые вышел на охоту. Злодеяние совершилось сразу после того, как в городе стало известно, что лейтенанта Лукаса Хантера отправляют в помощь австралийской полиции, столкнувшейся с террористом, удерживавшим заложников. Противостояние в Квинсленде грозило завершиться катастрофой. Требовалось участие лучшего специалиста, и Лукас дал свое согласие.

Ему сообщили о гибели Кей перед самой посадкой в самолет. А спустя еще пять дней, когда погибла Моника, а Розалин Сент-Джон получила письмо, разъясняющее, за кем именно охотится маньяк, для него началась настоящая пытка.

Вернее сказать, убийца выбрал себе Лукаса Хантера в качестве объекта для пыток.

И сейчас, занимаясь привычной работой сыщика, Лукас со всем возможным тактом пытается установить, когда и почему выбор маньяка пал и на нее тоже… И хотя Лукас Хантер действовал мягко и ненавязчиво, Гален стало страшно, когда она попыталась представить себе лежащий на нем груз ответственности и вины.

— Может, между нами действительно есть какая-то связь? Лукас улыбнулся — смущенно, удивленно и благодарно.

— Не думаю. Но для полноты картины расскажите, как вам удалось получить работу в «Судебных новостях». Вы ведь не адвокат.

— Конечно, нет. Все получилось совершенно случайно, мне повезло. Помните мои блестящие перспективы в качестве экономки у богатых хозяев?

— Карьера, оказавшаяся под угрозой из-за слишком творческого подхода к делу? — «И снежных ангелов, которых лепил бы живой снежный ангел, из крови и плоти?» — Да, я помню.

— Ну вот. Мне постоянно приходилось подавлять свои художественные порывы. Иначе запросто можно было потерять место. Тогда я жила в Чикаго и служила горничной. Мы работали командой, по двое на каждом участке. Поскольку мы обслуживали очень богатых людей, использование команды гарантировало защиту всем заинтересованным сторонам.

— Кроме тех случаев, когда оба члена команды приходили к соглашению обобрать хозяев.

— Или подставить друг друга из любви к искусству. Что вполне устраивало нашу начальницу. Она всегда очень тщательно подбирала пары.

— И старалась найти совершенно несовместимые типы, для которых исключалась даже возможность сговора?

— Примерно так. Во всяком случае, меня она выбрала в напарницы лично себе.

— Что-то с трудом представляю вас в качестве воровки или взломщицы.

— Премного обязана. Она думала так же. Кроме того, я прослыла довольно работящей, и она могла позволить себе не особо напрягаться. К тому же в качестве большого босса она не стеснялась нарушать правила и даже смотрела хозяйский телевизор.

— В том числе и «Судебные новости»?

— Да. До этого я понятия не имела о такой программе. Но меня так захватило, и я решилась пойти туда искать работу, тем более что их студия располагалась в соседнем квартале. Но свободных вакансий не было — даже самой последней уборщицы. И все же мне удалось найти лазейку и временно устроиться помощницей костюмерши.

— После чего начался ваш долгий путь с позиции позади камеры на позицию перед ней.

— Мне просто снова повезло. Мы были на выездных съемках в Альбукерке, когда репортер из зала суда проглотил что-то со стафилококком и угодил в больницу. Все случилось совершенно неожиданно, буквально за какие-то минуты, а репортаж о том деле должен был срочно пойти в эфир, пока не успели пронюхать другие каналы.

— Так вы стали вести репортажи из зала суда.

— Насколько мне это удавалось.

— Вы рассказывали о том, что видели и слышали, — а еще не стеснялись делиться со зрителями «Судебных новостей» собственными наблюдениями и догадками.

— Это была хорошая работа, — тихо призналась Гален. — И она мне действительно нравилась.

— Вы собирались вернуться на прежнее место?

— Нет. Эта проблема — общая для всех персон нон грата.

— Ну, теперь она разрешилась сама собой.

Теперь. После того как манхэттенский Женский Убийца огласил свой выбор, по каким-то чудовищным мотивам павший именно на нее.

— Ох, вот уж о выгоде я думала меньше всего. К тому же у всех остальных репортеров из «Судебных новостей» есть юридическое образование. А я даже колледжа не окончила. — Она замялась, но все же продолжила: — И среднюю школу тоже.

— Вы ушли из школы девятого мая, не закончив выпускной год.

— Просто невероятно, как вы сумели это разузнать!

— Я знаю о вас все, — мягко произнес Лукас. — Мне нужно быть абсолютно уверенным, что решение втянуть вас в игру было сделано не ранее прошлого воскресенья. У меня… у нас нет права пропустить даже малейшую зацепку.

«У нас! Он сказал «у нас»!»

— Я понимаю. И не собираюсь возражать.

— Спасибо. Значит, вы бросили учебу за какой-то месяц до выпуска. Почему?

Гален снова замялась. На этот раз она боролась с нерешительностью гораздо дольше.

— Я никогда не была прилежной ученицей, но наверняка вы и об этом знаете.

Да, Лукас знал. И все же сомневался, что заставило ее колебаться, прежде чем ответить на вопрос. То ли нежелание признаться в собственной нерадивости, то ли какая-то иная, скрытая причина, до которой не смогли докопаться даже самые дотошные сыщики.

Но Лукас не собирался сейчас настаивать на немедленных разъяснениях. Он видел, как тяжело дается Гален этот разговор, чувствовал ее желание отгородиться от чужих назойливых глаз вуалью из длинных распущенных волос. Конечно, она была одета, и речь шла не о телесной наготе, надежно спрятанной под плотными джинсами, просторным свитером и теплыми шерстяными носками. Но это касалось эмоций…

— Мне все же с трудом верится в то, что вы не смогли бы прилично закончить школу — если бы захотели.

Его уверенность в ее способностях была основана исключительно на фактах, и Гален это знала. Если уж лейтенант Лукас Хантер запомнил точную дату ее ухода из школы, он наверняка успел ознакомиться и с ее оценками в течение года. Результаты всех тестов говорили сами за себя — она успевала по всем предметам.

— Наверное, мне просто стало неинтересно.

— Но вы ведь продолжали посещать занятия.

— Мне как-то не приходило в голову, что школу можно прогулять. — Она недоуменно пожала плечами. — Я воспринимала это как необходимость, считала своим долгом, а на уроках никто не мешал мне мечтать.

Она так наклонила голову, делая свое очередное признание, что волна густых рыжих волос опустилась со лба на лицо.

— О чем? — Его вопрос выходил далеко за рамки дозволенного — даже с учетом сложившейся ситуации.

«Позволь мне увидеть твое лицо, Гален! Я знаю — оно прекрасно!»

И она подняла на него доверчивый, задумчивый взгляд, не скрывая больше своих чувств, словно ее неожиданно посетило видение из прошлого. Вот она — девочка-школьница — подходит к окну в классе и любуется чудесным ковром из цветущих маргариток, выросших под синим безоблачным небом на просторах Канзаса.

— О моей матери. И о том, чтобы ей улыбнулось счастье.

— Разве она была несчастлива?

— Да. Она всегда была одинока. — «Хотя рядом с ней была я!» Эта жестокая мысль вторглась в сознание неожиданно, непрошено, причиняя острую боль.

— Наверное, она тосковала по вашему отцу? Они ведь развелись, когда вам исполнилось два года.

— Она никогда о нем не вспоминала. И никто из нас по нему не тосковал. Но ей всегда не хватало любви.

— И вы мечтали кого-то для нее найти?

Огненные завитки встрепенулись от того, что она пожала плечами, и ничего не смогли закрыть. В том числе и ее смущенную улыбку.

— Нет. Это должно было случиться само по себе. Все как положено. Из голубой дали прискачет рыцарь на белом коне и подхватит ее к себе в седло. А я мечтала о том, как буду наряжать ее в свадебное платье, которое сама сошью по собственному фасону.

— И сами нарядитесь в платье, похожее на цветок. Улыбка на ее лице сменилась печальной гримасой.

— Нет, что вы! — Но она сказала неправду, потому что всегда видела себя частью этих грез наяву. Потом она заставила себя позабыть об этом. Но та девочка, с которой она повстречалась сейчас, помнила все до мельчайшей подробности: и давно отзвучавший ласковый смех, и давно похороненную на дне души любовь между одинокой матерью и ее преданной, мечтательной дочкой.

Видя эту внезапную грусть, растерянность и боль от утраты, Лукас затаился, замер в тревожном ожидании. «Расскажи мне, Гален! Позволь мне понять!» Но она промолчала. Она не могла ничего рассказать. Пока не могла.

— У вас были любимые занятия? — наконец прервал Лукас молчание. Он и так успел уже догадаться, что это был за урок и как он назывался. Но как добросовестный сыщик, Лукас должен был услышать все от самой Гален. — Такие, на которых не хотелось предаваться мечтам?

— Да. Домоводство.

— И что это за наука?

— А вы не знаете?

— Нет. Если домоводство и входило в курс обучения в закрытых школах для мальчиков, куда меня посылали в Англии, то там это называлось как-то по-другому.

— Вряд ли оно входило в ваш курс обучения. И вообще в курс обучения в мужских школах. Честно говоря, я даже сильно сомневаюсь, практикуется ли оно в американских школах в том виде, как его преподавали нам. Тем не менее в канзасской глубинке домоводство, то есть умение вести домашние дела, вполне процветает. Это отдельные уроки для девочек, которым предстоит со временем стать женами, матерями — словом, домохозяйками. Нас обучали тому, как распределить семейный бюджет, как готовить обед, убираться в доме, шить. Хотя к этому времени даже в нашем отсталом Канзасе домоводство могли заменить на ОПВ.

— ОПВ. А это еще что?

— Да вы наверняка знаете. Основы полового воспитания, предохранение от беременности, СПИДа и все в таком духе.

— Вот оно что. А почему вам так нравилось именно домоводство?

Лукас задавал свой вопрос в надежде услышать: «Представьте себе, меня это увлекало, потому что я все еще верю в такие архаичные понятия, как семья и материнство. Понятия, создающие дом».

— Я просто бессовестно пользовалась своим преимуществом.

«Да, конечно! Ведь у тебя были твои мечты!»

— Преимуществом?

— Моя мать была… то есть она и сейчас учительница. А домоводство было ее предметом.

— Значит, она преподает его до сих пор?

— Ох, а вот этого я не знаю.

— Вы с ней совсем не общаетесь?

— Нет. Совсем. — Гален упрямо задрала подбородок и спросила: — Вам необходимо выяснить обо мне еще что-то — или вопросы закончены?

«Нет! Мне нужно узнать еще так много! Я готов без конца слушать твои признания!»

— Закончены.

Гален, больше не в силах выносить этот пронзительный взгляд серо-стальных глаз, отвернулась к аккуратным стопкам разноцветных папок с документами, заполнявшим оружейную комнату. Она сразу заметила, что теперь они сложены по-другому. А на рабочем столе лежали какие-то новые бумаги — свежие распечатки из Интернета.

Гален моментально узнала статью, лежавшую на самом верху. Она называлась «Манхэттенский загнанный пони» — очередная приманка для падких на чужую кровь читателей, смаковавших язвительные выпады Розалин Сент-Джон против несостоявшейся ведущей «Кей-Кор». Против выскочки-недоучки, подававшей когда-то неплохие надежды. В своем новом творении Розалин сравнивала Гален Чандлер с несчастной загнанной лошадкой, спотыкающейся на каждом шагу и способной дотянуть до конца лишь один-единственный репортаж из зала суда. Один репортаж за один забег — и не более. И если, к примеру, пони прикажут сменить галоп на рысь или рядом неожиданно заржет лошадь соперника, несчастная кляча теряется и сбивается с шага. Она не способна даже жевать на ходу свое сено — и уж тем более подать зрителям целый воз свежих новостей.

Гален поспешила перевести взгляд с вызывающе манящей статьи, наверняка только что прочтенной Лукасом, на переложенные по-новому разноцветные папки.

— Где мне прикажете начинать?

— В гостиной.

— В гостиной?.. — У нее тревожно защемило сердце.

— Вам нужно распаковать вещи.

Ну конечно, он имел в виду ее имущество, коробки, полные разноцветных отрезов и кукол. А чего еще она ожидала? Однако сердце щемило по-прежнему, и Гален позволила себе напомнить о папках — зловещей радуге смерти.

— Но ведь вы хотели познакомить меня с этими делами. — Вы хорошо воспринимаете информацию на слух? Я бы мог читать эти документы, пока вы будете заниматься шитьем. Насколько я помню, вы обещали Кейси закончить работу до завтра. Гален?

«Посмотри на меня, Гален! Позволь мне понять!» Наконец, наконец она подчинилась его молчаливому приказу, и когда ее тревожные, усталые глаза встретились с его, Лукас улыбнулся. Сейчас он обращался к удивительной, необыкновенной женщине, способной грезить наяву о свадебном наряде для своей матери:

— Считаю своим долгом уточнить, детектив Чандлер, что нисколько не сомневаюсь в вашей способности одновременно слушать меня и шить.

Глава 13

Когда-то — не так давно — четыре женщины взяли приступом чванливый, придирчивый Манхэттен. Конечно, это были современные, деловые леди. Сексуальные. Наделенные острым умом и верой в себя. Сильные духом.

Кей — блестящий талантливый следователь, чья будущая карьера не вызывала сомнений и зависела исключительно от ее собственного выбора. Она могла бы стать известным политиком. И пройти путь до самого верха — вплоть до Белого дома. В качестве первой леди? Запросто. Любой мужчина счел бы за честь стать спутником остроумной обаятельной, неотразимой Кей. С ней мог обручиться и президент. Впрочем, она и сама могла бы претендовать на президентский пост.

Затем появилась Моника — неподражаемая звезда, модель, улыбка которой могла распахнуть любые двери. И растопить любое сердце. Несмотря на то что ей уже перевалило за тридцать, ее карьере в модельном бизнесе могла позавидовать любая юная красотка.

Следующей стала Марсия. Ее оригинальные работы по внутреннему дизайну не сходили с обложек самых модных журналов. Дружбой с ней гордились и прижимистые финансовые магнаты, и избалованные светские львы. Но Марсия не боялась пожертвовать приемом у одного из этих влиятельных и капризных типов ради того, чтобы помчаться куда-нибудь в Нью-Йорк или в Лондон на очередную выставку дизайна.

И последней в роковом списке — но отнюдь не последней в своем деле — числилась Бринн. Известный врач, ученый, талантливый онколог, она приносила облегчение не только телу, но и душе своих пациентов, ведущих битву с самым страшным недугом этого века.

Судьба каждой из этих женщин могла показаться чудесной сказкой… если бы в конце не зияла рваная рана на горле, кровавый крест напротив сердца и выколотые глаза.

Вряд ли у кого-то повернется язык назвать их жизнь счастливой историей — если не считать счастьем быструю, мгновенную смерть, избавляющую от душевной боли. Ведь рану, нанесенную равнодушным принцем с волосами цвета воронова крыла, способна исцелить только смерть.

Был ли Лукас близок к тому, чтобы объявить своей невестой одну из этих выдающихся женщин? Этот вопрос Розалин Сент-Джон неоднократно задавала своим читателям, но никто не мог на него ответить. В том числе и сама дотошная Розалин. Она даже не имела понятия о том, что эти звезды манхэттенского небосвода — любовницы Лукаса, пока не получила известное письмо.

Но ведь этот человек всегда оставался таким невыносимо скрытным! Хотелось бы знать, был ли он интимно близок одновременно со всеми четырьмя? «Нет, конечно, нет!» — тут же восклицала Розалин. Ведь это определенно не его стиль! Это не похоже на охотника, способного так сконцентрироваться на одной-единственной цели! Наш лейтенант берется только за крупную дичь. И играет по-крупному. С одной любовницей за один раз. Он проводит с ней ночь, полную неземной страсти, после чего уходит навсегда. По крайней мере так он обошелся с тремя из роковой четверки. — Но встречался ли он до последнего времени с одной из них?

Этого не знала ни Розалин Сент-Джон, ни ее читатели, не могла понять и Гален, слушавшая, как Лукас озвучивает содержание радужных папок. Ясно было одно: он оплакивает их всех. И будет мстить за четверых. Эта мрачная клятва отдавалась эхом в звуках его сурового голоса.

— Покажите, что вы делаете.

Негромкая команда прозвучала совершенно неожиданно — и едва ли уместно — среди жестокой хроники чужой славы и смерти.

Но Гален все равно казалось, будто она погружается в сказку.

Они сидели на белоснежном пушистом ковре лицом друг к другу, а между ними, разделенные незримой границей, жили их сказочные королевства. У него правили сухие полицейские отчеты, а у нее — разноцветные лоскутки тканей и куклы. С ее стороны белизна ковра цвела необычными красками и на журнальном стеклянном столике чайные чашки и печенье соседствовали с иголками и нитками.

Часы на белой каминной полке мерно отсчитывали время.

И вдруг рассказчик прервал свою сказку и потребовал показать, чем она занимается. Он смотрел на нее напряженно, выжидающе, как будто ее кукольные платья для него важнее всего на свете — и так останется навсегда…

— Ох… Да что тут показывать? Это же ерунда!

Но Лукас не поверил. Он не мог считать ерундой ту радость, то счастье и чудо, что создавали эти проворные пальцы для неведомых им Бекки, Сары и множества других девочек.

— Вы начинаете с выкройки, — начал Лукас как бы сам про себя. Лейтенант полиции отвлекся от текста своей страшной истории и вспомнил о привычной работе сыщика — пустил в дело наблюдательность. — И насколько я могу судить, все они сделаны вручную. Эксклюзивные модели Гален Чандлер…

Повелевавших женщине оставаться дома и создавать уют в пещере, пока мужчина охотится и добывает еду. Очередной пример полового шовинизма? Возможно. Но почему-то в этот волшебный миг его рассуждения не показались Гален обидными. Вот он сидит перед ней, неотразимый мужчина, и честно признается в своем неумении шить. А кроме того, этот удивительный, сильный человек провозглашает ее, одаренную талантом швеи, второй необходимой половиной древнего единства, задуманного самой природой, в котором женщина важна не менее мужчины. Благодаря его словам Гален самым необъяснимым образом становилась равной с теми потрясающими женщинами, чья гибель явилась причиной ее появления в этой сказке. Между прочим, единственной причиной!

Лукас так и сидел, неуклюже сжимая в пальцах иглу и бархат.

Но Гален уже почувствовала остроту другой иглы, представила, с какой жаждой крови она пронзает податливую, беззащитную плоть. Она даже зажмурилась на минуту, а когда снова открыла глаза, то с беспощадной ясностью увидела непреодолимую бездну, лежащую между королевствами смерти.

— Халаты и пижамы скопированы с тех, которые носят пациенты в больнице, — зачем-то возразила она.

Но Лукас видел и множество других платьев, непохожих на больничные. Кейси недаром называла настоящим произведением искусства те изящные, изысканные наряды, в которые девочки одевали своих Барби перед возвращением домой. Однако слова об оригинальности моделей смутили Гален так, словно ее удивительное мастерство не заслуживает похвалы, являясь чем-то само собой разумеющимся.

— Хорошо, — уступил Лукас. — Тогда поговорим о технических деталях. Вы булавками прикрепляете выкройки к ткани и по ним вырезаете куски нужной формы. Это я понял и так. Но для меня все еще кажется чудом, как вы не путаетесь в них и сшиваете вместе именно те, какие надо.

— Это проще всего.

— Я соглашусь с этим при условии, что вы объясните мне логику, по которой делаете свой выбор. Итак, вы берете два куска ткани и складываете их вместе. А что потом? Покажите мне еще раз!

— Ну, потом, — ее проворные руки двигались легко и уверенно, — вы их скалываете булавками. Затем начинаете шить, причем шов должен отступать от края примерно на четверть дюйма. Видите? Попробуйте сами! Тогда сразу станет ясно, что ничего сложного в этом нет.

Вот так платье сказочной принцессы из пурпурного бархата пересекло границу между королевствами кукол и смерти. А вместе с ним и острая блестящая иголка.

Лукас взял бархат с иголкой, и Гален вспомнила, как легко, осторожно он снимал снежинки с ее волос и заставлял превращаться ледяные слезы в легкие облачка пара, улетавшие в ночную тьму. Такие ловкие, умелые руки. Сейчас они двигались на удивление скованно, а его неотразимая улыбка выдавала полную растерянность.

— Нет, для меня это слишком сложно!

— Но ведь у меня были уроки по домоводству, а у вас нет!

— А по-моему, — возразил Лукас, — здесь кроется более серьезная причина. Нечто изначальное. Загадочное. Необъяснимое. То самое различие между предназначением мужчины и женщины, которое все мы так упорно стараемся отринуть.

Он говорил о свойствах, заложенных в человеке… от рождения, древних и неистребимых. О генах, и кукол.

— Они все были выдающимися личностями. Кей, Моника, Марсия и Бринн…

— Да, — тихо откликнулся Лукас, — неповторимыми. Гален шумно вздохнула, вспоминая о боли, неотступно терзающей его душу. И ей неожиданно пришло в голову, что даже такому скрытному человеку, как Лукас Хантер, может помочь исповедь.

— Наверное, вы любили…

— Нет.

Нет? Ну конечно. Только домохозяйки и сказочные принцессы все еще верят, что любовь является непременным условием секса.

— Я не был увлечен ни одной из этих женщин.

— Увлечен? — переспросила Гален, не поверив своим ушам. Можно подумать, что в своей наивности она не способна вообразить, что такое физическое желание и страсть.

— В смысле секса, — пояснил Лукас. И счел необходимым уточнить — на тот случай, если она станет задавать новые вопросы: — И в смысле чувств тоже. Не было никаких романов.

— Но…

— Это вывод, к которому Розалин — а возможно, и убийца — пришла без моей помощи.

— Но ведь вы были с ними знакомы?

— Да. Хотя и не настолько близко — со всеми, кроме Кей, — и уж во всяком случае, не выставлял это напоказ. Если бы мы смогли вычислить, откуда убийце стало известно про мое знакомство с остальными тремя женщинами, то назвать его имя не составило бы никакого труда.

Лейтенант Лукас Хантер снова имел в виду рутинную работу добросовестного сыщика. И снова сказал «мы». Может, это «мы» относилось к его коллегам из полицейского управления? Или все же к невообразимому тандему из сказочной портнихи и ночного охотника?

Гален получила ответ в тот миг, когда Лукас, положив возле себя иголку и бархат, протянул ей четыре листа бумаги, покрытых ровными строчками записей, сделанных уверенной мужской рукой. Вверху стояло имя жертвы — по одной странице на каждую из женщин.

— Здесь я попытался просуммировать, — пояснил Лукас, — все, что мне известно о каждой из четверых. Как видите, с Кей мы сотрудничали на протяжении нескольких лет и успели раскрыть немало преступлений. По большей части это нашумевшие убийства, широко освещенные в прессе. Кей всегда была напористым сыщиком. Взяв след, она шла до самого конца, ни на что не отвлекаясь. Большинство из пойманных ею преступников до сих пор за решеткой. Если вообще остались живы. По моим данным, никто из этих людей не имеет ни малейшего отношения к остальным трем жертвам.

Лукас выжидательно умолк — как поняла Гален, ей предлагалось самой перевернуть листок и взглянуть на следующую страницу.

— Вы познакомились с Моникой в марте прошлого года, — прочла она вслух, — на борту самолета, летевшего рейсом из Денвера в Нью-Йорк.

— Меня вызвали расследовать убийство в Боулдере, а она была в Аспене на съемках. Мы мило поболтали, коротая время полета, и разошлись по своим делам, как только приземлились. Через пару недель она позвонила мне, желая довести до конца начатый в самолете разговор и сообщить, что окончательно решила порвать отношения с человеком, бывшим ее любовником на протяжении последних двух лет.

Число, время и место этого звонка были старательно проставлены на странице, озаглавленной «Моника». Двенадцатого апреля в его рабочем кабинете в полицейском управлении, 7.15 вечера. Больше на этом листе не было ни слова — лишь ослепительная белая пустота. Гален недоуменно взглянула на Лукаса:

— Вы больше не встречались с ней?

— Нет. — Лукас помолчал, словно сам был удивлен таким ответом, а потом повторил тихо, но решительно: — Нет.

Гален, завороженная на миг его пристальным взглядом, заставила себя обратить внимание на третью страницу.

— А Марсия сама приходила к вам сюда, в пентхаус, четыре года назад, в сентябре.

— По моей просьбе. Я как раз купил эту квартиру и хотел обсудить кое-какие перемены в обстановке. Мне было ясно, чего я хочу, но это требовало немалого труда. И для начала мне пришлось выгрести отсюда все подчистую. Вряд ли ей, как дизайнеру, этот визит доставил большое удовольствие. Я оказался на редкость упрямым клиентом.

— И слишком держались за белый цвет. Лукас сдержанно кивнул.

— Она пыталась уговорить меня выбрать хотя бы не такой холодный оттенок. — Воспоминания вызвали у него легкую, задумчивую улыбку. — У нас состоялась настоящая битва — и не одна, но в конце концов я победил. Но Марсия всегда любила драку. И даже после того, как с ремонтом было покончено, она то и дело присылала мне иллюстрированные брошюры или фотографии с аукционов, если считала, что нашла вещь, подходящую к моей обстановке. Таким образом появились вот эти часы на каминной полке. Марсия увидела их на аукционе и решила, что они мне понравятся.

Гален внимательно посмотрела на старинные белые часы, мелодично отзванивавшие каждый час. Простота. Изящество. И девственная белизна свежевыпавшего снега.

И она не ошиблась.

Надпись «часы», с проставленной датой двухгодичной давности, чернела во второй и предпоследней строке на странице, озаглавленной «Марсия». Ниже оставалось только одно слово и дата — май прошлого года.

— Павлин, — пробормотала Гален.

— Да, старинная фарфоровая фигурка. Марсия присмотрела его для одного из своих постоянных клиентов с Лонг-Айленда, но тот оказался где-то в командировке. А потом он узнал про него и захотел, чтобы она либо сама участвовала в торгах, либо постаралась сбить цену. Марсии нравилась эта фигурка, и она понимала, что сбить цену все равно не удастся. Она хотела прикинуть, до какого уровня может позволить себе торговаться. А кроме того, она наверняка догадалась, что мне эта фигурка тоже приглянется. В тот же вечер я отправился к Сотби посмотреть на нее. Никто об этом не знал. Даже Марсия. И я ни у кого, ни о чем не спрашивал. А вечером позвонил ей и сказал, чтобы она не стеснялась набавлять цену до тех пор, пока не купит павлина. Если ее клиент заартачится, я с удовольствием приобрету фигурку для себя. Через несколько дней Марсия оставила сообщение на автоответчике, на здешнем телефоне. Ее клиент увидел павлина, пришел в полный восторг и беспрекословно выложил требуемую сумму.

Больше на странице под надписью «Марсия» не было ничего. А это означало, что Лукас больше с ней не встречался и не разговаривал. И все же Гален не могла не спросить:

— Фотографии вашего пентхауса не публиковались в «Архитектурном обзоре»?

— Вряд ли. Марсия никогда не звала меня в советники, если работала с другими клиентами, и уж тем более не считала нужным ссылаться на незначительную работу, проделанную в моей квартире.

Да, в этом была вся Марсия.

Теперь настала очередь Бринн.

Дата — единственная дата на четвертой, последней странице относилась к промежутку времени между ноябрем и апрелем семнадцать лет назад. А место…

— Вы познакомились с Бринн в колледже?

— Да. Она встречалась с моим соседом. Часто приходила к нему в гости. Мы здоровались, но почти не разговаривали — пока не повстречались весной на вечеринке. Я пришел туда один, и она решила составить мне компанию. «Вы слишком много пьете», — сказала она тогда.

— И она угадала?

— Еще бы! И это был не последний мой грех.

— А почему?

— Потому что она была без пяти минут врач, на два года старше меня, а главное — родители у нее были алкоголиками. И ее не могло не встревожить, сколько я пью и остаюсь при этом трезвым.

— Я хотела спросить, — тихонько уточнила Гален, — почему вы тогда пили, не считая прочих грехов, так много?

Наверное, она затронула что-то чересчур личное? Нет, не похоже. В его глазах блеснула легкая усмешка.

— С одной стороны, в этом были виноваты мой возраст и свобода. Мне недавно исполнилось девятнадцать лет, и, прежде чем оказаться в колледже, я провел девять лет в Англии, в закрытых мужских школах. Это такие места, где воспитывают будущих королей, а потому особое внимание уделяют дисциплине. Никакого алкоголя или наркотиков — и уж тем более секса.

— А с другой стороны?

Улыбка моментально погасла, и серые глаза снова стали темными и мрачными. Однако он все же ответил:

— Все как обычно. И зелье, и алкоголь должны были помочь мне скрыться от самого себя. Скрыться, — повторил он как бы про себя, — и, наверное, в какой-то степени не разучиться мечтать.

— И вы до сих пор злоупотребляете спиртным и наркотиками? — «И не разучились мечтать?»

— С наркотиками покончено. Еще в колледже. А насчет злоупотребления алкоголем… пожалуй, да. Время от времени. В промежутках между расследованиями.

«В промежутках»? Но ведь согласно Розалин Сент-Джон у лейтенанта Лукаса Хантера не бывает перерывов на отдых — во всяком случае, на протяжении последних лет не было ни одного. Когда-то давным-давно, еще в самом начале его карьеры в нью-йоркском управлении полиции, он временами настаивал на отпуске. И тогда, как сообщала Розалин, Лукас просто растворялся в пространстве. Его могли случайно заметить в самых непредсказуемых местах: в Венеции, в Париже, на Лазурном побережье Франции. Обязательно с красивыми женщинами.

Но Розалин Сент-Джон настаивала на том, что на протяжении вот уже нескольких лет лейтенант Лукас Хантер не исчезал ни разу.

— В промежутках между расследованиями, — повторила Гален. — А когда они были?

— Ну, когда-то были. — Лукас снова улыбнулся. «Когда я еще умел мечтать. Когда не стеснялся грезить наяву. И мог позволить себе скрыться…» — Напиться ради того, чтобы убежать от самого себя в призрачный мир грез, не лучшая цель в жизни.

— И это же вы сказали Бринн?

— Нет. Тогда это было совсем не к месту. Я просто заметил, что хотя она и не ошиблась в своих наблюдениях, я все еще достаточно трезв, чтобы разглядеть одну важную вещь, которую Бринн не видит, несмотря на свою хваленую трезвость. А именно, что мой сосед ей не пара.

— А вы — пара?

— Нет, Гален! — «Я уже тогда понимал, что не могу стать парой ни для кого!» — Ничего подобного у меня и в мыслях не было.

— Но после этого вы ведь подружились с Бринн?

— Нет. Не прошло и недели, как она разругалась с моим соседом раз и навсегда. И с тех пор я не видел ее ни разу в жизни.

— Хотя оба жили в Манхэттене?

— Даже в Манхэттене.

— А ей не мог отомстить этот ваш сосед?

— Мог. Но он ее не убивал. На самом деле он стал вести исключительно здоровый образ жизни и оказался гораздо более совестливым типом, чем я ожидал. Нет, он не делал этого, как и все остальные студенты, жившие тогда с нами в одном доме.

— Значит, убийцей мог оказаться кто-то из знакомых Бринн, услышавший от нее ваше имя. — Гален задумалась, наморщив лоб. — А может, она его вообще не знала. Просто могла вспомнить про вас в разговоре с кем-то из знакомых, и он услышал о вас от них. То есть наверняка есть человек, который его знает. Вы так рассуждаете?

Лукас не скрывал удивления, любуясь сказочной швеей, чьи стежки ложились так безошибочно и ловко… включая этот последний шов.

— Так точно, детектив Чандлер, вы угадали.

— Еще кое-что о Монике и Марсии.

— Я слушаю.

— Они были знакомы друг с другом? Все четверо?

— Насколько мне известно — нет.

Гален разочарованно вздохнула.

А Лукас улыбнулся, желая ее подбодрить:

— Мы доберемся до него, детектив Чандлер.

— Знаю. — «Знаю, ты до него непременно доберешься». — А что по поводу самого убийцы? Его отношения к вам? У меня такое ощущение…

— Да, Гален?

— Что оно очень личное.

— Вы правы. Мне тоже так кажется. Хотя на самом деле скорее всего личной связи между нами нет. Он пытается выставить себя своего рода профессионалом, и для него убийство — исключительно способ привлечь мое внимание. Чтобы втянуть в игру. Кошки-мышки. Охотник и жертва.

— Тогда чего он хочет сейчас? «Он хочет поиграть с тобой!»

— Полагаю, мы выясним это сегодня ночью.

— Мне следует у него спросить?

— Если хотите.

— Я боюсь, сболтну что-нибудь не то.

— У вас просто не будет такой возможности. Он не выпустит инициативу из своих рук. Вы услышите от него только то, что ему захочется рассказать, и вынуждены будете говорить лишь то, что он потребует. Постарайтесь не отклоняться от правды, Гален. Насколько это возможно. И не стесняйтесь быть многословной. Пусть подольше висит на телефоне. Может, нам удастся узнать его получше. У вас нет никаких ограничений. И все будет в порядке.

— Я тебя не разбудил? — пожелал узнать голос, измененный кодирующим устройством.

— Нет. Я ждала вашего звонка.

— Ну, надеюсь, тебе не пришлось сидеть у телефона век ночь!

— Нет. — «Всего тринадцать минут!»

Она напрасно боялась проспать, не услышать будильник Внутренние часы сработали раньше электронных. Ей даже хватило времени переодеться из пижамы в спортивный костюм. Сейчас она говорила на ходу, открывая дверь и направляясь к Лукасу, уже шедшему навстречу. Как и Гален, он успел одеться. На голове у него чернели наушники.

— Ты где?

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу, — с едва сдерживаемым раздражением пояснил электронный голос, — я желаю знать, где ты сейчас находишься? В каком отеле? Надеюсь, лейтенанту хватило совести перетащить тебя в приличное место?

— Если уж на то пошло, лейтенант Хантер был настолько добр, что предложил мне перебраться к нему домой.

— Бесплатный совет, Гален. Не смей мне врать!

— И не думала.

В трубке повисла электронная тишина.

— Ну и ну! Наш лейтенант и впрямь лезет из кожи вон! Он что, тоже сейчас там? С тобой?

— Да.

— Нас слушает?

— Да. — Гален подняла взгляд на Лукаса — такого близкого и в то же время невообразимо далекого.

Он, крепко зажмурившись, старался сконцентрироваться на ее разговоре с дьяволом в надежде почувствовать его… И Гален показалось, что она видит мерзкие черные щупальца, проникающие сейчас к нему в душу, холодными тисками сжимающие сердце и замораживающие кровь. Да, никому не пожелаешь повторить этот путь! Но он сам избрал его, сам поставил перед собой цель, и каждая минута ее беседы с убийцей помогает ему подобраться еще ближе.

Лукас советовал ей быть многословной, не стесняясь шутить и заигрывать.

И Гален постаралась выполнить его совет, хотя с трудом узнавала собственный голос.

— Вы знаете, я так рада вашему звонку! У меня 124 накопилась тысяча вопросов!

Искаженный помехами смех неведомого убийцы показался ей басовитым и зловещим.

— Может, мы все же начнем с моих вопросов, а не с твоих?

— Ох… Ну конечно! Женскому Убийце — зеленый свет!

— Очень мило, Гален. Рад, что ты согласна. Итак, давай подумаем. С чего бы нам начать? Ага! Я понял! Как насчет твоей любимой темы? Я имею в виду секс! Сегодня я не прочь послушать рассказ о всех твоих похождениях — от самого первого раза до последнего. Мне интересно, и я непременно желаю знать, не началось ли у тебя новое сексуальное приключение не далее как нынче вечером?

— Что? Об этом не может быть и речи. И к тому же моя личная жизнь… — «и уж тем более секс с Лукасом», — это не ваше дело!

— Вот, Гален, ты опять за свое! Похоже, ты забыла, с кем разговариваешь? Что я могу интересоваться всем, чем захочу? В том числе и сексом! И пусть наша озабоченная кошка Розалин сколько угодно воображает тебя фригидной! Я не желаю в это верить. Понимаешь, я самый большой твой фанат на свете! Но даже у самых преданных почитателей могут возникнуть определенные требования, и сейчас я хочу от тебя Подробностей. Итак, Гален, давай начнем с того, как ты потеряла девственность. Выдай мне на всю катушку. Полный журналистский букет. Кто, где, когда, чем и как? Может, тебя трахнули на кукурузном поле, посреди початков? И под конец — но отнюдь не последнее, что я желал бы услышать, — как это было? Что ты чувствовала? Ты обливалась кровью? Тебе было больно? Надеюсь, твой рассказ будет необычен. Но впрочем, сойдет и простой половой акт. Только, пожалуйста, не пытайся приукрашивать. Впрочем, куда тебе! Твоей хваленой объективности мог бы позавидовать любой журналист! Итак, Гален, правда, и ничего, кроме правды!

«Правда… Правда… Нет, я не смогу…»

Едва передвигая ноги, она постаралась уйти в гостиную, к Барби, подальше от Лукаса. От них обоих. Но они не отставали ни на шаг.

— Гален, ты ведь знаешь, что случится, если ты откажешься говорить? Пятая дамочка распрощается с жизнью. Нынче же ночью. Хлоп — и нету. И ее убьешь ты! Так что не тушуйся, детка, давай выкладывай. И не вздумай мне врать! Твоя ложь, как и молчание, будут наказан смертью!

Наконец Гален добрела до гостиной. Ее растерянные взгляд зацепился за Барби, теснящихся на белом диване. Каждая кукла уже была одета в купальный халат и пижаму. Но их легкие воздушные волосы все еще оставались растрепанными. Кроме того, Гален собиралась поместить каждую Барби в отдельный небольшой мешочек, прежде чем сложить их в большой пакет для покупок из «Блумингдейла». Он уже лежал на журнальном столике, рядом с пустыми чашками и остатками печенья. Завтра Лукас обещал помочь ей отнести кукол в больницу.

— Гален! — нетерпеливо протрещал у нее в ухе электронный голос.

Волшебство и сказка. Чай и печенье. Куклы и смерть.

Гален отвернулась от Барби — подальше от фантазий и сказок. И от реальности в лице Лукаса. Она смотрела в окно. В темноту.

— Я не была… У меня не было первого раза.

— Да ты просто неподражаема! Я знал, что не ошибусь! Ну надо же, девственница в двадцать девять лет — и вся, целиком моя! Вот бы увидеть сейчас физиономию Лукаса! Как ему эта новость? Нет, только не вздумай мне описывать! Давай просто сделаем вид, будто его там нет! И все останется только между нами! Особенно твой первый раз!

— Что?! — ошалело шепнула Гален, не отрывая взгляда от полированного стекла, превратившегося в зеркало. Где-то за спиной, четко, как в кошмаре, она услышала шаги пантеры. Он остановился возле камина, где давно уже не горел огонь.

— То, что слышала, Гален! Ты сама это сделаешь! Прямо сейчас! Конечно, получится неидеально. Тебе придется вообразить, будто на месте твоих рук — мои. Но не беспокойся! Я все тебе объясню, и мы обсудим даже самые мелкие и чертовски пикантные детали!

Гален постаралась сфокусировать свой взгляд в пространстве, где-то за полированным стеклом, за пламенем и гневом, в кромешной тьме.

— Нет! — Ты отказываешь мне?

— Нет. Просто это слишком неожиданно. Мы ведь почти не знакомы!

— Браво! Вот оно настоящее целомудрие! Ну так и быть. Я буду играть с тобой не спеша. Пока мне не надоест. Но имей в виду, Гален! Как только я решу, что пора от слов переходить к делу — ты подчинишься! Согласна?

«Нет! Нет! Нет!»

— Согласна.

— Ах да, там же Лукас! Не смей к ней прикасаться, лейтенант! Она моя! — Электронный голос вдруг умолк, а когда заговорил вновь, в нем явно слышалось самодовольство: — Пожалуй, сегодня мы уже достаточно размялись. Пора и начинать. Итак, вернемся к моему обещанию сделать из Гален Чандлер звезду экрана. Твой путь к вершине славы начнется с часового спецвыпуска с обзором всех совершенных убийств, анализом следственных действий, и, конечно, с рассказом о личной жизни несчастных жертв — что так нравится публике! Меня также привлекает идея поставить перед камерой нашего лейтенанта. Пусть скажет по паре ласковых слов о своих милых подружках. В конце концов, он ведь все еще должен тебе эксклюзив! Но прежде всего нам нужно обсудить твои дела. Не будем терять времени! Твой спецвыпуск мы придержим до вечера среды, чтобы уже точно весь Манхэттен знал о нем. Кстати, требуй для себя полный час прямого эфира — не меньше! Никаких рекламных вставок, никаких партнеров в студии! Присутствовать должен только я, моя милая старлетка[7]! И тебе не потребуется вспоминать о каких-то других событиях. Я буду твоей первой и последней новостью, ясно?

— Конечно.

— Отлично. Ах да, и еще кое-что напоследок. Боюсь, что твое девственно-чистое белье оставляет желать лучшего. Наверняка оно такое же бесформенное, как твой старый прикид в «Судейских новостях»? Нет, Гален, это не пройдет! Не для меня! Для наших личных бесед требуется только настоящее неглиже — я уж не говорю о самом великом моменте. Поэтому на наше телешоу в среду ты явишься в чем-то неповторимом, воздушном и эротичном. Об этом буду знать только я. Но ведь именно мое мнение может играть для тебя какую-то роль, не так ли? Стало быть, Гален, ты сегодня же отправишься за покупками. Прямо с самого утра. Пойдешь к Офелии.

— К Офелии?..

— Только не надо прикидываться дурочкой! Ты что, ни разу не замечала дамского бутика напротив проходной «Кей-Кор»? В любом случае Лукас должен точно знать, где находится этот магазинчик. Идея, Гален: ты прихватишь лейтенанта с собой, и он поможет тебе выбрать все самое шикарное. Уж он-то разбирается в таких вещах! Вообще-то, моя бесценная девственница, при одной мысли о том, что ты совсем одна с этим Лукасом… Не смей прикасаться к ней, лейтенант! Даже не думай!

— Вы совсем больны.

— Нет! Я и есть Лукас!

— Что?

— Но ведь тебе надо как-то ко мне обращаться, верно? «Женский» вряд можно считать подходящим именем. «Убийца» — и того хуже. Как-никак нам предстоит стать любовниками! Вот и зови меня Лукас. «Ласкай меня, Лукас! Целуй меня, Лукас! Да, Лукас, да! Да, да, да!»

Глава 15

Лукас не мог разглядеть ее лицо даже на полированной поверхности темного стекла. Она наклонилась так, чтобы оставаться в тени.

Зато он отлично мог видеть себя.

«Лукас». Это было его имя. И в то же время им назвался убийца. В тот момент они все еще оставались единым целым. И дьявольская тьма владела его рассудком, растекалась ядом по венам, терзая сердце и леденя душу.

Он подошел совсем близко, когда Гален наконец подняла голову и увидела его отражение в оконном стекле.

А что увидел Лукас? Сияющие синие глаза, от которых невозможно было укрыться, которые сумели разглядеть все, творящееся у него в душе. Но в них не было страха. И дьявол отступил перед этим взглядом. — Вы отстраняетесь от дела, — произнес он.

— Мне нужно было сказать… — начала она и переспросила: — Что такое?

— Гален, вы отстраняетесь от дела.

Нет. Нет! Она резко повернулась к нему:

— Я понимаю, Лукас, в чем ваша проблема — во мне. Но я сумею с этим справиться. Правда! То есть мне ведь не обязательно на самом деле… можно ведь притвориться, не так ли? Конечно, я очень плохо умею врать, но разве убийца об этом знает? Я могла бы просмотреть какие-то фильмы или посоветоваться с кем-то — например, с Вивекой…

— К чему вся эта чертовщина?

— К тому, что у меня нет… опыта.

В его голосе зазвучала удивительная ласка:

— Да с какой стати вы взяли, будто я отказываюсь от вашей помощи из-за этого?

— Тогда почему? — выдохнула она.

— Это слишком жестокое испытание для случайно попавшего в историю человека.

— Но все-таки попавшего! И не исключено, что это вовсе не случайность. Убийцей вполне может оказаться кто-то из моих знакомых, из тех, кого я знала в прошлом.

— Мужчина на кухне цвета авокадо.

— Как вы об этом узнали? — ошеломленно прошептала она.

«Как ты вообще мог об этом узнать?!»

— Прошлой ночью мне приснился сон, вернее, кошмар. Я увидел вас, и кухню, и нож для разделки мяса.

Но ведь это был ее сон, ее ужас, не дававший покоя на протяжении одиннадцати лет! И именно вчерашней ночью она спала как убитая, не видя снов, чувствуя себя в безопасности!

— Это что, тоже подвластно вашему таланту? Видеть чужие сны? И даже кошмары?

— Нет, — мягко откликнулся Лукас. — Такого прежде не случалось. — «Пока я не повстречал тебя!» — Может быть, все случилось потому, что вы сами готовы были рассказать мне о нем. Разве не так? Когда я расспрашивал вас о причинах ухода из школы за месяц до выпуска?

— Да. Я чуть не рассказала о нем. Сама. Но потом решила, что к делу это не относится… Наверное… Его зовут Марк. Он появился, когда мне исполнилось четырнадцать. И поначалу мама даже собиралась выйти за неге замуж, но потом они решили, что играть свадьбу не стоит. Оба уже состояли когда-то в браке, оставившем лишь неприятные воспоминания, а им и так было хорошо и не требовалось ничего менять. Марк сделал ее такой счастливой, и ко мне он относился по-доброму. Тогда у меня почти не было друзей. Я была такой страхолюдиной — настоящее пугало. А Марк говорил, будто я особенная.

Пугало. Было ли это прозвищем, полученным от одноклассников долговязой, нескладной, тощей девчонкой с копной рыжих волос, грезившей наяву о несбыточном счастье и о том, как она будет шить для своей матери подвенечное платье?

Да так оно и было. И ласковый голос Лукаса был обращен далеко в прошлое, к той затравленной, загнанной девчонке:

— Но это тоже не принесло радости?

— Нет. Марк взял в привычку заходить ко мне в комнату, когда я одевалась, и ужасно оскорблялся, если я стеснялась и просила его уйти. — Гален, та Гален, что жила в настоящем, заметалась по гостиной, не в силах оставаться на месте, стремясь отдалиться от Лукаса хотя бы на несколько шагов, прежде чем сделать новое признание: — Он возмущался, говорил, что заменил отца, которого я никогда не видела, и ему нетрудно было заставить меня почувствовать себя неблагодарной и виноватой. Марк утверждал, что из-за отсутствия в доме мужчины у меня замедленное развитие. В этом случае вполне нормально — и даже необходимо, — чтобы отец следил за физическим развитием дочери. Тогда ему будет известно, когда придет пора тревожиться из-за мальчишек, с которыми я дружу. В конце концов Марк стал вваливаться ко мне в спальню в любое время, когда ему хотелось, и смотрел на меня часами, постоянно отпуская замечания.

— О чем?

Сейчас она застыла возле дивана, на котором расположилась целая толпа кукол в недавно сшитых халатах и ночных рубашках.

— О моих… формах. Вернее, об их отсутствии. А еще он издевался над моей одеждой. Какая она просторная и неуклюжая. Марк не трогал меня. Да и с какой стати? Получалось, что придраться не к чему: никакого сексуального насилия не было.

— Однако под всем этим подразумевался секс, — пробормотал Лукас себе под нос. Секс с примесью садизма. Потому что Марку доставляло удовольствие издеваться и унижать беззащитную девочку. Точно так же, как делает Женский Убийца. — И теперь вы это знаете.

— Да. Наверное, подсознательно я все поняла еще тогда. Я старалась избегать Марка, держаться от него подальше, и в итоге почти перестала бывать дома.

— А где вы были?

— Ну, — задумчиво начала она, — сперва я гуляла за городом, среди кукурузных полей, если позволяла погода. Зимой бродила по парку, или сидела в библиотеке, или грелась в овощном магазине. Там я и познакомилась с Джулией. В овощном магазине.

— С Джулией?

— Да. С Джулией и ее сестрой Эдвиной. Винни. — «Нашей милой малышкой Винни…» Гален погладила по голове Барби с длинными черными волосами и заговорила, обращаясь к миниатюрному нарисованному личику: — Девочки пришли в магазин, чтобы купить тапиоки для пудинга. Они жили со своей бабушкой — с бабулей Энн, которая и ходила за покупками, но в тот год декабрь выдался на редкость холодным, и она приболела. Винни тогда едва исполнилось полгода и Джулия, держа сестру на руках, как раз о чем-то с ней говорила, когда в магазин вошла леди со своим маленьким сынишкой и ему захотелось «посмотреть на младенца». Но стоило этой женщине повнимательнее взглянуть на Винни, как она заверещала будто резаная: «Да как ты посмела вытащить на люди такую образину?! На нее же смотреть тошно! Как тебе не стыдно?»

Ласково, осторожно Гален снова и снова проводила пальцами по спутанным черным прядям маленькой куклы.

— Конечно, Джулия и не подумала стыдиться. Когда она смотрела на сестренку, то видела лишь любовь и преданность, хотя всем остальным Винни могла показаться… — Гален умолкла, не в силах подобрать нужные слова.

— Кем? — Его голос был так же ласков, как ее пальцы. — Вы не можете вспомнить? Или Винни кажется вам такой же, какой ее видела Джулия, — милой маленькой девочкой?

— Да, — прошептала Гален. — Такой Винни и была, но она родилась с врожденными аномалиями, и скрыть их было невозможно. Врачи вообще считали, что смерть заберет ее вскоре после рождения.

— Но ей исполнилось полгода, когда вы увидели ее впервые.

— Да. К тому времени врачам надоело удивляться и пытаться предсказать, сколько еще она проживет на свете. Правда, одно они знали точно: Винни никогда не сможет ходить самостоятельно. И это оказалось правдой. Врачи, кроме срока ее жизни, ошиблись еще в одном. Она не была слепой. Однако видела Винни в какой-то своей, искаженной палитре. В ее мире дневной свет имел зеленый оттенок, а ночь казалась золотой, с луной цвета аквамарина. Но больше всего ей нравился цвет кукурузных полей — бирюзово-синий.

«Бирюзово-синий…» — повторил Лукас про себя. Совсем как бесформенное пальто и варежки у одной его знакомой. — А вместо рождественской елки Винни представляла себе фуксию?

— Да. Мои варежки — это ее подарок, их вышили Джулия с бабулей. — Лицо Гален озарила счастливая улыбка, и, немного помолчав, она продолжила свой полный воспоминаний о душевном тепле и любви рассказ. — Сперва все шло как нельзя лучше. Я вроде бы жила дома, то есть у моей матери и Марка, но почти все время проводила с Винни, Джулией и бабулей. Но потом… — дрогнувший от боли голос предупредил Лукаса о том, что сейчас он услышит о самой тяжелой и невосполнимой утрате жизни Гален, — бабуля умерла. Она совсем немного не дотянула до восьмидесяти двух и ушла из жизни быстро и безболезненно. Но все равно это было ужасным ударом. Ее не стало в марте моего последнего года в школе. Я очень переживала эту смерть и не оправилась даже к маю, когда все и произошло.

— Девятого мая.

— Да. Девятого мая. — По мере того как Гален перечисляла свои невзгоды, ее голос перестал дрожать от боли и наполнился горечью. — Тогда я вернулась от Джулии и Винни довольно рано. Они вообще ложились спать рано. Джулия старалась подчинить свою жизнь режиму Винни, чтобы та поменьше оставалась одна. Я думала — дома никого нет. У матери были занятия в вечерней школе, а у Марка — ночное дежурство. Я зашла на кухню попить воды, когда появился он. Прямо в мундире.

— В мундире?

— Марк служил в полиции. То есть служит в полиции.

— Час от часу не легче, — буркнул Лукас.

— На самом деле он уже отработал свою смену в дневное время — кого-то подменил — и просто немного задержался, оформляя какие-то протоколы. Он заявил, что давно меня не видел голой, что я по-прежнему страшнее пугала — во всяком случае, когда напяливаю на себя эти жуткие шмотки. Но ведь мне уже восемнадцать — значит, под ними у меня должно все-таки что-то быть. И он желает на это поглядеть. Я сказала ему, что он псих и извращенец, пригрозила, что расскажу обо всем матери и его шерифу. Но Марк только рассмеялся. По его мнению, извращениями страдала я, а не он, поскольку дружила с Джулией и Винни. Ему удалось выследить меня, и с тех пор он каждый день ездил на машине за Джулией. Это стало для него навязчивой идеей. И при этом он обвинял в сумасшествии меня. Да и к тому же кто поверит, что ему была охота приставать к такой уродине, как я? Но он добрый парень и готов пойти на великую жертву и сделать меня женщиной, прямо не сходя с этого места.

— И тогда вы заметили нож на кухонной полке.

— Да. Марк позволил мне взять его. И я даже попыталась им защищаться. Но едва представила, как пронзаю его этим ножом, мне стало так противно, что рука разжалась сама собой. А Марк захохотал и закричал: «Вот, видела? Ты же меня хочешь! Ты всегда меня хотела!» Он успел расстегнуть свой мундир, и лез целоваться, и лапал рукой у меня за пазухой, когда вошла мать.

И Лукас понял, что это был конец. Что дальше были только холод и лед. Бесконечная зима, убившая мечту и надежду на счастье.

— И… — мягко подбодрил он, глядя в заледеневшие синие озера.

— На ней был надет купальный халат. Наверное, она спала. Если ей нездоровилось, мать могла отменить занятия в вечерних классах и остаться дома.

— И?

— И Марк начал распинаться вовсю, как только ее увидал. Дескать, он только что вернулся домой и ужасно до ней скучал, хотел ее целый день. Особенно после того как побывал на месте автокатастрофы, насмотрелся на всю эту жуть и понял, как мало мы ценим жизнь и любовь. Но ее дома не оказалось — по крайней мере он так считал, — зато оказалась я и начала к нему приставать. Причем уже не в первый раз! Но он держался и отказывался от моих предложений вплоть до этой ночи, когда ему так не хватало женщины! Хотя, конечно, это не может служить ему оправданием и мать имеет полное право вышвырнуть его вон.

— Но вместо него она выгнала вас.

— Я ушла сама раньше.

— Значит, вы так и не знаете.

— Чего я не знаю?

— Что она собиралась сделать.

— Я отлично все знаю, — резко возразила Гален. «Она поверила бы Марку, так как любила его, а не меня!»

— Но вы ведь ни разу даже и не пытались рассказать ей о том, что Марк таскается в вашу спальню, верно?

— Нет… — «Конечно, нет! Она бы пропустила это мимо ушей из-за своего чувства…»

— Мать казалась вам такой счастливой, — закончил за нее Лукас. — И вы не посмели лишить ее этой радости.

Его ласковые слова ошеломили Гален, отняли способность сопротивляться и мягко, медленно повлекли назад, в прошлое, к той мечтательной девочке, обожающей смотреть на маргаритки… и помнившей материнские смех и любовь — прежние, первые, до Марка. Та любящая и любимая дочка помнила многое. И ради этих воспоминаний она пыталась сделать вид, что в их доме все в порядке. Ее мать не должна даже заподозрить, как ведет себя Марк, когда они остаются вдвоем.

И девочка, погруженная в мечты о счастье, предпочла таиться от матери, с которой когда-то была так близка, которой так доверяла. Но теперь доверие утратило прежнюю полноту. И первой отдалилась именно Гален. Действительно ли она желала сохранить запоздалое счастье своей матери? Или все же винила ее в том, что в их жизни появился Марк?

Гален пыталась сохранить видимость счастья, не допуская никаких упреков в сторону матери. Поначалу. Но рано или поздно она не могла не обвинить Бесс Чандлер в том, что вынуждена мириться с Марком. Эта скрытая обида исподволь разъедала ей душу, хотя и оставалась тайной, так же надежно оберегаемой, как и самый сокровенный ее секрет — тот удивительный мир, в котором Гален жила с Джулией, Винни и бабулей. В прошлом она непременно поделилась бы с матерью радостью сопричастности к этому заповедному миру. Когда-то, до Марка, мама с дочкой вместе стали бы шить наряды, которые Гален скроила для Винни, — уникальные платья для неповторимой Вин.

Лукас, затаив дыхание, следил за поднятой его предположением бурей эмоций в душе Гален. Это была настоящая зимняя пурга. И все же он сумел различить в холодной, застывшей синеве ее глаз едва заметные искорки удивления. И воскрешенной надежды.

— Гален! Вы ведь ничего не рассказывали матери потому, что не хотели разрушать ее счастье?

— Я… наверное.

— Но той же ночью вы сбежали.

— Да. Мать с Марком надолго застряли на кухне. Он все бубнил и бубнил не переставая, пытался ей что-то объяснять. Я успела засунуть в спортивную сумку свои варежки, какие-то вещи и выскочила вон.

— И отправились к Джулии.

— Я собиралась пойти к ней. Она жила довольно далеко, на другом конце города, и пока я туда добралась, меня успел перехватить Марк. Он выскочил из машины и чуть не лопнул от хохота, когда увидел, как я испугалась. Он сказал, что успел достаточно разглядеть на кухне, что я по-прежнему страшна как смертный грех и он меня больше не хочет. Лучше уж он поскорее вернется домой, где его ждет не дождется моя мамаша, а уж она-то хочет его до обалдения. Но кроме этого, они оба хотят, чтобы я убралась из города и не смела возвращаться. А если не послушаюсь и попытаюсь каким-то способом связаться с Джулией — Винни заберут у нее и поместят в интернат для слабоумных. Уж он-то за этим присмотрит. Для него это плевое дело. Ведь пока не родилась Винни, бабуля сама учила Джулию на дому. Но из-за того, что нужно было присматривать за Вин, им стало не до уроков. Таким образом, Джулия нарушает закон о всеобщем образовании. Ему ничего не стоит официально установить этот факт и поставить в известность власти. Джулию заставят вернуться в школу, а Винни отправят куда-нибудь подальше, а это для нее — верная смерть. И если я не выполню в точности его приказ, он сделает так, что Винни умрет в одиночестве, всеми покинутая и забытая.

— И так Марку удалось заставить вас покинуть Джулию, — заметил Лукас. Гален не просто оставила ее без дружеской поддержки — она сделала это в самое тяжелое время, когда все еще не успели оправиться после смерти бабушки.

— Да. Ему это удалось. Он отвез меня на автобусную станцию за два города от нас, купил билет в один конец до Чикаго и проследил, чтобы я не выскочила из автобуса в последний момент.

— Это он лишил вас выбора, Гален. Вам пришлось уехать ради покоя Джулии и Винни.

— Да. Но это знаю я, а Джулия — нет.

— Вы так и не рассказали ей?

— Нет. Даже после того, как Винни… не стало. — Гален не могла сказать, когда случилось это неизбежное, непоправимое горе. Она ни разу не посмела даже позвонить, чтобы выяснить, как там дела. Гален знала лишь то, что ее не было рядом, когда подруга нуждалась в ней больше всего. И после всего этого просто взять и через столько лет явиться как ни в чем не бывало…

— Вам непременно надо с ней поговорить.

— Вы так считаете? — В ее глазах снова промелькнула едва уловимая, отчаянная надежда.

— Да. Я совершенно в этом уверен. И полагаю, что Джулии этот разговор будет так же нужен, как и вам. — На этот раз весна, уже не стесняясь, ярко сверкнула теплом и верой в зимней синеве ее взгляда, и этот огонь разбудил ответное пламя в его глазах. — А потом можно будет отыскать и вашу мать.

— Мою мать? — неуверенным эхом отозвалась Гален. Но надежда в ее взгляде не погасла.

— Бесс Чандлер. Мне кажется, еще не поздно поговорить и с ней. Рассказать о Марке. И возможно, выяснить наконец, что было с ними потом. Она все еще живет с Марком? Вы не знаете?

— Знаю. Они разошлись. Когда прошло достаточно времени и Винни не стало, я позвонила в полицейский участок и в школу. Там никто не спросил моего имени. Дежурный офицер сказал, что Марк переехал в Сан-Диего и служит там, в полиции штата.

— А ваша мать?

— Она по-прежнему живет в Канзасе и преподает в школе. — То есть занимается тем же, чем занималась до Марка, когда между ними еще жили любовь и доверие и обе мечтали о подвенечном платье и поле из маргариток.

— Значит?.. — Лукас словно увидел ее мечты наяву.

— Значит, не исключено, — неожиданно для себя ответила Гален, — что в один прекрасный день мы встретимся.

Он с облегчением улыбнулся, и она ответила ему такой же улыбкой.

Но уже в следующий миг их улыбки погасли. «Прекрасный день» встречи не мог наступить, пока жестокий убийца на свободе, а значит, нужно снова возвращаться из мечты в действительность, чтобы попытаться выявить возможного подозреваемого из ее прошлого.

— Вы когда-нибудь сообщали шерифу о Марке? — спросил Лукас.

— Да. Полгода назад. Я написала шерифу в Сан-Диего. Работа в «Судебных новостях» дала мне понимание некоторых вещей. Я знала: исключительно на моих показаниях обвинение выстроить не удастся, — но выражала надежду, что эти сведения могут оказаться полезными, если к ним поступят сходные жалобы от других лиц.

— Вы подписались полным именем?

— Да.

— И получили ответ?

— Нет. Да я и не ожидала ответа. Более вероятно было то, что мое письмо покажут Марку.

Лукас кивнул. Он слишком хорошо знал подобную практику. Как жертву, пострадавшую от одного копа и обратившуюся за справедливостью, хладнокровно предает другой, пожелавший сохранить честь мундира.

— И если это так, то у Марка есть отличный повод разозлиться на меня. И даже прийти в ярость. — Она перевела Дух и добавила: — Марк знает, что я люблю шить, — и убийца пользуется иголкой. А сегодня вечером он заговорил про Канзас, кукурузные поля, некрасивое нижнее белье, которое я носила… — «…и ношу до сих пор».

— А кроме того, — негромко продолжил Лукас, — и Марк, и убийца явные садисты. Но вчера вы все-таки решили не рассказывать мне про него.

— Да.

— Почему?

— Потому что я могу представить себе, как разъяренный Марк гонится за мной, бьет, издевается как хочет — и даже убивает под конец. Но то, что делает этот тип, слишком для него сложно. Все так тонко просчитано. Не упущена ни единая мелочь.

— А кроме того, потому, — добавил Лукас, — что ему потребовалось бы немалое время — возможно, даже не один год — провести в Манхэттене, чтобы установить, какие связи были между жертвами и мной. Насколько я понимаю, это само по себе исключает Марка из списка подозреваемых.

— Да. Все правильно. Значит, — обессиленно вздохнула Гален, — вы не думаете, что это он.

Но Лукас только теперь пришел к окончательному решению. Это не мог быть Марк. Несмотря на совпадение таких важных улик, как иголки и мясницкий нож, и менее значительных деталей вроде кукурузных полей и грубого нижнего белья. Последние, кстати, вообще легко додумывались на ходу, при наличии достаточного воображения и информации, предоставленной Розалин Сент-Джон на суд широкой общественности. Не стоило, конечно, окончательно успокаиваться и отметать Марка совсем. Однако Лукас больше не собирался разрабатывать эту линию. Он не считал, не чувствовал в Марке нужного ему убийцу.

— Нет, — отвечал Лукас, — не думаю. Но это еще не значит, что я не проверю все до конца и не установлю совершенно точно, не выезжал ли Марк из Сан-Диего в определенные дни. Лучше всего, если он в это время окажется на дежурстве. Только вас, Гален, это уже не коснется.

— Вы по-прежнему хотите от меня избавиться.

— Я хочу отстранить вас от дела, — поправил Лукас. — Ради вашей же пользы.

Повисло молчание. Тишина, сотрясаемая неслышным грохотом. Это ее сердце, обезумев, неистово билось в грудной клетке. Он хочет, чтобы Гален ушла. Ради нее. Ради ее пользы.

Белоснежные часы на каминной полке пробили четыре часа утра — чистый, мелодичный звук, безмятежное напоминание о развеянных чарах и погибшей сказке. А также о мучениях и смерти.

Гален заговорила, едва дождавшись, пока часы перестанут бить.

— Я остаюсь, лейтенант. — «Ради тебя. Чтобы помочь тебе отомстить бессердечному палачу и положить конец пыткам. Ради твоей же пользы». — Вы ведь понимаете — мы оба в одной лодке. А кроме того, я не хочу отказывать себе в удовольствии пережить это приключение до конца.

Гален понимала, что мчится на полной скорости прямо на айсберг, но нисколько не боялась столкновения. Она выдержит испытание. Не может не выдержать. Правда, пока ей лучше не задумываться о подробностях предстоящих дел. К примеру, о прослушиваемой полицией беседе, о сексе с убийцей по имени Лукас, не говоря уже о его требовании заняться этим на деле и ее намерении притвориться, что она подчинилась.

— Хорошо? — спросила она.

— Да. На данный момент.

«Навсегда!» — поклялась про себя Гален. Она не отступит до самого конца, как бы трудно ей ни пришлось.

Но он уже нависал над ней — сверкающая холодная глыба — и выглядел так грозно, что Гален больше не смела смотреть ему в лицо. Она перевела взгляд на темное окно. И увидела свое отражение. Нелепое пугало в мешковатом тренировочном костюме.

— Как по-вашему, мне следует заняться теми покупками, о которых говорил убийца? — спросила она обращаясь к своему отражению на гладком стекле. «А значит, пойти к Офелии и выбрать самое сексуальное и возбуждающее белье?»

— Это не обязательно, но желательно, — без запинки отвечал ей подтянутый, элегантный и чувственный красавец.

— Чтобы уменьшить долю лжи, которой мне придется сдобрить наш разговор? — Она смотрела на своего двойника и мысленно повторяла, что она такая, какая есть. Это та правда, о которой нельзя забывать ни на минуту.

— Верно, Гален! — Он двинулся с места, заслоняя от нее окно. Она потупилась и смешалась еще сильнее. — Вам вовсе не обязательно будет надевать все эти вещи. Но если вы рядом с собой положите что-то из них, то при необходимости легко сможете и описать наряд поподробнее — это наверняка облегчит разговор. Как и обещали, к двум часам мы доставим Кейси ваших Барби, а потом успеем заскочить к Офелии по пути на Риверсайд-драйв, где вы возьмете интервью у Джанет Белл.

— Интервью?.. — Гален подняла на него растерянный взгляд. — А кто она такая?

— Лучшая подруга Кей. Когда ее убили, Джанет была в Париже и ничего не знала до самого своего возвращения, когда имена остальных жертв и мою связь с ними уже предали огласке. Но даже это не объясняет той враждебности, которую она питает ко мне и моим коллегам, ведущим следствие. Оказывается, Джанет заявила буквально следующее: «Если им действительно нужно знать, отчего погибла Кей, почему они до сих пор не спросили у меня?» Конечно, это могло быть сказано сгоряча. Она явно была потрясена смертью подруги. И не пришла в себя до сих пор. Однако, несмотря на свои слова, Джанет наотрез отказывается встречаться со мной. Хотя я пытался с ней связаться.

— И вы всерьез считаете, что она согласится поговорить со мной?

В этот миг Гален увидела совершенно иное зеркало. Как ни странно, тоже отражающее реальность. Потому что Гален точно знала: в его искрящихся серебристых глазах она различила себя.

— Гален, если она и будет вообще с кем-то разговаривать, то только с вами!

Глава 16

В этот воскресный день Манхэттен был удивительно похож на зимнюю страну чудес.

Лукас и Гален решили пройтись пешком, как и большинство горожан, предпочитавших передвигаться либо по пешеходным дорожкам, либо на лыжах или мотосанях. А кто и просто на четырех лапах. Собачьему населению не сиделось дома, и восторженное тявканье и визг сливались в единый хор с возбужденными криками детворы.

Многие отправились гулять в Центральный парк всей семьей. Там на каждой лужайке с неимоверной скоростью размножались снеговики, а также их дети и внуки.

Каждый старался украсить свое творение как мог. В дело шло все: от пуговиц собственной шубы до свежего выпуска воскресной газеты, зажатого под локтем снежной руки.

Повсюду царила праздничная, чудесная атмосфера. Но рослый мужчина, шагающий рядом с Гален и несущий в руке большой бумажный пакет с десятками кукол, упакованных в холщовые мешки, не замечал ни этого веселья, ни радостного смеха.

Возможно, вся эта шумная суета делала еще мучительней его повседневную пытку, напоминая о тех, кому не суждено было насладиться этим чудесным зимним днем. О тех, кого погубила — пусть и вымышленная — близость с Лукасом Хантером.

А возможно…

— Вы его чувствуете?

Манхэттенского Женского Убийцу? Нет, Лукас не чувствовал его сейчас. Но он остро ощущал неповторимость этого дивного зимнего дня и не мог не вспомнить другого убийцу, когда-то поразившего его в самую душу так глубоко, что рана не затянулась и по сей день.

— Нет. Я думал о совершенно других вещах, — «…и других людях». — Извините.

Лукас заставил себя улыбнуться, стараясь подбодрить Гален. Он вежливо поздоровался с Кейси, когда ровно в два вручал ей новую партию кукол. И был сосредоточенным и серьезным, когда они оказались у Офелии.

Манхэттенский Женский Убийца был не так далек от истины. Гален заметила роскошный бутик напротив их студии, машинально выкинула его затем из памяти.

Не то чтобы магазин показался ей каким-то злачным местом. С первого взгляда здесь угадывались класс и стиль — словом, самый подходящий бутик для современной бизнес-леди, уверенной в себе и своей личной жизни. Рай для умеющих использовать свою женственность, как загадочную, необъяснимую власть, для готовой поделиться всем этим с любимым.

Гален оробела, едва успела перешагнуть порог огромного вестибюля. Ей показалось, что ноги — эти тощие конечности в грубых джинсах под мешковатым бирюзовым пальто — налились свинцом и отказываются повиноваться.

— Давайте разделимся и посмотрим все по порядку, — прозвучал где-то над ухом сдержанный голос. — Вы начинайте прямо отсюда.

— Сектанты пригрозили убить детей в ночь на Рождество. А кроме того, Лукас и не знал, что убийца Кей каким-то образом свяжет их воедино. Конечно, они были знакомы и вместе вели некоторые расследования, но…

— Вместе расследовали дела? Это он вам так сказал?

— Да.

— И вы ему поверили?! Ну конечно, да! Тут и удивляться нечему. Если Лукасу Хантеру что-то и удается лучше других, так это ложь и секс! И убийства. Его равнодушие, его ложь — фактически именно они погубили Кей!

— Ничего не понимаю, — пробормотала Гален, в душе с ужасом осознавая, что это не так.

— Кей любила Лукаса! И если верить ему — вот уж кто настоящий Женский Убийца! — это было взаимное чувство! Да-да, Гален, не надо охать. Лукас Хантер успел сказать ей те самые волшебные слова! Он повторял их множество раз: «Я люблю тебя, Кей! Выходи за меня, Кей!»

«Волшебные слова!» — эхом отозвалось в оцепенелом рассудке Гален. Не те три ужасных слова, о которых упоминал убийца — «Вот те крест!» — а настоящие, чудесные слова…

— И вы только представьте себе! — продолжала Джанет. — Это оказалось ложью! Все, до последнего слова! Лукас сам признался, как только решил порвать с ней. Кей была вне себя от горя. Я ужасно боялась, что она не выдержит, не сможет пережить такой удар. Но Кей справилась. Она всегда была стойкой. И вот наконец-то ее жизнь снова как-то устроилась. Ей встретился чуткий, добрый человек! Она так и не успела мне сказать, как его зовут, но уверяла, что уж на этот раз не будет вести себя так глупо.

Джанет замолкла, переводя дух, и хотя у Гален с непривычки к подобным откровениям голова давно шла кругом, она все же сумела задать подобающий случаю вопрос:

— Вам так и не удалось выяснить, кем же он был?

— Нет. Но…

— Да, я слушаю!

— Ну, понимаете, в этом чувствовалось что-то от запретного плода.

— То есть он оказался женат?

— Возможно.

— Или это был вовсе не он, а она. — И Джанет вызывающе дернула плечом. — Какая-нибудь супруга известного политика. А почему бы и нет? После того как ее едва не уничтожил Лукас, Кей вполне могла утратить интерес и к остальным мужчинам!

— Но вы не думаете, что ее мог убить этот самый новый любовник?

— Нет, ни в коем случае! А вы, наверное, пришли сюда ради этого?

— Я пришла сюда выслушать все, что вам будет угодно мне рассказать. — «И не важно, какую боль причинит мне рассказ!»

— Кей посвятила жизнь тому, чтобы преступники попадали за решетку. Любого психопата она чуяла за милю, кроме одного — лейтенанта Лукаса Хантера. Но уж во второй-то раз она бы определенно не промахнулась.

Глава 17

— Это не заняло много времени. «Посмотри же на меня, Гален!»

Но она упрямо не поднимала взгляд. Просто не могла.

— Да.

«Правда так очевидна для всех, Лукас. Для всех, кроме тебя!»

— Значит, Джанет отказалась говорить? — мягко спросил он.

«Я не обижусь, Гален, если это так! Ты ни в чем не виновата!»

Она отлично расслышала и вопрос, и то, что коварный сердцеед оставил невысказанным вслух. И поспешила отвернуться. Ее взгляд рассеянно скользил по реке, чьи серые воды мелькали между голых, по-зимнему жалких древесных ветвей.

— Согласилась, — пробормотала Гален, обращаясь к этой ледяной воде. — Она была счастлива выговориться. И ничего не стала скрывать.

— Вам удалось выяснить что-нибудь полезное?

«Еще бы! Просто массу полезной информации. Так что мало не покажется».

— Мелочи, ничего особенного. Джанет очень хотелось поговорить. Она сказала, что незадолго до смерти у Кей появился любовник.

«Совсем другой человек, Лукас, ничем не напоминавший предыдущего, равнодушного, способного на любую ложь!»

Остался ли прежний любовник, этот виртуоз черной магии, столь же безразличным и сейчас? Или известие о новом увлечении Кей все же разбудило в нем хотя бы легкую ревность — или тень сожаления?

Гален наконец набралась храбрости отвести взгляд от серых вод Гудзона, чтобы… не увидеть ничего. Только неподвижное, закаменевшее лицо да льдистый блеск пронзительных серых глаз.

— Джанет сказала, кто он?

— Нет. Она так и не узнала. Но их отношения не подлежали огласке. Возможно, это был женатый мужчина. Или жена женатого мужчины. Кто бы там ни был, он сделал Кей счастливой.

«Наконец-то. Она познала счастье — без тебя».

— Что никак не исключает, что этот ее любовник — или муж любовницы — мог оказаться убийцей.

— Верно, — признала Гален. — Наверное, вам тут есть над чем потрудиться.

— Да, — заверил Лукас. — Что-нибудь еще? «В том-то все и дело!»

— Нет.

Она солгала, и он знал об этом и пошел следом за Гален по усыпанной снегом дорожке прочь от реки, назад к парку.

— А у меня небольшая новость, — сказал Лукас. — Пока вы были наверху, поступил звонок из Сан-Диего. На все четыре ночи Марк располагает железным алиби. И кстати, он ничего не знает про письмо, которое вы отправили шерифу. Тем не менее у него крупные неприятности. Из-за большого числа жалоб на превышение полномочий он попал под внутреннее расследование.

Еще несколько дней назад новость показалась бы ей замечательной. Но сегодня бедной заезженной лошадке, и без того едва плетущейся под грузом куда более страшных известий, было не до нее.

— Выходит, Марк не может оказаться убийцей. Значит, я отстранена от дела?

— Если пожелаете.

Она растерялась, не зная, что сказать. Так они шагали, погруженные в тяжелое молчание, пока впереди между деревьями не замелькала неоновая вывеска «Зеленая харчевня».

— У вас не возникло желания выпить? — негромко предложил Лукас, направляясь прямо к этому гостеприимному свету.

Выпить? С Лукасом? Но ведь он не пьет — по крайней мере так он сказал сам — когда ведет следствие!

Зато с лихвой восполняет свое воздержание в тех редких случаях, когда получает передышку. Пьет, чтобы вернуть мечту, скрыться от себя.

А что будет с ней, если она напьется за компанию с Лукасом Хантером? В какую ложь она поверит, какая сказка покажется ей явью, куда она сможет скрыться от самой себя? И как это будет выглядеть на деле?

В лучшем случае им удастся ненадолго слиться с беззаботной, хохочущей толпой и вместе с остальными парочками повеселиться и потанцевать в душном зале на исходе зимнего дня.

— Нет, — наконец ответила она. — Мне совсем не хочется пить. Но вы можете не стесняться. Я прекрасно дойду одна. Мне ничего не угрожает. Здесь повсюду слишком людно.

Она говорила правду: в такой толпе ее вряд ли станут преследовать, и ей действительно хотелось уйти. Остаться одной. И Лукас чуть не поддался, видя, как отчаянно она рвется оказаться подальше от него.

А он вовсе не желал быть ее тюремщиком. Только защитником. Поэтому его ответ прозвучал как-то виновато, зависнув облачком пара в морозном воздухе.

— Меня тоже не тянет сегодня к спиртному. Пойдем домой.

«Домой».

Слово звенело в ушах как назойливый комар, жалило и не давало покоя. Всю дорогу до дома.

Дома Лукас помог Гален снять пальто и протянул пакет с покупками, сделанными у Офелии. Плотный пергамент оказался безжалостно скомкан сверху, в том месте, где его сжимала мужская рука. И, судя по голосу, та же неумолимая сила стиснула горло Лукаса. Так сдавленно прозвучал он в тишине белоснежного холла:

— Я купил то, что, по-моему мнению, выбрал бы для вас убийца. Помните, Гален, эти вещи ничего не могут сказать ни о моем, ни о вашем вкусе. Только о его.

— Хитро придумано.

Эти слова прозвучали бледным отражением того удивленного, легкого замечания, которое когда-то само по себе слетело с ее губ в ответ на объяснения по поводу электроники, подключенной к голубому телефону. Теперь же она просто принимала к сведению очередную уловку одержимого страстью охотника, готового на все — даже вникнуть в самые интимные тонкости эротических фантазий безумного убийцы, лишь бы до него добраться.

— Я уже объяснял вам, почему нам следовало сделать эти покупки.

— Да, конечно, — пробормотала Гален, не в силах оторвать взгляд от скомканного пакета. — Чтобы свести ложь к необходимому минимуму. Как всегда, вы даете отличный совет.

— Значит ли это, что вы расскажете мне обо всем услышанном от Джанет?

— Это значит, что в ответ вы расскажете мне наконец все как есть, — заявила Гален. Она по-прежнему не решалась отвести взгляд от тисненного золотом букета полевых цветов. — Всю правду. О ваших отношениях с Кей.

«А заодно с Моникой, Марсией и Бринн!»

— Но я уже рассказал вам все. Мы с Кей на протяжении нескольких лет вместе работали. Она собирала данные. Я анализировал.

Гален набралась храбрости и посмотрела прямо в заледеневшие серые глаза.

— Джанет считает по-другому.

— Это ее личное мнение, Гален. Но тем не менее я должен его знать.

— Она сказала, что вы с Кей были любовниками.

— Нет.

— И вы предлагали ей выйти за вас замуж.

Лукас с шумом перевел дыхание и ответил:

— Нет.

— И что вы постоянно твердили, как безумно любите ее и как…

— Нет. — Его взгляд — холодный, откровенный — не дрогнул ни на миг. — Правду вы услышали от меня. Я умолчал о единственной подробности — и то по личной просьбе самой Кей никогда не вспоминать об этом. Примерно год назад она позвонила сюда, как раз в новогоднюю ночь, и призналась, что неравнодушна ко мне.

Неравнодушна. Было ли это заменой таким словам, как «хочет меня»? Или «любит»? Той самой деликатной заменой, которой воспользуется благовоспитанный джентльмен, желая сохранить репутацию оступившейся леди, особенно если она недавно погибла? Может ли этот магистр лжи вообще говорить правду?

— И что же вы ей ответили?

— Что я, конечно, польщен. Но, к великому сожалению, мое сердце уже занято другой. Хотя это, — неторопливо добавил Лукас, — было ложью.

— Великолепно! И с какой же стати?

— Почему я обманул ее? Ложь в такой ситуации более отрезвляюща и утешительна, чем истина.

— А в чем состоит правда?

— В том, что на протяжении последнего времени я позволяю себе развлекаться сексом только в промежутках между расследованиями и только тогда, когда выезжаю из города.

Да за кого он ее принимает? За круглую идиотку? Если она приехала из Канзаса, до сих пор осталась девственницей и вместо полового воспитания проходила в школе домоводство, это не значит, что Гален вообще не разбирается в сексе! Будто она не способна почувствовать, насколько он привлекателен! Да разве такой, как Лукас, способен обречь себя на воздержание, больше похожее на аскетизм, всякий раз, стоит поблизости появиться серийному убийце или террористу, захватившему в заложницы кучу девчонок с их Барби?

— Ради Бога, Лукас, не надо мне сейчас врать! Это не приведет ни к чему хорошему.

— Я не вру.

— Выходит, вы довольствовались случайными встречами где-нибудь подальше от Манхэттена? — Что-то вроде того.

— Но… — «…это же только усугубляет одиночество и пустоту!»

— Это был только секс с женщинами, которых я больше никогда не видел.

Она представила себе эту картину. Изысканный плейбой является на Лазурное побережье Франции в надежде встретить такую же изощренную в науке любви партнершу, чтобы получить от нее секс в чистом виде и на его условиях. Море шампанского, солнечный пляж — и никаких последствий. Просто и безопасно. Как в банке. Ты получаешь, что хочешь, и не опасаешься непрошеного вторжения в свою личную жизнь. Все выглядело прекрасно, кроме одной маленькой детали.

— Насколько мне известно, вы уже несколько лет не имели этого самого промежутка между расследованиями.

— Да.

— Несколько лет!

— Совершенно верно, — раздельно произнес он. — Несколько лет.

Гален не выдержала и потупилась. Ее взгляд наткнулся на измятый пакет. Только теперь его комкала она сама.

— А как Кей отнеслась к вашей… выдумке?

— Она поверила, посмеялась над собой и попросила забыть о своем звонке. Предложила отнести это на счет скуки и лишней порции виски. Что я и сделал. И никому не рассказывал о нашем разговоре. Вплоть до нынешнего дня.

— Вы еще виделись с Кей?

— Постоянно. Мы же были коллегами. Но при этом вели себя так, будто ничего не было.

Получалось, что их отношения, по версии Кей, очередная выдумка, пустышка?.. Фантазия, возведенная на зыбком песке не наивной провинциальной портнихой, а выдающимся столичным детективом? Неужели даже такая умная, обаятельная, преуспевающая женщина, как Кей, грезила наяву? И потому влюбилась отчаянно и безнадежно? Это не укладывалось у Гален в голове. Но с другой стороны, она слишком хорошо понимала — и от этого в сердце зарождалась острая, жгучая боль, — что ни одна женщина не способна устоять перед властью серых глаз темноволосого принца. Тем более если речь идет о нескладном чучеле, чьи надежды на успех лопнули как мыльный пузырь и чья душа, не выдержав одиночества, увидела в серебристых сумерках его взгляда желание, нежность, чуть ли не любовь. Вот и сейчас она занимается тем, что бредит наяву: «Ох, Лукас, скажи наконец, чего ты от меня хочешь!»

— Гален, поймите, это крайне важно. Вы должны мне поверить.

А разве она не верит? Ну допустим, с Кей было все так, как сказал он. Но что касалось остального… Вряд ли живущий в нем чувственный, ненасытный самец способен целые годы обходиться не просто без любви — даже без секса.

— Ну что ж, — чуточку грустно произнес он, прерывая молчание. — Пожалуй, вам следует все хорошенько обдумать, прежде чем что-то решать.

«Мне вовсе не нужно думать! Я верю тебе! Конечно, верю!»

— Да, — скованно пробормотала Гален. И неловко взмахнула в воздухе пергаментным пакетом с вытисненными золотом полевыми цветами. — Пожалуй, я отнесу это к себе. И…

— Примете горячий душ? А лучше постараетесь вздремнуть, пока есть такая возможность.

— Я устала, — тихо призналась Гален. Этот день, начавшийся в 3.13 звонком убийцы, оказался удивительно долгим и утомительным.

— Добрых вам снов, Гален.

Она молча кивнула и поплелась из мраморного холла по белоснежной ковровой дорожке, устилавшей путь до дверей спальни, где ее ждала иллюзия красок, надежды и весны.

При виде осиротевшей гостиной, где больше не теснились на диване ее Барби, у Гален тоскливо сжалось сердце.

Она уже прошла половину пути, когда услышала за спиной его голос:

— Гален!

Отчаянный, чуть ли не грубый окрик приковал ее к месту. Она замерла, едва переводя дух. А когда набралась отваги и оглянулась, увидела плещущееся в серых глазах отчаяние.

— Что?

— Я еще никого не любил.

И она чуть не кинулась к нему, к своему сероглазому айсбергу. На полном ходу. Лукас все еще стоял у порога и держал в руках ее бирюзовое пальто — осторожно и бережно. Даже после того как Гален обвинила его во лжи, он не скомкал и не смял пушистый мохер.

Лукас Хантер затаился там, у дверей, словно тлеющий под пеплом огонь. Он был совершенно неподвижен, словно закаменел.

Как в один голос утверждают морские историки, именно эта неподвижность и обрекла «Титаник» на гибель. Если бы Атлантический океан не был в ту ночь столь предательски спокоен, если бы поднялась хоть малейшая волна, капитан смог бы заметить глыбу льда, скрытую за полосой тумана, различить ее хищный блеск до того, как стало слишком поздно.

— Я тоже, — еле слышно прошептала Гален, хотя нисколько не обманывалась его неподвижным спокойствием и отлично сознавала грозившую опасность. Она успела в следующую секунду скрыться у себя в спальне. Но поздно. Ей уже не спастись. Потому что не успела она сказать первую часть признания «Я тоже никого не любила», — как торжествующий хор в ее душе пропел остальное.

«До сих пор».

«До сих пор…»

Глава 18

«До сих пор. До тебя».

Хор в душе никак не желал умолкать, он упрямо повторял этот короткий, отчаянный припев, звенел у нее в ушах, пока, послушная совету Лукаса, она принимала горячий душ, и каждая капля воды словно добавляла в него свою ноту.

Хорошо, отлично. Ты в него влюблена. Не ты первая, не ты последняя. Взять хотя бы ту же неповторимую, очаровательную Кей. Но не следует окончательно терять голову, верно? Потому что твои глупые выдумки ничего не стоят, если вспомнить, из-за чего все это затевалось — из-за убийства! Не забыла? Ради необходимости поймать маньяка! И она не станет терять голову, ни за что! Вот только надо сперва выспаться.

Выходя из душа, Гален вдруг почувствовала, что от усталости валится с ног, а значит, действительно скоро заснет. Вот сейчас она заберется на кровать под балдахином и свернется в маленький, уютный комочек, словно цветок в ожидании весны. Правда, из нее выйдет довольно неуклюжий бутончик. Если вообще можно составить цветок из дощечек и палок.

И тут же упрямая память зашептала: есть такие! Там, давно, в Канзасе, всех девочек в их классе учили, как нужно посадить сад, чтобы простое безликое здание превратилось в чей-то дом.

Луковицы тюльпанов, округлые, гладкие на ощупь, как каштаны, вылущенные из скорлупы. Спящие гиацинты очень походили на обычный лук, закутанный в слои пурпурной кожуры. А вот луковички нарциссов выглядели такими же узловатыми и неловкими, как и сама Гален. Решено. Она будет луковичкой нарцисса. Теперь можно спокойно залезть под одеяло, заснуть и ждать весны.

И только одно мешало ей осуществить свое желание: измятый пергаментный пакет. Он лежал там, куда его бросили: прямо посреди кровати. Ну и черт с ним. Она просто скинет его на пол, чтобы ничто не нарушало этого ощущения свежести и чистоты во всем теле.

Но пальцы словно обрели свою волю и проворно расправили края, скомканные его сильной, властной рукой, умевшей двигаться так осторожно… и нежно.

И что дальше? В глаза ударили яркие переливы живого цвета, зашелестели атлас и шелк. «Не мой вкус, — сказал Лукас Хантер. — И не ваш».

Но это был определенно ее размер — тот самый ничтожный, до смешного далекий от нормального женского тела размер, который несчастное чучело приобретает обычно для своих крошечных грудей и тощих бедер. Тютелька в тютельку для нее.

Лукас Хантер отлично разглядел суть, скрытую под слоями бесформенной грубой одежды, и приобрел все эти вызывающие, возбуждающие штучки. Они были не в его вкусе и не в ее, но так совпадали по размеру… Возможно, если бы ей хватило ума, она тоже сумела бы отыскать что-нибудь по своему размеру в той сказке для новобрачных? Ведь Лукас сам отвел ее к фате и вышитым розам. К тому, что было в ее вкусе. А может и в его?

«До сих пор».

«До тебя».

Телефон на ночном столике разразился резкой, пронзительной трелью. А почему бы и не сейчас? Электронному голосу вовсе ни к чему ждать, пока она заснет, чтобы вернуть с небес на землю!

Гален долго смотрела на аппарат, чей мягкий голубой оттенок внезапно показался ей суровым и холодным. Наконец, глубоко вздохнув, сняла трубку.

— Гален?

— Джулия!!!

— Да. Здравствуй. Это я.

— Здравствуй! Не могу поверить… Как ты там?

— Волновалась. Из-за тебя. Я как раз смотрела новости по федеральному каналу. Это что, правда про какого-то убийцу, который держит в страхе весь Нью-Йорк? И постоянно названивает тебе?

«Названивает нам», — с оторопью вспомнила Гален.

Гален уже готова была забраться под одеяло, чтобы в его теплом уюте наговориться всласть со своей вновь обретенной подругой, но вместо этого она распахнула дверь и увидела спину Лукаса, удалявшегося по коридору к себе. Наушники он держал в руке, представляя Гален наслаждаться общением с Джулией без посторонних ушей. Услышав шорох за спиной, Лукас обернулся. Всего на миг. После чего пошел дальше.

Но за это краткое мгновение Гален успела разглядеть так много в человеке, от которого недавно спасалась бегством! Лукас был счастлив за нее, он понимал, сколько значит для нее этот звонок. А кроме того, в серебристо-серых глазах промелькнуло еще какое-то чувство. Похожее на одиночество и зависть — словно ему хотелось, чтобы его звонок принес Гален такую радость.

«Ты снова бредишь!»

— Гален! — прервала Джулия затянувшееся молчание. — Я позвонила не очень поздно? В воскресенье «Кей-Кор» давал обзор новостей, и мне показалось, что ты все еще носишь те варежки.

— Я действительно их ношу, и ты замечательно сделала, позвонив! — радостно принялась разубеждать подругу Гален, закрыв дверь. — Ты действительно узнала обо всем по телевизору? Лукас тебе не звонил?

— Лукас? Это тот лейтенант из полиции? Нет. Не звонил. А ты его просила об этом?

— Нет. Но он знает, как много ты для меня значишь, Джулия. Понимаешь, я не могла не уехать. И я даже не имела возможности попрощаться.

— Знаю.

— Так ты все знала?

— Ну, не то чтобы все. Это ведь как-то связано с Марком?

— Да. Как ты догадалась?

— Он приходил к нам. Искал тебя. Не один раз. И всегда неожиданно.

— Марк тебе угрожал?

— Значит, он шантажировал тебя из-за нас?

— Да, и сумел меня напугать. Сказал, что если я даже просто позвоню тебе, он… Ну, я все равно пыталась придумать какой-нибудь хитрый способ связаться. Но каждый раз останавливалась. Вдруг он оказался не таким уж хитрым? Я рисковала слишком многим. И это было бы по-свински, подставить Вин под угрозу только ради желания оправдаться перед тобой.

— Знаю, Гален. Поэтому я тоже боялась сообщить шерифу. Даже из телефона-автомата и измененным голосом. Просто не посмела. И без конца проклинала себя за такую трусость.

— Ты — шерифу? Проклинала себя? Но почему?

— А если ты погибла? Если Марк тебя убил? Я позволила себе успокоиться на том, что тогда он не шнырял бы возле нашего дома в бесплодных поисках. Но с другой стороны, ему вполне могло хватить ума и притвориться!

— Я как-то не думала, что ты будешь из-за этого переживать!

— Ну да, ты-то знала, что с тобой все в порядке.

— Я была жива, — поправила Гален, — но вовсе не в порядке.

— Ты не расскажешь мне, какая история приключилась с Марком?

— Да, — тихо пообещала Гален. — А ты мне — про нашу милую малышку Вин.

Они проговорили не один час.

Ночь напролет.

И как только распрощались, дав друг другу тысячу обещаний созвониться снова и поговорить еще, Гален выскочила из кровати и поспешила отыскать его.

Его.

Она верила Лукасу, доверяла всем сердцем, и он был так прав! Ей было необходимо поговорить с Джулией, а той — с Гален.

Винни дожила до семи лет — маленькая беспомощная девочка, приговоренная врачами с первого же дня. Джулия потеряла сестру через шесть лет, за двенадцать дней до того, как ей исполнился двадцать один год. Что она делала потом? Работала на телефоне доверия. Дежурила в самые трудные смены — по ночам и в уик-энды. Она отвечала на звонки из дома, где когда-то жила вместе с Вин и бабулей. Гален показалось, что после смерти Вин Джулия осталась совсем одна, так и не сумев обзавестись друзьями.

По пути из своей спальни в оружейную комнату Гален пришла к решению рассказать Лукасу все о Джулии и Винни и о том, что собирается предпринять. Она поедет в Канзас, где обязательно должна повидаться с Джулией и… да, она хочет увидеть ее. Свою мать.

Будут ли Лукасу небезразличны замысленные ею лирические путешествия в прошлое?

Гален надеялась на это всем сердцем.

— Привет, — произнесла она на пороге оружейной. Лукас обернулся. И встал из-за стола.

— Привет.

Он выглядел таким усталым и одиноким после очередной ночи, проведенной наедине со смертью.

— Я только что положила трубку. — Это обнадеживает.

— Все прошло замечательно.

Ему не было безразлично. Гален не ошиблась, поверив ему. В душе снова запел торжествующий хор, и на сей раз не обошлось без сопровождения — в гостиной на каминной полке зазвонили часы.

Ей следует взять себя в руки и не терять головы. И она непременно так и сделает. Потом. Когда все закончится. Когда рядом больше не будет Лукаса. Но сейчас, как только ей удастся совладать с комком в горле, Гален непременно перескажет ему все, о чем говорила с Джулией.

Лукас первым нарушил молчание:

— Я хотел бы кое о чем вам рассказать.

— Что?.. — «Нет, только не это!» От тоскливого предчувствия у Гален защемило в груди. Меньше всего она хотела бы услышать сейчас признание, окончательно разбивающее ей сердце. Что Лукас был любовником Кей и действительно сказал ей три волшебных слова. В этом нет ничего особенного. Он поступал так не в первый раз, и здесь уже ничего не исправишь. Хотя он готов признать, что вел себя как подонок.

— Может, нам лучше перейти в гостиную?

Гален машинально кивнула, в то время как ее обезумевшее сердце готово было выскочить из груди, не желая погружаться в пучину отчаяния, совершенно неизбежного после такого признания.

После окончательной, убийственной правды.

Скорее всего они все были его любовницами. Просто он не хотел об этом говорить. Боялся, что Гален его не поймет. Еще бы, святая простота, выросшая в крошечном канзасском городке… нет, хватит! Ее совсем занесло. Эти издевательства она слышала по телефону от убийцы. А вовсе не от Лукаса. Он никогда не позволял себе издеваться над ее провинциальностью!

Белая лужайка по-прежнему оставалась пустой и безжизненной. Хотя нет, не совсем. В глаза бросалось яркое цветовое пятно — словно пробившийся сквозь снег кустик крокуса раскрыл свои яркие лепестки посреди журнального столика со стеклянной крышкой.

Там лежала фотография. «Лукас в обнимку с Кей?» — мелькнуло в голове Гален предположение. Или это снимок с места преступления — изображение смерти, с помощью которого лейтенант надеется склонить ее к сотрудничеству, несмотря на вставшую между ними ложь?

Гален меньше всего нуждалась в подобного рода убеждениях. Ее сердце разбито, и этого не поправишь. Но ей в любом случае поможет Лукасу добраться до маньяка. А почему бы и нет?

Гален без сил рухнула на диван, все еще не осмелилась посмотреть, что же именно запечатлено на фотографии.

— Этому снимку сегодня исполнилось двадцать семь лет, — тихо произнес Лукас.

«Сегодня…» — эхом отозвалось в мыслях у Гален, взявшей наконец карточку в руки и не увидевшей ничего похожего на криминальное фото. В объектив смотрели четверо детей: три улыбчивые девочки и один серьезный мальчик. Девочки были в том удивительном возрасте, когда им вот-вот суждено перешагнуть неуловимый порог и превратиться в женщин. Но здесь и сейчас они все еще оставались девочками, полными жизни, розовощекими хохотушками, по-детски гордыми сооруженным ими снежным замком, видневшимся на заднем плане.

Мальчик выглядел младше их. Намного ли? Гален сообразила, что знает это и так. Фотографии двадцать семь лет, а Лукасу сейчас тридцать шесть. Значит, во время съемки ему должно было исполниться девять.

Красивый, грустный мальчик. Он смотрел с фотографии серьезно, без малейшей тени улыбки, и его щеки, не тронутые морозом, оставались болезненно бледными.

Лукас показался Гален потрясенным и в то же время не смирившимся, готовым снова и снова кидаться в бой и идти к победе своими, темными и тайными, тропами.

— Это вы.

— Да. И Марианна. — Лукас показал на самую рослую из подружек, уже тогда обещавшую вырасти настоящей красавицей. Рядом с ней стояла девочка чуть пониже, с такими же белокурыми локонами и тонкими, изысканными чертами лица. — Фрэн.

Но кто же была третья? С такой милой сияющей мордашкой, с розовыми щечками и смешной россыпью веснушек?

— А это?

— Дженни. — В его сдавленном шепоте явственно слышался трепет любви. — Это Дженни.

— Ваша сестра, — так же напряженно прошептала Гален.

— Я любил ее как сестру. Когда мы познакомились, Дженни было шесть лет, а мне три. Моя мать — Елена Синклер.

— Вот как… — Гален растерянно умолкла. В конце концов, дотошный Поль был прав, когда говорил, что у нее нет дара переложить целую жизнь в две-три короткие, емкие фразы. А уж тем более такую жизнь, какую прожила Елена Синклер. Известная английская актриса и по сей день блистала на подмостках, кружа голову восторженной публике и без конца меняя молодых любовников, околдованных ее обаянием и славой.

— Да, — слабо улыбнулся Лукас, — все дело в этом. Мой отец — граф, женатый человек, намного старше ее. Его увлечение Еленой было не первым и не последним. Но на сей раз его любовница ухитрилась забеременеть.

— Она сделала это нарочно?

— Вовсе нет. Первый муж бросил ее без гроша за душой, оставив лишь пустой титул, проку от которого никакого. Все, о чем она мечтала, — это раскованность и свобода, неограниченная возможность следовать своему призванию на сцене.

— Раскованность, — пробормотала себе под нос Гален, потрясенная только что услышанным. — Значит, ребенок для нее был оковой?

— Естественно. Но граф не собирался отказываться от собственной плоти и крови. Однако это не означало его желания принять в семью незаконнорожденного сына. К тому времени у него уже было двое наследников. Просто он полагал, что я имею право появиться на свет. Елена не стала противиться. К тому же граф взял на себя финансовую сторону вопроса и сам позаботился о моем обеспечении и образовании, не жалея денег. Мне так же позволялось унаследовать одно из его родовых имен — без титула, конечно, — и некоторую сумму после совершеннолетия. Под конец Елена все же высказала свое требование. Она попросила графа пустить в ход свои обширные связи и получить для нее ведущую роль в новом спектакле лондонского театра в Вест-Энде. Она знала, что обладает талантом. Ей требовалась поддержка для первого шага.

— И она получила ее благодаря беременности.

— И да и нет. Граф скончался во время партии в поло за четыре месяца до моего рождения. Финансовые вклады на мое имя оставались в полном порядке. Но он не успел переговорить со своими друзьями в Вест-Энде.

— Ох, — вырвалось у Гален. Она уже успела нафантазировать, как между отцом и сыном в конце концов возникли родственные чувства. И когда Елена скрылась в голубой дали в погоне за успехом и славой, их мужская солидарность только укрепилась, как и положено у аристократов. Но если граф умер до того, как Лукас родился… — Но откуда вам известны все эти подробности вашего появления на свет?

— Елена мне все рассказала.

— И что она собиралась сначала сделать аборт? — «То есть хотела избавиться от своего сына — от тебя, — чтобы никогда не увидеть?»

— Конечно. Это не предполагало никаких чувств. Да и откуда им было взяться? Как только я появился на свет, между нами больше не существовало ничего личного.

— А сколько вам было лет, когда вы все узнали?

— Почти восемнадцать. Через неделю я должен был получить право на наследство, и Елена сама настояла на Том, чтобы все деньги достались мне.

— Значит, ей все-таки хотелось оправдаться перед вами и убедиться, что вы будете богаты?

Гален готова была лопнуть от злости за него. Как будто она всерьез поверила в нелепую, бессмысленную возможность иного поворота судьбы. В ужасную трагедию, которая не оставляла для Лукаса места в этом мире.

— Ей не требовалось ни перед кем оправдываться, Гален, и я всегда уважал ее откровенность. Она позволила мне понять человека, который был моим отцом.

— Чтобы стать на него похожим?

— Возможно. — Лукас замолчал и нахмурился. А потом произнес еле слышно, одними губами: — На самом деле, Гален, я завел этот разговор для того, чтобы рассказать вам о Дженни.

Дженни. Дженнифер Луиза Кинкейд. Любимая дочь и единственный ребенок писателя Лоренса и балерины Изабелль, умершей родами. После ее смерти Лоренс отказался от шума и блеска Бродвея ради возможности самому воспитывать малышку.

Отец и дочь поселились в графстве Вестчестер, в округе Чатсуорт. Несколько состоятельных семейств, имевших недвижимость в непосредственной близости от Нью-Йорка, создали здесь что-то вроде небольшой изолированной общины. Дженни росла в чудесном поместье под названием Беллемид, и пока девочка мирно спала в своей кроватке, ее отец сочинял новую пьесу, посвященную памяти любимой «Пируэт» стал, квинтэссенцией того, что принято называть пьесой для одной актрисы. Вскоре она была закончена, и пришло время выбрать исполнительницу для главной роли. И Лоренс вспомнил о Елене Синклер, вот уже три года не имевшей себе равных на лондонской сцене.

Так состоялась первая встреча шестилетней Дженни Кинкейд и Лукаса Хантера, трех лет от роду. Это была самая главная встреча в его жизни. Не по годам серьезный и вдумчивый мальчик, удивительно правильно для своих лет понимавший все, что происходит вокруг, стал целиком и полностью принадлежать Дженни. Он словно обладал неким древним знанием и был сродни суровым и замкнутым мудрецам прошлого. Воспитанием Лукаса пыталось заниматься множество нянек. И ни одна не выстояла перед придирками вечно возмущенной Елены и холодной отрешенностью своего маленького подопечного.

Лукас рос молчаливым ребенком. Так же как и Дженни — в общем понимании этого слова.

Глухонемая от рождения, Дженнифер Луиза Кинкейд была настоящей болтушкой и не умолкала ни на минуту. Говорили ее выразительные изящные руки, подчас превращавшиеся в самостоятельный живой вихрь.

И уж кто-кто, а Дженни не стеснялась вертеть своим названым младшим братцем, как ей вздумается. Отточенные повелительные жесты-приказания сыпались на Лукаса один за другим, хотя по большей части относились равным образом и к ней самой. «Лукас! Нам нужно немедленно почистить грязные башмаки!» Или — умудряясь упираться руками в бока между очередной серией жестов — «Лукас, если мы слопаем все эти сладости, приготовленные на Хэллоуин, то станем такими толстыми, что не пролезем в двери!»

Дженни без конца болтала с помощью своих выразительных, пластичных рук прирожденной балерины. Она и в танце была подобна матери и так же легко проделывала самые сложные пируэты. Но Дженни беспрекословно останавливалась всякий раз, бросала все дела, если Лукас хотел ей что-то сказать.

Такими же жестами.

Годы спустя Лукас Хантер в тонкостях освоит классический английский язык, на котором не стыдно говорить с самой королевой, — строгий, элегантный и в то же время бесцветный, несмотря на прекрасную дикцию и стиль. Но этот язык так и останется для него вторым.

Потому что первым был тот, на котором он говорил со своей названой сестрой.

Лукас умел говорить жестами, как Дженни и Лоренс.

И хотя она никогда не пыталась Произносить слова, но с волшебной легкостью читала по губам. Прекрасное зрение позволяло ей частенько озорничать — правда, это никогда не выходило за рамки дружеской шутки, — пересказывая разговор, не предназначенный для чужих ушей.

Она показывала Лукасу с лукавой улыбкой: «Ты слышал, что я сейчас видела?»

Они прожили в Беллемиде целых шесть лет. Лукас, Дженни и Лоренс. А что же Елена? Ей полагалось обрести счастье и покой в качестве возлюбленной хозяина роскошного поместья. Но этого не случилось. Лоренс так и не разлюбил свою Изабелль. Он сохранил ей верность навсегда. Поэтому Елена Синклер жила сама по себе в Манхэттене, а Беллемид на шесть долгих счастливых лет стал для ее сына единственным домом на земле.

Лукас никогда не забудет это удивительное безмятежное время, когда мир еще поражал его свежим сиянием красок, не омраченных печалью и горем. Там, в Беллемиде, у него была настоящая семья, и в то же время они являлись членами еще большей семьи — замкнутого сообщества богатых и влиятельных людей, которым так нравились покой и безопасность Чатсуорта.

И получалось, что за Лукасом Хантером присматривали сразу три старшие сестры: Дженни, Марианна и Фрэн. Благодаря Лукасу Дженни смогла подружиться с двумя другими девочками. Ни Фрэн, ни Марианна не умели изъясняться жестами — да им и не потребовалось этому учиться. Дженни читала у подруг по губам, показывала свой ответ, и Лукас в точности озвучивал его.

Окружавший мальчика мир казался вполне совершенным, ослепительно чистым и свежим, и в этом безмятежном сиянии немудрено было проглядеть затаившуюся в углу тьму, пока не стало слишком поздно. Лукас почувствовал эту темную тайную угрозу за два дня до того, как сияющая сказка рассыпалась на куски… в последнюю неделю января, когда Дженни исполнилось двенадцать, а ему девять лет… и землю укутывал девственный снежный покров.

Он еще не имел понятия о том, откуда берется эта тьма и что означает ее появление. Прошли многие годы, прежде чем он научился понимать этот язык, неподвластный ни Дженни, ни преподавателям английского. А тогда ему было всего девять лет, и все, что он знал, — это ощущение чего-то чудовищного, непрошено ворвавшегося к нему в душу.

И от дьявольской бесцеремонности случившегося у Лукаса разрывалось сердце, стыла в жилах кровь, а душу терзали неведомые, мрачные чувства. Тогда он еще не знал их названий. Похоть, ярость, безумие и сладострастие. Потом через много лет он волей-неволей познает их все.

Но в ту последнюю неделю января Лукас не верил в какое-то «потом». Он не сомневался, что смерть скоро придет за ним, и хотел умереть, не зная иного способа покончить с наваждением, державшим в плену его рассудок.

Лукас отлично помнил ночь, когда его впервые посетили эти ощущения. Они развеялись через секунды, показавшиеся ему веками. Но вскоре они вернулись опять, чтобы когтями боли вцепиться в обмиравшее от ужаса сердце и поселиться там надолго, изменив Лукаса Хантера навсегда.

При свете дня дьявол отступил, оставил его в покое. Но воспоминания о боли и страхе остались, порождая смутную тревогу, отравившую всю радость зимней сказки.

Лукас пошел с Дженни погулять в «парке» — так назывался просторный луг между поместьями, на котором собиралась играть вся чатсуортская детвора. Девочка вытащила его с собой чуть ли не силой. И не ради переводческих талантов Лукаса. Нет. У нее давно уже не возникало проблем в общении с Марианной и Фрэн. Просто Дженни непременно хотелось, чтобы названый брат разделил с ними прелесть этого чудесного дня. Да и при возведении снежной крепости, по общему мнению всех трех девочек, без помощи Лукаса им было никак не обойтись.

Но он ни в чем не участвовал. Просто стоял в сторонке и следил за ними — подавленный, отрешенный, терзаемый тревогой. Лукас чувствовал себя слишком чуждым этому светлому миру счастья. Он не сходил с места, настороженный и бдительный, среди всей этой веселой суеты и готовился дать отпор… чему?

Лукас и сам не знал толком и не мог ничего объяснить, пока не стало слишком поздно, пока он не понял, что видит перед собой то самое чудовище из ночного кошмара. Только сейчас монстр аккуратно спрятал клыки и когти, весело смеялся и предлагал окружающим улыбнуться пошире.

Вообще-то фотоаппарат был у Фрэн, что Марианна предложила всем сняться возле снежной крепости. И рядом оказался Брэндон, согласившийся сделать снимок.

Брэндону Кристиансону тогда исполнилось уже шестнадцать лет — золотой мальчик, блестящий наследник старинной династии, распоряжавшейся такими деньгами и властью, что им давно можно было не считаться с правилами морали, обязательными для простых смертных.

Вскоре после того как сделали снимок, Брэндон с дружками объявили о начале новой игры — по их правилам и с обязательным участием всех детей. Парк превратился в стойбище индейцев, а Брэндон с компанией — в лыжный десант, завоевавший эту землю.

Безмятежные радости зимних игр и до этого уже не раз омрачались неожиданными и грубыми появлениями шумной банды лыжников. Сейчас же у них появилась конкретная цель, и четверка избалованных юнцов разгулялась вовсю. Они носились от снеговика к снеговику, безжалостно орудуя палками и оставляя безутешных скульпторов обливаться слезами. Напоследок был оставлен самый лакомый кусок: снежная крепость с тремя принцессами, слезно молившими о пощаде, и их единственным молчаливым девятилетним рыцарем. С воплями и улюлюканьем налетчики устремились туда.

Лукас доблестно сражался до конца, стараясь не допустить мародеров к заветной добыче. Стоя перед замком, он пытался хватать лыжников за палки, хотя их острые концы больно царапали кожу.

К свалке присоединились Марианна, Фрэн и даже младшая сестра самого Брэндона, ровесница Дженни. Некоторое время зимний воздух звенел от детского визга, рева вконец озверевших юнцов и хруста разрушаемых с дикой яростью снежных стен.

И вдруг наступила мертвая тишина. Потому что Дженнифер Луиза Кинкейд решила выступить с речью. Она отважно встала на пути у Брэндона, и ее руки взвились в горячей и гневной отповеди.

Неизвестно чем, бы все закончилось, но на сцену выступила мать главного заводилы. Это также являлось привилегией клана Кристиансонов — получать выволочки только от своих женщин, пусть даже их принадлежность к семье определялась исключительно брачными узами. К таким выговорам прислушивались не только чересчур спесивые юнцы, но и взрослые мужчины.

Патриция Кристиансон предложила детям помириться, пригласив и разбойников, и их жертвы в родовой особняк, чтобы угостить всех горячим какао с булочками.

Дженни приняла приглашение только ради младшей сестры Брэндона, своей подруги. Девочка была вне себя от горя из-за выходки старшего брата. Она уже решила, что Дженни, Марианна и Фрэн не простят ее никогда. Если бы не это, ни Дженни, ни Марианна и Фрэн не пошли бы в дом Кристиансонов. Отчаяние девочки было единственной причиной. А вовсе не извинения, которые принес им Брэндон, за разрушенный замок.

И там же, перед снежными руинами, он дотянулся до Лукаса и взъерошил ему волосы, словно желая воздать должное его беспримерной отваге.

— А ты боевитый парень. Настоящий солдат. Этот ли небрежный жест заставил Лукаса держаться подальше от недавнего врага? Или он снова ощутил те самые когти ярости и мрака, что терзали накануне его душу?

Нет, не может быть! В то время Брэндон все еще прятал чудовище, притаившееся внутри. Или уже не скрывал?..

Вероятно, Лукасу до конца жизни суждено мучиться этим вопросом. Что, если было наоборот и не дьявол прятал свои когти, а он, Лукас, струсил и убежал от очевидного, в первый и последний раз отказавшись придать значение шевельнувшемуся в душе ужасу?

Ведь если бы Лукас не побоялся почувствовать угрозу, он ни за что бы не оставил Дженни без присмотра, не отошел бы от нее ни на шаг, охраняя до самого возвращения под крышу своего дома.

Но вышло так, что Лукас вернулся в Беллемид один. И когда дьявол снова подверг пытке его душу, действуя еще более бесцеремонно и безжалостно, он каким-то образом умудрился доковылять на негнущихся ногах к Лоренсу, туда, где перед уютным пламенем камина создавалась очередная пьеса.

Выкрикнул ли тогда Лукас свое тревожное послание человеку столь же чуткому, как и он сам? Нет. Он показал это на руках. Как всегда. На языке жестов.

«Мы нужны Дженни. Как можно скорее! Умоляю!» Лоренс не пытался оспаривать его просьбу ни тогда, ни после.

«Тогда» главным для них обоих была Дженни. А «потом» уже не имело никакого значения. Мужчина и мальчик опрометью выскочили в зимние сумерки, миновали развороченную снежную деревню и побежали к особняку Кристиансонов. Горячее какао лилось рекой, в духовке поспевала уже третья порция сладких булочек, Марианна и Фрэн не отходили от все еще убитой горем младшей сестры Брэндона, а сам он с компанией своих мародеров смотрел телевизор.

Не было только Дженни.

Брэндон уверял, что она давно должна быть в Беллемиде. Он сам проводил ее домой еще час назад. Дженни сама выбрала его в провожатые в знак полного примирения. И сейчас наверняка сидит где-нибудь дома.

«Врешь!» — неистово прожестикулировал Лукас. И снова выскочил на улицу, в подступавшую тьму. Лоренс метнулся за ним, а следом показались Марианна и Фрэн. Собственно говоря, теперь Дженни искали все — даже Брэндон.

Они побежали вслед за Лукасом прямо в ночь. Несмотря на темноту, он безошибочно угадывал направление — след, который не учуяла бы ни одна ищейка в мире, ведущий к боли, насилию и смерти в старом лодочном сарае на берегу замерзшего пруда.

Двадцать семь лет назад. В этот же самый день.

Глава 19

— Брэндон ее убил, — выдохнула Гален в тишине, повисшей в просторной белоснежной гостиной роскошного пентхауса, вознесенного к самым небесам.

Ее слова оказались обращены к пантере. Гибкой. Мускулистой. Готовой убивать.

— Да. Это сделал он.

— Ох, Лукас. Мне так жаль…

— Мне тоже. Жалко Дженни. «А мне и ее, и тебя!»

— Он признался в убийстве?

— Нет. Он признал лишь минимальную ответственность за то, что, по его словам, произошло случайно. Якобы идея забраться в лодочный сарай принадлежала Дженни. Оказывается, двенадцатилетняя девочка не давала ему проходу с самого Рождества и наконец умудрилась соблазнить его в тот день в январе. Единственная вина, признанная за собой Брэндоном Кристиансоном, заключалась в мгновенном помутнении рассудка, вызванном неконтролируемым выбросом гормонов. Он заявил, что Дженни погибла случайно, из-за ошибки, допущенной ими в сексуальной игре, начатой по обоюдному согласию.

— Но это же издевательство…

— Да. Совершенно верно.

— Это ведь не сошло ему с рук! — «Ну, пожалуйста, скажи, что он сполна заплатил за содеянное с Дженни, с Лоренсом, с тобой!» — Ведь правда?

— Все зависит от точки зрения. Во всяком случае, он все еще жив.

— Но его посадили? — продолжала настаивать Гален. — Вы же рассказали полицейским, что это было заранее спланированное убийство!

— Брэндона посадили, но не по моему свидетельству. Тогда я вообще никому не посмел рассказать о своих предчувствиях. Да и кто стал бы прислушиваться к словам девятилетнего мальчишки, не находившего себе места от вины?

— От вины?! — Потому как не сумел сразу распознать свой проклятый талант, который не умеет контролировать даже сейчас? За то, что ребенком не постиг дьявольского коварства, способности тьмы устроить логово даже в самом светлом и прекрасном? — Но вам не в чем себя винить!

— Так же как и вам, — тихо возразил Лукас, — в том, что Марк вынудил вас бросить Джулию и Винни, даже не попрощавшись. И тем не менее вы не можете отделаться от чувства вины. Так часто случается с жертвами преступлений. Фрэн с Марианной тоже корили себя за то, что отпустили Дженни вдвоем с Брэндоном, хотя она действительно захотела пойти именно с ним. А Лоренс… ну, я и сам толком не знаю, каким образом он винит в ее гибели себя. И все же это так. Все чувствуют себя виновными. Все — кроме Брэндона.

— Но ведь он все — таки попал в тюрьму!

— Да. И заметьте — без судебного процесса, безнадежно опозорившего бы их драгоценную династию. Клан так стремился избежать огласки и любого упоминания об убийстве в связи с фамилией Кристиансонов, что прокурор получил возможность потребовать максимальный срок.

— А убийство признали непредумышленным, — заключила Гален, опираясь на многолетнюю работу в «Судебных новостях». Она моментально прикинула про себя: в зависимости от штата, где проходил процесс, от личности судьи, от криминальной обстановки в целом, когда непредумышленные убийства случаются сплошь и рядом… — Сколько же он получил?

— Двадцать два года.

Да, немалый срок и суровая кара — если только не вспоминать об убитой девочке двенадцати лет. Или о тех, кто любил ее и остался жить.

А кроме того, существовала еще одна возможность, всегда и повсюду воспринимавшаяся родными жертвы как откровенная издевка. И Гален спросила:

— А когда он получил право на досрочное освобождение?

— Через девять с половиной лет.

Ей тут же вспомнился его рассказ про девятнадцатилетнего студента колледжа, злоупотреблявшего спиртным и наркотиками после вынужденного воздержания.

— На протяжении которых вы находились в закрытых мужских школах в Англии.

— Да. Почти все это время я провел там.

Хотя на самом деле Лукас обрек себя на добровольное заключение еще раньше, чем Брэндон оказался за решеткой, сразу же после гибели Дженни. И когда пришло время отплытия в Англию — а Елена устроила это, как только узнала про убийство, — с его стороны не было ни прошений о помиловании, ни попыток оправдаться. Лукас стал затворником в заведениях с самой суровой дисциплиной, которую он приветствовал, и с самым изысканным английским, так и не ставшим для него родным языком.

— Когда мне исполнилось семнадцать лет, я получил очень грустное письмо от Фрэн. Она прислала эту фотографию и сообщила, что вопрос о досрочном освобождении будет рассматриваться примерно через полтора года. Я и прежде подумывал о поступлении в юридический колледж, но только когда получил письмо, понял, как действительно — я этого хочу. И на предварительном слушании о досрочном освобождении впервые рассказал о предчувствии, посетившем меня за два дня до гибели Дженни. Все вышло как-то само собой: я вовсе не собирался откровенничать перед судьей, но слишком верил в то, что Брэндон не имеет права выходить на свободу. А это полностью противоречило общественному мнению. Все прошедшие годы он был образцовым заключенным, успел блестяще окончить колледж и даже где-то работал по специальности.

— Ну а вы — если не считать пьянства и прочих грехов — стали образцовым студентом.

— Вряд ли. — Ведь Лукас был нежеланным ребенком со всеми предпосылками для подсознательного стремления к саморазрушению; Такое наследство не в силах вытравить ни воспитание, ни дисциплина. — И все же по какой-то неведомой причине комиссия прислушалась к моим словам.

«Может быть, все дело было в твоей убежденности? Может, ты позволил комиссии увидеть, как танцевали у Дженни руки и ласково сверкали глаза?»

— И слушание отложили?

— Да. Следующее заседание назначили через год, когда в его жизни появилась Вивека. — Тут Лукас решил опустить рассказ о том, как она пыталась либо соблазнить его, либо отравить — лишь бы он пропустил заседание комиссии. До поры до времени, пока Женский Убийца разгуливает на свободе, им с Гален и Вивекой предстоит работать в одной команде. А если вспомнить, какое яростное неприятие вызвал у Гален рассказ о несостоявшемся аборте, на который с легкостью решилась его мать… — Для Брэндона это был очень знаменательный год, да и для меня тоже. Я впервые попытался сотрудничать с местной полицией, помогая им раскрыть преступление.

— Вы почувствовали убийцу?

— Да. И это дало возможность доказать комиссии, что все мои обвинения, выдвинутые год назад, являются правдой.

— Значит, Брэндон отсидел от звонка до звонка? «Благодаря тебе!»

— Да.

«Отсидел…» — эхом отдалось у нее в душе ее собственное слово. Дженни погибла ровно двадцать семь лет назад, а Брэндона осудили на двадцать два года. Значит, уже пять лет как он получил свободу.

— А когда вышел из тюрьмы?

— Его поведение продолжало оставаться безукоризненным. Он проводит время то в Марбелье, то в Гринвиче.

Марбелья — это хорошо, это безопасно, поскольку находится в Испании. Но Гринвич?..

— Он что же, живет в Коннектикуте? Так близко?

— Да. Но когда Брэндон появляется в фамильной резиденции в Коннектикуте, он выглядит весьма занятым сочинительством. Полагаю, это будет очередной бестселлер на духовную тему.

— Ох, не может быть! — Гален словно внезапно прозрела. — Так это он написал «Беседуя с Богом»?! — Брэндон Кристиансон, насильник и убийца малолетней Дженни, тот самый анонимный автор, которому хватило наглости избрать в качестве факсимиле тисненый золотой крест! — У меня нет слов. Он же… Так Брэндон и есть Женский Убийца?

— Я бы хотел, чтобы все было так просто, Гален. — Его серые глаза, полыхавшие жаждой мести, говорили сами за себя. — Но это не он.

— А вы уверены?

— Вполне. С середины декабря он отдыхает в Коста-дель-Соль. Брэндон приехал туда еще до того, как погибла Кей, и вплоть до убийства Марсии за ним был установлен негласный полицейский надзор.

— Но ведь он мог и скрыться от слежки! — настаивала Гален, внезапно почувствовав в себе такую же неистовую жажду мести. Она хотела прикончить Брэндона Кристиансона, избавить мир от мерзкой гадины раз и навсегда.

— Мог бы. Но не стал. И есть еще одна причина. Я запомнил те ощущения, что порождал Брэндон Кристиансон, когда вселялся в меня. Женского Убийцу я чувствую иначе. Это другой человек.

Другое чудовище, Не тот, который так по-изуверски расправился с Дженни. И с теми, кто ее любил.

— А с Лоренсом вы остались близки?

— Не думаю, что мы могли бы похвастаться какой-то близостью. Разве что в отношении к Дженни.

— Но…

— К тому же в большинстве случаев члены семей, пережившие чью-то гибель — особенно если был убит ребенок, — отдаляются друг от друга. Они любят друг друга по-прежнему, даже еще сильнее, но не в состоянии находиться рядом. Не выдерживают слишком сильных перемен — по сути, крушения целого мира. А кроме того, всех их мучает невольная вина за то, что они остались жить, а любимый человек — нет. Я не знаю, в какой форме ощущает свою вину Лоренс, но он вряд ли ее избежал. Скорее всего он считает, что слишком плохо обезопасил Дженни и допустил ситуацию, в которой она могла бы спастись, если бы сумела закричать.

— Но полностью обезопасить означало бы запереть ее в Беллемиде в четырех стенах и не выпускать из особняка даже на прогулку с друзьями. — Гален осеклась, вспомнив, кто был у Дженни приятелями и как зародилась та дружба: благодаря неулыбчивому мальчику, ее личному переводчику, распахнувшему для нее целый мир далеко за пределами поместья. — Неужели Лоренс винит в этом вас?

— Нет. Ему такое и в голову бы не пришло.

— Значит, он винит себя за то, что позволил вам… «Войти в их семью?»

— Нет.

Гален почувствовала в его голосе любовь, уважение и горечь потери.

— Вы с ним встречались?

— Конечно. Он выступал на каждом заседании комиссии по досрочному освобождению.

Как и сам Лукас!

— Значит, у вас была возможность поговорить. Ему следовало бы поблагодарить вас за то, что вы тоже приходили в суд.

— Иногда мы перебрасывались парой слов — не больше. Нам не о чем было беседовать. Но садились мы всегда рядом, — добавил Лукас как бы про себя. — Я как-то совсем забыл об этом. Хотя Лоренс не собирался меня благодарить. Да и я не ждал ничего подобного. Так же как и он.

Лоренс был отцом Дженни. А Лукас. — ее братом. Но являлись ли они отцом и сыном? Хотя бы на протяжении шести недолгих лет счастья?

Гален снова взглянула на фотографию, на картинку сияющего зимнего дня, когда сказка рассыпалась на куски, и на изображение Лукаса, уже почувствовавшего в своей душе тень дьявола. Он оказался слишком неопытен и мал, чтобы распознать угрозу, но уже был полон решимости разгадать эту жуткую тайну и защитить тех, кем дорожил.

Если бы Лукас знал все с самого начала, он отдал бы за Дженни свою жизнь. Так же как и за Лоренса.

Гален подняла взгляд на мужчину, выросшего из того маленького отважного мальчишки. Теперь это был настоящий охотник, пантера, идущая по следу, все такая же отважная, но при этом владеющая собой и готовая к схватке с дьяволом, предпринявшим очередную атаку.

Он снова чувствовал убийцу — судя по тому, как потемнели серые глаза и закаменело волевое лицо, с каким расчетливым спокойствием совершал он каждое движение и как ободряюще улыбнулся ей. Лукас улыбнулся, хотя ужас уже вливал яд в его жилы… и Гален затаила дыхание, пока через несколько томительных секунд не зазвонил голубой телефон.

— Гален, — ласково окликнул он, протянув руку за наушниками. И добавил: — Вы должны ответить.

Меньше всего на свете ей хотелось поднимать трубку. Она еще так много должна была сказать! И желала говорить лишь с Лукасом, только с ним! А если убийце приспичит именно сейчас изображать по телефону любовную сцену… Нет, это невыносимо!

— Гален! — Его голос звучал все так же ласково, но теперь это был приказ.

И она подчинилась. Аккуратно положила фотографию на стеклянный столик и заставила себя подойти к телефону.

— Алло!

— Гален? — прогнусавил электронный голос. — Ах ты, моя крошка! Что-то у тебя сердитый голосок! Я позвонил не вовремя? Заметь, я не сказал «помешал». Я не могу тебе помешать, Гален. Даже и думать о таком не смей. Я твой спаситель и любовник! Могу я удостовериться, что на тебе надето что-нибудь соблазнительное? Этакий бордовый атлас с кружевными вставочками на разных интересных местах?

Это было чересчур похоже на одну из вещей, купленных для нее Лукасом, выбранных в точности на ее размер. Но не на свой вкус. И не на ее. Только на вкус убийцы, исключительно для него.

Гален не посмела взглянуть на Лукаса. Вместо этого она внимательно разглядывала белоснежный ковер — светлый, девственно чистый, что так отвечало и ее, и его вкусу.

— Нет, — решительно произнесла Гален. — На мне ничего такого нет.

— Что я слышу? Милочка, но ведь мы договорились!

— Это касается прямого эфира вечером в среду.

— И нашей постельки, Гален. Ты должна наряжаться для меня, когда идешь спать! Чтобы быть готовой к моему звонку!

— Но я еще не легла.

— Не легла? Ну ладно, так и быть! Я никого не убью тебе в наказание — но только сегодня! Ты и так можешь расстроиться, когда узнаешь, как изменились наши планы!

— Да?

— Похоже, твой прямой эфир так и не состоится!

— Ага. Ну что ж. А можно спросить почему?

— Я так и знал, что ты спросишь! Просто капелька лишнего напряжения лишь прибавит пикантности для такого произведения искусства, как бенефис Женского Убийцы! Ты когда-нибудь смотрела «Челюсти»?

— Нет.

— Непременно посмотри. Вот это образец мастерства, Гален! На редкость удачное сочетание гениального замысла и поворота судьбы! Вышло так, что механическая акула не была готова к началу съемок. Но Спилберг блестяще сумел извлечь пользу даже из своих неудач. Поскольку снять акулу в деле не представлялось возможным, он стал снимать ощущение ее близости: давал соответствующую музыку, показывал купальщиков, в ужасе бьющихся в воде, и воронки с расходящейся по воде кровью — якобы там пировала проклятая бестия. И все это, заметь, на фоне безмятежно спокойного моря и солнца. Представляешь, как это великолепно создает напряжение и щекочет нервы? Вот и мы с тобой, Гален, займемся тем же. Я спрячусь где-то под водой и буду напускать страху на всех остальных, а ты тем временем держись возле своего лейтенанта. Не стесняйся, заведи его так, чтобы он ополоумел и думал только о том, как бы заняться с тобой сексом — вот это будет напряжение! Но пусть не смеет к тебе прикасаться! И наше творение переплюнет любого мастера!

— Наше творение? — Она так вцепилась в телефонную трубку, что рука стала белее ковра на полу.

— Уж не дрогнул ли твой милый голосок? Уже возбудилась? Или просто злишься на меня? Все вы, бабы, одинаковы — готовы сдохнуть, лишь бы на часок оказаться где-то вдвоем с Лукасом Хантером! Вот, Гален, так мы и сделаем. Валяй, начинай прямо сейчас! Пусть он заменит меня! Но помни — никаких гостей. И если кто-то из вас посмеет высунуть нос из квартиры — большая белая акула устроит себе свежий обед! Представьте себя женихом и невестой в номере для новобрачных — только без брачной ночи! Пока я сам не скажу! А перед этим проинструктирую вас по телефону обо всех пикантных подробностях! Лукас будет вместо меня. До самого конца, понятно? Он будет ласкать тебя и целовать, пока не возьмет тебя так, как хочу взять я!

— Это просто…

— Что, моя крошка? Мерзко? Блестяще? А может, невозможно? Или ты полагаешь, что лейтенантик не сумеет или не захочет все это изобразить? Ах, какая милашка! И до чего ж наивна! Конечно, Гален, вряд ли бы он выбрал тебя сам. Но куда деваться? К тому же девственницы могут оказаться весьма и весьма желанными — я бы даже сказал, неотразимыми, — если постараются. И если ты, моя заезженная лошадка, не поленишься погарцевать в той сбруе, что прикупила у Офелии, он тебя обязательно захочет. Если, конечно, кому-то из вас не захочется снова увидеть реки крови. И они прольются в случае отказа выполнить мой приказ! Так что не тушуйся, Гален! Заведи его покруче! Но не позволяй прикасаться к себе, пока я не скажу! Ну ладно, пока все. Возвращаюсь в свою бездонную пучину. Но я вынырну опять, как только снова захочу крови. Или секса!

Глава 20

Жестокая снежная буря налетела на Манхэттен вечером в понедельник. Но та буря разгулялась снаружи. А здесь, в пентхаусе, она началась намного раньше, еще в воскресенье, когда Женский Убийца дал отбой.

— Ложитесь и постарайтесь заснуть, — велел Лукас. В его ледяном голосе Гален уловила первое дыхание надвигавшегося урагана.

Он повернулся и вышел из гостиной — человек, неуклонно идущий к цели. Одержимый. Скрученный, как тугая пружина, и скрывающий свое напряжение под внешней каменной маской.

Одинокий охотник. Настало время ему самому сразиться с кровавым безумием. Это была его личная война.

И Гален лучше не путаться у него под ногами.

Что она и пыталась сделать. Однако время от времени ноги сами несли ее по коридору к оружейной. Гален застывала на белом ковре в коридоре, затаив дыхание и вслушиваясь в звуки внутри.

По большей части это была тишина, напряженное молчание, говорившее о нечеловеческой концентрации мысли и воли. Иногда сильные пальцы Лукаса негромко щелкали клавишами компьютера, когда он пытался найти подсказки через Интернет. И изредка до Гален доносился его голос. Она не могла различить слова, лишь улавливала тон: то суровый, то мягкий, но всегда сдержанный и спокойный. Наверное, он отдавал приказы полицейским и более мягко и сочувственно разговаривал с родными погибших женщин.

А еще Лукас отвечал на телефонные звонки. Его белый аппарат почти не замолкал. То и дело звучал двойной зуммер интеркома. Лукас разглядывал пришедших в монитор, не покидая оружейной комнаты, и набирал код, чтобы впустить их в дом.

Почти всегда это были полицейские. Они приносили какие-то документы. Гален даже решила, что это особо секретные или слишком скандальные бумаги, которые нельзя было доверить даже факсу. Один офицер принес даже черную пластиковую тубу. Наверное, в ней лежал чертеж. Или большая распечатка.

Ни один из полицейских курьеров не перешагнул порог пентхауса. Они терпеливо ждали в лифте, пока у них не заберет пакет либо сам Лукас, либо Гален, а иногда просто клали почту на мраморный пол холла.

Гален была на кухне и заваривала чай, когда в дверях лифта возник Поль. Она знала, что у них очередной посетитель. Дважды прозвонил зуммер, а потом тихо загудел мотор лифта. Но чтобы это оказался Поль?

Он тоже принес какие-то документы — большой пухлый конверт из плотной коричневой бумаги. Гален хотела было забрать его, но к лифту вышел сам Лукас. Мужчины обменялись приглушенными фразами. Говорили ли они так тихо из-за нее? Гален сильно сомневалась. Судя по всему, ни один из них даже не обратил внимания на ее присутствие.

Вскоре Поль ушел, а Лукас вернулся к себе в оружейную. Чары показывали полдень. Полдень понедельника.

Буря обрушилась на город через несколько часов.

Утро вторника высветило унылую картину разрушений: пустынные трассы, покрытые коркой льда, изувеченные деревья и стылый, промозглый воздух.

В северо-восточных районах города ураган оборвал линии электропередачи. Престижным кварталам Большого Яблока повезло больше. Там в жилых домах не выключалось ни отопление, ни свет. И в пентхаусе Лукаса Хантера температура все время оставалась постоянной. Гален подозревала, что хозяин — этот человек из гранита и льда, согревавшийся внутренним огнем, — нарочно отрегулировал термостат на более высокий уровень ради своей гостьи. Ему самому не требовалась поддерживать дома такое тепло.

Но Гален никогда в жизни не мерзла так, как в тот бесконечный вторник. Она буквально заледенела от той незримой бури, что бесновалась внутри пентхауса. Ни горячий душ, ни теплое пуховое одеяло не помогали унять нервную дрожь, и Гален безуспешно пыталась согреться у себя в кровати — маленький, скорченный от зимней стужи нарцисс.

Ближе к вечеру она вышла из своей спальни, собираясь выпить горячего, обжигающего чая.

Гален хотела поскорее попасть на кухню. Но невольно завернула к стеклянным дверям, ведущим на террасу, и открывавшейся за ними чудесной картине.

На пряничной лепнине, украшавшей мертвый фонтан, выросли ледяные сосульки, сверкавшие прозрачной чистотой и переливавшиеся в последних лучах неяркого зимнего солнца. Там, в этих кристаллах льда, обласканных теплыми лучами, пряталась сияющая радуга. Первый проблеск весны, заключенный в глубине зимы.

— Я скучаю по вашим Барби.

Эти слова вместе с ощущением мягкой, робкой ласки пришли откуда-то сзади, с дальнего конца гостиной. И Гален раскрылась навстречу его теплу, отогреваясь.

— Правда? — прошептала она, все еще не отрывая глаз от радужного льда. Ему не хватает Барби? Он скучает по сказке? По странному сочетанию печенья и кукол на журнальном столике?

— Правда. — Он подошел ближе, и его голос зазвучал еще ласковее, а жар стал сильнее. — Я должен извиниться перед вами, Гален, за последние полтора дня.

Так извинился бы истинный джентльмен — цивилизованный и воспитанный — перед своей позабытой гостьей. Или оставленной ради службы невестой.

И тут же ехидный голос где-то внутри язвительно напомнил, что она, Гален, не может считать себя ни той, ни другой. Подумаешь, куклы и печенье на журнальном столе! Главной темой этого дня была смерть. Смерть!

И Гален оставила в покое заледеневший на террасе свадебный торт с его радужными надеждами, чтобы, обернувшись, встретить вежливый взгляд джентльмена… с пронзительным прищуром охотника.

— Но ведь вам нужно было поймать убийцу. — Гален увидела в его глазах что-то совершенно не имеющее отношения ни к надеждам, ни к радуге. — Вы уже знаете, кто он.

Он мог бы рассердиться на нее — этот человек-айсберг, непостижимый для других и все же позволивший ей увидеть правду. Но если это и случилось, то никак не проявилось внешне.

— Так точно, детектив Чандлер, теперь я знаю. Но для вашего же блага будет лучше, если вы не узнаете его имени до самого конца.

— Потому что я не умею врать, — сокрушенно пробормотала она. — И могу невольно выдать ему эту информацию.

— Нам необходимо схватить его с поличным. То есть до того, как совершится убийство, но уже после того, как он совершенно определенно продемонстрирует свои намерения. Так, чтобы не осталось никаких сомнений. Ни одна из косвенных улик, даже такая серьезная, как ваш сотовый телефон у него в кармане, не позволит доказать вину. И если убийца хотя бы заподозрит, что мы сидим у него на хвосте, то просто, согласно его бредовому сценарию, нырнет поглубже в пучину. Надолго — если не навсегда.

— Но я же ничего не знаю, лейтенант! Абсолютно.

— Вот и отлично.

Его легкая улыбка была потрясающе сексуальной и совершенно неотразимой, когда в одно неуловимое мгновение вдруг превратилась в страстную. Слишком откровенно страстную. Особенно в сочетании с отчаянным, обжигающим желанием, полыхнувшим во взгляде серых глаз. Гален застыла, словно заколдованная.

— Что с вами, Лукас?

Тонкий палец едва коснулся ее щеки — робкая, осторожная ласка. И жестокое сокровенное пламя.

— Без вас я тоже соскучился. Еще больше, чем без Барби.

— Правда?

— Правда. — Его палец запутался в рыжей пряди и нежным движением отвел волосы с ее лба. — Даже слишком.

— Слишком?.. — Это как с пристрастием к алкоголю? С попыткой сорвать оковы и сбежать от самого себя, погрузившись в мечты? Ах, если бы он скрылся вместе с ней, допустил бы ее в свои мечты!

— Слишком. — Его признание было полно страсти. Древней. Глубинной. Мужской. И снова заставило Гален обмереть от боли, потому что он вдруг убрал руку, оборвав ласку, потушив пожар и развеяв мечту. — Пожалуй, сегодня вечером неплохо будет обратиться к услугам Джин-Джорджа.

Ну конечно, такому джентльмену и радушному хозяину, как Лукас, ничего не стоит заказать поздний обед к себе в пентхаус, вместо того чтобы тащиться в ресторан по обледенелым улицам.

Гален ничего не ела целый день. Но сейчас ей было не до этого. Ее снедал голод иного рода, и он же придавал невиданную отвагу.

Она сама вернула его руку — а вместе с ней и жар, и мечту — к своему лицу.

— Скажи, чего ты хочешь, — ласково шепнул Лукас, погладив Гален по трепещущим губам.

— Тебя, — выдохнула она. — Я хочу тебя.

И он поцеловал ее — сперва робко, а потом все более жадно и требовательно, смелея от того, как она отвечала на поцелуй. С нетерпением и страстью. А еще с обещанием весны. И счастья. И с отчаянным желанием быть любимой и сделать счастливыми их обоих.

И только потом…

Лукас успел уловить ее тревогу прежде, чем она отстранилась. Он заглянул в сияющие весной и надеждой глаза и увидел в них страх.

— Гален! — осторожно держа в ладонях ее лицо — самое прекрасное, самое бесценное сокровище на свете, шепнул он.

— Что…

— Мы сделаем только то, что ты захочешь сама. Я сумею остановиться — даю тебе слово, — как только ты пожелаешь. В любой момент. — Лукас провел пальцем по ее губам, повлажневшим от его поцелуев. — Мы можем провести всю ночь, просто целуясь.

Гален недовольно нахмурилась. Она понимала, что он имеет в виду, но ей требовалось большее — так же как и ему. Она хотела не просто целоваться.

— Неужели?

— Конечно. — Его низкий хрипловатый смех обволакивал своей лаской.

Она упрямо встряхнула кудряшками.

— Меня беспокоит не это.

— Не это?

— Нет. — «Ведь я сама хотела ночи наедине с тобой! Невероятного сна наяву!» — Просто нам вроде как не полагается…

— Быть вместе? Из-за запрета какого-то психопата? Гален, это не касается никого, кроме нас! Тебя и меня. И никого больше. Только мы. Хорошо?

— Да.

— И не забывай, если ты прикажешь мне остановиться, я это сделаю. В любой момент.

— Но я не собираюсь приказывать тебе останавливаться. «Никогда в жизни!»

И они оказались вдвоем в ее голубой спальне, впервые познав близость на кровати под гиацинтовым балдахином, где когда-то — целую вечность назад — беспомощно мерзла невзрачная луковица нарцисса.

Теперь она отогрелась, расцветая у него на глазах — эта смешная сморщенная луковка, пробужденная к жизни его взглядом и губами, его пальцами и ласковым голосом. Потому что Лукасу каким-то волшебным образом удалось полюбить Гален всю, целиком, не оставив без своих ласк ни единого дюйма трепетного чуткого тела.

Он обожал ее груди так, словно их создали специально для него и он тосковал по ним всю свою жизнь. Целовал и ласкал по-девичьи худые ноги, и тонкие изящные руки, и острый прямой нос, и чудесные синие очи, и отважный, выразительный, чувственный рот.

— Гален, — шептал он, прижимаясь к ней всем телом. — Гален. Гален. Талей…

И она принадлежала ему вся, без остатка, потому что всегда хотела быть Только его, чувствуя, видя, как отчаянно тянется к ней Лукас. И сейчас он нашел ее, сделал своей.

Это наконец-то случилось. Их полная близость. То волшебное, чудесное слияние, которого так жаждала Гален. И она почувствовала себя так, словно пришла домой., Да. Отныне у нее есть дом. Дом вместе с ним.

Они все еще были вместе, отгороженные от остального мира мягкой голубоватой тьмой, когда Гален ощутила дыхание жуткого мрака, снова вползающего к нему в душу. Его сильное, гибкое тело мгновенно преобразилось. Это больше не был терпеливый и чуткий любовник. Он обратился в пантеру. В беспощадного ночного хищника, напряженного как струна, чутко вслушивающегося в гром, звучащий лишь для него одного. — Только не сейчас! — в отчаянии прошептала Гален, пытаясь не обращать внимания на пронзительный звонок. — Только не сейчас!

Лукас отодвинулся — неуловимое, грациозное движение. Так же легко и стремительно он вошел в нее всего несколько минут назад, не причинив ни малейшей боли. Тоскливая, безысходная боль где-то внутри охватила Гален только сейчас, когда она осталась одна.

— Тебе придется поговорить с ним, — произнёс он ровным голосом. Неужели этот же человек шептал ей сейчас слова любви? — Скажи, когда будешь готова снять трубку.

Здесь, в спальне, стоял только один телефонный аппарат. Наушники остались в гостиной. Но Лукасу больше не требовалось присутствовать при их разговоре, потому что теперь он знал, в кого вселился дьявол. Оставалось только включить микрофон.

Лукас стоял возле кровати — обнаженная тень, готовая включить микрофон, на телефонном аппарате.

— Гален!

— Да. Хорошо. — Она села и машинально прикрылась одеялом, пряча от него наготу, что была так желанна всего пару минут назад. — Я готова… Алло?

— Ты потеряла много крови, Гален? Она все еще идет?

— Что?..

— Ты же просто не могла ему отказать, верно? И не пытайся мне врать! Я слишком хорошо тебя знаю. Такая, как ты, никогда и ни в чем не откажет подобному ему!

— Нет. Вы ошибаетесь.

— Я никогда не ошибаюсь, моя крошка, а твое «нет», сдается мне, малость запоздало? Следовало сказать его Лукасу! Но не повернулся язык, точно? Ты совсем расслабилась и так его хотела! Но не расстраивайся. Я не в обиде. Потому как все идет в точности по моему плану!

— Плану?..

— Я надеюсь, ты не приняла за чистую монету мое беспокойство о твоей карьере? Боже милостивый! Неужели приняла? Ах ты, моя несчастная дурочка! Ну, девочка по имени Элли, мы не в Канзасе. Это был спектакль — часть одной большой игры, затеянной между мной и лейтенантом. А тебе отводилась в ней роль пешки — одной из многих, понятно? Но теперь все закончено. По крайней мере для тебя. Ну и конечно, для новой жертвы Женского Убийцы. Для женщины, которая сегодня умрет по твоей вине, Гален!

«Но ведь этого не случится! Лукас не позволит больше убивать! Он знает, кто ты такой!»

Гален пришлось несколько раз повторить про себя, что убийца ничего не должен знать. Она не имеет права выдавать тайну.

— Вы не сможете убить человека только потому, что я…

— Что — ты, Гален? Занялась любовью? По-твоему, так называется проделанное вами с Лукасом Хантером? Подумай-ка хорошенько. А еще лучше — спроси у него самого, пока я буду потрошить его бабу под номером пять! Кстати, мне уже пора, Гален! Я ухожу!

В трубке раздались частые гудки, и Лукас дал отбой. Гален подняла глаза. На него, уже успевшего одеться.

Теперь он быстро набирал какой-то номер. Ему ответили после первого же гудка. Как и разговор с убийцей, этот звонок оставался подключен к большому микрофону.

— Слушаю, лейтенант. — Мужской голос — наверняка кто-то из копов.

— Вы его засекли?

— Так точно.

— И где он сейчас?

— В парке, направляется в город, в точности как вы сказали. Через пару минут он вырулит на Пятую авеню, и станет ясно, повернет он направо или налево. Если до того не свернет себе шею на льду. Гонит как бешеный.

— Группа захвата на месте? Им удалось войти, внутрь?

— Ага.

— Были проблемы?

— Обычная ерунда. На Лексингтон муж уехал куда-то на конференцию, жена осталась одна и не хотела нас впускать. Не иначе как насмотрелась телик и наслушалась предупреждений не впускать в дом незнакомцев — в особенности тех, кто будет представляться полицейскими. Парням удалось уговорить ее позвонить 911, а те соединили ее со мной. Теперь все в порядке. Ребята ждут команды, а она варит им кофе.

— А что было на Парк-авеню?

— Соседняя квартира оказалась не совсем пустой, как мы ожидали. Хозяева оставили своим друзьям ключи — на всякий непредвиденный случай, вроде этого урагана. Парень застрял в метели и решил переночевать у них. Правда, впустил нас без разговоров.

— Снайперы?

— Сидят где положено.

— А следователь?

— Здесь, рядом со мной, в фургоне.

— А вы сами сейчас где?

— Как раз въезжаем — точнее, катимся, как на салазках, — в аллею за вашим домом.

— Отлично. Я уже спускаюсь.

Спускается. Гален различила в сумраке его глаза, сверкавшие жаждой мести.

— Все почти закончено, Гален.

Это прозвучало вместо прощания — мрачная, суровая клятва.

«Постой! Не оставляй меня! Не так скоро! Ну пожалуйста!»

Но Лукас Хантер ушел. Давным-давно. Оставив после себя невольный вопрос: а был ли он здесь на самом деле?

И ответ пришел моментально, со вспышкой отчаяния, с потоками слез — неистовыми и опустошительными, от которых Гален едва не задохнулась.

Мысли метались какими-то рваными клочьями. Может, все так и должно быть. И это нормальная естественная реакция организма на утраченную девственность, особенно если учесть, что партнер оставил ее в самый ответственный момент. Возможно, случившаяся с ней истерика не имеет ничего общего с той тоскливой, щемящей болью, что никак не желала утихать в душе.

Нет, дальнейший самообман невозможен. Рано или поздно слезы иссякнут, а рассудок примирится с болью в разбитом сердце.

Рыдания затихли неожиданно, сами собой — так же как и начались, — и она вскочила, сжигаемая жаждой деятельности. Только что родившееся создание без сердца, упрямая исследовательница Арктики, впервые оставшаяся одна в этом снежном царстве, была готова отправиться в последнее плавание. Ей оставалось только пережить приключение до конца, проникнув в самое сердце снега и льда и сокрушив это логово. Так же как сокрушили и предали ее.

Накинув халат, Гален пошла в оружейную комнату, надеясь обнаружить там что? Еще не остывший пистолет? Или план убийцы, выписанный на белоснежной бумаге характерным твердым почерком Лукаса Хантера?

«Установить личность убийцы». Это наверняка было пунктом первым его стратегии, на выполнение которого ушло целых два дня бушевавшей в пентхаусе снежной бури. Решила ли дело рутинная работа обычного следователя? Или в ход пошла черная магия? Вопросы без ответов.

«Правильно расставить силы» — пункт номер два. С ним Лукас управился блестяще. В вероятных местах появления маньяка находятся группы захвата, а вокруг на всякий случай расставлены снайперы. Кроме того, есть еще один полицейский и следователь на командном пункте. И там же находится сам Лукас Хантер, дирижирующий каждым выстрелом.

«Соблазнить Гален… — Нет, неверно. — Позволить Гален соблазнить меня». Самая легкая часть плана. Простая. Не требующая дополнительных усилий. Заключительный пункт, не требующий даже записи на бумаге.

Но Гален искала не это. Здесь, в оружейной комнате, наверняка лежали документы, по которым можно было вычислить не только личность убийцы, но и его возможных жертв. Тех двух женщин, что, по мнению Лукаса, имели несчастье стать сегодня объектом для очередной кровавой выходки.

И сначала она нашла второе: чертежи зданий на Лексингтон и Парк-авеню и имена живущих там женщин. На Лексингтон жила Розалин Сент-Джон. Да. Профессиональная сплетница являлась вполне подходящей кандидатурой — для такого вывода не обязательно быть детективом.

Но вот второе имя оказалось полной неожиданностью. Вивека Блэр. Означает ли это, что убийца имеет какое-то отношение к «Кей-Кор»… или даже работает на канал?

Да. Так как рядом лежали обычные коричневые папки с кратким досье на всех мужчин, работающих на студии. Не исключался никто: ни погруженный в скорбь владелец преуспевающего канала, ни звезда экрана, известный ведущий теленовостей.

Венчала стопку папка с фамилией Уолли — совсем тоненькая, содержавшая один-единственный документ. Ту самую фотографию, которую он так гордо таскал повсюду с собой — портрет его очаровательной жены и милых деток. Правда, здесь был не маленький снимок, помещавшийся в бумажнике, а обычный отпечаток 24x30 с припиской от Поля для Лукаса — прочесть информацию на обороте. Гален перевернула карточку и прочла фамилию владельца и адрес фотоателье, где был выполнен снимок, а также данные профессиональных моделей, позировавших для создания этого типичного семейного портрета. Подобного тем тысячам фотографий, что люди во всем мире хранят у себя в бумажнике или ставят в рамке на стол.

Только они не были ни семьей Уолли, ни кого-то другого. Но разве подобная жалкая попытка пустить пыль в глаза может послужить доказательством причастности безвольного, тщедушного Уолли к зверским убийствам?

Конечно, он был безнадежно влюблен в Марианну и тяжело переживал ее смерть всего за восемь дней до первого появления Женского Убийцы. Верно и то, что Вивека постоянно помыкала Уолли и относилась к нему с явным пренебрежением. А еще он выглядел просто ужасно в то воскресное утро, объясняя свое состояние бессонной ночью у телевизора, связанной с захватом в заложники маленьких девочек в больнице. Как будто среди них могла оказаться его малютка Анни…

Но ведь у Уолли не было никакой дочки, что означало отсутствие у него алиби на тот час, когда убили доктора Бринн Толбот.

Да, Уолли по всем статьям вписывался в типичный облик серийного убийцы. Скромный холостяк; Отличный сосед. Кто мог увидеть в этом тихоне кровавого монстра?

Только не Гален! Она не станет возводить на Уолли напраслину!

Впрочем, долго бороться с собой ей не пришлось. На глаза попалась вторая папка, с подборкой документов на Поля. Итак, кандидатов уже двое. Поль так мастерски выполнял снимки для криминалистов из департамента полиции — может, его привлекала картина смерти? И он сам признался в своем знакомстве с Кей. Причем, похоже, довольно близком, судя по фотографии, для которой Кей позировала обнаженной. И это был не единственный снимок голой женщины. Поль успел сфотографировать и Монику.

А стало быть, Поль хорошо знал и ее. Мог ли он похвастаться близостью с ними? Или только добивался ее и получил отказ? И могла ли любая из этих женщин, позируя для таких откровенных снимков, с излишней горячностью упомянуть Лукаса?

В ту ночь, когда в больнице засел террорист, Поль бросил Гален в одиночестве нести ночное дежурство. Ему якобы не терпелось осчастливить знакомую даму. Не было ли это своего рода садистской шуткой, намеком на ожидающую Бринн смерть?

А все рассуждения Поля, его пророческие слова по поводу Лукаса Хантера? «Он не остановится ни перед чем, лишь бы добраться до убийцы. И ни перед кем. Для него не существует правил».

Входит ли в это пренебрежение правилами способность лишить невинности беспомощную девицу, чтобы спровоцировать убийцу на новый шаг? Безусловно!

Но как вовремя он все проделал — как раз по сценарию! Может, Лукас просто умолчал о том, что его связь с дьяволом двусторонняя? И он способен не только чувствовать мысли убийцы, но и внушать ему свои?

Возможно. Хотя в данном случае ему вряд ли потребовалось пускать в ход свое колдовство. Все было ясно с самого начала. Игра шла между ним и убийцей. И Лукас отлично понимал, что после предупреждения маньяка держаться от Гален подальше ему нужно будет сделать обратное.

Умей она немного врать — или обладай хотя бы минимальным опытом, — Лукас мог бы обойтись простым изображением постельной сцены.

Но Гален Чандлер не могла похвастаться ни тем, ни другим.

И как только все куски головоломки встали на свои места, а группы захвата расположились в указанных квартирах, Лукас Хантер сделал то, что должен был сделать. В конце концов, еще одна соблазненная девственница — не такая уж большая жертва. Тем более для первобытного охотника, настоящего самца, каким является неустрашимый лейтенант.

Зато охотник настиг свою добычу. Миссия выполнена. Игра закончена. И ей пора уходить со сцены.

Что она и собирается сделать.

В самое ближайшее время.

Гален выскочила из оружейной, не тратя времени на чтение остальных папок. Наверняка имя пойманного убийцы станет новостью дня. А потом — очень скоро — превратится в устаревшую новость.

А ей предстояло сделать еще один шаг, в последний раз переступить заповедную черту, прежде чем вернуться в голубую комнату цвета весеннего неба, полную воспоминаний о погибшей мечте и лживой любви.

Его спальня. Гален обязательно должна была увидеть эту комнату. Может, там окажутся фотографии его любовниц. Кей, Моники, Марсии и Бринн. Изображения обнаженных безупречных тел, сделанные для него Полем.

Но в спальне у Лукаса не было ни одной фотографии. Там вообще не было ни единого цветового пятна.

Только снег. Суровый и холодный.

И Гален поняла, что в этом и заключается главная правда о Лукасе Хантере. Единственная, имеющая значение.

Он одинок, замкнут в себе и холоден как лед.

Глава 21

Она двигалась как можно медленнее, скованная тяжестью на душе и ожиданием, словно боялась ненароком пересечь невидимую черту, за которой не останется даже тени надежды на то, что Лукас ей позвонит. «Я скоро вернусь домой, Гален, — шепнет он в трубку. — Домой. К тебе».

Но, несмотря на непослушные онемевшие руки и, разбитое сердце, сборы заняли мало времени. Все остатки содержимого картонных коробок прекрасно уместились в пакет для покупок из «Блумингдейла». Один за другим ложились туда цветные лоскутки тканей, нитки, иголки, булавки, выкройки. Утюги — мамаша с детенышем — уютно устроились среди ее вещей в чемодане. Всякие мелочи, которые друга» бы женщина положила в дамскую сумочку, прекрасно разместились в карманах бирюзового пальто. Деньги. Кредитные карточки. Чековая книжка. Водительские права.

Все. Со сборами покончено. Момент расставания все ближе. Ее чемодан и пакет из «Блумингдейла» с накинутым сверху бирюзовым пальто стоят в холле, на мраморном полу возле лифта. Впрочем, осталось еще одно дело, занимаясь которым можно было не спешить. Сняв с кровати под гиацинтовым балдахином голубые простыни и собрав в ванной розовые полотенца, она сунула этот цветной узел в корзину для белья. Потом протерла белоснежные кухонные полки из полированного гранита — смешная попытка убрать несуществующие крошки.

Вот теперь, наверное, уже можно включить телевизор и посмотреть выпуск новостей. И новости действительно сыпались со всех каналов. Потрясающие. Ошеломительные.

Гален выбрала «Кей-Кор».

— Мы ждем официального подтверждения, хотя уже вполне достоверно известно, что манхэттенский Женский Убийца мертв!

Этот выпуск поручили вести Марти, который был вызван вечером в субботу к шестой городской больнице, где захватили заложников, и чье досье тоже лежало на столе в оружейной. Гален просто не захотела его читать.

Значит, убийца не Марти.

А как насчет операторов? Их папки оказались на самом верху толстой пачки. Конечно, на экране не видно их лиц, но Гален могла представить себе, кто снимает, по качеству кадров. Бесцветные и пресные у Уолли и художественно-артистичные у Поля.

Она желала им обоим стоять сейчас с камерой на улице, возле полицейского патруля, чтобы никто из них не оказался виноват в тех ужасных убийствах. Ни Поль, ни Уолли. Дай Бог им здоровья и успехов.

Гален следила, как камера отъехала назад — обычный маневр, который выполнит любой новичок, — и дала более широкий план. Экран телевизора заполнил целый караван полицейских машин, чьи яркие мигалки ослепительно сверкали на обледенелой улице. Нервные разноцветные вспышки освещали красивое здание на Парк-авеню. Дом, где живет Вивека. Всего в шести кварталах отсюда.

Лукас был так близко!

От здания отделилась чья-то неясная тень. Высокий элегантный мужчина. Но не он. И не представитель властей, уполномоченный сделать заявление для прессы. Неизвестный помаячил еще какое-то время на заднем плане, пока совсем не скрылся из кадра.

А оператор уже нацелился на другого мужчину, решительно поднырнувшего под желтую ленту ограждения и направлявшегося прямо к пучку микрофонов. И это тоже был не Лукас, а детектив, помощник следователя. Тот самый, что скользил в полицейском фургоне по аллее далеко внизу под их пентхаусом.

Он-то и заверил репортеров, что убийца погиб. Мертв. И, без всяких сомнений, это был именно Женский Убийца. Есть ли раненые? Нет. Ни одного. Хотя, конечно, состоянию спасшейся жертвы не позавидуешь. Но с ней все будет в порядке. Физически она не пострадала. Нет, он не станет называть ее имя. Или имя убийцы — оно вообще останется скрытым до самого конца следствия. Пока идентификация личности не будет оформлена по закону. Хотя, конечно, они уже уведомили его близких.

Значит, у убийцы были близкие люди? Наверное, это сразу снимает подозрения с Уолли? Вряд ли у него есть другая семья, кроме той, фальшивой, на фотографии. Хотя Гален ни за что не желала бы ему такого одиночества. Но в данный момент для Уолли было бы лучше оказаться сиротой. Так же как и для Поля, и Джона, и… но ведь Джон Маклейн и в самом деле сирота, не так ли? Преуспевающий миллиардер, создавший богатство своими руками, он явился на этот свет нищим и сумел обрести так много лишь для того, чтобы потерять единственное бесценное для себя существо. Хотя сестра Марианны все еще жива. Фрэн. Может ли она считаться близким Джону человеком после того, как умерла его жена?

Гален выключила телевизор. Искать имя убийцы ей совершенно не хотелось.

К тому же она все еще лелеяла надежду, что сейчас позвонит Лукас и сам обо всем расскажет. Но все комментаторы в один голос твердили о чрезвычайной занятости лейтенанта Хантера в эти минуты его блестящего триумфа. Естественно, ему сейчас не до звонков.

Да и у нее еще остались кое-какие дела. Гален не закончила приводить пентхаус в порядок. И торопиться с этим делом она не собирается. Вот, к примеру, приобретенные у Офелии вещи, театральный реквизитное. Имеющий ничего общего с их с Лукасом вкусом. Эти «сокровища» так и остались лежать в изжеванном пакете на полу, возле ее чемодана и сумки. Хрустящий пергамент с вытисненным золотым букетом можно просто выкинуть в люк мусоропровода с блестящей бронзовой рукояткой. Отправить его в свободный полет, к остальной куче мусора, которую рабочие вывозят отсюда через каждые двадцать четыре часа.

Хотя, пожалуй, сначала стоит искромсать его содержимое на куски. Иначе мусорщикам достанется слишком роскошная памятка о том, как ловили Женского Убийцу. Или проще забрать эти вещи с собой? Такая яркая ткань отлично подойдет для кукольной одежды. Впрочем, она еще успеет над этим подумать, пока убирается в пентхаусе, то есть занимается тем единственным делом, на которое способна. Неплохо было бы все-таки поставить здесь парочку снежных ангелов. Или даже целую стаю.

И язвительный голос тут же зашептал: «Ты бы лучше притащила сюда череп! Здоровенный белоснежный череп!» Этот голос снова обретал силу и командовал все решительнее: «Хватит пудрить себе мозги! Все кончено! Тебе больше нечего здесь делать, и ты уходишь сию же минуту!»

Гален посмотрела на белые часы на каминной полке: 11.29. До полуночи оставалась тридцать одна минута. Надежда слабела, но все еще боролась со здравым смыслом. Хорошо, она подождет еще немного, и ровно в 11.59 вызовет по телефону такси. Золушка прыгнет в свою карету из тыквы и с боем часов окажется в лифте, на пути к земле, чтобы поскорее попасть в аэропорт, сесть на самолет до Канзаса, где ее ожидает встреча с Джулией, а может быть, и с матерью.

Но тут, словно услышав ее мысли, подал голос телефон. 11.29. Звонил белоснежный аппарат Лукаса. И этот пронзительный звук, превративший отблеск надежды в огромное сияющее облака, оказался лишь половиной сигнала, потому как уже в следующий момент она узнала тот двойной зуммер, что подавал интерком, когда кто-то стоял внизу, возле входной двери в здание.

— Алло?

— Мисс Чандлер?

— Да.

— Это сержант Дойл, мэм, из нью-йоркского департамента полиции. Женский Убийца мертв.

«Да, все кончено! Я знаю!»

— Спасибо. Я видела новости по телевизору.

— Лейтенант Хантер послал меня за вами.

— Ох… — Она не знала, что сказать.

— Ему будет приятно разделить с вами этот момент.

— Я сейчас спущусь.

— Не спешите, мисс Чандлер. Лейтенант просил захватить из дома некоторые вещи. Он сказал, что вы покажете мне, где их взять.

— Да, конечно! Погодите, я сейчас впущу вас! Когда войдете, поднимайтесь на самом крайнем лифте слева.

Последние слова Гален произнесла уже на ходу. Она знала, что есть какой-то код, открывающий стальные двери по сигналу с телефонного аппарата. Но не знала этих цифр. Поэтому ей пришлось подойти к двери лифта и нажать там кнопку интеркома, белевшую как раз под экраном монитора над входом в дом.

Гален могла бы заодно включить и монитор. Но ей было не до того.

Прозвучал ли у нее в мозгу тревожный сигнал, когда защелка на двери там, внизу, открылась? Раздалось ли эхо собственных предупреждений, каждый вечер повторяемых ею с экрана «Кей-Кор» для всех женщин Нью-Йорка? «Непременно рассмотрите как следует того человека, которого собираетесь впустить в дом! Делайте это каждый раз! Даже если голос показался вам знакомым. А если вы не знаете этого человека и он к тому же ссылается на кого-то из ваших близких, не впускайте его вообще!»

Нет, ни о чем подобном Гален не вспомнила. Все ее слабые опасения заглушила вспышка радости. Приключение не закончилось! Она все еще нужна Лукасу! И он послал за ней человека, чтобы ее проводили через шесть кварталов обледенелых пустынных улиц. Лукас позаботился о ее безопасности, хотя висевший над Манхэттеном ужас был мертв и Гален прекрасно добралась бы до Парк-авеню сама!

Сверкающие бронзовые двери распахнулись, и в фойе шагнул мужчина в длинном пальто. Опытный взгляд портнихи распознал роскошный кашемир. Какой резкий контраст с хламидой из искусственного бирюзового мохера, торопливо накинутой Гален до его прихода! Но даже теперь она чувствовала скорее любопытство, нежели тревогу.

Подумаешь, разве мало на свете богатых офицеров полиции? Взять хотя бы самого Лукаса! А манхэттенский Женский Убийца уже мертв. К тому же Гален узнала в элегантном незнакомце ту тень, что маячила на заднем плане возле дома Вивеки. Наверняка его прислал Лукас!

И только инстинкт дотошного журналиста кричал, что этот тип не может служить сержантом в полиции. И не принадлежит к тем слоям общества, у которых принято обращение «мэм».

— Вы не сержант Дойл!

— Нет. Прошу извинить меня за обман. Но снаружи такой чертовский холод! Я боялся, что застыну прежде, чем сумею объясниться с вами по интеркому.

— Так кто же вы?

— Меня зовут Брэндон Кристиансон.

— Брэндон?! — выдохнула Гален, отшатнувшись. Теперь уже в ней заговорил не профессиональный, а природный инстинкт — самосохранения.

— Насколько я могу судить, — вкрадчиво заметил он, — Лукас рассказал вам обо мне.

— Да. — Она не замечала, как пятится в самый дальний угол, подальше от Брэндона, пока не сообразила, что сама загнала себя в ловушку. Однако Кристиансон, судя по всему, не придавал значения ее судорожным метаниям. — Вам лучше уйти.

— И я непременно это сделаю. Даю вам честное слово. Но вы не могли бы уделить мне пару минут? Выслушать то, с чем я пришел сюда? Нет, пожалуй, не стоит, — грустно улыбнулся он. — Вы слишком меня боитесь. Хотя совершенно напрасно. Но ведь вы ни за что мне не поверите, не так ли?

— Не поверю, — подтвердила Гален. — Потому что не смогу.

— Хорошо. — Он тоже отступил назад, стараясь отойти как можно дальше — насколько позволяло пространство холла. — Простите меня. Я поддался дурацкому порыву. Понимаете, только сегодня вечером, когда я услышал голос Лукаса и почувствовал его боль и гнев, мне стало ясно, в какой тюрьме находился он все эти годы. По моей вине, Гален! Хотя в это заключение он отправился сам и никто не выжидал его сидеть взаперти! За эти годы я многому успел научиться. И чувствую, что мне есть чем поделиться с другими! Вот почему я стал писать книги. А сегодня, услышав его голос… ну, мне пришло в голову, что с вашей помощью я мог бы дать ему свободу. Но, судя по вашему страху и даже ужасу, мое появление было неверно истолковано с самого начала.

Брэндон выдержал паузу, перевел дыхание и продолжил:

— Ну что ж, моя пара минут исчерпана, и я готов уйти. Но обещаю непременно написать Лукасу, как делал это уже не один раз. Надеюсь, что теперь, благодаря вашей помощи, мое письмо не вернется нераспечатанным. Уговорите его прочесть, Гален. Я вас умоляю. Ради его же блага и душевного равновесия, во имя освобождения от чувства вины, которое он вообще не должен был испытывать! И спасибо вам за то, что выслушали. Еще раз приношу свои извинения — я меньше всего хотел вас напугать!

Но разве ей следовало так бояться? Манхэттенский Женский Убийца мертв. Кристиансон не он. Да к тому же Брэндон сказал правду: человек, которого она любит, все еще находится в заточении. А он каким-то чудом обрел Господа. Его «Беседуя с Богом» не трогали Гален, но сумели покорить тысячи других людей, и стали для них источником утешения и душевного комфорта.

Брэндон не мог не солгать ей, когда назвался сержантом полиции. Она бы просто не впустила его. И он сразу извинился за свою ложь, а среди сбивчивого потока его признаний промелькнула неоспоримая правда про Лукаса, его гнев, боль и вину.

Ее сероглазая пантера все еще сидит в клетке, запертая там жестоким прошлым. И сейчас человек, уверяющий Гален в своей способности дать Лукасу свободу, уйдет, и останется лишь его обещание написать письмо, которое Лукас не прочтет никогда.

— Погодите, — тихо, но решительно произнесла она. — Какая вам нужна от меня помощь?

— Я надеялся, что вам удастся уговорить Лукаса встретиться со мной, а возможно, и присутствовать на нашей встрече.

— Почему именно я?

— Из-за ваших отношений с Лукасом.

— Но… у нас нет никаких особых отношений.

— Вот как? А я уверен в обратном, так как Лукас рассказал вам и обо мне, и о Дженни. И Вивека со мной согласна. Это она сообщила мне, где вас найти. У нее сложилось впечатление, что между вами происходит нечто немаловажное.

— Вивека… — Да, у них наверняка должна быть какая-то связь, хотя Лукас и предпочел об этом помалкивать. Но ведь Гален и сама не слепая — взять хотя бы предложение Вивеки пригласить в прямой эфир загадочного автора «Беседуя с Богом» и открыть всему свету, кто же скрывается под факсимиле в виде блестящего золотого крестика. — Так вы с Вивекой…

— Двоюродные брат и сестра. Сегодня вечером мы сидели вместе и смотрели выпуск новостей, пока вдруг не стали свидетелями последней главы в книге про Женского Убийцу. Вы уже знаете, кто это был?

— Нет.

— Если желаете — могу рассказать. Развязка этой драмы и заставила меня искать вашей помощи. Может быть, если я подробно опишу вам, как все было и что я услышал… Вы позволите?

Гален больше не колебалась. Она не имеет права отказываться от любой возможности помочь Лукасу.

— Да. Пойдемте, присядем в гостиной, — предложила она. Один из голубых телефонов стоит там, на стеклянном журнальном столике, и будет у нее под рукой.

— Спасибо, — негромко поблагодарил Брэндон. — Это очень мило с вашей стороны.

Он послушно прошел за ней в гостиную и сел там, где ему показали. Не спеша снял кашемировое пальто, кинул его на спинку своего дивана и подождал, пока устроится Гален. Она опустилась на диван, однако пальто снимать не стала.

Незваный гость заговорил лишь после того, как удостоверился, что Гален не намерена раздеваться.

— Я пообещал рассказать вам обо всем случившемся сегодня у Вивеки. И непременно это сделаю. Но мне кажется, что сперва следует изложить то, о чем мне хотелось бы поговорить с Лукасом. Если вы сочтете это чушью, ради которой ему не стоит со мной встречаться, то не будет иметь никакого смысла вдаваться в еще более отвратительные и жестокие подробности произошедшего у Вивеки. Вы согласны?

— Да.

— Лукас ошибается на мой счет, Гален. Это и будет моей основной линией. Я уже вижу по вашей реакции, что вы ни на миг мне не поверили и снова начинаете сомневаться в правильности своего решения впустить меня в дом. Но пожалуйста, выслушайте меня до конца! Вам нечего бояться. Если уж говорить об опасности, то она сейчас грозит исключительно Лукасу — вернее, его душе и сердцу.

Брэндон выжидательно замолк и не прерывал паузу до тех пор, пока не дождался едва заметного кивка от Гален.

— Я не оспариваю способность Лукаса предчувствовать опасность. Он действительно обладает этим даром. И для жертв и их семей он сродни благословению свыше. Но для меня его дар оказался проклятием. Как и для моей семьи. Лукас уверял комиссию по досрочному освобождению, что почувствовал угрозу с моей стороны в тот вечер, когда погибла Дженни, и за две ночи до этого. Гален, поймите, я не сомневаюсь — Лукас верит в это. Но ведь когда Дженни не стало, ему было всего девять лет, и ее смерть слишком сильно отразилась на нем! Все психологи в один голос утверждают, что тяжело травмированные дети начинают подсознательно искажать реальность, переставлять события и даже подменять одни воспоминания другими. Это нормально, естественно и даже необходимо для сохранения их душевного равновесия. Я консультировался со многими экспертами, и они со мной согласились: Лукас впервые ощутил свой дар где-то в промежутке между гибелью Дженни и первым слушанием вопроса об освобождении. Но из-за подсознательного стремления забыть о полученной в детстве травме он убедил себя, будто ощутил свой талант намного раньше, хотя этого просто не могло быть! Потому что Дженни Кинкейд погибла из-за несчастного случая, а не по злому умыслу.

«Врешь!» Именно это слово показал на пальцах Лукас в тот морозный вечер, прежде чем помчался в темноту, туда, где лежала бездыханная Дженни. Но пока оно звенело у Гален в мозгу, упрямая память подсунула другую картинку — из ее собственного прошлого, — когда мечтательная девочка, получившая травму и вообразившая, что ее предали, надолго позабыла о былом доверии и любви, объединявших прежде мать и дочь.

— Я убил Дженни, — вдруг признался Брэндон Кристиансон в напряженной тишине. — . Но это произошло случайно. И что бы там ни говорил вам Лукас, я всегда сполна отдавал себе отчет в содеянном, но не желал признаваться в убийстве, которого не замышлял. Да, я убил ее, но я не убийца в том смысле, как это понимает Лукас. Он не мог почувствовать ничего, потому что человека, жаждавшего крови Дженни, не существовало в природе. А следовательно, Лукас не мог предотвратить случившегося, и ему давно пора прекратить самобичевание, пока чувство вины не поглотило его окончательно. Вот и все, Гален, что я хотел бы сказать Лукасу, если бы имел возможность. Мне кажется, в этом есть определенный смысл? И Лукасу стоит к нему прислушаться? Но можно ли уговорить его слушать?

Гален же снова вспомнила о Дженни. Как та умела читать по губам и могла, просмотрев разговор в другой комнате, просигналить, озорно блестя глазами: «Ты слышал, что я сейчас видела?»

Услышит ли Лукас рассуждения Брэндона? Возможно. Если сможет увидеть его сосредоточенное лицо, выражающее смирение и надежду.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я все равно хотела бы выслушать все до конца и про случившееся у Вивеки тоже.

Брэндону понадобилось несколько мгновений, чтобы вернуться от воспоминаний о давно минувших днях к недавним событиям.

— Я отдыхал в Испании, — начал он, — уехал туда еще до Рождества и прилетел только сегодня. В аэропорту мне стало известно, что власти учинили обыск в моем доме в Гринвиче. Тогда я решил отсидеться у Вивеки, и она предложила мне остаться переночевать. Мы как раз были у нее, болтали и смотрели телевизор, когда позвонил Адам. Он сказал, что тревожится из-за Джона, боится, как бы с горя тот не сорвался и не натворил что-либо невообразимое. Адам собирался вместе с Джоном навестить Вивеку, чтобы она помогла уговорить его срочно обратиться к какому-нибудь приличному психиатру, который бы безо всякой шумихи мог оказать ему необходимую помощь. Она не возражала, но ей показалось, что мне лучше не торчать на виду, когда приедут Джон и Адам. Я согласился и решил тогда навестить еще одного своего манхэттенского друга. У Вивеки оказался ключ от соседней квартиры. Она дала его мне на тот случай, если я не застану своего приятеля дома.

— Так оно и вышло, — пробормотала Гален, вспомнив доклад полицейского о неожиданном госте, оказавшемся в соседней квартире на Парк-авеню.

— Но, едва высунув нос на улицу, я понял, что мороз стал еще сильнее, и не смог отказаться от искушения вернуться в теплую квартиру. У меня даже не оказалось возможности предупредить Вивеку. Не успел я войти, как откуда ни возьмись, появилась группа захвата. Они были вооружены до зубов и увешаны всякой хитроумной техникой, с помощью которой и мы, и Лукас где-то у себя в фургоне могли без помех наблюдать за всем творящимся возле дверей Вивеки. Адам явился без Джона. Но сказал, что тот должен приехать с минуты на минуту. Дескать, для его помутившегося рассудка крайне важно все делать исключительно по собственной воле. По ходу своих объяснений Адам якобы случайно ввернул, что Джон уже признался ему, как стал манхэттенским Женским Убийцей.

— Нет! Только не Джон! — невольно вырвалось у Гален.

— Точно так же возмутилась и Вивека. Она всегда была неравнодушна к Джону и не сомневалась в том, что если бы он не повстречал Марианну, то принадлежал бы ей. Кто знает, может, она и права? Впрочем, это не имеет значения. Важно другое — Вив была привязана к Джону, и когда Адам сказал ей про Джона, она не выдержала. От потрясения у нее началась тихая истерика. Меня же к ней не пустили. Правда, Адам пытался ее утешать, старался объяснить ей… Гален, я хочу, чтобы вы тоже поняли! Боюсь, мне придется передать вам дословно и с той же интонацией все, что Адам сказал тогда Вивеке. Но если вас будет что-то смущать, скажите, и я постараюсь облечь это в более приличную форму…

— Нет. Я хочу услышать все, как слышали вы! — «И что слышал Лукас!»

— Ну хорошо. — Брэндон сделал паузу, собираясь с мыслями. — Безумие манхэттенского маньяка началось из-за Марианны. И Кей.

— Кей?..

— Она стала любовницей Джона за несколько месяцев до смерти Марианны. Будь это его первая связь на стороне, она выглядела бы вполне объяснимой попыткой отвлечься от неприятностей в личной жизни. Но он уже давно развлекался с любовницами. Аппетит Джона рос с каждым годом. А вкусы становились все необычнее. Ему нравилось заковывать женщин в наручники или завязывать им глаза, чтобы полнее почувствовать свою власть, свою безнаказанность и превосходство. Так у Джона появилась тайна, маленький секрет, которым ни один муж не поделится со своей прелестной женой из приличной семьи. Марианна была божественно прекрасной, он любил ее всей душой и тщательно скрывал свои необычные сексуальные наклонности. Первые годы их брака оказались достаточно удачными. А потом ему подвернулась Кей. Джон нашел в ней ту же неистовую страсть, ту же самозабвенную способность отдаваться без возврата, что ощущал в себе. Она умела извлечь наслаждение даже из жестокости, из боли, из издевательств над собой и отлично знала, как нужно возбуждать партнера, как подтолкнуть его к самым безжалостным выходкам. Наиболее действенным способом завести Джона с пол-оборота было упоминание о ее прежних любовниках, особенно об одном из них, которого она так и не смогла забыть.

— О Лукасе.

— Да, — подчеркнуто смиренно согласился Брэндон. — Простите меня, Гален.

— Все в порядке. Продолжайте, пожалуйста.

— Понимаете, это как бы являлось частью игры — дразнить Джона постоянными напоминаниями о Лукасе. И если бы он действительно чувствовал себя уязвленным и считал, что сравнение не в его пользу, вряд ли стал бы делиться своими чувствами с Адамом. Но как бы то ни было, по причинам, известным только ему одному, Джон порвал с Кей. Скорее всего она ему просто надоела, а Марианна начала требовать к себе все больше внимания и поддержки. Ему стало не до любовниц.

Однако он не подозревал, какой фатальный конец будет иметь эта интрижка. Кей не собиралась так просто отказываться от него. И сразу после смерти Марианны, когда весь Манхэттен выражал соболезнования ее преданному супругу, она пригрозила придать все огласке. Кей сказала Джону, что вела подробный дневник, где весьма откровенно описывала свои игрища и перечисляла имена. Наверняка подобный документ будет пользоваться оглушительным успехом у Розалин Сент-Джон, не говоря уже о совете директоров его империи масс-медиа. Что же касается Фрэн, не успевшей прийти в себя после смерти сестры, то ее это убьет наверняка. Кей оставила эту угрозу на личной линии Джона в «Кей-Кор», и той же ночью он пробрался к ней домой. И кто бы мог подумать, Гален! Джону понравилось то, что он чувствовал, убивая Кей! Это было похлеще любых наручников и издевательств. Особое удовольствие ему принесли такие омерзительные подробности, как прокалывание швейной иголкой помертвевших глаз. Джон признался Адаму, что эта мысль зародилась у него совершенно спонтанно, в самый последний момент. Так сказать, по вдохновению. Когда он пришел, Кей как раз шила — пришивала к пальто оторванную пуговицу, и поскольку такая домашняя картина совершенно не вязалась с привычным образом беспощадного следователя, Джону захотелось отметить это открытие. Гален! Вы дрожите?

— От ваших рассказов мороз по коже.

— Может, мне на этом остановиться?

— Нет. Я хочу услышать все до конца и непременно так, как это излагал Адам… то есть Джон.

— Ну хорошо — неохотно уступил Брэндон. — Джону нужно было отделаться только от одной Кей. Но если убийство оказалось таким отличным развлечением — зачем останавливаться? Вот только кого прикончить следующей? Подсказку он нашел в дневнике Кей, который прихватил с собой в ночь убийства, и решил, что будет устранять ее врагов — маленькая запоздалая месть за страдания бедного обманутого следователя. Обидчиками, как нетрудно догадаться, оказались другие женщины, приглянувшиеся Лукасу. Кей не поленилась составить целый список, снабдив его слезливыми комментариями и не упустив ни одной, имевшей с Лукасом хотя бы мимолетное знакомство. Для нее поиски этих женщин стали своего рода навязчивой идеей. Впрочем, это не составляло особого труда. Ведь они были коллегами, часто работали вместе, и ей всего лишь требовалось в нужный момент как бы невзначай упомянуть имя Лукаса и проследить за реакцией собеседника. Иногда в ответ на его имя Кей удавалось выудить связанное с ним имя женщины. Она легко убедила себя, что все в ее списке получили от Лукаса желаемое, кроме нее. Да-да, Гален, не удивляйтесь! Они никогда не были любовниками. Об этом вполне определенно написано у нее в дневнике. Лукас ее отшил. Однажды в новогоднюю ночь он сказал ей, что его сердце отдано другой. Кей решила, что это была Моника, потому как некий фотограф по имени Поль как-то упомянул о знакомстве Лукаса с Моникой, состоявшемся во время полета из Денвера в Нью-Йорк. А еще она подозревала Марсию, по его настоянию приобретшую фарфорового павлина для какого-то денежного туза. Об этом счастливый владелец рассказывал гостям на званом обеде у себя в резиденции на Лонг-Айленде, когда демонстрировал свою коллекцию фарфора. Итак, список становился все длиннее. Джону было где разгуляться. Кое-кого он добавил и от себя. Доктор Бринн Толбот. Известный онколог, так и не сумевшая спасти Марианну, за месяцы болезни которой она не раз навещала их дом. И однажды, когда застала Марианну за чтением статьи про Лукаса, с успехом закончившего очередное расследование, Бринн вспомнила о своем знакомстве с ним в колледже. Джон получил немалое удовольствие, расправившись с Бринн.

— А заодно и поиздевавшись над Лукасом.

— Да, — подтвердил Брэндон. — И это тоже. Адам даже сказал почему: чтобы отомстить за Марианну, а не за Кей. На последнюю Джону в общем-то было наплевать. Но свою жену Джон любил глубоко, как самую драгоценную собственность.

— Вы хотите сказать, то есть Адам хотел сказать, что Лукас и Марианна были любовниками?!

— Нет. Насколько я понял из своих разговоров с Вивекой, Марианна почти не встречалась с Лукасом — так, случайно сталкивались на светских раутах и благотворительных балах. Но когда-то, очень давно, они дружили. Да вы наверняка об этом знаете. Марианна и Фрэн были самыми близкими приятельницами Дженни. Вы представляете, Гален, что происходит между такими людьми, особенно если они считают, будто Дженни была убита?

— Да, — кивнула Гален, вспомнив рассказ Лукаса о его отношениях с Лоренсом, охладившихся после смерти Дженни. — Во всяком случае, мне так кажется. Те, кто выжил, могут перестать встречаться, однако между ними остается сильнейшая духовная связь, которая может стать даже крепче, чем до несчастья.

— Верно. И с годами Лукас стал для Марианны настоящим героем. Начало этому положили его усилия удержать меня за решеткой все двадцать два года, определенные на суде. Джон признался Адаму, что вся его семейная жизнь прошла под дифирамбы, которые Марианна без устали пела драгоценному Лукасу: какой он блестящий следователь, какой честный, какой отважный, какой самоотверженный — ни дать ни взять сказочный рыцарь, истребитель драконов. Она не стеснялась нахваливать его и дома, и с телеэкрана — благо ей не раз представлялась возможность прокомментировать очередной его успех. Джон желал, чтобы Марианна принадлежала только ему, причем во всех смыслах. Но слишком большая часть ее души была безвозвратно отдана Лукасу, непобедимому герою, с которым не мог сравниться ни один нормальный человек. И Джон возненавидел Лукаса, он на дух его не выносил, и когда возможность убивать его женщин сама пришла в руки… да, он стал упиваться тем, что причиной кровавой резни стал его заклятый враг. — Брэндон сделал паузу, но, не дождавшись от Гален никакой реакции, спросил: — Ну, что вы думаете?

— Что я думаю?.. — Она растерялась. Ей давно уже было не до размышлений, ее колотила дрожь, нервная дрожь под теплым бирюзовым пальто.

— Вы поверили в мой рассказ? Он звучит достаточно правдоподобно?

— Что-то я совсем вас не понимаю.

— Вот и команда захвата не хотела ничего понимать. Пока мы слушали все эти рассуждения, я постоянно твердил им, что здесь нет ни слова правды и от всей этой сказочки слишком дурно пахнет. А они отмахивались от меня и ворчали на бесполезность сидения здесь. Судя по всему, Джон Маклейн и не собирался появляться у Вивеки, чтобы позволить захватить себя с поличным. А ведь им это пообещали. И пока мы так препирались, впервые прозвучал голос Лукаса — он связался с нами по радио из своего фургона.

«Приготовиться! — приказал он. — Приготовиться к прорыву!» Он не выключил связь с командным пунктом, нам было слышно, как он отдает приказания снайперам, расставленным вокруг дома. Им Лукас тоже велел быть готовыми и лишний раз убедиться, не перекрыта ли линия прицела. Они доложили, что все в порядке и Адам Вон у них на мушке.

— Адам?!

— Это была его исповедь, а не Джона! Пытаясь выставить Джона убийцей, он хотел притупить бдительность Вивеки. И ему это удалось. Слова Адама настолько выбили ее из колеи, что она не обратила внимания на то, что весь рассказ шит белыми нитками. Адам врал от начала и до конца — и даже я сумел раскусить его ложь, вспоминая все, рассказанное мне Вив, в том числе и одно признание, за которое потом без конца себя казнила. Она как-то сказала, что не может отделаться от ощущения, будто блестящий корреспондент Адам Вон упивается своими репортажами с поля боя. И чем ужаснее выглядит описываемая им сцена, тем радостнее у него вид. Как у настоящего садиста, не так ли? А ведь Женский Убийца определенно был садистом. В отличие от Джона Маклейна, о котором я имел вполне четкое представление из рассказов Вив. И вовсе не Марианна терроризировала Джона, а Фрэн прожужжала Адаму все уши о своем Лукасе. Я мог убедиться в этом на своем горьком опыте, да и Вивека тоже. Еще на первом заседании по поводу досрочного освобождения мы выяснили, что Лукас появился на суде благодаря письму Фрэн. И любой, кто хоть однажды видел Марианну в эфире, мог подтвердить: она никогда не пела Лукасу дифирамбов, во всяком случае, не больше, чем он того заслуживал. Зато Фрэн готова была молиться на него, чем только сильнее ранила Адама.

— Фрэн… — эхом отозвалась Гален. Она ни разу в жизни не видела жену Адама, болезненную и слабую сестру Марианны, укрывавшуюся в сновидениях, навеянных успокоительными таблетками, все то время, пока Женский Убийца собирал свою кровавую жатву. Но Гален видела ее девочкой — на фотографии, снятой в день гибели Дженни. Даже тогда Фрэн выглядела на редкость хрупкой и обещала вырасти в тот тип женщины, которую запросто может убить правда о сексуальных похождениях мужа, что и пригрозила сделать Кей. — Адам признался?

— Нет. Он умер через шесть секунд после рапорта снайперов. Сразу после приказа Лукаса открыть огонь.

— Не переборщил ли он? Нет. Потому что за те шесть секунд Адам сделал свой ход. Он успел одной рукой скрутить Вивеку, а другой приставить нож к ее горлу. Вероятно, он мог еще некоторое время поиграть с ней или убить сразу. Лукас не стал ожидать, чтобы это выяснить.

«Поиграть с ней»… Три коротких слова — нет, вовсе не волшебных, а полных угрозы и безумной жажды крови — заставили Гален содрогнуться. «Поиграть с ней». Но ведь это не мог сказать Адам. Он уже мертв.

И тем не менее это сказал убийца.

Брэндон…

Гален вскочила, хватаясь за телефон.

Слишком поздно.

Брэндон вырвал у нее телефон и быстрым, ловким движением, повторявшим движение Адама, поймавшего Вивеку, завел ей руки за спину и скрутил белым шелковым чулком из подвенечного наряда.

— Это я прихватил из комода в спальне, когда наши доблестные копы всей толпой помчались в соседнюю квартиру. Наверное, спешили полюбоваться на то, как Адаму вышибли мозги.

— Что вам нужно? — Не спрашивая, Гален уже знала ответ.

Брэндон отвечал не спеша — сперва надменной, презрительной улыбкой, а потом такими же напыщенными словами, грубо толкнув ее обратно на диван.

— Господь сказал: «Я есть воздаяние!»

— Господь, но не ты!

— Всего лишь очередное расхождение между моими мыслями и Библией. Еще одна причина, по которой я счел необходимым потолковать с Богом!

— Ты рехнулся!

— Вот именно! Я кусал себе локти, пока торчал в Марбелье и узнавал про похождения Женского Убийцы! Черт побери, кто-то посмел взяться за Лукаса так, как собирался сделать я! Мне просто не хватило времени решить, с кого начать! Но вот наступила эта ночь, и ты, Гален, сама преподнесла мне себя на серебряном блюде! Это было вдохновение, импровизация — в точности как у Адама с его иголками, втыкаемыми в глаза! Честно говоря, впервые эта мысль мелькнула в тот момент, когда Вивека упомянула про твои шуры-муры с Лукасом. И правда, почему бы мне не убить тебя? Но спешить я не стал, решив сначала немного поиграть с этой идеей и, может быть, даже отказался бы от нее, если бы Лукас отбросил тебя. Но тут книга про Женского Убийцу подошла к концу, и мне пришлось сидеть и слушать Адама, распинавшегося про убийства. Ты хотя бы немного представляешь, как возбуждает меня одно это слово? С самого начала, узнав в Адаме убийцу, я возревновал, потерял покой, даже рехнулся — так мне захотелось убить самому! Прошло уже целых семь месяцев с тех пор, как я удавил того матроса в Каннах! Удавка всегда была моей коронной игрушкой — еще с Дженни. Но слушая, как Адам описывает свои шутки с ножом, которым кромсает женскую плоть… ну да, мне пришлось пропустить этот момент в своем рассказе. Иначе я мог бы невольно выдать себя раньше времени и нарушить эту бесподобную симметрию, эту совершенную месть! Ты ведь понимаешь, о чем речь? Адам является к Вивеке, чтобы разоружить ее с помощью лжи, а я проделываю это здесь и с тобой! Слегка связав тебя — так, для острастки! И главное, здесь по соседству не ошивается вооруженная до зубов команда захвата. Никто не помешает мне играть столько, сколько я захочу! Видишь, какой хороший нож? Уверен, что наш дорогой безвременно ушедший Адам Вон оценил бы его по достоинству! Это еще одна мелочь, которую я прихватил из квартиры слишком доверчивых соседей Вив, когда остался там один!

— Тебе не удастся скрыться!

— А вот тут, Гален, ты ошибаешься! Лукас, конечно, поймет, кто здесь был. Я очень этого хочу. Но у меня на руках чистый паспорт и нет нужды ни в деньгах, ни в женщинах, готовых пустить меня на ночь. Мне будет крайне приятно, если ты еще не успеешь окоченеть и даже будешь чуть-чуть живой, когда Лукас тебя обнаружит. Но с другой стороны — пройдет еще не один час, пока он соизволит вернуться! Такой терпеливый, Лукас будет до конца торчать у Вивеки, пока не пройдет ее истерика. Боюсь, что к этому времени ты станешь холодной как лед! Ну ладно. Пожалуй, пора начинать?

Да, он готов был перейти от слов к делу. Гален видела в глазах Брэндона обуревавшее его безумие, алчную жажду крови. С разговорами покончено. Но оставалась еще последняя надежда — маленькая отсрочка, пока он будет доставать нож из своего роскошного кашемирового пальто.

Что же остается? Кричать, конечно, и звать на помощь. Вот только никто не услышит ее зов. Эта ледяная берлога слишком далека от остального мира и замкнута, чтобы пытаться дозваться кого-то снаружи.

Связанные за спиной руки почти онемели, но ее ноги пока оставались свободными. Значит, она может бежать. Но куда?

К лифту? Брэндон запросто догонит ее, прежде чем распахнутся бронзовые двери. Да и как нажать кнопку, ярко светящуюся на полированном мраморе?

Или в голубую спальню, в то убежище, где так недавно они занимались любовью? Был ли там на двери замок? Гален не знала, потому как не собиралась запирать эту дверь — ей даже в голову не приходило запираться от Лукаса!

Не то что от Марка. Он тоже дразнил ее когда-то ножом, как сейчас делает Брэндон. И хотя с Марком у нее были свободны руки, Гален так и не заставила себя защищаться, прибегая к силе.

Но сейчас ей следовало защищать не только себя, но и Лукаса! Гален не должна позволить Брэндону проделать это с ним во второй раз!

Терраса! Пусть ее руки связаны за спиной — она вполне может отодвинуть защелку на стеклянной двери. А там добежать до фонтана, сверкающего сосульками в лунном свете, и эти острые блестящие искорки радуги запросто перережут белый чулок, стянувший ей кисти!

После она вскочит на парапет — и прыгнет вниз!

Когда ее тело найдут на мостовой внизу, Лукас поверит, что она решила прогуляться по террасе, как делала это однажды ночью, но оступилась на льду.

Возможно, он даже будет по ней горевать. Все равно это намного лучше для его души, для всей отпущенной ему жизни, чем прийти сюда и найти ее так, как он нашел когда-то Дженни.

Куда-то спешишь? — промурлыкал Брэндон, поигрывая сверкающим клинком, когда Гален вскочила на ноги. — Опомнись, Гален! Куда тебе деться? Но раз уж ты встала, давай избавимся наконец от этого убожества в виде пальто! Его придется снять. Как и все остальное!

Он ухватил ее за края бирюзового пальто. Это не было жестокой хваткой. Брэндон полагал, что достаточно обезопасил себя, связав ей руки и как следует напугав.

Но Гален преподнесла ему неприятный сюрприз, отшатнувшись и вывернувшись из цепких пальцев. Ну уж нет! Брэндон не собирался выпускать свою жертву.

Он жестоко встряхивал Гален, выговаривая каждое слово:

— Я тебе покажу, как дергаться!

Он был силен и безумен, а у нее оставались связанными руки. Однако она стояла на ногах гораздо крепче, чем он ожидал, и успела воспользоваться единственной возможностью ударить.

Это оказалось на удивление просто — как будто она была балериной и выполняла очередной пируэт. Гален пнула врага между ног с такой силой, что запросто вышибла бы дух из обычного мужчины — как утверждают все авторитетные пособия по самообороне, — но в данном случае лишь добилась новой вспышки ярости.

Брэндон отшвырнул ее от себя. От удара об угол камина у Гален потемнело в глазах. Она беспомощно скорчилась в углу. Именно это место убийца выбрал для своих игр. Там, где совсем недавно веселые языки пламени освещали сказочные страны, возникшие на полу гостиной.

Сейчас же каменный очаг был холодным и немым. Обжигающее пламя вспыхнуло у Гален в груди. Эту боль причиняли острые края сломанных ребер, не выдержавших столкновения с полированным камнем. Ее тело оказалось слабее души, и где-то глубоко внутри засочилась алой влагой перебитая артерия. Она словно рыдала без слов.

Беспомощно лежащей теперь на белоснежном ковре, борющейся с обжигающей болью и удушьем, Гален казалось, будто ее подхватили мягкие ласковые волны. Море ее мечты. Оно колыхалось перед ее зажмуренными глазами, веки стали такими тяжелыми…

До нее донесся голос, и Гален мимолетно, не испытывая больше ни малейшего страха, подумала, что слышит голос дьявола. Но ее помутненный, убаюканный беспамятством рассудок легко сумел избавиться от этой досадной помехи. Она не обращала внимания на надоедливый голос, так же как и на грубые руки, развязавшие ей запястья и торопливо сорвавшие всю одежду. Нагая и беспомощная, она представляла на себе руки другого мужчины. Такие ласковые и ловкие… В темноте Гален даже различила блеск серых глаз, которые от полыхавшей в них страсти казались серебристыми. Здесь, во сне, в воплотившихся наяву грезах никто не мешал ей верить, что, кроме страсти, она видит в его глазах и любовь.

А когда ее тела коснулся нож?.. Когда глубокие, зияющие раны изуродовали маленькие, беззащитные груди?..

Убаюкавшая Гален мечта не позволила ей понять, что же происходит. Она не почувствовала ни новой боли, ни страха. Хотя остатки рассудка слабо пытались найти объяснение каким-то странным ощущениям, пробивавшимся сквозь острую боль в разорванных легких. И чудесная сказка подсказала ответ. Это любящие руки поливают ее грудь теплым сиропом. Ей нравилось, как приятно он щекочет кожу. Теплая, густая жидкость. А когда ее коснулись нежные, настойчивые губы, она даже вздрогнула от наслаждения…

Неожиданно мечта рассыпалась на множество осколков: где-то высоко над головой пробили белые каминные часы. Это же полночь, Золушкино время на исходе! Ей пора уходить! Она собиралась позвонить, чтобы прислали карету, ту самую тыкву, в которой Гален вернется в Канзас! А потом нужно успеть спуститься. Ведь ее место там, на земле, а не где-то в поднебесье, в холодном белоснежном пентхаусе. Скорее, пока не замолк бой часов!

Но что это? Лифт уже поднимается за ней! Она ясно слышит этот шум, этот шепот надежды между звоном часов!

Он здесь! Вернулся домой! К ней! Успел до рокового часа! Он еще может спасти их сказку!

Лукас… Вернулся домой… К ней… Наконец-то…

Глава 22

Гален провалилась в небытие.

А для Лукаса начался кошмар наяву. Шагнув из дверей бронзового лифта, он увидел растерзанного снежного ангела.

Гален была совершенно голой, его скромная Венера, и казалась вызывающе нескромной на белоснежном ковре, с широко раскинутыми ногами и руками. Ее одежда валялась жалкой кучкой на бирюзовом пальто.

И, в точности как в недавнем кошмаре про Барби и сверкающие ножи, она истекала кровью. Глубокие раны тянулись от ключиц до самых сосков, сочась алыми каплями, ярко выделявшимися на нежной прозрачной коже, побледневшей до синевы.

Обнаженная. Истекавшая кровью. Мертвенно-бледная. И все же живая!

Лукас ринулся к ней.

— Гален, — прошептал он дрожащими губами, опускаясь на колени и касаясь пальцами ее лица. Она была ужасно холодной…

Без конца повторяя ее имя, Лукас осторожно пытался найти источник кровотечения, который не мог скрываться в страшных ранах на груди, но капля за каплей отнимал у нее жизнь. Однако ничего не обнаружил.

Ласково и нежно он приподнял хрупкие руки и положил их прямо, словно прижимая к телу легкие крылья. Потом так же осторожно поправил ледяные ноги, прежде чем закутать озябшего ангела в любимое бирюзовое пальто из пушистого мохера. Затем обернулся к ее голубому телефону, опрокинутому на диван.

Краем глаза Лукас заметил дьявола — сгусток тьмы среди неясных теней, силуэт извечного врага, вооруженного безумной ненавистью и окровавленным ножом.

Брэндону следовало убить Лукаса на месте. Как только тот шагнул в квартиру и нагнулся над окровавленными остатками женского тела.

Но он не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на убитого горем, растерянного Лукаса лишних пару минут.

А в следующий момент Брэндон понял, что даже самая молниеносная атака ничего бы не изменила в расстановке сил. Лукас с самого начала знал, кто находится у него в доме, и был совершенно готов убить — если он посмеет напасть.

Брэндон кинул затравленный взгляд на лифт, единственный путь к спасению, и снова посмотрел в глаза своей смерти. Но теперь Брэндон увидел в них не только обещание неизбежного конца, но и глубочайшее презрение пополам с брезгливостью.

Всем своим видом Лукас словно говорил, что волен лишить его жизни в любой момент. Но пока сам Брэндон не попытается действовать, он не станет терять на него время. Сейчас оно слишком дорого. Каждая лишняя секунда может навсегда отнять у него Гален.

Не сводя с Брэндона взгляда, полного мрачной угрозы, Лукас на ощупь набирал номер на голубом телефоне.

911.

И в следующий миг лейтенант Лукас Хантер уже описывал характер полученных Гален ранений, отдавал краткие, ясные приказы. Пусть реанимационная команда немедленно выезжает к его дому. Он сам спустится к выходу и вынесет пострадавшую.

Звонок занял секунды. Говорили только о Гален. Брэндон слышал все интонации, каждое слово. Он был все еще в безопасности. Лукас не потрудился прибегнуть к полицейскому коду, чтобы дать команду группе захвата подкатить к дверям пентхауса или хотя бы отозвать сюда снайперов, все еще торчавших в засаде в шести кварталах отсюда.

Он все-таки выиграл, сумел взять верх над этим сукиным сыном!

Если вести себя по-умному, Лукас Хантер не станет сейчас его трогать. Ему важнее спасти свою недокормленную дикторшу. А если она отдаст концы? Если он ее не спасет? Ха, да это будет грызть его еще сильнее, чем вина за Дженни, ведь Гален Чандлер вполне официально оказалась под опекой лейтенанта Лукаса Хантера!

Но в глубине души Брэндон надеялся, что она все-таки выживет. Потому как живая Гален станет еще более изощренным орудием пытки для Лукаса. Эта баба и так была страшна как смертный грех — на кого же она будет похожа, вся покрытая шрамами? Уж он-то постарался на славу, располосовав ее ничтожную грудь. Теперь любой мужик даже тронуть ее побоится!

Особенно такой, как Лукас! Хотя чувство вины вполне может вынудить его провести с этим пугалом весь остаток жизни. Вон как хлопочет, заворачивает эту дохлятину в пальто и поднимает на руки, без конца шепча извинения за причиняемую боль и обещая, что все будет хорошо.

Брэндон досадливо поморщился при мысли, что Гален уже наверняка испустила дух. Сейчас этот труп отнесут вниз и передадут команде реаниматоров.

Не обращая на своего врага ни малейшего внимания, Лукас пошел к лифту.

У Брэндона зачесались руки: его так и тянуло вонзить нож по самую рукоятку в небрежно подставленную ему спину Хантера. Даже если Лукас почувствует его рывок, он не посмеет бросить Гален на пол, а пока лейтенант ее положит и приготовится к отпору — будет поздно! Может — да. А может — нет.

Хотя Лукас не успеет парировать удар! Однако Брэндон слишком поздно понял это и упустил краткий миг, когда тот, заметив перед дверью собранный чемодан и пакет из «Блумингдейла», действительно был беззащитен.

Но Брэндон слишком любил пофилософствовать, сполна насладиться очередной победой.

Вот это триумф! Он и сам не ожидал, что все сложится так удачно. К тому времени как Лукас Хантер прочухается и кинется в погоню, его и след простынет!

— Я есть воздаяние! — Как заведенный повторял залитому кровью ковру Брэндон. — Я есть воздаяние!

В реанимационной команде работали опытные врачи, немало повидавшие на своем веку и не отступавшие даже перед самыми жуткими увечьями.

Один из врачей невольно выругался сквозь зубы, взглянув на то, что скрывалось в бирюзовом коконе. Такие повреждения грудной клетки, когда осколки сломанных ребер рвут стенки внутренних артерий и легкие заливает собственная кровь, требуют немедленного хирургического вмешательства.

Кровотечение убивает ее. В буквальном смысле слова. Вряд ли она успеет попасть на операционный стол.

А если все же случится чудо, и фургон реаниматоров достаточно быстро проберется по обледенелым улицам до больницы?

Гален будет обречена на медленную смерть, растянувшуюся на всю оставшуюся жизнь. Эмоционально, психологически каждый день ее будут понемногу убивать жуткие шрамы, уродующие грудь.

Врач оторвался от созерцания изувеченного тела и многозначительно посмотрел на Лукаса. Вопрос был ясен и без слов. Будет ли это добрым делом — спасти ей жизнь? И ответ он понял прежде, чем Лукас открыл рот.

— Помогите ей!

И врачи взялись за дело, пытаясь нащупать под тонкой, мертвенно-бледной кожей хоть какую-то вену. Но сделать укол оказалось не просто: от шока все ее сосуды сжались в едва различимые нити. И пока иголки от шприцев кололи нежную плоть, а водитель выжимал из своего фургона все что можно на смертельно опасных обледенелых улицах, Лукас стоял на коленях у ее изголовья.

— Ты молодец, — прошептал он, гладя Гален по иссиня-бледным щекам и перебирая» рыжие кудри. — Ты отлично держишься.

— Поговорите с ней еще, лейтенант, — попросил вдруг врач. — У нее явно усилился пульс!

Лукас придвинулся как можно ближе и осторожно прикоснулся губами к холодному лбу.

— Я люблю тебя, Гален! — Он обращался только к ней, к ее душе, к ее сердцу. — Я люблю тебя!

— Отлично, лейтенант, что бы вы там ни говорили, продолжайте в том же духе! Она вас слышит! И я уже сумел найти вену!

— Детектив Чандлер! — окликнул он, стараясь хотя бы этой жалкой шуткой отогнать накатившую волну ужасной, первобытной паники. Он поцеловал веки, едва заметно дрогнувшие в ответ, и приник к тонким губам, прошептав: — Вы выйдете за меня замуж? Вы станете моей женой?

Внезапно взвыли сирены, а фургон, подпрыгнув, пошел юзом по скользкой мостовой.

Но Лукас так и не отнял своих губ. И сумел почувствовать бледную тень ее улыбки.

Глава 23

Травматологи копались в ее изувеченной груди, сшивая порванные сосуды и извлекая острые осколки костей, затем косметологи трудились над ранами, нанесенными ножом. Каждый из мелких стежков, соединивших рассеченные ткани, являлся настоящим произведением искусства.

Раны были зашиты так аккуратно, как только это было возможно. Шрамы останутся совсем тонкими. Потом, когда станет ясно, удастся ли пациентке выжить, можно будет попробовать ликвидировать их совсем.

А пока хирурги работали у себя в операционной, старшая медсестра Кейси из шестой городской больницы тоже вооружилась иглой. Она приводила в порядок бирюзовое пальто.

Сегодня ей досталось вечернее дежурство, кончавшееся в одиннадцать часов. Но как и многие из тех, кто был в тот вечер в больнице, Кейси не смогла оторваться от экрана телевизора в той самой комнате отдыха, где когда-то держали маленьких заложниц. Она так и сидела в просторном холле, внимательно глядя на экран, когда в 12.22 ей позвонила сестра из регистратуры.

Близкая подруга Кейси, она знала, что это Гален Чандлер приносит для больных девочек Барби, а переговоры с террористом вел лейтенант Лукас Хантер.

Который был тогда великолепен.

Бесподобен он был и сейчас, несмотря на охватившее его тихое отчаяние.

За то недолгое время, что Гален продержали в приемной, лейтенант все сделал абсолютно правильно и без чьей-либо подсказки. Он не вмешивался в суету вокруг нее, а просто стоял рядом и смотрел.

И даже потом, когда Гален повезли в операционную, Лукас не позволял себе ничего лишнего: не закатывал истерик, не требовал пропустить его вместе с ней в стерильное помещение операционной. Над Гален уже вовсю хлопотали хирурги, когда Лукаса отыскали три офицера полиции. Спокойно и толково он описал им все, что произошло, дал приметы и имя человека, напавшего на Гален, и присовокупил к ним несколько приказов.

А вот теперь… Теперь лейтенант Лукас Хантер находится в травматологическом отделении, возле операционной, где и застыл, словно черная статуя, залитая кровью.

Молчаливый, мрачный, как сама смерть.

Они пытались с ним поговорить. Но он не отвечает, даже если и слышит. Может, Кейси сумеет хоть что-нибудь сделать?

Она не очень-то верила, что от нее будет какой-то толк. Особенно когда вошла в палату и сама увидела лейтенанта. Грозного и мрачного, как будто он только что увидел смерть и стоит, все еще глядя ей в глаза.

Кейси стало страшно. Невольно потупившись, она заметила у него в руках бирюзовое пальто Гален. Лукас так осторожно прижимал к себе искромсанную одежду, словно все еще держал на руках ее саму. И Кейси решила, что стоит попробовать. Она еще раз посмотрела на яркую синюю кань, испачканную кровью, и окликнула:

— Лукас! Это Кейси. Из шестой городской больницы. Вы меня помните?

На его застывшем, посеревшем лице виднелось яркое пятно. Кровь Гален. Но глаза оставались пустыми и холодно-вежливыми.

— Помню, — безжизненным голосом ответил он.

— Вот и хорошо. Знаете, Лукас, я бы хотела сказать вам одну вещь. Мне кажется, надо отчистить эти пятна с ее пальто. И чем скорее, тем лучше. Конечно, Гален в два счета могла бы сшить себе что-то новое. Но мне всегда казалось, что для нее дорого именно это пальто. Как вы думаете, я смогла бы его починить?

Затаив дыхание, Кейси осторожно потянула за край одежды и почувствовала, как Лукас разжал руки.

— Отлично. Большое вам спасибо. А оно неплохо сшито, верно? И столько карманов! — Она провела руками по пальто, моментально догадавшись, что спрятано внутри. — Наверное, Гален предпочитала все держать в них и не пользоваться сумкой! Очень удобно. Пожалуй, она могла бы начать шить аналогичные модели для других женщин. Здесь, в Манхэттене, наверняка найдутся желающие!

Кейси говорила без умолку, а перекись водорода делала свое дело. Бурые пятна выцветали, превращаясь в легкую шипящую пену, которую можно было смыть водой.

Закончив с пальто, Кейси взяла чистое полотенце, намочила его перекисью и встала перед Лукасом.

— Надо привести в порядок и ваше лицо, лейтенант. И одежду тоже. Пожалуйста, позвольте мне помочь! — «Пожалуйста!»

Он уступил, и Кейси, сдерживая вспышку облегчения и радости, едва дождалась, пока ей вернут использованное полотенце, чтобы бросить его в корзину для грязного белья. А потом расправила влажное пальто Гален.

— Вот видите, как все отмылось? Пожалуй, я захвачу его наверх, в ту палату, где Гален будет лежать, и повешу просушиться. А по пути покажу вам, где можно посидеть и подождать конца операции. Пойдемте со мной, Лукас! Пожалуйста!

«Пожалуйста» сработало опять. Они вышли из приемного покоя как раз в ту минуту, когда туда через другую дверь ворвалась шумная толпа корреспондентов. Кейси успела увести лейтенанта в комнату для ожидания, куда не было доступа репортерам, отнесла пальто в палату и вернулась к Лукасу вместе с ним ждать новостей.

Он молчал, не в силах преодолеть ужас и боль.

О чем он сейчас думает? Кейси без конца терялась в догадках. В таком состоянии лучше вообще ни о чем не думать. Но она очень сомневалась, что Лукас Хантер позволит себе такую роскошь.

И именно он, а не Кейси, первым почувствовал, что на пороге стоит кто-то третий. Лукас моментально вскочил, готовясь узнать правду, которая явилась сюда в облике доктора Дианы Стерлинг, главного врача травматологического отделения, хорошо знакомой лейтенанту по службе.

— Она уже не в операционной, Лукас. Мы перевели ее в палату интенсивной терапии. Если не будет осложнений, то на данный момент угроза жизни миновала.

— Диана! Спасибо! — прозвучал радостный шепот. Та ободряюще улыбнулась:

— Ну, Гален вряд ли сможет поблагодарить нас в ближайшие двадцать четыре часа! У нас нет иного выхода, мы обязаны контролировать все, что можно: частоту дыхания, сердечную деятельность…

— Болевой шок.

— Да. Сейчас главная задача — как можно скорее восстановить прежний объем легких, напитать кислородом каждую клетку из тех участков, что были залиты кровью. А значит, придется прибегнуть к искусственной вентиляции, отключив ее собственную мускулатуру. Такое возможно только под наркозом, иначе она рефлекторно станет ограничивать глубину вдоха. Кроме того, лекарства дадут дополнительный седативный эффект. Непрерывный сон в течение ближайших суток пойдет ей на пользу.

— Я могу повидать ее? Диана выразительно вздохнула:

— Увы…

— Нет? Вы не пустите меня к ней?

— Лукас, вы уже спасли ей жизнь. Точнее, ваш голос. — Врач-реаниматор рассказал, как вез пострадавшую в больницу. Благодаря Лукасу у Гален восстановился пульс, и он смог найти вену и вовремя ввести лекарство. Давление крови восстановилось, хотя до этого успело упасть ниже критической точки. — Но боюсь, если она услышит вас сейчас… это моментально выведет ее из анестезии. Такое резкое пробуждение не даст ничего хорошего. Нам и самим не терпится убедиться, что после такой черепно-мозговой травмы она не утратила ясность сознания, но придется подождать, пока она хоть немного оправится. — И у Дианы Стерлинг снова вырвался глубокий вздох. — Вы можете посмотреть на нее, Лукас. И ради Бога, молчите. И не вздумайте к ней прикасаться. Гален сейчас спит, и это самое лучшее, что можно придумать.

— Хорошо. Я хочу, — «…навсегда, на всю жизнь!» — сделать так, как ей лучше.

— Если, когда она придет в себя, ей станет необходимо общество, мы непременно дадим вам знать, — со спокойной улыбкой заверила Диана. — Я обещаю вам, Лукас.

— Спасибо, — еще раз горячо прошептал он.

Спасибо! Это слово в тот день Лукас повторял еще много раз, выражая благодарность врачам и медсестрам травматологического отделения, не ленившимся постоянно заглядывать в комнату для посетителей и сообщать ему о состоянии Гален.

Кейси заглянула перед началом своей смены — в этот день утренней — и сказала, что она уверенно идет на поправку.

А в среду в половине пятого…

— Лукас?

— Лоренс!

— Я только что обо всем узнал. Как она?

«Неплохо, — показали сильные, ловкие руки Лукаса Хантера. — Доктора говорят — поправляется».

«Я так рад! — жестами ответил ему Лоренс. А потом удивленно посмотрел на свои пальцы и добавил еще одну фразу: — Я уже забыл, когда разговаривал так в последний раз!»

«Я тоже», — показал Лукас. И продолжил уже вслух:

— Я сделал Гален предложение.

— И? — спросил Лоренс с улыбкой.

— По-моему, она согласилась, — улыбнулся в ответ Лукас. — Да, наверняка согласилась.

Они говорили о Гален. И когда в комнату вошла медсестра с очередным сообщением, что та спит и чувствует себя превосходно, оба откликнулись в один голос:

— Спасибо!

Потом снова остались вдвоем, и Лоренс признался:

— Мне нужно было тебя усыновить.

— Усыновить? Меня?

— Я давно хотел сделать это, Лукас. И уже все продумал. Мы даже обсудили все с адвокатом, но я не успел повидаться с Еленой. Наверняка она не стала бы возражать. Но тут…

— Не стало Дженни.

— А ты уехал. Если бы я успел все оформить, тебе не пришлось бы возвращаться в Англию, на пустое место. Но я был так поглощен своим горем и жаждой мщения, так стремился не дать Брэндону избежать наказания, что позабыл обо всем на свете. Даже о самых важных вещах. А когда наконец прозрел, то обнаружил, что потерял вас обоих.

Обоих! Дженни. Лукаса. Обоих своих детей.

— Не знаю даже, что и сказать. — Но Лукасу и не требовались сейчас слова. Его потемневшие серые глаза, полные удивления и благодарности, сделали это сами. Однако Лоренс хотел уточнить еще кое-какие вещи.

— Ты имеешь полное право считать меня плохим отцом.

— Нет, Лоренс. Я так никогда не думал и не думаю.

— Или непорядочным человеком.

— И это тоже.

— Ну, во всяком случае, ты мог бы сказать, что я малость припозднился — всего на каких-то тридцать лет — со своими признаниями в любви.

— Нет, — еле слышно возразил Лукас. — Ты не опоздал.

В комнате надолго повисла тишина — казалось, сам воздух трепещет от пронизавшего его переплетения чувств, от неразличимого глазом танца воспоминаний и радости, смешанных со светлой грустью.

Наконец известный писатель нашел в себе силы начать новый разговор.

Театр на Бродвее уже начал репетиции его последней пьесы, названной Лоренсом «Беллемид». Это будет история семьи, которую составляли когда-то он, Лукас и Дженни. У него ушло немало времени, чтобы написать пьесу так, как нужно. Но все же он сумел ее закончить. И судя по отсутствию у труппы возмущения по поводу автора, покинувшего театр на время обеденного перерыва и до сих пор не вернувшегося, «Беллемид» должен оправдать возлагаемые на него надежды.

Особенно если на премьере будут присутствовать Лукас и Гален.

— Мы непременно придем, — пообещал Лукас и улыбнулся. — А я, в свою очередь, надеюсь, что ты, Лоренс, придешь на нашу свадьбу.

Глава 24

В восемь часов вечера Диане Стерлинг удалось наконец уговорить Лукаса отправиться домой.

У Гален все в порядке. Лучше и быть не может. Утром аппарат искусственной вентиляции отключат, и он сможет повидаться с ней и даже поговорить.

— А пока, — с ласковой настойчивостью добавила Диана, — вы позволите предписать вам глубокий сон?

— Конечно, Диана!

Но Лукас не спал. Он шил. Всю ночь напролет. И к утру, осторожно одев хрупкую пластиковую куклу и причесав ее ярко-рыжие, достававшие почти до талии волосы, Лукас отправился в больницу.

Через пятнадцать минут после визита врача, отключившего аппарат искусственных легких, его допустили к больной.

Она показалась ему трогательно маленькой и бледной.

Но моментально ожила, стала буквально лучиться жизненной силой, стоило Лукасу перешагнуть порог палаты.

— Лукас!

— Привет! — ласково поздоровался он, обмирая от желания схватить ее и прижать к себе, но вынужденный пока всю свою нежность вкладывать в голос. — Сильно болит?

— Только когда я дышу. — Она смущенно улыбнулась. — Или не дышу!

— Мне так жаль…

— Все в порядке, Лукас! Я бессовестно продрыхла целых двадцать четыре часа, и доктор Стерлинг пообещала, что как только я смогу спокойно дышать всей грудью, я могу отправляться…

— Домой.

— Да, — «…домой». Наверное, логично было бы завершить фразу именно этим словом. Но… от попытки пожать плечами все в груди обожгло, как огнем. Ну откуда у нее мог взяться дом, кроме как в чудесных мечтах наяву? Может ли она считать своим домом то место в Канзасе, где живет Джулия? Или дом матери, покинутый много лет назад? Или ее дом теперь там, где радуга поселилась в ледяных сосульках на пряничном нарядном фонтане, похожем на свадебный торт? Там, где когда-то жила сказка, где ее любили и обманули?

— Гален!

— Что?

— Я купил тебе подарок. Нашел вчера вечером в магазине у Шварца. Кто бы мог подумать, что на свете есть Барби, так похожая на тебя!

— Этого не может быть. — Гален ошарашенно разглядывала длинные рыжие волосы и голубые глаза, халат и ночную рубашку, в точности, до мельчайших деталей, повторявших ее собственную одежду. Тонкие пальцы погладили тонкую ткань. — Ты сам все это сшил?

— Я старался.

— Это просто замечательно! — в восторге прошептала Гален. Конечно, работа выдавала неопытность мастера, но каждый из мелких, аккуратных стежков говорил о том, с какой любовью шилась игрушечная одежда. — Посмотри, как удачно ты посадил рукава!

— Честно говоря, какое-то время мне вообще казалось, что халат так и останется без рукавов!

— Глазам своим не верю. Спасибо!

— Ох, Гален, тебе не за что меня благодарить!

Она наконец оторвала взгляд от аккуратных швов, проложенных сильными и ласковыми руками, и посмотрела на его спокойное лицо, скрывавшее потаенное пламя.

— Спасибо за все, Лукас! Если бы ты не возвратился вовремя…

— Ты что-нибудь помнишь?

Гален ничего не забыла, помнила все с начала и до конца. Честно говоря, она до сих пор была благодарна за то, что ее пресловутая способность грезить наяву заслонила в тот момент правду.

— По-моему, я помню все.

— Расскажи мне. Если тебе не очень тяжело.

— Я правда почти в порядке, Лукас! Тебе не о чем беспокоиться. Ну ладно, начнем сначала. Брэндон позвонил в пентхаус ровно в одиннадцать двадцать девять.

Я сама открыла ему дверь. Как последняя дура даже и не подумала убедиться, действительно ли это сержант полиции или кто-то другой. Из выпуска новостей я уже знала, что убийца погиб. — «И летела, как на облаке, потому как позволила себе поверить». — Но когда Брэндон поднялся в квартиру, моментально стало ясно, кто он такой.

— Потому что он на тебя набросился.

— Нет. Брэндон меня очаровал. Он с чувством и толком начал рассказывать мне о том, как хочет повстречаться с тобой, чтобы помочь исцелиться. Конечно, он твердил о своей невиновности и даже сумел сочинить вполне приемлемую версию того, как в детстве после психологической травмы из-за смерти Дженни ты подсознательно исказил порядок собственных воспоминаний. Как бы то ни было, на какое-то время я купилась и потеряла бдительность. Точно так же как Вивека потеряла бдительность с Адамом. Это ведь правда? Он и был тем самым Женским Убийцей?

— Да. Это Адам. — Официально его имя было предано гласности только вчера вечером, когда Гален еще спала. — Наверное, тебе кто-то успел сказать о нем нынче утром?

— Нет. Я узнала от Брэндона. Той же ночью.

— От него?

— Он же был там все время, Лукас! Тот парень, что впустил группу захвата в квартиру рядом с квартирой Вивеки. Разве ты не знал?

— Нет.

— Значит, потом ты снова его почувствовал, иначе бы не вернулся в пентхаус так скоро.

— Да, — кивнул Лукас, — я его почувствовал. Но, — тут его голос снизился до шепота, — я спешил не из-за него!

— Разве?

— Да. Я потом объясню тебе все, но сначала закончи свой рассказ. Если, конечно, тебе не трудно говорить и ты не слишком утомлена.

— Я не устала! Забыл — я же спала целые сутки! — Да она просто не сможет заснуть, пока не услышит от Лукаса все, что он хочет сказать: слова, подтверждающие нежность, светившуюся в его взоре. — Погоди. На чем я остановилась? Ах да, Брэндону удалось меня одурачить окончательно. Нет, все-таки не совсем окончательно. И я раскусила его все-таки прежде, чем он выдал, что возбудился, пока слушал разглагольствования Адама о совершенных им убийствах. И захотел сию же минуту прикончить кого-нибудь сам. Только на этот раз воспользоваться ножом. Потом Брэндон сделал следующий ход, а я — свой. Во всяком случае, попыталась. Понимаешь, он связал мне руки за спиной, и в результате я не очень твердо держалась на ногах. — Наверное, поэтому и не удалось пнуть его так, как положено. Он разъярился и грохнул меня о камин. Я не то чтобы потеряла сознание, но все вдруг куда-то поплыло и стало нечетким. В общем, я плыла себе и плыла и ничего не боялась. Даже когда он меня раздел. Я не могла сопротивляться и просто отдалась на волю волн.

— Что ты еще помнишь?

— Ничего. — Она спокойно посмотрела ему в глаза: «Ничего, о чем стоило бы говорить!» Гален улыбнулась. — А потом часы стали бить полночь, и я услышала, как гудит лифт. Это пришел ты. Вот и все. — Но тут Гален озабоченно нахмурилась.

— Что такое?

— Я все еще думаю, что не теряла сознание полностью. Но наверное, все-таки ошибаюсь. Я помню, как ты говорил со мной и звонил в службу спасения. Но совершенно не помню, чтобы ты говорил с Брэндоном. Он ведь был там, в квартире. И тоже слышал, как гудит лифт.

— Да. Но мы не разговаривали. Он предпочел держаться в тени и выскочил следом за нами. — Лукас умолк, снова удивляясь той ясности, с которой чувствовал каждый шаг Брэндона, покинувшего его дом… и тому спокойствию, с которым описывал все это офицерам полиции. — Он угнал мою машину и помчался в аэропорт.

— Но его перехватили по пути.

— Нет. Он сбил заграждение и понесся дальше, чтобы уйти от погони.

— Прямо по льду?

— Да, — спокойно подтвердил Лукас. Его людям дорого далось это преследование. Но полицейские не струсили и не потеряли Брэндона из виду — они рисковали так же, как рисковал бы сам лейтенант, убедившись, что улицы в этот час пустынны и нет риска сбить прохожего. Опасность грозила только им самим, но они приняли ее как должное, ради Лукаса и Гален. И в ту ночь лед оказался неожиданным помощником полиции. — Брэндон потерял управление, перевернулся и сломал себе шею. Он умер мгновенно. Никто из преследовавших его не пострадал.

— Вот и хорошо! Прекрасно, что никто, кроме Брэндона, не погиб, а он наконец получил по заслугам. Пусть это не очень соответствует христианской морали.

— К нему вообще неприменимо понятие «мораль», — заверил Лукас с мрачной улыбкой. И тут же снова стал серьезным. — А что еще ты запомнила?

— В каком смысле?

— В смысле того, что я тебе говорил по дороге в больницу. Помнишь, о чем я тебя просил?

Его глаза снова пылали расплавленным серебром, они прожигали насквозь, они молили, они требовали…

— В каком смысле?

— Ну… — Лукас погладил бледную атласную щечку и благоговейно прикоснулся к горячим трепетным губам, так ласково улыбнувшимся ему тогда, в фургоне. — В смысле того, что я тебя люблю. Это действительно так, Гален. Больше жизни.

— Лукас.

— И еще я просил тебя выйти за меня замуж. А ты ответила мне «да».

— Вот как?

— Разве я ошибся?

«Ты не ошибся! Я сказала «да»! Да! Да!» Но Гален вдруг нахмурилась, чего Лукас и опасался больше всего. И поспешил заглушить ее возражения ласковым поцелуем.

— Сейчас моя очередь говорить, а твоя — слушать! Пожалуйста, Гален! Я очень тебя прошу!

— Хорошо.

— Я не верил в возможность полюбить кого-либо. Мне казалось, что все чувства умерли во мне еще тогда, в детстве. Но все-таки я влюбился, Гален, в тебя.

— Какое совпадение. Я тоже не верила, что смогу кого-то полюбить. Но я влюбилась, Лукас. В тебя.

— Однако ты хотела уехать, — глухо напомнил он. — Твой чемодан и пакет уже стояли в холле, а все остальное было распихано по карманам пальто.

— Ну, я…

— Подумала, будто я овладел тобой, чтобы спровоцировать убийцу. — Лукас прочел правду в ее глазах, а Гален увидела, как он зол на себя. — Мне следовало больше тебе доверять и рассказать про Адама. К воскресенью он уже почти созрел для нового убийства и вряд ли смог бы долго терпеть. Но прежде мне потребовалось получить подтверждение своей догадке, чтобы как можно скорее расставите по местам наши силы. И я справился с этим намного быстрее, чем ожидал, так как меня отчаянно тянуло к тебе. Я никак не думал, что он позвонит в ту же ночь. Но в любом случае в мои планы никак не входила близость с тобой. Я знал, что этот ужас вот-вот закончится и я скоро буду волен устраивать свою жизнь. Но…

— Я тебя соблазнила.

— Ты соблазнила меня намного раньше! Но я бы ни за что не стал этого делать, если бы не надеялся провести с тобой всю ночь и успеть сказать все, что хотел.

— А убийца все-таки позвонил, — прошептала Гален. — И как он только узнал о нас?

— Адам ничего не мог знать, Гален. Он просто был готов — вот и все. И когда позвонил, уже не имели значения ни твои слова, ни наши действия и поступки. Адам все равно убил бы, а вину взвалил бы на тебя. Словом, он позвонил. А я сбежал.

— Но ведь ты должен был уйти.

— Да. И мне необходимо было сосредоточиться на этом, чтобы не прозевать момент, когда Адам пустит в ход свой нож.

— И ты не пропустил его.

— Да. Но это далось нелегко. Я все время думал только о тебе. Тревожился о девочке, которую дразнили в классе пугалом и над которой издевались и Марк, и Адам, и даже Розалин Сент-Джон. Гален, я знал, что в твоей жизни была и любовь — благодаря Джулии, Винни и Энн. Я верил в твою любовь ко мне. Но боялся, что ты не поймешь моего желания быть с тобой близким до конца. И как только сомнение в искренности моего влечения к тебе победит, может рухнуть и вера во все остальное — в том числе и в мою любовь. Похоже, так оно и случилось после того, как я ушел.

— Я… — Гален растерянно опустила глаза и нахмурилась, разглядывая свою Барби.

— Об этом я тоже думал, — тихо произнес Лукас, прочитав ее мысли. — О твоих словах об обаянии этой неестественной пластиковой формы, о принятии ее за образец, женской фигуры. Но в конце концов понял, что ты сказала мне правду. Для тебя Барби — всего лишь подруга. А еще, наверное, символ любви. Если бы у твоей матери была не Барби, а какая-то другая кукла, ты выбрала бы себе такую же. И шила бы одежду для нее.

— И обо всех этих вещах ты думал, слушая Адама?

— Да. — Серые глаза снова сверкнули живым серебром. — И я клялся про себя, что, как только его схватят или убьют, брошу все на Питера Коллингса, а сам вернусь домой, к тебе. Питер заслужил все доставшиеся на его долю лавры. Он немало потрудился над этим делом, и я вполне мог доверить ему позвонить Джону.

— Джону?..

— С тем чтобы тот рассказал обо всем Фрэн.

Фрэн! Гален чуть не забыла о болезненной, хрупкой супруге Адама, которая была лучшей подругой Дженни. Конечно, как только Лукасу стало ясно, кто убийца, его встревожила судьба Фрэн. И он постарался оградить ее от самого страшного и передать правду о чудовищных злодеяниях ее мужа в наиболее мягкой форме. Но поручать это Джону, самому едва оправившемуся после смерти Марианны?..

— Джон… — прошептала Гален.

— Мы говорили с ним в понедельник, — пояснил Лукас. — Я сам ему позвонил. Это был обстоятельный разговор, и мы успели обсудить многие вещи, в том числе и представившуюся «Кей-Кор» возможность освещать это дело. Вряд ли Джон догадался об истинной причине моего звонка. Мне требовалось уточнить кое-какие детали насчет Адама. Однако во время нашей беседы я сделал для себя совершенно неожиданное открытие: Джон так переживает из-за Фрэн, так беспокоится из-за ее состояния и хочет ей помочь, что временами даже забывает о своем собственном горе. И тут мне стало ясно, что он все расскажет самым наилучшим образом. Джон не просто хочет сделать что-то для Фрэн — для него это крайне важно в память о Марианне.

— И ты сказал Джону про Адама?

— Нет. Я просто намекнул, что расследование близится к концу, и поскольку именно «Кей-Кор» освещает его в эфире, мне необходима возможность связаться с ним в любой момент. Как-то Адам сказал мне — наверняка не случайно, — что Джон после смерти Марианны взял в привычку то и дело пропадать по нескольку часов неизвестно где. Вот он и пообещал мне не выезжать далеко за пределы Манхэттена и постоянно держать при себе сотовый телефон.

— Выходит, Джон мог отправиться к Фрэн в любую минуту, как только поступит звонок от Питера Коллингса.

— Да. Но не желая беспокоиться о том, что вместо Джона первой к Фрэн может заявиться Розалин Сент-Джей, я выставил возле ее дома полицейский кордон и стал прослушивать телефон.

— Ты все предусмотрел.

— Нет, не все, — возразил Лукас. Ведь он не сумел предугадать появление Брэндона. Ему не сразу удалось отделаться от этой жестокой мысли, но синие глаза смотрели на негр с такой любовью, что Лукас не выдержал и улыбнулся: — Но по отношению к Фрэн я действительно сделал все возможное. И хорошо, что позаботился о ней заранее, потому как в ту ночь, когда мне полагалось следить за Адамом, ты не шла у меня из головы, кстати, если тебе не надоело, я мог бы поделиться еще кое-какими мыслями.

— Еще?

— Так, ерунда. Я подумал, что если девочкой тебя дразнили одноклассники в школе и Марк дома, ты могла, в конце концов, и правда перестать замечать, какая ты красивая. И сексуальная! — Лукас улыбнулся шире при виде ее прелестной, неотразимой, сердитой гримасы. — Придется нам проработать это упущение, Гален, прямо в постели. По-моему, вчера было положено неплохое начало. Ты хоть немного успела почувствовать, как сильно я тебя хочу?

— Ты правда считаешь меня… сексуальной?

— Гален, — его лукавая улыбка стала интимной, дразнящей, возбуждающей, — я успел в этом убедиться.

— И ты действительно меня хочешь?

— Да! До безумия. Как первобытный самец во время брачных игр. В тебе, Гален, все еще живут внутренние противоречия, посеянные не невинными куклами, а жестокими и несправедливыми людьми. Не желала бы ты с моей помощью изжить эти комплексы один за другим?

— Да… — выдохнула она. — Один за другим!

— Вот и отлично. — Его лицо снова стало серьезным. И от этого на нем еще яснее читалась разбуженная страсть. — Гален, я уже был на пути домой, когда почувствовал Брэндона. Мало того, я увидел, что он делает с тобой, еще до того, как попал в квартиру.

— Ох, Лукас, так ты все видел?

— Да. — «Я видел, как истекает кровью мой истерзанный снежный ангел!» Лукас сломя голову мчался по ледяным улицам, и его ни разу не занесло на поворотах. Холодный, равнодушный лед, не пожалевший в эту ночь жестокого убийцу, просто не посмел причинить вред человеку-айсбергу. — Я люблю тебя, Гален, и хочу. И даже если мы не смогли бы больше быть близки, я все равно остался бы с тобой на всю жизнь, чтобы любить тебя.

И тут наконец-то Лукас увидел, как засияла весна в этих невероятно синих, счастливых глазах. А Гален наконец-то узнала, какие глаза бывают у Лукаса, когда он говорит ей правду. Они сверкали, они блестели живым расплавленным серебром, в котором не было места теням прошлого и душевной боли.

— Но ведь мы можем быть близкими… — смущенно прошептала она.

— И еще как! — кивнул Лукас. — Конечно, можем!

Глава 25

Гален спала, мечтала и выздоравливала.

А еще она без конца, взахлеб говорила с любимым человеком и не замечала подчас, как во время их беседы безоблачная реальность превращается в счастливые сны.

— Когда мы поженимся? — спрашивала Гален.

И Лукас обещал, что это случится очень скоро. Как и когда только она пожелает. Прямо сегодня, в больнице? Прекрасно. А если ей захочется обставить все более торжественно — тоже не проблема. Гален может сама сшить свое подвенечное платье, а также платье для подружки невесты. Конечно, ею будет Джулия. И Лукас тут же мягко спросил: а не хочет ли она предложить что-то и для своей матери?

Торжественное. Как то кольцо с бриллиантом, которое он подарил ей на третий день. Простое, изысканное кольцо от Тиффани. От одного взгляда на него у Гален захватило дух. Совершенный прозрачный кристалл с заключенной в нем радугой. Пламя, закованное в лед. Совсем как он.

Тот, кто скоро станет ее мужем.

— А что я буду делать? — подумала она вслух однажды утром.

— То есть?

— Ну, когда мы поженимся, — мечтательно прищурившись, пояснила Гален. — И я стану твоей женой.

— Все, что тебе угодно. К примеру, ты могла бы стать отличным модельером.

— А кем бы ты желал видеть меня?

— Ты хочешь услышать откровенное признание себялюбивого эгоиста?

— Да, — прошептала она. От грез наяву в ее синих глазах снова сияла весна. Гален была без ума от него и почему-то вовсе не боялась его эгоизма. — Я слушаю.

Как и следовало ожидать, его ответ говорил не о любви к себе, а о любви к ней.

— Я бы пожелал, чтобы ты сидела дома.

— В пентхаусе?

— Если ты не захочешь переехать. Может, нам стоит сменить квартиру после того, что там произошло?

— А что такого там случилось? Мы полюбили друг друга. Теперь это наш дом, Лукас. И я хочу жить там и делать все, что подсказывает тебе воображение. Так какие будут приказы?

— Смотреть за домом. Шить. Разводить цветы. Заботиться о наших детях.

— О наших детях?

— Если ты захочешь иметь детей.

— Ох, — вырвалось у нее. — Конечно, я хочу детей. И тебя.

Ласково целуя лицо, он заметил:

— Ну меня ты будешь иметь сколько угодно! И даже сверх того!

— Невозможно!

— Очень на это надеюсь. Потому как сам пока не знаю, чем буду заниматься. Мне почему-то кажется, что теперь, после смерти Брэндона, мой дар предчувствовать опасность будет утрачен. Наверное, это душа Дженни заставляла меня быть начеку все эти годы. А теперь она наконец-то смогла успокоиться.

— Дженни, — задумчиво повторила Гален. — Или ты сам.

— Вполне возможно, что и я сам. — Как бы то ни было, у него, как никогда, было легко на душе, словно солнце, заглянуло во все потаенные, укромные уголки, где прежде царили боль и мрак. А может, это была Гален — и их любовь.

Лукас готов был ни на минуту не отходить от ее постели, чтобы все время шептать ей слова нежности и любви.

Гален приходилось прогонять его самой. Ведь у него остались дела, которые требовалось довести до конца. Составить отчеты о расследовании преступлений Адама Вона и Брэндона Кристиансона. После чего лейтенанту Лукасу Хантеру полагался более чем заслуженный отпуск.

А еще Гален настаивала, чтобы он нормально спал по ночам. Ведь это ему наверняка не удавалось с той памятной минуты, когда в пентхаусе разбушевалась неразличимая для постороннего глаза снежная метель!

К тому же им с Барби здесь некогда скучать. Она часто и подолгу говорит по телефону с Джулией и много спит, а когда бодрствует, у нее постоянно толкутся посетители со своими поздравлениями и признаниями.

Первой, конечно, примчалась Вивека, пристыженная, смиренно выражающая надежду, что они с Лукасом все-таки когда-нибудь простят ее. Ведь она искренне верила своему двоюродному брату, купилась на всю его ложь и так ошиблась в оценке многих его поступков. И ей ужасно стыдно за выходку в колледже… но тут Гален попросила Вивеку замолчать — с нее и так было достаточно признаний.

— Все в прошлом, Вивека. И Брэндон теперь тоже там. Для всех нас. Он был настоящим психом. Просто ты об этом не знала.

Потом явился Поль, переживающий из-за своей заносчивости и несправедливости по отношению к ней.

— Ты просто был не в себе, — возразила Гален. — Ведь перед этим умерли Марианна, Моника и Кей! А если уж говорить начистоту, ты никогда мне не врал.

— Но вел себя непростительно грубо.

— Простительно! Потому что ты уже прощен!

Но Поль считал себя еще и предателем по отношению к Уолли. Ведь именно он раскопал всю историю с поддельным снимком его семьи и сунул ее под нос лейтенанту.

— Ты все равно должен был дать Лукасу полный отчет, — заметила Гален. — А что, если бы… понимаешь? Кстати сам Уолли об этом знает?

— Да.

— И?

— И он сказал, что так даже проще: не надо больше ни перед кем притворяться.

— Но зачем он это делал?

— Ему казалось, так легче общаться с людьми. Да и началось все это случайно. Он купил новый бумажник, и прежде чем успел вынуть фотографию, вставленную в него в магазине, кто-то заметил ее и похвалил, а заодно и Уолли — впервые в жизни. Ему теперь придется начинать все сначала. Но он не унывает. И собирается побывать у тебя, как только наберется храбрости.

Однако самой большой, хотя и невольной виной Поля было то, что он когда-то упомянул при Кей о встрече Лукаса и Моники по дороге из Денвера в Нью-Йорк. После чего та, благодаря своей неуемной фантазии, ухитрилась превратить Монику и Лукаса в любовников и включила ее в свой список, ставший руководством к действию для Адама Вона…

— Нет, ты не можешь считать себя виноватым! — настаивала Гален. — Ну откуда ты мог знать, что Кей была сама не своя из-за несчастной любви, а у Адама совсем поехала крыша?

На следующий день Поль пришел снова — на сей раз с подарком, достойным такого фотохудожника, каким он являлся. Это был увеличенный портрет Гален — кадр, взятый из памятной видеосъемки в то воскресное утро, когда маленькие заложницы получили свободу, Лукаса вызвали к изуродованному телу ни в чем не повинной Бринн, а Гален заупрямилась и предстала перед камерой в своих варежках и пальто.

Поль, как истинный художник, оказался тогда совершенно прав. Из-за растрепанных рыжих кудрей и бирюзового пальто ее сухощавое бледное лицо просто потерялось в кадре. Так оно и было — в цветном варианте. Но когда снимок отпечатали черно-белым, первое, что привлекало взгляд и буквально захватывало, — это лицо женщины, одухотворенное отчаянной, безумной любовью.

В палату к Гален постоянно наведывались врачи, и особенно часто — Диана Стерлинг. Они слушали ее сердце и легкие, обследовали повреждения, скрытые под многочисленными повязками на груди, и в один голос заверяли, что заживление идет просто замечательно. Из чего следовали два вывода: либо Гален Чандлер — самая стойкая женщина в мире, либо они переоценили тяжесть травмы, полученной при переломе ребер.

Гален все еще не без страха вспоминала то, как качалась тогда на невидимых волнах, чувствуя тепло от льющегося ей на грудь сиропа — странный, неотличимый от яви сон. Или это не было сном? И Брэндон действительно полил ее горячим сиропом? Но разве ожоги могут заживать вот так, не причиняя ни малейшей боли?

Прошло еще несколько дней, и Гален уверилась, что это правда. До сих пор она не спрашивала о ранах на груди и интересовалась лишь тем, когда ее отпустят домой. Но в этот день доктор Диана Стерлинг явилась для серьезного разговора.

Это была долгая беседа, когда впервые без обиняков обсуждались ее шрамы на груди, на которые Гален так ни разу и не отважилась взглянуть, упорно откладывая этот момент на потом.

Наконец наступил вечер перед выпиской. Через несколько часов ее отпустят домой, к любимому человеку.

Уходя сегодня, Лукас особенно нежно поцеловал ее на прощание.

Завтра в поддень Гален выйдет из больницы. Но прежде нянечки помогут ей привести себя в порядок, вымыть под душем голову и с особой осторожностью — те места, что едва успели затянуться тонкой, уязвимой кожей. Потом она наденет свитер и джинсы, купленные заранее Лукасом, и свое бирюзовое пальто, и…

— Часы показывали девять. Обычно в это время Гален уже спала. Но в эту ночь перед возвращением домой ей было не до сна. Она с трудом сдерживала радостное нетерпение, ожидание счастья — и тревожное любопытство. Гален так хотелось своими глазами увидеть результаты «замечательного заживления»! Ей это просто необходимо. Ведь следующую ночь она надеялась провести вместе с Лукасом, в кровати под гиацинтовым балдахином. В ее кровати. А комната Лукаса будет ждать их в первую брачную ночь.

Гален все еще слишком слаба, чтобы заниматься любовью. Но Лукас мог бы просто обнимать ее, и следовало проверить заранее, какие места под повязкой окажутся самыми уязвимыми. Наконец ей удалось убедить себя, что откладывать дальше невозможно.

В ее отдельной палате имелось зеркало над раковиной в туалете. Большое, в половину человеческого роста, оно смутно отливало серебром, напоминая его темно-серые глаза — единственное зеркало в мире, имевшее для Гален значение. По крайней мере так она считала до сих пор.

Сначала Гален посмотрела на то место, что до сих, пор причиняло ей боль при каждом глубоком вдохе. Под кожей переливался лилово-желтый застарелый синяк — естественная реакция нормальной кожи на полученный во время падения удар. Рядом виднелся маленький круглый шрамик от трубки аппарата искусственной вентиляции легких и шрам побольше, через который хирургам удалось добраться до разорванной артерии. Надрез был сделан как можно аккуратнее, вдоль одного из ребер, и не бросался в глаза.

Синяк. И два тонких шрама от хирургического скальпеля. И то и другое со временем исчезнет почти без следа.

А что же другие раны? Это о них Диана Стерлинг говорила с таким многозначительным, серьезным видом. Именно их увидел Лукас в ту ночь, когда едва успел ее спасти. И от них она не чувствовала боли — только странное, липкое тепло.

Но в следующий миг ее скрутило от невероятной, жестокой боли — стоило увидеть то жуткое, безобразное, что скрывалось под белоснежной повязкой.

Это были раны, а никакие не ожоги. Какая-то невообразимая каша, всплеск хаоса, безумия, невиданной жестокости. Глубокие, зиявшие надрезы наносили беспорядочно и дико. И в то же время каждый из них выдавал общую жуткую цель: изувечить, изуродовать, изничтожить.

Гален кричала всем своим существом, сотрясаясь от безмолвного плача и муки женщины, у которой только что разбилось сердце.

Глава 26

— Привет.

— Привет, — ласково откликнулся Лукас. Было еще десять часов утра. Белые часы на каминной полке и голубой телефон одновременно подали свои голоса — получился радостный, веселый хор. Лукас как раз выключил пылесос: он закончил уборку и с удовольствием любовался результатами своего труда. Новый кусок коврового покрытия, положенный вместо залитого кровью, совершенно не выделялся. В десять тридцать из цветочного магазина доставят свежий букет весенних цветов. Вчера они с Гален договорились, что Лукас приедет за ней ровно в двенадцать, а до этого времени они не будут даже говорить по телефону, чтобы посильнее соскучиться и еще больше обрадоваться новой встрече. Но Гален все же не утерпела. — Мне заехать за тобой сейчас?

— Нет. Я уже не в больнице.

Лукас не мог пока сказать точно, обладает ли он по-прежнему способностью предчувствовать беду, несмотря на гибель Брэндона. Для этого требовалось время. Но судя по тому, как все внутри застыло от непередаваемого, неведомого доселе ужаса, он сумел почувствовать смерть.

Смерть мечты и надежды.

— Где ты, Гален?

— Уже на полпути в Канзас.

— Гален…

— Девятое мая.

— Что?

— Это дата нашей свадьбы — если ты не возражаешь. В этот год она попадает на воскресенье и вдобавок на День матери. А для меня особенно важно, что в тот же самый день, когда я покинула Канзас, мы с тобой начнем новую жизнь. Мне нужна эта отсрочка, Лукас. Честное слово. Иначе я не успею сшить себе подвенечное платье и Джулии тоже. А потом, надо же все-таки повидаться с матерью и пригласить ее на нашу свадьбу — раз уж ты сам предложил мне сшить для нее праздничное платье. Кстати, я уже подумала, кого нам стоит еще позвать. Конечно, Лоренса. Возможно, Джона и Фрэн и…

— Гален!

— Я бы хотела, чтобы нас обручили прямо на террасе, возле фонтана — если это можно устроить. Вот и еще одна причина, по которой следует подождать до мая. Тогда будет полно цветов. Я договорилась с одним очень милым человеком и заказала ему рассаду. Когда цветы распустятся, то будут очень красиво смотреться вокруг фонтана.

Да, Лукас в этом не сомневался. Но все эти цветы она могла бы получить прямо сегодня. Он сам заказал свадебный букет. И они могли бы пожениться уже сегодня…

— А когда ты собираешься посадить все эти цветы?

— Когда вернусь. Примерно через месяц. Этот садовод не советовал высаживать их на террасу до того, пока не минует окончательно угроза заморозков.

У Лукаса было такое ощущение, будто он сам скован этим холодом и больше никогда не сумеет согреться.

— Гален! Поговори со мной! Пожалуйста!

Он услышал, как тяжело она вздохнула, и невольно испугался — не причинил ли ей этот глубокий вдох новую боль?

— Лукас, мне требуется время. Вовсе не для того, чтобы проверить свои чувства к тебе и решить, хочу я за тебя замуж или нет. Я полюбила тебя навсегда, всем сердцем! Но мне нужно еще подлечиться — во всех смыслах. И в том числе побывать в Канзасе и повидаться с матерью.

— Но разве есть причина, по которой я не мог бы поехать с тобой? К ней бы ты пошла одна, но остальное время мы могли бы провести вместе!

«Да! Есть причина! И еще какая!»

— Лучше всего мне сделать это самой!

— Ты о чем-то не хочешь со мной говорить? «Да! Да!»

— Вовсе нет! Лукас, ты только, пожалуйста, не беспокойся! И ради Бога, не обижайся! Я буду звонить тебе каждый вечер. Если только ты захочешь.

— Конечно, я хочу! Каждый вечер! И каждый день! И если ты всё же передумаешь, я приеду к тебе сам!

— Знаю.

— А где ты сейчас?

— На полпути.

— Но не в самолете?

— Нет. На первое время полеты для меня под запретом.

— Значит, ты едешь поездом?

— Да. Такой самый медленный поезд на свете. Он движется только в дневное время, а на ночь останавливается. Я уже предупредила Джулию, что могу задержаться в пути на целую неделю.

— Гален, позволь мне быть с тобой! Я хочу заботиться о тебе на всем этом пути до Канзаса!

— Со мной все в порядке. Честное слово! Когда едешь так медленно, то думается лучше всего. Я успею отдохнуть и подготовиться.

— Ты чего-то не договариваешь.

— Да нет же, Лукас! Ну пожалуйста, поверь мне и в меня!

— Я верю, но я не могу без тебя!

— Я тоже. Но лучше думать о том, как хорошо нам будет вместе!

И она еще раз пообещала, что будет звонить ему каждый вечер. И выполнила свое обещание — начиная с вечера того же дня. И на следующий вечер тоже. Они говорили часами. О том, как идет выздоровление. О примирении с матерью. О семье Лукаса. Гален расспрашивала его о сводных братьях, которых он никогда не знал, — о законных отпрысках старого графа. А Лукас постоянно твердил о том, что ему нужна только она. Гален!

На третий вечер Гален не позвонила.

И его мир застыл. Погрузился во тьму. В бездну. Но Лукас все еще верил, что сумеет пробиться к цели. Он пустил в ход все мыслимые и немыслимые возможности, предоставленные ему силами правопорядка, начав с отслеживания звонков, сделанных из больницы. Гален звонила Джулии. Звонила ему. И еще — в день выписки — в оранжерею в Бронкс-вилле, где действительно заказала множество цветов. И это было все.

Лукас поговорил с Дианой и узнал от нее, что Гален успела одеться задолго до утреннего обхода. И так рвалась поскорее выписаться и вернуться домой, к нему, что Диана оформила все бумаги и отпустила ее, не дожидаясь двенадцати часов.

Лукас побывал в кассе и расспросил женщину, принявшую у Гален чек в оплату за ее пребывание в больнице. Это привело его в ужас. Зачем она так поступила?! Со слов кассирши, Гален объяснила это давней привычкой репортера «Судебных новостей» приводить в порядок свои счета всякий раз, переезжая из одного мотеля в другой. Женщина уверяла, что Гален показалась ей совершенно спокойной. И даже довольной.

Из больницы Лукас отправился к Офелии. Там Гален воспользовалась своей кредитной карточкой через час — после того, как расплатилась по счету в больнице. Да, продавец у Офелии прекрасно запомнил Гален Чандлер. Она так и светилась от радости. И приобрела себе белье для новобрачной: белый атлас с вышитыми розами. Правда, оно не совсем подходило по размеру, и нужна была небольшая переделка. Но все наверняка будет готово задолго до девятого мая. Кстати, по совету продавца Гален приобрела также постельное белье. Белье для его кровати — тоже белое и с такой же вышивкой.

Розы на снегу.

Продавец позволил себе заметить, что невеста будет выглядеть настоящей красавицей. Рыжие кудри так выгодно оттеняют атласно-бледную кожу…

В следующем пункте поиски Лукаса закончились, поскольку там след Гален обрывался. Это был банк, где она хранила деньги. Через него был оплачен счет в больнице и в бутике у Офелии. Затем Гален получила на руки довольно приличную сумму наличными.

А еще она попросила разрешения сделать телефонный звонок. Конечно, такой известной телеведущей и отважной женщине был немедленно предоставлен личный кабинет. И она позвонила — ровно в десять часов. На квартиру Лукаса.

И больше он не нашел ничего. Ни единой зацепки. Она не пользовалась телефонной картой, или чековой книжкой, или банковской кредитной карточкой. Если она и покинула Манхэттен на каком-либо виде транспорта, ее билет был оплачен наличными.

— Мне очень жаль, Лукас, — сказала по телефону Джулия, — но от нее не было ни одного звонка после того, как она сказала, что выезжает в Канзас и появится здесь через неделю. Но я и не ждала ее. Гален сказала, что отправляется кружным путем, надеясь за время дороги все хорошенько обдумать.

— Она говорила что-то еще?

— Да, конечно. Она говорила, что любит вас, Лукас, всем сердцем. Поверьте, у нее замечательное сердце, нежное и щедрое!

— Знаю, — прошептал Лукас. — Знаю…

Так прошел еще день. И еще ночь. А он так и не узнал ничего.

Лукас сидел, уставившись на номер телефона Бесс Чандлер, не в силах решиться на этот звонок, постепенно понимая, что больше не вытерпит этой неизвестности. Но тут зазвонил его телефон. Белый. Не голубой.

Он подавал сдвоенный сигнал от входной двери.

— Это Диана, Лукас, — прозвучал женский голос двадцатью двумя этажами ниже. — У меня новости насчет Гален. Вы позволите…

Она не успела договорить, как он открыл дверь.

Глава 27

— Где она?

— В Бостоне. В больнице. Это самая лучшая в мире клиника.

— И?

— Ей сделали повторную операцию два дня назад, но она все еще не проснулась.

— Я должен быть там.

— Знаю. Рейс в час тридцать из Ла-Гуардиа, там полно свободных мест. Я уже забронировала билет на ваше имя, а внизу ждет такси, на котором я доехала из больницы. Из чего следует, что времени у вас, Лукас, вполне достаточно и я успею рассказать вам все, известное мне и ответить на ваши вопросы. Не могу обещать немедленного облегчения, но по крайней мере вы приедете к ней подготовленным. Вам понадобится все ваше терпение.

— Вы правы, Диана. Спасибо. Я готов слушать вас.

— Хорошо. Давайте начнем с того, что происходит в данный конкретный момент. Состояние Гален абсолютно стабильное. Ее жизненные показатели в норме, и она дышит сама. На первый взгляд это похоже на обычный сон, однако ее забытье гораздо глубже. — Взмахом руки Диана отсекла вопрос, едва не сорвавшийся с его губ. — Все известные нейрологические параметры у нее в норме, за ней следят самые лучшие специалисты, и у них нет ни малейшего повода подозревать какие-либо осложнения. Если уж на то пошло, их не наблюдается вовсе. Гален просто еще не проснулась после наркоза. Пока. Но это вот-вот должно случиться. И к тому моменту, когда вы доберетесь до Бостона, она может встретить вас в полном рассудке.

Бостон. Как ее туда занесло? На полпути в Канзас? Через Бостон? Неужели…

— Она попала в аварию?

— Нет, Лукас. Ни о какой аварии нет и речи. Гален с самого начала намеревалась обратиться в Массачусетскую клинику. Этот план зародился у нее без моего ведома в последний вечер перед выпиской из нашей больницы, когда она впервые взглянула на то, что сделал с ней Брэндон, — вернее, его нож.

— Но…

— Знаю. Мы все полагали, что Гален знает о своих ранах, поскольку запомнила все происходившее в ту ночь.

— Она действительно запомнила все, Диана! Это правда. — Лукас и сам видел внутренним зрением, что от удара о камин Гален потеряла способность сопротивляться, однако не впала в беспамятство, когда Брэндон кромсал ее беззащитную плоть. — И она не могла не знать!

— И да — и нет. То, что делал Брэндон, в ее ощущениях осталось как горячая жидкость, не причинявшая боли, и она решила, что память все-таки ее подводит. Правда, после нашей беседы о ее ранах Гален поняла свою ошибку, но все еще считала, что ее грудь покрыта ожогами, а раз она не чувствует боли, то они незначительны. А может быть, — негромко предположила Диана, — где-то в глубине она знала всю правду и потому так долго не решалась на себя взглянуть. Во всяком случае, стоило ей увидеть свои шрамы, как она бросилась звонить нашему оператору с просьбой соединить ее с кем-то, сведущим в пластической хирургии. Случилось так, что ей ответил врач, сотрудничавший с клиникой в Бостоне, один из авторов новой, экспериментальной методики, дающей поразительные результаты.

— Экспериментальной… — потерянно повторил Лукас.

— Эксперимент — это основа познания, Лукас. К тому же они успели накопить немалый опыт.

— Какое еще познание, Диана? О чем вы говорите?! «Гален, милая, на какие эксперименты они тебя подтолкнули?»

— Ну, как мы с вами и с Гален уже обсуждали, традиционный подход к удалению шрамов предписывает дать им время зарубцеваться. Иногда дело кончается тем, что даже после самой глубокой раны остается совершенно незначительный шрам. И традиционная медицина советует не спешить и ждать. На это уходит не один месяц.

— А ваша экспериментальная методика? — еле слышно спросил Лукас.

— Предполагает вмешательство в течение первых десяти дней — чем раньше, тем лучше. В это время идет активное восстановление тканей на месте повреждения. Очень часто они разрастаются бесформенной толстой массой, отчего и появляются грубые выпуклые шрамы. Если удалить эту массу по новой, недавно разработанной методике и суметь удержать ткани от повторного разрастания, то шрамов может не остаться совсем.

— Если суметь. А если нет?

— Шрамы могут получиться еще грубее, чем были бы изначально — до нашего вмешательства.

— И?

— И по ряду причин они могут не поддаться обычным, традиционным методам пластической хирургии.

— А что еще, Диана?

— А еще из-за более глубокого проникновения в ткани, связанного с неизбежным разрушением нервных окончаний, могут возникнуть сильные боли. Хронического характера.

Лукас невольно выругался себе под нос.

— Гален знала, на что идет, Лукас, и была готова рискнуть.

— Ее уговорил этот ваш врач, отвечавший по телефону?

— Нет. Хотя могу вас заверить, что у этого врача будут большие неприятности. Это правда, за состояние Гален отвечали и хирурги-косметологи, но ведь ведущим врачом у нее считалась я. А этот врач вообще не имел с ней дела. И не имел права принимать какие бы то ни было решения без моего ведома. Но он не терял времени даром и умудрился созвониться с Бостоном и все уладить сразу же, как только переговорил с Гален. Я ни о чем и не подозревала, пока этот врач сам не поинтересовался, не получала ли я сообщений от команды, прооперировавшей Гален в Бостоне. Он был уверен, что она посоветовалась со мной. Якобы Гален обещала ему это сделать. Ее обещания — дело десятое, но с него никто не снимает ответственности за то, что он не связался со мной непосредственно. Однако, это уже мои проблемы.

— Гален вполне могла пообещать ему это. — Низкий голос Лукаса звучал холодно и безжизненно. — И она не стала вам ничего говорить, чтобы об этом не узнал я.

— Она хотела сделать для вас сюрприз, Лукас. Этот вывод напрашивается сам собой, и к тому же он подтверждается данными психиатрического обследования.

— Она обращалась к психиатру?

— Это обязательная часть предварительного обследования, причем немаловажная. Его проходят и перед обычными косметическими операциями, не говоря уже о сопряженных пусть и с незначительным, но риском…

— Чтобы сразу отсеять тех, кто стремится сделать операцию без серьезной причины.

— Совершенно верно. Или же тех, кто возлагает на нее неоправданные надежды. Ну и конечно, тех, кто не в состоянии справиться с возможной неудачей.

— Значит, психиатр решил, что Гален пошла на операцию из страха вызвать в своем женихе брезгливость при виде ее шрамов? И это было главной причиной?

— Нет! Гален пошла на операцию вовсе не из-за этого! Лукас, Гален знает, что вы ее любите! Со шрамами она или без. Это не вызывает ни малейших сомнений. Она не желает, чтобы Брэндон оставался частью вашей жизни, вашей любви — вот что главное! И Гален решила избавиться от памятки о Брэндоне Кристиансоне — ради вас обоих!

Лукас не поверил Диане. Он знал совершенно точно, что Гален захотела избавиться от ужасного напоминания исключительно ради него одного!

— Диана, а если опыт на удастся? И шрамы не просто останутся навсегда, а станут еще страшнее и уже не поддадутся никакому лечению? И до конца своих дней ей придется терпеть эту боль? Или психиатр не рискнул задавать ей такие вопросы?

— Конечно, рискнул! Это же самая важная часть собеседования! И она ответила, что вы все равно поженитесь, потому что ваша любовь сильнее безумной выходки Брэндона.

— И врач ей поверил?

— Безоговорочно.

Лукас зажмурился: «Милая, любимая моя, неужели ты все-таки научилась врать? Ради меня…» Он обмирал при мысли о том, что Гален не вернется к нему, если операция пройдет неудачно. Она не посмеет остаться с ним рядом, превратившись в живое напоминание о его роковых ошибках.

— Лукас!

— Что?

Его глаза широко распахнулись, и Диана увидела в них мрак отчаяния. Беспросветную черноту.

— Гален непременно очнется, и хотя я понимаю, сейчас это вас мало интересует, но все врачи говорят, что Гален произвела на них самое благоприятное впечатление. Очень редко им встречаются пациенты, ложащиеся на операционный стол с такой верой в успех. Она знала, что добьется своего.

«Операция прошла удачно, но пациент скончался…» Язвительная мысль отразилась на лице Лукаса, но, стараясь не обращать на нее внимания, Диана продолжила свою речь:

— Да, лейтенант Хантер, вы имеете полное право удивиться, откуда у меня такая уверенность и вообще откуда я узнала все подробности обследования Гален в Бостонской клинике. Так вот, на этом настояла Бесс Чандлер.

— Ее мать?

— Да. Гален назвала ее в числе ближайших родственников.

— Ее мать, — процедил Лукас сквозь зубы, — а не я…

— Официально вы не член ее семьи. Во всяком случае, пока. И к тому же не забывайте, Лукас: Гален готовила для вас сюрприз!

«Да не сюрприз она готовила! — кричало все у него внутри. — Она бы просто исчезла! Если бы операция провалилась, я не увидел бы ее никогда в жизни!»

— Бесс Чандлер смогла попасть в Бостон только сегодня. Врачи посылали ей уведомление, но она находилась в Канзас-Сити на учительской конференции и вернулась только вчера ночью. Но не успела она оказаться в больнице, как первый ее вопрос был о вас. Она считала своим долгом сообщить вам обо всем, что случилось с Гален.

— Наверное, они все-таки поговорили и Гален рассказала ей обо мне.

— Нет. Она ничего не рассказывала. И у меня такое впечатление, что они не разговаривали уже много лет. Но судя по всему, Бесс Чандлер внимательно следила за карьерой дочери — задолго до того звонка Женского Убийцы, который сделал Гален известной на всю страну. И уж конечно, ни один телеканал не поленился расписать во всех подробностях счастливый конец у страшной сказки — то есть вашу помолвку. Врачи как раз решали, кому поручить связаться с вами, когда позвонила я. Бесс Чандлер дала согласие на то, чтобы рассказать обо всем мне, а я передала вам. — Диана не успела договорить, как почувствовала в Лукасе едва сдерживаемое нетерпение сию же минуту помчаться к своей любви. Но на всякий случай спросила: — У вас есть еще вопросы?

— Нет, — ответил Лукас, хотя не мог отделаться от вопроса: почему? «Почему ты сделала это, Гален?» Впрочем, он и сам мог дать на него ответ, полный самоотречения и любви. Гален любила его всем сердцем, так любила, что это чувство могло перейти границы и уничтожить ее, как когда-то самого Лукаса чуть не уничтожило пристрастие к алкоголю. — Спасибо вам, Диана, за рассказ.

— Увы, это единственное, что я могу для вас сделать. Как врач, я тоже несу за нее ответственность. По крайней мере моральную.

— Вы бы не стали помогать ей попасть в Бостон на операцию.

— Нет, — призналась Диана. — И не из-за каких-либо сомнений или медицинских противопоказаний. Все дело в вашей любви. При виде такого глубокого и искреннего чувства я не сомневалась, что вашим отношениям не грозят никакие шрамы. Так зачем же было напрасно рисковать?

Такси ждало их возле подъезда, и еще оставалось достаточно времени, чтобы забросить Диану обратно в больницу и успеть на рейс в час пятнадцать. Но она отказалась, решив пройтись пешком. К тому же прогулка поможет ей проветриться и на свежую голову решить, что делать с чересчур оборотистым врачом, пристроившим Гален в Бостонскую клинику.

Диана пошла в сторону больницы, а Лукас отправился в свое недолгое путешествие до Ла-Гуардиа которое сам же и прервал в самом начале. Вот он, театр, где дали репетиции пьесы об одной семье… и он негромко поправил водителя остановиться и подождать.

В огромном зале царили сумерки — только далеко впереди, на сцене, горела лампа. Однако тьма никогда не была помехой для Лукаса Хантера. Но в тот февральский день Лоренс Кинкейд тоже обнаружил, что темнота ему не мешает.

Он увидел Лукаса, на лице которого было такое же выражение, как тогда в Беллемиде, когда тот отчаянно прожестикулировал: «Мы нужны Дженни! Как можно скорее! Умоляю!»

Никто из них не произнес ни слова. Они в этом не нуждались. Как не нуждались в обмене жестами.

И когда Лукас просто повернулся и направился к выходу, Лоренс пошел за ним — как уже однажды поспешил за мальчиком в морозную ночь, разбившую им сердца.

Глава 28

— Он очень ее любит, — негромко промолвила Бесс Чандлер, обращаясь к Лоренсу. Во время их перелета из Манхэттена в Бостон Лукас успел рассказать все, известное ему, о давнем разрыве между матерью и дочерью и его причине.

И Лоренсу не потребовалось много времени, чтобы составить довольно подробный портрет женщины по имени Бесс Чандлер. Это было описание ее человеческой сути. Наверняка она окажется тщеславной, недалекой пустышкой, скорее всего истеричной и плаксивой. Сознает ли Бесс то зло, что причинила собственному ребенку? Лоренс сильно в этом сомневался. Впрочем, даже если и сознает, то скорее всего легко находит себе оправдание и не особо переживает из-за Гален.

Но едва они с Лукасом переступили порог палаты, в которой лежала Гален, Лоренсу пришлось признать, что его предварительная оценка Бесс Чандлер оказалась ни на что не годной. Она сидела возле кровати дочери, не выпуская ее руки, и никуда не собиралась уходить, потому как хотела быть с ней рядом.

Однако стоило появиться Лукасу, как Бесс без разговоров уступила ему место возле кровати своей дочери. С выражением благодарности, с трогательно искренним облегчением и без единого слова упрека. Она задержалась, в дверях, все еще не желая уходить, пока не удостоверилась, что не имеет права вмешиваться, и, хотя никто ее об этом не просил, сочла своим долгом оставить их наедине.

Тихо прикрыв дверь, Бесс вышла в комнату для посетителей, где ее и нашел Лоренс. Она рассеянно смотрела в окно, глубоко задумавшись и явно не обращая на него внимания.

В отличие от самого Лоренса Бесс стала для него полной неожиданностью. Насколько он мог судить, ей было немногим за сорок — чуть-чуть младше его. И смотрелась она как вполне современная женщина. Подтянутая, подвижная, излучавшая волю и энергию, которых вполне могло бы хватить еще на пятьдесят лет полнокровной, деятельной жизни. Аккуратно уложенные коротко подстриженные волосы были выкрашены в серо-серебристый цвет и слегка отдавали рыжиной. В уголках ярко-синих глаз залегли едва заметные морщинки. От смеха? Не исключено. Хотя сейчас они стали видны в тот момент, когда Бесс прищурилась, глядя на зимнее солнце. Но они наверняка появляются и тогда, когда она смеется. И внезапно Лоренс представил себе, как должен звучать этот смех и кто на самом деле эта женщина, Бесс Чандлер…

Он увидел словно наяву, как она пробирается сквозь лесную чащу во главе девчонок-скаутов и не устает обращать их внимание на все маленькие чудеса, встречающиеся по пути. А потом, когда под ее присмотром отряд устроится на стоянке и наестся до отвала тем, что сами приготовили на костре, Бесс заворожит своих юных друзей какой-нибудь чудесной историей без всяких там привидений и чудовищ.

Доброй сказкой со счастливым концом. И девчонки будут готовы пойти куда угодно, в огонь и в воду, за удивительной женщиной по имени Бесс Чандлер, неутомимой наседкой, хлопочущей над выводком неугомонных, шумных цыплят. Ей по душе и эта неугомонность, и шум, и она никому не откажет в местечке возле костра. Чем больше — тем веселее. Приходите к нам все! Мы не будем скучать, и я позабочусь о том, чтобы с вами не случилось ничего дурного!

Вот она, человеческая сущность Бесс Чандлер. Лоренс увидел ее совершенно ясно.

Она была матерью. Настоящей матерью, совершившей единственную ошибку в самом важном деле: в воспитании того единственного цыпленка, который действительно был ее родным.

И сейчас, когда Бесс заговорила с ним о том, как сильно Лукас любит ее дочь, Лоренс прочел в ее глазах застарелую боль. И вспомнил те добрые, сочувственные слова, что услышал в самолете от Лукаса.

— Да, — ответил он вполголоса. — Он любит Гален. Очень сильно. Как и вы.

— Ох, — вырвалось у Бесс, — конечно, я ее люблю! Но Гален об этом не знает…

— По-моему, знает. После операции она собиралась поехать в Канзас, чтобы встретиться с вами.

— Правда? — В синих материнских глазах засияла надежда. — Вы в этом уверены?

— Да. Я уверен. Несмотря на то, чем кончилось ее детство, Гален не забыла другие, лучшие времена, когда вы жили вдвоем.

Бесс застали врасплох его слова, но ее взгляд не дрогнул, как не угасла светившаяся в нем надежда. Ведь она была родом из Канзаса. И не хуже девочки Элли могла угадать, когда видит перед собой настоящего волшебника.

— Вы знаете о Марке?

— Гален рассказала Лукасу. А он — мне.

Ее взгляд оставался по-прежнему твердым, хотя надежда на миг угасла, а голос тревожно дрогнул:

— Марк когда-нибудь… прикасался к ней? До той ночи? Вы не знаете?

— Нет. Он ее не трогал. Только смотрел. Точнее, пялился во все глаза, отпуская унизительные, отвратительные замечания. Это было все.

— Все… — Мимолетное облегчение от того, что Гален не подверглась физическому насилию, вскоре сменилось горечью от собственной вины. — Но этого оказалось довольно. А я ничего не замечала. У себя под носом. В нашем с ней доме. В моем и Гален.

— Так вы ничего не знали?

— Нет! Мне подобное даже в голову не приходило — вплоть до той ужасной ночи, когда Марк выложил мне свою версию случившегося. Он так старался, лез из кожи вон, чтобы заставить меня поверить в то, что это правда.

— Но вы все равно не поверили.

— Нет. Но я не сразу пришла в себя, прошло какое-то время, пока я вообще стала слышать, что он говорит. Меня так потрясло то, что произошло! Но когда я наконец его услышала, то и увидела, какой он на самом деле! — Ее синие глаза словно заволокло туманом. — Ну как, как я могла быть такой слепой?!

«Слепой». Именно это слово Лоренс повторял про себя в долгие месяцы после гибели Дженни, когда он не помешал Лукасу уехать навсегда.

— Так иногда бывает.

Однако сурово судившая себя мать не принимала оправданий и сочувствия. Точно так же, как в свое время Лоренс не позволил Лукасу поделиться своим сочувствием с ним.

— Только если вы сами это допускаете!

— Потому как в ваших отношениях с Марком наверняка было что-то, позволившее вам быть слепой. Наверное, это любовь?

— Любовь… — эхом отозвалась Бесс. — Нет. Хотя тогда я верила в иное. И виновата во всем сама: из-за себялюбия, из-за какой-то странной жадности. — Она медленно покачала головой. — Мы жили душа в душу, как две девчонки-подружки — Гален и я. И никогда не скучали. Но все же у меня было такое чувство, будто чего-то мне все-таки не хватает. Чего-то… — вполголоса повторила она. — Точнее говоря, мужчины.

— Но ведь вам мог повстречаться и хороший человек, Бесс. И у вас получилась бы настоящая семья. Вы бы тоже не скучали, и любили бы друг друга еще крепче.

— Но ведь этого не случилось, не так ли? — И она, сердито нахмурившись, сама ответила на свой вопрос: — Хотя, наверное, поначалу все выглядело неплохо. Нам действительно было хорошо. А потом…

— Что потом?

— Гален как-то отстранилась от меня. Мы всегда были очень близки, и вдруг оказалось, что нас разносит в разные стороны, все дальше и дальше, и я не знала почему. Гален твердила, что все в порядке, и хотя я не очень-то ей верила, мало-помалу стала успокаиваться. В конце концов даже решила, что мы повторяем путь, по которому идет большинство матерей с их подросшими дочками. Что Гален достигла возраста, когда ей необходимо отдалиться от матери для утверждения в собственной индивидуальности, и это нормальная стадия на пути ее превращения в женщину. Я больше не тревожилась, но мне стало грустно. Я так скучала по своей маленькой доверчивой дочке, но позволила себе успокоиться, поверить, что так и должно быть.

— Бесс, поверьте, все действительно выглядело вполне обычно. И вы не могли ничего заподозрить.

— А это потому, — подхватила она сдавленным голосом, — что моя милая, самоотверженная девочка не хотела, чтобы я что-то знала! Она до последней минуты защищала меня, хотя я и не сделала ничего для ее защиты!

— Она вас любила.

— Да. И я ее любила сильнее всех на свете! Но она почему-то в это не поверила. Наверное, я просто не сумела ей объяснить. И в ту ужасную ночь Гален окончательно решила, что я выберу Марка, так как люблю его сильнее, чем ее. Не знаю, когда обида пересилила в ней любовь. Я пропустила этот момент, позволила себе его прозевать. Честно говоря…

— Я слушаю, Бесс!

— Вы понимаете, прошло какое-то время, и хотя она по-прежнему держалась в отдалении от меня, ей вроде бы стало лучше. Временами Гален даже казалась довольной. И каждый раз, когда я интересовалась, где она пропадает вечерами после школы, она говорила: у друзей. И мне кажется, это было правдой. У нее на самом деле появились друзья.

— Вы угадали, — подтвердил Лоренс. — Настоящие друзья.

Она невольно улыбнулась, вспомнив про это. Гален чувствовала себя чужой в собственном доме, зато ей посчастливилось обрести дружбу на стороне. Однако стоило Бесс заговорить — и улыбка пропала без следа.

— Но я не имела понятия о том, кто эти друзья, и в ту ночь, когда я выставила Марка за дверь и запретила возвращаться, я слишком поздно обнаружила, что Гален сбежала еще раньше. Я объездила весь город, не зная, где ее искать, обшарила все закоулки. На следующий день она не пришла в школу, но я не прекращала поиски. Но ее никто не видел. Гален просто исчезла.

— Но не была забыта.

— Ох, Лоренс, я постоянно думала о ней. Гален не шла у меня из головы с утра до вечера. И все это время я не могла забыть ее прощальный взгляд перед тем, как она выскочила из кухни, оставив меня стоять в ступоре. Поначалу мне было невдомек, что говорил этот взгляд — ведь раньше я никогда такого не видела. Но потом поняла: это была ненависть, обида и боль оттого, что я позволила Марку сделать с ней. Да, моя любимая дочь возненавидела меня, и, оказавшись преданной, имела на это полное право.

О дальнейшем Лоренс мог догадаться и сам. Бесследно пропавшая дочь вдруг стала сенсацией в «Судебных новостях». Увидев ее, Бесс наверняка испытала великое облегчение, и гордость, и искушение восстановить былую привязанность.

Однако она сумела преодолеть это невероятное искушение с его радужными надеждами по той же самой причине, по которой сам Лоренс долгие годы держался от Лукаса в стороне, внимательно следя за ним с чувством родительской гордости. Было бы слишком эгоистично добиваться дружбы у преданного им когда-то мальчика — во всяком случае, так он тогда считал. Слишком щедрым будет этот дар от ребенка родителю, проявившему непростительную беспечность, подтолкнувшую маленького человека к бегству. И вот теперь, когда ребенок ухитрился выжить и даже преуспеть…

Но Лоренс давно понял свою ошибку.

— Бесс, Гален собиралась первым делом побывать в Канзасе и повидаться с вами, чтобы пригласить вас на свадьбу. Она любит вас, помнит про вашу любовь и очень соскучилась. Это самое светлое ее воспоминание.

Сумочка Бесс Чандлер, вручную сшитая из ковровой ткани, лежала на одном из кресел, расставленных в комнате для посетителей. Она протянула руку и ласково погладила грубую ткань, как недавно гладила руку Гален.

— Когда ей было семь лет, она подарила мне вот это. — Бесс раскрыла бесценный для нее подарок и из единственного имевшегося в сумке отделения вытащила светловолосую куклу Барби, одетую в длинную, до пят, ночную рубашку. — Сначала она была моей, а потом досталась Гален. Все эти годы она укладывалась с ней спать. Когда мне позвонили из больницы, я совсем растерялась, но все же захватила куклу с собой. Но сегодня… наверное, вы не обратили внимания, что рядом с ней лежит еще одна Барби? Врач сказал, что она привезла ее из Нью-Йорка. Наверное, старая кукла ей больше не нужна.

— Нет, — мягко возразил Лоренс. — Ей нужны обе. Бесс с благодарностью перевела взгляд с Барби на доброго волшебника.

— Вы очень хороший человек, Лоренс Кинкейд.

— Нет, Бесс Чандлер, просто я, так же как и вы, успел наделать в жизни немало ошибок, но все же надеюсь, что сумел извлечь из них кое-какие уроки. Гален нужны обе Барби. Я в этом не сомневаюсь. А еще ей непременно нужно услышать о вашей любви — пусть даже во сне.

«Любимая. Моя любимая. Я люблю тебя».

Лукас без конца повторял то так, то эдак эти слова, нисколько не опасаясь, что они утратят свое волшебство.

Но она не проснулась. Она спала день за днем. Ночь за ночью.

Еще пять дней. Еще пять ночей.

Она была Спящей красавицей, а он — ее принцем, и Лукас Хантер верил, что найдет путь — вооружившись и защитившись только силой своей любви — сквозь любой терновник.

В сказке Перро Спящая красавица проснулась через сто лет. А как же его принцесса? Когда закончится этот сон в их сказке?

Гален может вообще не проснуться. И провести в забытьи весь остаток своей жизни. А заодно и его. Да как смеют эти доктора выдавать какие-то прогнозы, если сами не могут разобраться, почему она не просыпается?! Никто ничего не понимает. Все разводят руками. В ее организме давно не осталось даже следовых количеств вещества, употребляемого при анестезии. И все неврологические показатели — от простейших до самых изощренных — остаются в норме. Как и все остальное.

О какой-то реакции на лекарственные препараты не могло быть и речи, потому что сейчас она получала исключительно натуральные препараты. Не было и признаков аутоиммунного заболевания, не отраженного в ее медицинской карте.

Да, его Спящая красавица могла проспать целую вечность.

Но шрамов у нее на груди уже не будет.

— Я хочу забрать ее домой, — сказал докторам принц на седьмой день. — Я сам прекрасно смогу делать все, что делаете здесь вы.

И врачи не возражали. Да, Лукас вполне справится. Он мог бы нанять сиделок для круглосуточного дежурства возле Гален и физиотерапевта, поддерживающего в хорошей форме ее неподвижные руки и ноги, и найти в Манхэттене специалистов по искусственному питанию, и…

Но Лукас Хантер сказал именно то, что хотел, — он сможет делать все сам. От начала и до конца.

Ведь он не отходил от нее все эти дни, внимательно следя за работой медсестер, и понял, что в этих процедурах нет ничего сложного. Конечно, прежде чем забрать ее домой, он готов выслушать рекомендации и объяснения врачей, как ухаживать за ней. Особенно это касается внутривенных инъекций, вернее, раствора для искусственного питания, содержавшего не только глюкозу и соли и вводимого через большой катетер в подколенную вену. Лукас должен научиться промывать и стерилизовать все приборы. И конечно, ему покажут, как обращаться с иглами.

Сероглазой пантере не сразу удалось овладеть этим инструментом — ни в первый раз, на границе между двух сказок, ни во второй, когда были сшиты кукольные халат и ночная рубашка. Но чуткие руки любящего человека могут творить чудеса и непременно подчинят себе эту иголку — особенную иголку, сохраняющую жизнь его любимой Гален.

Так они и вернулись в Манхэттен — на машине «скорой помощи». Маленький кортеж из двух автомобилей. Лукас и Гален ехали в фургоне, который казался слишком большим, а без сверкающей мигалки и сирены даже напоминал катафалк. А Лоренс и Бесс — позади.

Врач и санитары так и не вышли из машины возле подъезда. Потому что Лукас сам донес Гален до дома на руках, перешагнул через порог тяжелой стальной двери внизу, вошел в лифт, поднялся в пентхаус и дальше, через мраморный холл, по снежно-белому ковру дошел до голубой комнаты, в которой они собирались спать до свадьбы. Осторожно, бережно Лукас опустил свой заснувший нарцисс на мягкую кровать под балдахином.

— Чем тебе помочь? — спросил Лоренс с порога голубой спальни.

Судя по его удивленному виду, Лукас успел забыть, что они с Бесс поднялись в пентхаус вместе с ним.

— Ничего не надо, Лоренс. Спасибо. Мы справимся.

— Я останусь в Манхэттене, Лукас, — сказала Бесс. — Постараюсь найти комнату где-нибудь поблизости, и буду приходить сюда и помогать вам каждый день. Вы только скажите когда.

— Не нужно. Вы уж извините, Бесс, но я все сделаю сам. Она понимала, что этот отказ вовсе не относится к ней.

Лукас принял ее. Принял ради Гален. Он даже сумел поверить в ее материнскую любовь.

Да и сама Бесс не сомневалась, что Гален будет лучше с Лукасом. Однако мать не могла не беспокоиться за мужчину, которому придется самостоятельно ухаживать за ее единственным ребенком.

— Но я могла бы делать для вас покупки…

Делать покупки? Лукас оставался все таким же равнодушным. Все, что ей потребуется, Гален получит через вену.

— Вам тоже нужно есть, Лукас.

— Я справлюсь. Спасибо.

— Но скажите хоть что-нибудь, я вас очень прошу! Я могла бы сделать что-то для Гален? Или для вас?

Внутренне Бесс уже была готова к отказу. И всерьез опасалась, что ее излишняя настойчивость может разбить броню вежливых отговорок, за которыми Лукас прятал свой панический страх. Вот сейчас он сорвется и закричит на нее: «Убирайся!» И в этом крике будет звенеть все его отчаяние и боль. А потом, так и не получив желанного облегчения, Лукас все же сумеет овладеть собой и снова прибегнет к холодной вежливости: «Пожалуйста, Бесс! Не заставляйте меня быть грубым! Мне так нужно остаться с ней наедине!» Но он и не подумал кричать.

— Да, Бесс. Вы могли бы нам помочь.

— Чем?

— Сшить для нее свадебное платье.

Глава 29

— Ох, Лукас, это вы?

— Джулия!

— Да. Понимаете, вы звонили уже две недели а назад и спрашивали насчет Гален, а у меня до сих пор нет от нее известий. Но вас тоже не было дома. Я решила, что вы вдвоем поехали куда-нибудь на медовый месяц, но все-таки хотелось бы быть уверенной, что у вас все в порядке.

Ему следовало давно позвонить Джулии. Но он позабыл не только про нее, но даже проверить автоответчик. Непростительная забывчивость. Его голос зазвучал виновато.

— Это не так, Джулия. Вы уж извините, я должен был вам сам позвонить. Гален…

Все еще спит. А ведь прошла уже неделя с тех пор, как они вернулись домой.

Лукас рассказал Джулии все, что случилось за эти недели, и едва он кончил говорить, как услышал в трубке:

— Я хочу быть там, Лукас. Чтобы помочь Гален. И вам. Конечно, у меня нет диплома медсестры, зато большой опыт. Моя младшая сестра… — Она растерянно умолкла.

— Винни.

— Да, — сдавленным шепотом отозвалась Джулия, — Винни. — Мало-помалу ей удалось взять себя в руки, и она продолжила: — Я сама ухаживала за ней, и Гален тоже. Это было здорово, когда мы помогали друг другу, хотя я прекрасно могла управиться сама. Вы позволите мне помочь вам, Лукас? Помочь вам помогать ей?

— Нет. Спасибо, Джулия, но пока не надо.

Пока не надо. Пока… Вот оно, то признание, на которое Лукас не мог решиться до сих пор. Хотя уже начинал заглядывать в будущее, когда пройдет год или пять лет и ему может понадобиться помощь — ради Гален, — потому как его окончательно поглотит пучина отчаянного безумия и он не сможет ухаживать за ней так, как положено.

Но пока ему удавалось самому обеспечивать всем необходимым скромную женщину, которой он отдал свою любовь. Он давно считал себя ее мужем и был верен тем торжественным клятвам, что они давали друг другу.

Лукас старался держать под замком все мысли о том времени, когда Гален очнется. Или о том, наступит ли такое время вообще… и начнется ли у них настоящая семейная жизнь. Он был готов довольствоваться и той жизнью, что вел сейчас. Потому что любил.

Но именно ради этой любви, ради Гален ему хотелось сделать ее по-настоящему счастливой.

Поэтому он так старательно высадил на террасе возле фонтана цветы, заказанные ею в Бронкс-вилле. Рассаду доставили вместе с запиской от хозяина оранжереи:

«Гален! Я выбрал для вас самые лучшие экземпляры белого, кремового, розового и голубого цветов. Если вы высадите их сейчас, пик их цветения придется как раз на май, на день вашей свадьбы».

Майский день, их свадьба, лепестки цветов, сверкающие каплями влаги, падавшей с лепного фонтана… Лукас высаживал цветы в дождливый, сырой день, и вместе с каплями дождя на них падали его горячие слезы.

Он старался как можно реже отходить от Гален. Самая долгая отлучка потребовалась для высаживания цветов, и все это время Лукас без конца обмирал от страха. Так же как и в часы сна.

Однако он заставлял себя спать, пристраиваясь здесь же, в комнате у Гален, в те редкие промежутки времени, когда считал, что ей ничего не будет нужно.

Так прошел февраль и наступил март. Лоренс сам позвонил Лукасу, поскольку все это время не получал никаких вестей. Они обменялись новостями. Гален все еще спит, ее состояние не меняется. Лоренс перезванивается с Бесс. Она вернулась в Канзас и ждет известий, а пока шьет для дочери свадебное платье.

Лоренс продиктовал Лукасу целый список своих телефонных номеров и ласково, но настойчиво добился обещания звонить ему регулярно и сообщать, как идут дела.

— Хотелось бы, чтобы ты делал это не реже раза в неделю. Я не собираюсь врываться в твою жизнь — ни лично, ни по телефону. Но ты должен держать меня в курсе.

И Лукас не стал возражать. Он будет регулярно звонить по воскресеньям, около часу дня. Лоренс имеет право знать обо всем, а кроме того, появится некоторая гарантия, что он сумеет предупредить Лукаса о надвигающейся беде еще до того, как тот почувствует опасность сам. Ведь слишком велика возможность, что он, не отдавая себе в этом отчета, утратит всякую связь с реальностью. Но когда Лоренс пообещал, что будет созваниваться с Бесс, Лукас тут же решил, что займется этим сам. И здесь речь шла уже не о подступавшем к нему безумии, а о том, что Гален захотела бы сделать сама.

За его состоянием следил не только Лоренс, но и еще один человек — единственный, допущенный в стены их дома. Каждую неделю в пентхаус поднималась доктор Диана Стерлинг, чтобы обследовать Гален и взять на анализ ее кровь.

— Вы плохо выглядите, — заявила она с порога, явившись с очередным визитом. Это было двадцать первого апреля, на семидесятый день затянувшегося сна.

— Я отлично себя чувствую.

— Вы совсем исхудали и почти не спите.

— Диана, я в полном порядке. — В запавших глазах промелькнуло нечто странное — то ли тень, то ли затаенный блеск. — Но я хочу, чтобы вы кое-что проверили.

— Это касается вас?

Диана выслушала сбивчивые слова про какую-то опухоль, и ее внезапно охватил приступ гнева. Неужели все кончится так глупо? Неужели человек, спасший столько жизней, доказавший свою способность на преданную, нежную любовь, умрет в одночасье от разросшейся опухоли, едва Гален придет в себя?!

— Это у вас, Лукас?

— Да нет же, не у меня. У Гален!

И действительно, под нежной, бледной кожей явно прощупывался какой-то комок — словно маленькая луковичка, затаившаяся до поры под снегом. Но вряд ли мягкий комочек в самом низу живота мог оказаться опухолью — иначе откуда это тепло, зародившееся в сердце у Лукаса Хантера, преданного и любящего мужа?

И отца.

— Похоже, она…

— Беременна, — уверенно подтвердила Диана. — Да. Вы не ошиблись. Лукас, я вполне могу справиться с нейрологическими тестами. Но что касается беременности — лучше обратиться к специалисту. Например, к доктору Кэролайн Барклай. Я бы посоветовала позвонить ей прямо сейчас.

Диана озабоченно замолкла и нахмурилась. Можно было не сомневаться, что Лукас захочет оставить ребенка и будет кормить его заодно с матерью, своей будущей женой. Но ведь свадьбы может и не быть, и ему одному придется возиться с младенцем, пока Гален будет спать. Не окажется ли такое бремя непосильным даже для Лукаса?

Но в его ясном спокойном голосе не было ни тени тревоги:

— Да, Диана. Если вас не затруднит, позвоните ей сейчас же.

Жених и невеста — они назначили свадьбу на девятое мая. День матери, но не успели выбрать время.

И Лукас решил, что это будет тот самый миг, когда наступит чудесный день их свадьбы.

Час Золушки.

Первым делом Лукас заставил ожить говорливые струи фонтана. И застыл, чувствуя, как стало тесно в груди при виде сверкающих капель, оросивших лепестки цветов.

Затем он вернулся к невесте. Выкупал ее, как делал это каждый день, высушил и причесал чудесные рыжие локоны, заметно отросшие за эти месяцы безмятежного сна.

И, ласково глядя на Гален, Лукас тихо прошептал:

— Сегодня день нашей свадьбы, любимая. Он только что наступил. Пожалуй, нам стоит выспаться, а потом, когда станет совсем светло, мы выйдем на террасу. Те простыни, что ты заказала у Офелии, атласные с розами, постланы на кровати в нашей с тобой спальне, а вот это твоя ночная рубашка. Она прекрасна, Гален! И ты в ней такая красавица! Я так люблю тебя!

Он отнес ее в их общую постель и тоже принял душ, прежде чем лечь рядом со своей невестой, впервые с тех пор, как был зачат их ребенок, и, обняв ее, прижав к себе, Лукас заснул по-настоящему.

И видел чудесные, счастливые сны.

И верил, что они станут явью.

И она очнулась.

В его объятиях.

Это было приятное пробуждение. Гален не сразу рассталась с миром грез, рассеянно глядя на лунный свет, сочившийся сквозь занавеску, и стараясь понять, где она и что с ней.

Гален нисколько не испугалась своего пробуждения, ведь ее обнимал Лукас. И она нежилась в этих ласковых объятиях, наслаждаясь ощущением покоя и безопасности, пока не разглядела его лицо.

И едва не закричала от ужаса. Потому что в неверном серебристом сиянии его милое лицо превратилось в какую-то жуткую маску. В череп, обтянутый бледной, прозрачной кожей. Темные страшные тени залегли на щеках и под глазами, соревнуясь в черноте с влажными волосами, почему-то оказавшимися длинными, достававшими почти до плеч!

Первой ее мыслью было поскорее разбудить его, покрыть поцелуями и умолять не умирать, не бросать одну, но выражение странной умиротворенности, разлитое на чудовищно осунувшемся лице Лукаса, остановило Гален. Так выглядит человек, погруженный в глубокий, безмятежный сон.

Да, он спал, и черные круги под его глазами ясно говорили о том, как необходимы ему эти грезы. Однако тревога окончательно развеяла туман, все еще окутывавший рассудок Гален, и потребовала ответов, которых у нее не было. Пока. Но за время его сна она непременно их добудет.

Он спал так крепко, что даже не шелохнулся, когда Гален выбралась из его объятий и, легко скользя атласом по атласу, покинула кровать.

Атлас по атласу… Это же ее ночная рубашка! Гален поднялась с их брачного ложа и застыла в тишине спальни, залитой лунным светом. В глазах снова помутилось, а ноги, коснувшиеся мягкого белоснежного ковра, почему-то казались неловкими и чужими. Однако неясная тревога оказалась столь сильна, что помогла преодолеть головокружение и заставила двигаться онемевшие члены. Пошатываясь, Гален побрела в другой конец коридора, в голубую спальню.

И там она нашла все. Все до единого удивительные, невероятные ответы. Капельницу с катетером возле ее кровати под балдахином. Барби — обеих Барби — на столике возле кровати. Беспорядочную кучу одеял на полу. Раскрытую больничную карту из клиники в Бостоне. И скрупулезные записи о ее состоянии, которые день за днем вела решительная мужская рука, чей почерк под конец становился все менее разборчивым.

Самая последняя строчка, сделанная ее сероглазой пантерой, волею судьбы превратившейся в сиделку, была датирована восьмым мая, 11.59 вечера. «Все еще спит».

Кроме его записей, попадались и другие — сделанные Дианой Стерлинг и Кэролайн Барклай. У Гален от радости задрожали руки, когда она прочла выводы доктора Барклай. Непослушными пальцами она ощупала тонкую ровную кожу, покрывавшую те места, где оставались шрамы от беспощадного ножа Брэндона. И то место, куда вводили катетер для внутривенного питания, через который Лукас кормил ее все это время. Ее и их ребенка. Их дочь… Хотя сам чуть не умер от истощения.

И Гален поспешила обратно в спальню. Она двигалась совершенно бесшумно, не желая мешать снам, приносившим ему такое облегчение и покой.

Он все еще спал, но пока ее не было, что-то нарушило былую безмятежность, и под густыми пушистыми ресницами она различила отблеск слез.

Гален тихо скользнула в его объятия, и самым нежным поцелуем на свете Спящая Красавица разбудила своего принца.

— Гален, — выдохнул он, не веря своим глазам. Его сковал страх. Вот оно, безумие!

— Да, мой Лукас! Это я! Я очнулась! И я настоящая! Я уже знаю все-все и прошу простить меня за то, что тебе пришлось пережить!

— Гален? — На смену страху пришли удивление, радость, и любовь.

Она сжала его осунувшееся лицо в своих горячих ласковых ладонях и покрыла страстными поцелуями.

— Я вернулась, Лукас Хантер!

— Ох, Гален, — шептал он, наконец-то начиная верить. — Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Они целовались и шептались о самом тайном, сокровенном, а когда не хватало слов, просто лежали, обнявшись, замерев неподвижно, словно лучи радуги, плененные в осколке льда.

А потом они целовались снова, потому что не могли лежать спокойно, и снова шептали, так как не в силах были молчать. И в эту лунную колдовскую ночь пантера и снежный ангел слились воедино, познав наивысшую близость и блаженство.

Отныне их сковали незримые узы веры в будущее, в свою любовь и счастье оттого, что они теперь вместе, у себя дома.

Наконец-то дома.

Примечания

1

Yuppie (амер. сленг); «young urban professional» — молодой образованный профессионал, т. е. преуспевающий представитель деловых кругов. — Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

2

Cor (лат.) — сердце.

(обратно)

3

Большое Яблоко — жаргонное название Нью-Йорка.

(обратно)

4

Уолл-стрит — деловой и финансовый центр Нью-Йорка.

(обратно)

5

Берсерк — древнескандинавский воин, во время боя впадавший в состояние, близкое к бешенству.

(обратно)

6

Пентхаус небоскреба.

(обратно)

7

Старлетка — талантливая молодая актриса, восходящая звезда.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке