Припарка для целителя (fb2)


Настройки текста:



Кэролайн Роу «Припарка для целителя»

Список действующих лиц

Жирона:

Исаак, лекарь из Жироны

Юдифь, его жена

Ракель, его дочь

Ревекка, их старшая дочь, проживающая отдельно

Натан и Мириам, их дети-близнецы

Юсуф, юноша-мусульманин, подопечный короля, ученик Исаака

Ибрагим, Хасинта, Лия, Наоми, их слуги

Даниель, поклонник Ракель

Эфраим, перчаточник, дядя Даниеля

Дольса, его жена

Мордехай бен Аарон, купец

Аарон, его слуга

Беренгер де Круильес, епископ Жироны

Бернат са Фригола, его секретарь, монах францисканец

Доминго, сержант охраны епископа

Хорди, слуга Беренгера с детства

Габриель, симпатичный стражник

Бланка, горничная, его подруга

Хайме Ксавьер, нотариус

Пау, его помощник

Лука, травник

Магдалена, пожилая вдова, его пациентка

Нарсис Бельфонт, его пациент

Анна, служанка Нарсиса Бельфонта

Ромеу, плотник

Рехина, его дочь

Томас, девять лет, уличный мальчишка

Франсеск Поу, настоятель монастыря


Путники на дороге:

Антони, судовой агент из Сант-Фелиу-де-Гиксолс

Хуан Кристиа, травник


Мальорка:

Маймо, зажиточный купец

Перла, вдова Ездра бен Рувима, дяди Мордехая

Фанета, ее дочь

Рувим, сын Фанеты

Сара, прачка Перлы

Жузеб, сын Сары

Микель, десять лет, безработный посыльный

Историческая справка

С осени 1354 года до лета 1355-го Пере (Педро) Чопорный, король Арагонской империи, и Элеонора Сицилийская, его супруга, боролись на стратегически важном острове Сардиния с последствиями мятежа. Политическая карта представляла собой калейдоскоп меняющихся союзов и ненадежных лояльностей, вчерашний враг неожиданно превращался в друга и верного союзника.

На Пиренейском полуострове провинции Каталония и Валенсия несли тяжкое бремя военных расходов, ставшее причиной всех трудностей и недовольств, какие влекут за собой большие поборы.

У этих провинций были свои расходы. На побережье Каталонии совершали набеги пиратские корабли различных средиземноморских государств; грабители нападали на небольшие порты, где не было оборонительных сооружений, как в больших городах, например Барселоне, увозили невольников и другие ценные, легко сбываемые товары. Многие из этих портов, будучи захвачены войсками противника, открывали путь в богатую, легко пересекаемую местность Эмпорда, на протяжении известной истории эта равнина была одной из наиболее поливаемых кровью в Европе. Среди ее зеленых холмов, вокруг развалин и древних строений жили сохранившиеся потомки кельтов, греков, римлян, несколько групп мусульман и множество более поздних европейцев, все они — кто в долгие, кто в короткие сроки — сходили со сцены, сражались, жили и умирали там.

Для защиты Эмпорды ее холмы усеяны крепостями. Наилучший путь к ней блокирует город Жирона, обнесенный толстыми, высокими стенами.

Однако Сант-Фелиу-де-Гиксолс представлял собой легкую мишень для грабителей и захватчиков, как и другие морские порты, в том числе Паламос. Жирона расширялась за пределы своих стен. Поскольку назревала война с Кастилией, на уме у людей была стратегия обороны. Укрепление Сант-Фелиу и Паламоса, продолжение стен до Жироны — громадные задачи, требующие времени, усилий и денег — представляли собой постоянную проблему.

Часть первая ГРОЗА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Когда Бог хочет, чтобы корабль погиб
В надежном порту,
Он ломает якоря и такелаж.[1]

21 октября 1354 года

Колокола зазвонили в промежутке между заутреней и обедней, как раз в конце усердной утренней работы жителей — во всяком случае, большинства их портового города Сант-Фелиу-де-Гиксолс. Первыми забили тревогу колокола на башне бенедектинского монастыря. Затем всех окрестных церквей, и, в конце концов, звон заглушил восклицания испуганных и проклятия гневных.

Внизу возле порта усталого вида мать выхватила из колыбели младенца и бросилась искать какое-нибудь более укрепленное место, чем ее хибарка. Обернулась к двум другим детям, мальчикам семи и девяти лет.

— Возьмите одеяло, — сказала она. — Уходите и прячьтесь.

Старший схватил тонкое одеяло, взял младшего за руку и, не колеблясь, побежал к маленькой нише в скалистой береговой линии там, где кончался пляж. Мальчики втиснулись в нишу, легли на живот и опустили головы на сложенные руки. Устроясь поудобнее, стали молча смотреть на разворачивающееся перед ними зрелище.

Ветер усиливался, добавляя шума и неразберихи к нестройным звукам колоколов; потом звонари один за другим прекратили звонить и принялись искать укрытия.

— Мне тесно, — прошептал младший.

— Потому что ты растешь, — ответил старший мягким, но встревоженным голосом. — И я расту. Нам придется искать другое место, чтобы прятаться.

— Где?

— Не знаю. Поищем, когда они уплывут. Посмотри туда. Если пойдем сейчас, они нас увидят.

Пять кораблей, галер с прямыми парусами, стояли на якоре в бухте, издали они казались маленькими, безобидными. Десять шлюпок с четырьмя-шестью парами весел быстро неслись по волнам. У самого берега гребцы выпрыгнули в прибой и вытащили шлюпки на сушу. Тут же выхватили оружие и с громкими криками неукротимой разрушительной ярости принялись крушить и убивать без разбора. Потом двое с краю этой толпы, вооруженные как будто дубинками, исчезли из поля зрения ребят. Послышался треск дерева, и младший спросил:

— Зачем они это делают?

Через секунду эти двое появились снова, размахивая дубинками, превратившимися в пылающие факелы.

— Огонь, — сказал его брат. — Вот что им было нужно. Они собираются спалить город.

Из своего укрытия они не видели, что их дверь выбили и дом подожгли, но слышали вопли, видели дым, ощущали запах гари. Младший заплакал.

— Перестань, — прошептал ему брат, — пока тебя никто не услышал.

Мальчик с трудом унял плач.

— Что это? — спросил он, указывая на корабли, стоящие на глубоководье.

— Да это же их галеры, — раздраженно ответил его брат.

— Нет, вон та, маленькая. — Младший указал на воду прямо перед ними.

Там подпрыгивала в становящейся все более бурной воде крохотная шлюпка, в ней едва умещались два человека. Один из них греб, другой сидел на корме.

— Там есть еще кто-то, — сказал старший.

— Нет. — У младшего глаза были более острыми. — Тот, что на корме, держит в руках сверток. С чем-то большим.

Ветер внезапно усилился и погнал суденышко к гавани Сант-Фелиу-де-Гиксолс. Мальчики видели, что гребец старается управлять его движением, с силой налегая на левое весло, чтобы уравновешивать силу ветра, пытаясь направить крохотную шлюпку к ним. Потом большая волна подняла ее и опустила, при этом внутрь попало много воды. С этим грузом и командой из двух человек шлюпка неуклюже двигалась, погрузясь почти до бортов. При каждом гребке через планширы захлестывала вода.

Затем сильный порыв ветра ударил в левый борт крохотного суденышка. В этот же миг по корме пришелся удар большой волны, и гребец сильно загреб левым веслом.

— Тонет, — сказал старший.

Шлюпка исчезла из виду. Вскоре она снова появилась на поверхности, опрокинутая, людей нигде не было видно. Потом налетела на песчаную отмель и превратилась в обломки.

— Вон за ту доску кто-то держится, — сказал младший.

— Да, верно, — подтвердил старший.

Об отмель разбилась громадная волна, подняла человека с доской и швырнула их на мокрый песок там, где земля соприкасалась с морем.

— Пойдем посмотрим, что произошло, — предложил младший брат.

— Ты спятил, — ответил старший. — Вон, посмотри на них. Они спускаются к шлюпкам, добычи у них мало. Тут же нас схватят. Хочешь, чтобы тебя увезли в Геную или Венецию, может даже в Египет, и продали? Мы больше никогда не увидимся. Жди и не шевелись.


Мальчики ждали, пока последняя шлюпка не оказалась на полпути к кораблям.

— Ну вот, — сказал старший. — Как только эта шлюпка отплывет так далеко, что нас станет не видно…

— А когда это будет? — спросил младший.

— Когда ты перестанешь их видеть. Когда они превратятся в плывущую к кораблям черную точку.

Младший молча следил за движением последней шлюпки.

— Ну все, — сказал он. — Я не вижу там людей.

Оба мальчика очень осторожно пошли по песку к остаткам разбитой маленькой шлюпки и мокрому человеку;

— Сеньор, — сказал старший. — Слышите меня? Вы живы?

Человек лежал животом на песке, голова его была повернута к морю, рука лежала на обломке шлюпки, который, очевидно, вынес его так далеко. К плечу лежавшего был привязан небольшой сверток. Он не пошевелился и не ответил.

Старший осторожно толкнул его босой ногой. Это, как и слова, не вызвало никакой реакции.

— Что с ним? — спросил младший.

— Он мертв, — ответил старший. — По-моему. Нужно пойти, сказать кому-нибудь о нем.


В то утро несколькими часами ранее трое людей ехали умеренным шагом верхом на мулах, время от времени вступая в бессвязный разговор.

— Ты ехал в Жирону этой дорогой? — безнадежным тоном спросил серьезного вида молодой человек. Его просили быть любезным к спутнику, но, видимо, возможности дружелюбного разговора с неотвечающим чужаком были давно исчерпаны. Молчание становилось гнетущим.

Чужак, оглядел окружающую местность.

— Ландшафт кажется незнакомым, — ответил он отрывисто. Это был худощавый, безусый парень, почти мальчишка, казалось, он воплощал собой всю капризную надутость, зачастую присущую людям в этом возрасте, У него были вьющиеся рыжеватые, непослушные волосы. Он раздражал спутника тем, что постоянно отбрасывал их с лица с девичьей застенчивостью. — Но тогда шел дождь. В солнечную погоду все выглядит иначе.

— Как ты добирался от Севильи? — спросил серьезный молодой человек по имени Даниель. Парень посмотрел на него так, словно он был судьей, допрашивающим его по подозрению в отвратительном преступлении. — По суше? Морем? — добавил Даниель.

— Морем, — поспешно ответил парень. — Говорят, путешествие по суше утомительное и не совсем безопасное.

— Много времени у тебя занял путь? Морской?

— До Барселоны? Плавание заняло… Что это? — неожиданно спросил он, указав вперед.

— Запряженная волами повозка, — ответил Даниель. — Неужели никогда их не видел?

Но Рувим, очевидно, счел, что этот вопрос не заслуживает ответа, и снова погрузился в молчание.

— Зачем вы едете в этот порт? — спросил он после долгой паузы, видимо, поняв, что ведет себя невежливо.

— Еду по поручению своего дяди Эфраима, — ответил Даниель. — Перчаточника. Его торговый агент в Сант-Фелиу-де-Гиксолс получил товар, дядя хочет, чтобы я на него посмотрел. Не особенно интересная причина, если ты не перчаточник, как я.

Рувим снова принялся рассматривать окрестности.

— Что привело тебя в Жирону? — спросил Даниель, мысленно поклявшись, что это будет последней попыткой завязать разговор. — Путь далекий, не так ли?

— Да, — ответил Рувим и после зловещей паузы продолжал: — Моя мать двоюродная сестра Мордехая. Их отцы были братьями. Мать вышла замуж в Севилье, но, когда отец умер, мы переехали к бабушке на Мальорку. Мать уговорила меня посетить родственника в Жироне. Видимо, питала надежду, что я останусь там и обучусь какой-то специальности.

— У тебя нет профессии? — с удивлением спросил Даниель.

— Профессии? — задумчиво переспросил Рувим. — Нет. Меня готовили в ученые, но отец решил, что мне нужно войти в его дело…

— Какое?

Рувим снова сделал паузу.

— Он был торговым агентом, — ответил он, — как тот человек, к которому мы едем. Через Севилью ведется большая торговля.

— Я почти ничего не знаю о ней, — признался Даниель.

— Это приятный город, — уклончиво сказал Рувим. — Дел там много. — Утер лоб рукавом камзола и взглянул на небо. — Очень уж жарко сегодня.

— Но ты должен бы привыкнуть к жаре, — сказал Даниель. — Раз родом из Севильи.

— Конечно, — ответил парень. — Но воздух здесь неподвижен, — раздраженно добавил он. И словно по его требованию с юга потянул легкий ветерок. — Сколько времени займет эта дорога? Я не хочу опаздывать на судно, которое должно доставить меня домой.

— Ответственность за нашу поездку несет Аарон, — сказал Даниель с улыбкой. — Аарон, когда мы приедем?

Ехавший с ними дюжий слуга повернулся к Даниелю.

— Путь недолгий, сеньор Даниель. Даже при езде таким шагом займет от силы пять часов.

— Тогда почему не едем быстрее? — спросил Рувим.

— В Сант-Фелиу мы успеем спокойно пообедать до отплытия твоего судна, — ответил Даниель. — Дядя Эфраим сказал, что оно должно отплыть во второй половине дня. Мы успеваем, правда, Аарон?

— Вполне успеваем, сеньор Даниель. Но, пожалуй, нам придется ехать побыстрее. В воздухе пахнет дождем. Видимо, на побережье погода скверная.

— Ветер меняется, — неожиданно сказал юный Рувим. — Я это чувствую. Если не поспешим, судно может отплыть рано, без меня.

— Вам еще рано чувствовать погоду костями, — со смехом сказал Аарон. — Но посмотрите на эти деревья, сеньор Даниель. Юный сеньор Рувим прав. Ветер переменился.


И в этот самый утренний час епископ Жироны Беренгер де Круильес вошел в большой зал бенедектинского монастыря в Сант-Фелиу-де-Гиксолс. Он дрожал. Солнце скрылось за густыми черными тучами; в зале было холодно. Колокола к заутрене, казалось, все еще звонили в его голове, и звон отражался от сводчатого потолка; он замигал и сел во главе длинного стола. Его темная полированная поверхность блестела словно холодный, влажный мрамор, и он закрыл глаза, будто это могло стать преградой холоду. Секретарь Беренгера отец Бернат и исповедник отец Франсеск сели по обе стороны от него; за ними сели Франсеск Поу, настоятель монастыря, и четверо монахов. У всех был вид людей, готовых часами сидеть и отстаивать свои точки зрения.

— Положение невозможное, ваше преосвященство, — сказал настоятель, решив нанести первый удар. — Мы не можем сделать этого.

— Отец, его величество выразил большую озабоченность из-за нападений на города вдоль этого побережья, — твердо сказал Беренгер. Голос его был хриплым, и говорил он негромко, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — В частности, на Сант-Фелиу-де-Гиксолс и Паламос, — добавил он. — В обоих городах больше судов и других соблазнов, чем укреплений для их защиты.

— Мы знаем об этом, ваше преосвященство, сказал настоятель, — но…

— Эти города так же не защищены от нападений врагов короны, как во времена нашего благородного повелителя, короля Педро Великолепного, когда французы самым жестоким образом уничтожили город и большинство его жителей.

— Ваше преосвященство, мы не забудем этих событий. Они сильно отразились на наших предшественниках.

— Поэтому, — продолжал епископ, пропустив слова настоятеля мимо ушей, — генуэзцы, пираты и прочие, кому хочется поживиться нашим богатством и нашими людьми, могут делать это беспрепятственно. Дальше так продолжаться не может.

Беренгер вздрогнул и потер руки в тщетной попытке согреться.

Отец Бернат подозвал слугу и что-то негромко ему сказал.

Настоятель покачал головой, в согласии или в расстройстве, понять было трудно.

— Ваше преосвященство, у этих городов нет средств для строительства мощных укреплений. Собственно говоря, город Сант-Фелиу сейчас не может даже выплатить положенную нам ренту. Нет нужды напоминать вам, что ответственность за безопасность города лежит на Жироне точно так же, как на монастыре или городе. Требования его величества ставят нас в очень трудное положение.

— Почему? — спросил епископ.

— Ваше преосвященство, вы не получили моих писем? — спросил настоятель.

— Получил, — ответил Беренгер. — Однако не все объяснения меня устраивают. Скажите откровенно, почему финансовых средств такого явно оживленного, процветающего города недостаточно, чтобы выплатить ежегодную ренту монастырю, у которого из-за этого нет средств, чтобы помочь защитить побережье от набегов?

— Причины очень давние. Одни честные, другие, видимо, связаны с алчностью людей, — ответил со вздохом настоятель. Собрал лежавшие перед ним документы и начал подробно объяснять, в чем заключаются эти причины. Беренгер, глядя на крепкого настоятеля, заметил, что его взгляд обращен куда-то на сводчатый потолок, и понял, что он готов, если будет нужно, говорить до ночи.

Слуга поставил перед Беренгером горячее вино с пряностями. Епископ крепко обхватил серебряный кубок, пытаясь согреть руки, потом отпил глоток, чтобы прогнать неприятное ощущение в горле.

Голос бенедиктинца вздымался и понижался бессмысленными волнами, но Беренгер почти не разбирал слов. Ему хотелось только покинуть этот холодный, гулкий зал и ехать в Ла Бисбаль, там у него в резиденции была своя комната. Ла Бисбаль. Это недалеко отсюда. Мысли его обратились туда. В Ла Бисбале он будет в нескольких милях от замка в Круильесе, где у него прошли самые счастливые минуты детства. В Круильесе он сможет съежиться у пылающего огня, завернуться в теплые меховые одеяла в увешанной гобеленами комнате с плотно закрытой дверью.

— Ваше преосвященство не видит положения, в котором мы находимся? — спросил настоятель.

Когда Беренгер наконец понял, что эти слова обращены к нему, ему пришло в голову, что настоятель произнес их не единожды. И что он порозовел от гнева. Епископ беспомощно повернулся к отцу Бернату, тот побледнел, потом быстро достал из кожаной сумки несколько бумаг и положил перед бенедиктинцем.

— Его преосвященство составил несколько предложений, которые, по его мнению, могут уменьшить ваши трудности, сеньор, — негромко сказал секретарь настоятелю. — Пожалуй, я могу оставить их вам, чтобы вы ознакомились с ними на досуге до того, как мы продолжим обсуждение этой темы. И, пожалуй, если его преосвященство не возражает, сказал он, обеспокоенно взглянув на епископа, — я мог бы коснуться нескольких менее значительных проблем, в которых помощь и мудрый совет настоятеля были бы очень ценны.

Беренгер горбился над кубком, вдыхая запах пряностей из горячего вина, а тем временем отец Бернат умело и безжалостно разбирался с делом, ради которого он приехал в монастырь.

Не успел настоятель поднять многих вопросов, заготовленных к этой встрече, как Беренгер поднялся, опираясь обеими руками о край стола.

— Достойный отец, — обратился он к настоятелю. — Боюсь, мы должны извиниться. Нам нужно трогаться в путь как можно быстрее. Если будете добры прислать мне тот внушительный перечень, который лежит перед вами, все, что в нем есть, будет рассмотрено. Бернат, Франсеск, мы немедленно уезжаем. Пошевеливайтесь. Пошлите за моим теплым плащом, за моей лошадью и готовьтесь сами. Все остальное можно будет прислать попозже.

Монастырь внезапно пришел в смятение.

— Ваше преосвященство, — негромко спросил отец Франсеск, — что вас беспокоит?

— У меня начинается жар, и я должен уехать, пока еще могу держаться в седле, — хрипло ответил епископ. Повернулся и пошел к двери, стараясь ступать как можно тверже. — Пошлите за моим врачом, пусть приезжает в замок в Круильесе, и немедленно едем, — прошептал он. — Я отказываюсь кончать свои дни, дрожа в этом холодном, продуваемом сквозняками месте.

Через несколько минут епископ, его личный слуга, двое священников и четверо стражников выехали на холодный, меняющийся, тревожный ветер, предвещающий грозу.

Они проехали треть пути, когда колокола зазвонили к обедне. Беренгер, по натуре смелый, отважный наездник, сутулился, предоставив лошади идти каким угодно аллюром. По бокам епископа ехали двое стражников, то и дело беспокойно поглядывая на него. Когда дорога повернула в противоположную от моря сторону, на маленькую процессию легко упали первые капли дождя.


Спустя час Даниель, Рувим и Аарон въехали в город Сант-Фелиу-де-Гиксолс.

— У сеньора Антони, торгового агента, дом на этой улице, — сказал Аарон. — Склад находится прямо за домом. Я доставлю вас сперва к нему, так как везу для него письма и деловые бумаги. Он сможет сказать вам о судах, отплывающих на Мальорку.

— Где будем обедать? — спросил Рувим.

— У сеньора Бенхуа. Вам будет у него очень уютно, сеньор Даниель, — сказал Аарон.

— Он что, богач, раз нам будет у него так уютно? — спросил Рувим с большим интересом, чем до сих пор выказывал по пути.

— Нет, — ответил Аарон, бросив неодобрительный взгляд на парня. Отношение слуги Мордехая к родственнику своего хозяина очень позабавило Даниеля. Наверняка тут была какая-то история. — Но он добрый, гостеприимный человек.

Аарон спешился, отвязал седельные сумки и пошел с ними к воротам сеньора Антони.

Когда служанка проводила их в коридор, сеньор Антони стоял в дверном проеме своего кабинета, заполняя его. Он шагнул навстречу гостям, рослый, крепко сложенный, с выгоревшими каштановыми волосами и загорелой, как у моряка, кожей.

— Аарон, — сказал сеньор Антони, — я очень рад тебя видеть. А кто это с тобой?

— Я Даниель, племянник Эфраима, перчаточника из Жироны, — ответил Даниель, шагнув с поклоном вперед. — Дядя очень занят и отправил меня взглянуть на новые товары, о которых вы его известили.

— Добро пожаловать, Даниель, — сказал Антони. — Твой дядя высоко о тебе отзывался. А этот молодой человек?

— Это Рувим, родственник сапожника Мордехая, — ответил Даниель. — Нам посчастливилось путешествовать в его обществе.

— Я привез письма от сеньора Мордехая, — сказал слуга. — В них он излагает свои потребности и представляет юного сеньора.

— Спасибо, Аарон. Вы приехали в превосходное время. Надеюсь, пообедаете со мной? Кухарка приготовила обильный обед, уверен, вы найдете на столе то, что вам понравится.

— Но ведь нас ждут у сеньора Бенхуа, — сказал Даниель.

— Сейчас идет дождь, и сеньор Бенхуа сидит у огня с температурой. Я отправлю сообщение, что вы обедаете у меня.

— Спасибо, — сказал Даниель.

— Отлично. Теперь предлагаю вам смыть дорожную пыль и слегка подкрепиться, пока я читаю письма. Потом отправимся на склад ознакомиться с тем, что прибыло.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Из-за большой любви моя жизнь в опасности.

— И как думаешь, в чем причина ее болезни? — спросил врач Исаак удочери. Они неторопливо шли к дому по улицам жиронского гетто. Его рука легко лежала на ее плече, хотя в столь знакомом окружении в поводыре он, собственно, не нуждался.

— Причина? — переспросила Ракель, его дочь. — Не лучше ли при таком заболевании лечить симптомы, не заботясь о причинах?

— Ты отлично используешь для возражения мой совет, — со смехом сказал ее отец. — Но это не значит, что причина не должна интересовать нас, и поскольку возраст Рехины ближе к твоему, чем к моему, для меня важно твое понимание сути дела.

— Папа, тут нечего понимать, — сказала Ракель. — Она чуть ли не с детства была влюблена в юного Марка, а теперь он бросил ее. Рехина в отчаянии, папа, и ей все равно, будет она жить или умрет. — Потянула ворота их дома и обнаружила, что они заперты. — Если Ибрагим упорно запирает ворота, когда мы уходим, мне бы хотелось, чтобы он оставался где-то поблизости, чтобы открыть их, — раздраженно сказала она. — Ибрагим! Открой!

— И что является лекарством? — спросил Исаак, когда привратник и слуга Ибрагим подошел и неторопливо отодвинул засов и отпер замок.

Октябрьское солнце лило во двор последнее тепло, словно отрицая существование близящейся зимы. Обеденный стол стоял в солнечном углу, и семья уже собралась вокруг него.

— Сеньор Исаак, хозяйка ждет обеда, — укоризненно сказал Ибрагим.

— Мама, так рано? — спросила Ракель.

— Ерунда, — сказала Юдифь. — Мы наслаждаемся солнцем, пока оно светит. Сеньора Дольса говорит, что скоро будет гроза.

— Думаю, Ибрагим имеет в виду, что мы отрываем его от обеда, — сухо сказал Исаак. — Он может идти. Но что ты предлагаешь? — обратился он к дочери.

— Нужно заставить ее поесть и чего-нибудь выпить, чтобы она почувствовала себя лучше, а потом убедить ее, что в семнадцать лет она все еще может ожидать счастливой, приятной жизни.

— Как ты предлагаешь это сделать? — спросил Исаак, когда они сели за стол. — Ее родные не добились успеха. Как можем мы, значащие в ее жизни гораздо меньше, сильнее повлиять на нее?

— Я сказала ей, что в жизни есть и другие вещи, кроме любви, — ответила Ракель. — Хотя любовь важна.

— Знаешь, дорогая, — сказал ее отец, обратив к ней лицо с незрячими глазами, словно надеясь увидеть дочь снова, — я сомневаюсь, что ты права. Если у тебя есть средства к существованию, пусть даже самому бедному, все остальное вопрос того, что ты любишь.

— Папа, ты имеешь в виду — кого?

— Нет. Мужчина — или женщина — может любить семью, любовника или любовницу, свою религию, страну, деньги или даже еду и вино. Лиши человека предмета или предметов его любви, и он впадет в отчаяние. А любовь, как и многие травы, может питать нас и давать нам здоровье, но может и отравлять. Когда она отравляет, нужно искать ее противоположность и использовать как припарку, чтобы вывести яд.

— Ненависть? Ты говоришь, что мы должны заставить ее ненавидеть Марка? Папа, это невозможно. Нужно искать какое-то лекарство.

— Об этом мы и говорим, — мягко сказал Исаак.

— Но ты говорил о припарках, — сказала Ракель.

За столом кроме них было еще четверо. Юдифь, жена Исаака, их восьмилетние близнецы, Натан и Мириам, и Юсуф, двенадцатилетний мальчик-мусульманин, получивший от короля разрешение жить в этой семье.

— Кому нужна припарка? — спросила Юдифь. — Дочери Ромеу?

— Пока что нет, мама, — ответила Ракель.

— А как себя чувствует Рехина? — спросила Юдифь. — Это печальная история юного Марка стала причиной болезни, так ведь? Родители не должны были позволять ей влюбляться в таком возрасте.

— Но, мама, как они могли помешать ей? — спросила Ракель.

— Могли бы найти какой-то способ. Но теперь, когда война окончена, Марк наверняка вернется. Не может ведь он вечно вести солдатскую жизнь.

— Она получила сообщение от кастеляна, — сказала Ракель. — Помнишь его? Он был командиром Марка на Сардинии, и его вернули домой, когда он заболел лихорадкой.

— Может, я утратила талию, но ума еще не лишилась, — сказала Юдифь. — Помню, конечно.

— Так вот, когда кастелян стал поправляться, он отправил бедной Рехине сообщение, что ее Марк, вместо того чтобы вернуться вместе с товарищами, вступил в альмогаверский полк и отправился в Афины, или какое-то подобное место. Он хочет стать богатым и думает, что ради этого стоит рисковать жизнью. Кроме того, кастелян сказал, что солдатская жизнь ему по душе.

— Это не особенно обнадеживающе, — заметила Юдифь. — Насколько я понимаю, Марк беден, и хотя у Рехины приличное приданое, женившись на ней, он не разбогатеет.

— Мама, она все время плачет, — сказала Ракель, — и отказывается есть. Клянется, что хочет умереть или надеть солдатский мундир и отправиться к нему.

— По-моему, это почти одно и то же, — сказала Юдифь. — Что за мысль для приличной девушки с приданым!

— Ее отец думает так же, — сказал Исаак. — Ромеу сказал, что в жизни не слышал ничего столь безрассудного.

— Но послушай, Исаак, — заговорила Юдифь. — По-моему, ты придаешь слишком большое значение ее горю. В этом возрасте все беды, даже крохотные, представляют собой горы, которые нужно перевалить. Подожди недельку-другую, и она станет прежней.

— Да, — сказал Юсуф. Мальчик учился искусству врачевания у Исаака, а фехтования и верховой езды у капитана стражи епископа. Совсем недавно епископ добавил к его занятиям философию, и дважды в неделю он сидел в соборе с тем или иным священником, читал отрывки из трудов Августина, Иеронима или Григория Нисского, в зависимости от вкусов и познаний того или иного наставника. — Философы учат нас, что никакая женщина не может долго держаться одной мысли.

— Когда ты стал знатоком женщин, Юсуф? — язвительно спросила Ракель. — Тот же вопрос я могла бы задать твоим философам. О каких философах ты говоришь и какие доводы они приводят?

— Что такое философ? — спросила восьмилетняя Мириам.

— Я тоже женщина, — возбужденно заговорила Ракель. — И думаю, держусь многих мыслей и принципов, сколько помню себя. И знаю больше, что значит быть помолвленной, чем ты, Юсуф. Я видела Рехину, разговаривала с ней, она в полном отчаянии. На ее месте и я была бы.

— Но ты и Рехина совершенно разные, — сказал Исаак. — Насколько могут быть разными две молодые женщины. А теперь, если извините меня, пойду, умоюсь и приготовлюсь к обеду.

— Рехина избавится от отчаяния и горя, — сказала Юдифь, — как только появится кто-то другой.

— Мама, — сказала Ракель, — это жестоко. Она действительно страдает.

— Конечно, страдает. Я только говорю, что это пройдет. — Юдифь умолкла, глядя, как муж идет по двору и открывает дверь в свой кабинет. Когда дверь закрылась, снова повернулась к дочери: — Ракель, пока отца нет, хочу кое о чем тебя попросить.

— О чем, мама?

— Отложи свое бракосочетание еще на несколько месяцев. Когда раввин вернется со встречи в Барселоне, у нас наверняка будет холодная, дождливая погода. Пожалуйста, ради отца останься здесь и помоги ему справляться с серьезными зимними болезнями.

Ракель с напряженным от гнева и удивления лицом воззрилась на мать.

— Мама, не могу, — сказала она наконец. — Я и так уже ждала очень долго. И Даниель выйдет из себя. Что я ему скажу? Какую отговорку придумаешь на сей раз?

— Скажи ему правду, — ответила Юдифь. — Если он такой хороший, как мы считаем, то поймет. Только отцу ни слова.

Исаак снова прошел по двору, бесшумно ступая по камням, и сел в наступившем молчании. Ракель мятежно уставилась в свою пустую тарелку. Юдифь рассеянно смотрела на Мириам и Натана, которые смеялись, ведя какую-то игру, и не обращали внимания на разногласия взрослых.

— Любимая, ты потеряла аппетит, как бедная маленькая Рехина? — спросил Исаак. — Но определенно по другой причине.

— Обед еще не на столе, — испуганно сказала Юдифь. — О чем я только думала? — добавила она и поспешила на кухню посмотреть, что там делается.

— Ракель, — негромко заговорил ее отец, — когда состоится твое бракосочетание, сможешь ты остаться дома, пока у матери не родится ребенок? Она более усталая, чем готова признать. Я слышу это в ее голосе и вижу по походке; они не такие легкие, уверенные, как должны быть.

— Но, папа, мы нашли Хасинту в помощь Наоми, она может справляться на кухне со столькими делами, что маме незачем беспокоиться о них. Неужели не понимаешь, как все изменилось с появлением этой девочки?

— Дорогая моя, твоя мама всегда будет беспокоиться, — сказал Исаак. — Это у нее в натуре.

— И она сейчас беременна. Естественно, устает и медленнее ходит.

— Это было не так, когда она носила близнецов.

Терпя поражение, Ракель смирилась с ним.

— Пожалуй, будет лучше, если мы поженимся весной, — сказала она со вздохом.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Море закипит, как чугунок в печи.

Торговый агент отодвинул остатки превосходной, фаршированной травами и рисом рыбы, которой они обедали. Служанка поставила на стол большую чашу с сушеными фруктами и орехами, затем вышла.

— Сеньор Эфраим здоров? — спросил Антони. — Не в его духе упускать возможность приехать сюда, осмотреть наши товары. И узнать последние новости и слухи.

— Совершенно здоров, — ответил Даниель. — Но говорит, слишком занят, чтобы уезжать. Я не верю ему. Думаю, в том, что он остался дома, моя вина.

— Как такое может быть?

— Это долгая история.

— После обеда самое лучшее время слушать долгую историю, — сказал Антони. — Если она окажется слишком уж утомительной, ее можно сочетать с послеполуденным сном.

— Постараюсь не затягивать ее, — со смехом сказал Даниель. — В прошлом месяце я должен был жениться на самой умной и красивой девушке во всей Каталонии. Ее зовут Ракель, она дочь весьма уважаемого и известного врача Исаака.

— Я слышал о нем, — сказал Антони. — Ее отец — тот слепой врач, который вылечил юного герцога Жироны, так ведь?

— Да, и по причине его слепоты дочь, почти столь же знающая, как он, помогает ему. К несчастью для меня, незадолго до того, как мы должны были сочетаться браком, сеньора Исаака позвал на помощь его друг с севера, и ему пришлось взять с собой дочь. Она только недавно вернулась и попросила несколько недель для приготовлений к свадьбе.

— Я могу понять ее соображения, — сказал Антони. — И вместо желанного бракосочетания вам пришлось ехать в наш прекрасный порт Сант-Фелиу-де-Гиксолс посмотреть, что привлечет ваше внимание среди диковинок в моем складе.

— Пришлось, и я очень этим доволен. Меня особенно заинтересовали редкие краски и бусинки. О таких не слышали в нашем городе.

— И нигде в этой части мира, — с удовлетворением сказал Антони. — Они прибыли из одного порта на Черном море.

— Недавно у нас возникла большая нужда в новых или необычных мехах для отделки. Дядя очень расстроится, что не поехал со мной, когда узнает о кожах, которые вы привезли. Но, видимо, это испортило бы предлог отправить меня сюда.

— Это наказание он несет за чрезмерную щепетильность, — сказал Антони. — И любезность. Но скажите, откуда вы появились, юный сеньор, — продолжал он, обращаясь к Рувиму.

Рувим слегка покраснел при неожиданном оскорблении и повернулся к хозяину дома.

— Откуда появился, сеньор?

— Мордехай сказал, что вы сын его двоюродной сестры Фанеты и это был ваш первый визит в Жирону, — сказал Антони. — Похоже, непродолжительный.

— Недельный, — сказал Рувим. — Я родился и вырос в Севилье, но теперь мы живем вместе с бабушкой на Мальорке. И сегодня, если ничего не случится, сяду на судно и отправлюсь в обратный путь.

— Так, — сказал Антони. — С кем вы плывете?

— На маленьком суденышке, о котором вы вряд ли слышали, — ответил Рувим. — Бабушка знает капитана. Но сеньор Мордехай сказал, что если оно не придет, на всем побережье никто не знает больше вас о судоходстве, сеньор Антони. Мне придется полагаться на ваш добрый совет.

— Вы получите любой, какой я смогу дать, — сказал Антони, глядя на него с возрастающим интересом.

— Я совершил это путешествие, — сказал Рувим, — ради матери. Она очень хотела, чтобы я познакомился с ее родными.

— И каково ваше впечатление о восточных родственниках? — спросил Антони.

— При знакомстве с сеньором Мордехаем я очень удивился. Думал, он простой сапожник, и узнал, что это очень богатый, уважаемый человек. Я чувствовал себя очень неловко, боялся, как бы он не подумал, что я приехал ради выгоды, но он был очень гостеприимен и любезен со мной.

Пока Рувим говорил, Антони не сводил с него изучающего взгляда, словно перед ним был сомнительный товар, покупку которого он обдумывал.

— Когда вы с матерью перебрались на Мальорку?

— Почти три года назад, — ответил парень.

— Знаете, — сказал Антони, — если б не сказали мне, что вы из Севильи, я бы подумал, что вы провели всю жизнь на островах.

— Что вы имеете в виду? — спросил Рувим с недоуменным видом.

— На Мальорке у меня много друзей и знакомых, — ответил Антони. — Есть и родственники. Вы уже говорите как настоящий островитянин.

— Спасибо, — сказал Рувим. — Но только боюсь, что больше не смогу говорить как севильец.

— Здесь у вас не будет в этом нужды, — сказал Антони, недоброжелательно подмигнув Даниелю.

— Не знаю, — застенчиво сказал Рувим.

Что-то ударилось с громким стуком и прекратило этот допрос.

— Что это? — спросил Даниель.

— Видимо, ветер, — ответил Антони. — Это он поднимает стук. Думаю, будет гроза.


Девочка-служанка подала на стол блюдо мелкой жареной рыбы, жирную обжаренную тушеную утку в соусе из горьких апельсинов и сушеных абрикосов, рис и чечевицу.

— Чувствую запах чего-то очень вкусного, — сказал Исаак. — Хасинта, что ты принесла нам?

— Жареную рыбу, утку и рис, сеньор, — ответила девочка.

— И Хасинта сама приготовила соус для утки, — сказала Юдифь о служанке, которую муж недавно привез из Перпиньяна. — Она уже хорошая маленькая кухарка. Я должна…

Продолжать Юдифи помешал громкий звон колокола у ворот. Натан посмотрел в ту сторону.

— Папа, — сказал он, — похоже, это солдат.

Встревоженная Ракель встала и пошла к воротам.

— Папа, это один из стражников епископа.

— Что понадобилось этому человеку? — спросила Юдифь. — Неужели тебя необходимо каждый день тревожить во время обеда?

— Не каждый день, любимая, — сказал Исаак. — Я узнаю, что ему нужно.

Ракель открыла ворота и впустила молодого, смущенного стражника. Он поклонился всем, пробормотал извинение и пустился в долгий, негромкий разговор с врачом.

Исаак вновь повернулся к членам семьи.

— Дорогие мои, я получил срочный вызов от его преосвященства. Он очень нездоров, я должен как можно скорее приехать к нему в замок в Круильес. Однако наш посланец ничего не ел с раннего утра. Думаю, еды на кухне достаточно…

— Конечно, — сказала Юдифь. — Хасинта, принеси тарелку стражнику.

— Ракель, Юсуф, как только поедите, соберите то, что мне нужно взять с собой.

— Соберем сейчас, папа, — сказала девушка, — поедим потом. Пошли, Юсуф.

Юсуф схватил кусок хлеба, обмакнул его в соус, затолкал в рот и последовал за Ракелью в кабинет.

— Кого берешь с собой? — спросила Юдифь.

— Его преосвященство прислал стражника, чтобы сопровождать меня, — ответил ее муж.

— Ерунда, — сказала Юдифь. — Тебе нужно взять и Юсуфа.

— Если брать с собой кого-то еще, я лучше отправлюсь с Ракелью, — резко сказал Исаак. — Его преосвященство очень болен.

— Тогда возьми обоих. Но Ракель нужно будет взять с собой Лию.

Через четверть часа стражник покончил с торопливой едой и отправился в конюшню епископа привести мулов для Исаака и его помощников. Остальные поели, собрали то, что понадобится, и когда стражник вернулся с тремя мулами и кобылой Юсуфа, были готовы сесть в седла. Когда выехали, на головы им упали с хмурого неба первые капли дождя.


Они поехали шагом, так как мула, на котором сидел Исаак, приходилось вести в поводу.

— Папа, небо совершенно черное, — сказала Ракель. — Боюсь, нас застигнет гроза.

— Тогда почему едем так медленно? — спросил врач.

— Сеньор, я не хотел бы, чтобы вы оказались в опасности быть сброшенным, — сказал, покраснев от смущения, стражник. — Можете ехать быстрее? Это было бы очень кстати.

— Могу попытаться. И если свалюсь с этого послушного животного, думаю, в худшем случае, измажусь в грязи. А мы в любом случае измажемся.

— Тогда я возьму повод, — сказал Юсуф со всей уверенностью двенадцатилетнего. — Я знаю свою лошадь лучше, чем вы этого мула.

Поскольку так оно и было, возражений не последовало; Юсуф взял повод и пустил лошадь быстрой рысью. Мул сперва заартачился, потом прибавил шагу и пошел вровень с гнедой кобылой.

Несмотря на мелкий дождик, дорога все еще была сухой.

— Нужно сохранять этот аллюр, пока сможем, — сказал стражник. — Впереди сильный дождь, дороги там раскиснут, а когда стемнеет, по такой погоде ни люди, ни животные не смогут ничего видеть.

— Разве нельзя будет остановиться, если дорога станет слишком скверной? — спросила Ракель.

— Прошу вас, сеньора, нет. Его преосвященство был очень плох, когда выезжал из Сант-Фелиу, а после езды до замка ему могло стать только хуже, — произнес перепуганный стражник. — Что я смогу сказать, если приедем слишком поздно, чтобы помочь?

— Мы не будем останавливаться, — произнес Исаак.


Дорога шла по равнине реки Тер, огибая холмы и горы по их правую сторону. Дождь был прерывистым, мелким, с порывами ветра, но особого беспокойства не причинял. Однако впереди виднелись густые черные тучи. Юсуф что-то сказал своему учителю и покровителю, потом предупреждающе дернул повод и перевел кобылу в легкий галоп.

Лия, служанка Ракели, негромко вскрикнула, когда ее мул тоже пошел галопом. Побледнев от ужаса, она сосредоточилась на том, чтобы изо всех сил удерживаться в седле. Ракель поравнялась с ней без труда, и вся группа сохраняла этот аллюр на протяжении нескольких миль. Все это время вдали рокотал гром, в небе время от времени полыхали молнии.

Дорога пошла на подъем, огибая гору, дождь стал лить непрерывно, и мулы замедлили шаг. Они пошатывались и с трудом поднимались по скользкой дороге, двигаясь все медленнее и медленнее. Стражник оглянулся на тех, кто следовал за ним, и жестом велел подъехать к купе деревьев возле дороги.

— Думаю, нужно дать животным немного отдохнуть, — сказал он. — Когда они немного остынут, впереди будет ручей.

— Моя кобыла может скакать часами, — проговорил Юсуф.

— Не сомневаюсь, юный сеньор, — сказал стражник, бросил на него свирепый взгляд и указал подбородком на двух девушек. Подошел к слепому врачу и завел с ним серьезный разговор.

Однако стражник не позволил отдыхать животным так долго, чтобы они остыли и их усталые ноги окоченели.

— Думаю, погода будет только ухудшаться, — предположил он нервозно, так как не привык отдавать приказы кому бы то ни было, особенно более значительным людям.

— Тогда едем немедленно, — сказал Исаак.

Они тронулись умеренной рысью. Усиливавшийся ветер хлестал им в лица, дождь пошел сильнее.

— Мы выехали из-за гор, — крикнул стражник, перекрывая шум ветра. — Некоторое время дорога будет такой, — добавил он.

Лошади и мулы опустили головы и еще больше замедлили шаг. Хлещущий дождь превратил дорогу в реку предательской грязи; текший вниз по склону возле дороги ручей уже стал в три-четыре раза глубже, встретил какое-то препятствие и широко разлился.

Стражник замедлил аллюр до осторожного шага и предоставил лошади самой выбирать путь, остальные члены группы следовали за ним. Теперь каждое низкое место на дороге было заполнено водой. Где-то за тучами садилось солнце, и свет, уже тусклый, постепенно слабел, видеть дорогу впереди стало трудно. С тех пор как они встретили на дороге еще одного путника, прошло долгое время. Даже курьеры и другие люди со срочными делами где-то остановились, пережидая грозу.

Ракель начала думать, не погибнут ли они, если гроза усилится, и стоит ли этот риск для пятерых возможности спасти епископа, состояние которого, должно быть, очень серьезное. Ей хотелось поговорить с отцом, но ехать бок о бок в таких условиях казалось безрассудством. Лучше было позволить мулу самому выбирать дорогу, чем править им.


Когда они подъехали к дороге на Круильес, было уже темно, но дождь начал слабеть, ветер утихать. Часть воды стекала с дороги, оставляя мокрую, но почти видимую поверхность. Ракель откинула капюшон, утерла лицо и осмотрелась вокруг, ища какие-то признаки города. Но ничего не увидела. Стражник, видимо, обладавший зрением кошки или совы, упорно продолжал путь.

— Это здесь, — сказал он, указав рукой.

Ракель посмотрела в ту сторону и разглядела холм, одиноко высящийся на равнине. Дорога вилась самым легким маршрутом по крутому склону. Вода все еще бежала по колеям, но животные сами выбирали путь, медленно поднимаясь и время от времени спотыкаясь в темноте.

— Нам наверняка нужно идти пешком, — сказал Исаак.

— Они поднимутся на холм увереннее, чем мы, нагружены они не тяжело, — твердо сказал стражник, не добавив, что не позволит им терять время на то, чтобы спешиваться и идти.


Замок стоял на самой вершине холма, его хорошо сложенная башня едва виднелась на фоне ночного неба. Дома, образующие небольшой городок, теснились вокруг замка в форме подковы, толстые городские стены служили защитой замку и горожанам. Стражник крикнул, когда они приблизились к наружным воротам, и кто-то тут же стал их открывать. Вспыхнули факелы, освещая приехавшим путь по короткой улице, ведшей на площадь перед замком. Когда они подъехали, двор был залит светом и оглашался голосами.

Ворота были раскрыты во всю ширь. Когда Ракель приготовилась спешиться, сильные руки сняли ее с мула, и она поспешила в коридор вместе с остальными.

Они были перепачканы грязью. С одежды их стекала вода, образуя лужи на каменных плитах. Они были усталыми и озябшими. Ракель огляделась и увидела, что толпа слуг глядит на нее с большим любопытством; в большой комнате со сводчатым потолком не было ни единого знакомого лица.

— Где мой пациент? — спокойно спросил Исаак.

На лестнице, ведущей в верхние комнаты, послышались легкие, быстрые шаги, появился отец Бернат, за ним через несколько секунд отец Франсеск.

— Сеньор Исаак, — сказал он, — я очень рад вас видеть. Вы очень быстро приехали.

— Как его преосвященство?

— Плох, сеньор Исаак. Очень плох. Прошу вас поторопиться. Он с утра в жару и очень скверно себя чувствует.

— Тогда зачем вы привезли его сюда? — спросил Исаак. — Вы в своем уме? По такому ветру и дождю? Стражник, которого вы послали, говорит, что он даже не был в паланкине, а ехал верхом. Это было глупо, может быть, фатально.

— Сеньор Исаак, я не мог удержать его, — заговорил Бернат надламывающимся от волнения голосом. — Он отдавал распоряжения, и они выполнялись. Не хотел нас слушать. Мы убеждали его остаться, но он настоял на немедленной поездке сюда. Потом на том, чтобы ехать в седле. «Бернат, я умираю, — сказал он, когда я пытался отговорить его, — и нигде больше не поправлюсь. Хочешь моей смерти? А если мне предстоит расстаться с жизнью, дай мне умереть там, где я родился». Я не мог отказать ему в этом, — голос Берната стал глухим от слез. — Вскоре после нашего отъезда начался дождь, и когда мы приехали, он был насквозь мокрым и озябшим. Боюсь, моя покорность его убила.

— Если позволите мне снять мокрый плащ и слегка смыть грязь, посмотрим. Будем надеяться, его состояние не так серьезно, как вы опасаетесь, — сказал врач. — Мне понадобится моя дочь. Может, кто-нибудь проводит ее в комнату, где она сможет сделать то же самое. Дорога была очень грязной.


— Скажи, что можешь, о его состоянии, — попросил Исаак Хорди, слугу епископа. Он состоял на службе у Беренгера с тех пор, как они были мальчишками, и знал своего господина лучше, чем кто бы то ни было.

— С тех пор как приехал сюда, он ничего не ел, — ответил слуга. — И сильно страдал от поноса.

— Кровавого?

— Нет.

— Что ему давали после приезда? — спросил Исаак.

— Он попросил вина с пряностями, но лишь пригубил его, — сдержанно ответил Хорди. — Кто-то послал за врачом, тот прописал припарку для горла и какое-то питье, но его преосвященство не прикоснулся к нему. Отец Бернат предложил, чтобы я постарался уложить его поудобнее и подождал вас. Я обмывал ему лицо и старался заставить его немного попить.

— Ты все правильно сделал, — сказал Исаак, когда ощупал горло и шею Беренгера, а потом приложил ухо к его груди и послушал. — Как чувствуете себя, ваше преосвященство?

— Мерзну, — ответил епископ. — Очень мерзну. Руки ледяные, ступни тоже. — Раздраженно повел головой. — Собака напугала мою лошадь, и она сбросила меня в лужу. Я мерзну.

— Давно он бредит? — спросил Исаак, снова осторожно ощупывая его горло.

— Началось еще до обедни, — ответил Хорди. — А сейчас уже, должно быть, близится вечерняя служба.

— Около шести часов, — пробормотал Исаак.

— Иногда он приходит в себя, жалуется на жажду, однако горло у него болит так, что не может глотать.

— Ракель, скажи, что видишь, — попросил ее отец.

— Папа, я вижу опухлость на шее, которую ты ощупывал. Даже при этом свете видно, что лицо у него очень серое, и таким больным я его еще не видела.

— Сыпь, пятна или язвочки, которых я не нащупал?

— Нет, папа.

— Хорошо. Что бы ты дала ему?

— Что-нибудь от жара, тошноты и боли в горле, потом горячего бульона каждые несколько минут, пока он не сможет заснуть.

— Слышал, Хорди? Бульон есть?

— Я скажу, чтобы сюда принесли котелок и поставили на огонь. И, если можно, завернутые в ткань камни для согрева ног.

— Да, конечно. Устрой его как можно удобнее. Ракель, есть здесь на каминной полке чайник с водой?

— Да, папа.

— Тогда сделай настой из большого количества ивовой коры и трав. Как только он остынет, нужно будет ввести ему в рот эту жидкость. Где Юсуф?

— Папа, я это сделаю.

— Да, дорогая моя. Знаю, что сделаешь, но ему нужно находиться здесь. Ему нужно учиться не только мастерству, но и терпению.

Пока Ракель заливала кипятком небольшой пучок трав и отставляла чашу, чтобы вода настоялась и охладилась, Исаак открыл небольшой деревянный ларец с уже приготовленными лекарствами.

— Закончила? — спросил он.

— Да, папа.

— Тогда влей в чашку по столовой ложке вина и воды, — сказал Исаак.

Девушка огляделась. Комнату освещали только одна свеча и огонь в камине. Однако на шкафу она увидела поднос с двумя кувшинами и двумя чашками. Понюхала их. Вино и вода. Налила понемногу того и другого в чашку и принесла к кровати.

— Вот, папа.

— Одну каплю, не больше, в эту смесь, — сказал ее отец, подавая взятую из ларца чашу.

Ракель капнула и взболтала ее, чтобы все смешалось. Взяв из ларца чистый лоскут, окунула его в смесь и провела им по губам пациента. Епископ коснулся его языком и содрогнулся. Девушка окунула лоскут снова и на сей раз выжала немного жидкости в его приоткрытый рот. Беренгер содрогнулся снова. Повторив это четыре раза, поднесла чашу к его губам и пустила ему в рот тоненькую струйку. Он с большим трудом попытался проглотить. Часть жидкости вытекла из уголка рта, Ракель осторожно промокнула ее. Повторила то же самое еще два раза, и чаша опустела.

— Папа, я не знаю, сколько он проглотил, — сказала она.

— Если даже не проглотил ничего, этот экстракт немного ослабит боль в горле, — сказал Исаак. — Достаточно, чтобы он смог проглотить немного другого экстракта, а потом чуточку бульона. Он может принять еще одну дозу, точно такую же, когда колокола прозвонят еще раз. Ты сухая?

— Нет, папа. Мокрая, и мне холодно.

— Иди, переоденься, выпей чего-нибудь горячего и возвращайся с Лией. Тогда я переоденусь и согреюсь. Его нельзя оставлять, пока не спадет жар. Иди быстро.

Когда Ракель пришла с недовольной Лией, Хорди вернулся с бульоном, вскипевшем на огне, нагретыми камнями для ног его преосвященства и двумя мальчиками, несшими обильный ужин — горячий суп, хлеб и холодного цыпленка — для находившихся в комнате больного. Отец Бернат распорядился развести в соседней комнате большой огонь, чтобы те, кто не сидел у ложа епископа, могли там немного отдохнуть.

Когда Исаак убедился, что все хорошо, насколько это возможно, один из мальчиков-слуг повел его в соседнюю комнату. Юсуф был уже там, грел у огня руки.

— Извините, господин, — сказал он. — Я не знал, где вы.

— А где ты был? — раздраженно спросил Исаак. — Ты приехал не знакомиться с городскими увеселениями, а помогать больному епископу.

— Господин, я смотрел за животными, — ответил Юсуф. — За моей кобылой и мулами его преосвященства. Извиняюсь, господин. Готов, если понадобится, сидеть всю ночь.

— Осторожнее, парень, а то когда-нибудь поймаю тебя на слове, — сказал Исаак. — Так ты позаботился о животных?

— Да, господин.

— Тогда переоденемся в сухое и вернемся к пациенту.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

О, смерть, это лекарство от многих болезней
И средство против несчастья.

После хлопка ставней наступила полная тишина. Все за столом Антони напряженно ждали, что последует. Потом гласом судьбы зазвонили колокола, громко, беспорядочно, заглушая обычные звуки жизни.

— Почему здесь повсюду звонят в колокола? — раздраженно спросил Рувим. — У нас такого не бывает. Должно быть, ваши церкви стремятся привлечь к себе внимание.

— Они никого не призывают к молитве, — сказал Антони. — Это набатные колокола. — Громко хлопнул в ладоши и прислушался. — Матеу, Пере, — крикнул он. — Немедленно.

Вбежал полуодетый, очевидно, разбуженный слуга.

— Ворота и двери, Матеу, — сказал Антони.

— Они заперты.

— Проверь еще раз. Все они должны быть на засовах. Пойдемте со мной, — сказал он обоим гостям.

Они побежали через заднюю часть дома, прихватив пятерых слуг, затем через маленький двор в склад.

— Все вон отсюда, — сказал Антони, — в дом.

Хозяин и слуги быстро и бережно понесли самые ценные товары из склада в подвал дома, гости слегка помогали им.

Как только с этим было покончено, слуги вновь скрылись.

— Если боитесь пиратов, — сказал Антони, — можете присоединиться к слугам в подвале. Если хотите увидеть, что они будут делать на сей раз, можете присоединиться ко мне на крыше.

— Тогда присоединимся к вам на крыше, — сказал Даниель. — Рувим, идешь?


— Что им нужно? — спросил Рувим.

— Все, что легко унести и можно продать, — ответил Антони. — Вот почему я стараюсь перенести дорогие товары из склада в дом, когда поднимается тревога. Кроме того, им нужны невольники.

— Вы очень спокойно воспринимаете это, сеньор Антони, — сказал Даниель.

— В панике нет пользы, — ответил торговый агент. — Я усердно трудился и тратил большие деньги на то, чтобы, насколько возможно, обезопасить свой дом от мародеров. Покончив с этим, поднимаюсь и наблюдаю.

Пока они разговаривали, Рувим подошел к краю крыши, присел на корточки за небольшим парапетом и стал пристально смотреть.

— Видимо, в Севилье нет пиратов, — сказал Антони, приподняв брови в насмешливом удивлении. — И выросший там молодой человек, должно быть, незнаком с ними.

— Думаю, он слышал о них на Мальорке, — сказал Даниель.

— Посмотрите на него, сеньор Даниель. Эй, Рувим! — окликнул его Антони. — Кому ты машешь? У вас эти же пираты в Севилье? Или на Мальорке?

— Он махал? — спросил Даниель.

— Как он мог махать? — ответил Антони. — Но он как будто высматривает кого-то, и я напугал его, так ведь?

Рувим подскочил и, что-то невнятно бормоча, побежал с крыши. Каблуки его сапог застучали по каменным ступеням.

— Куда ты? — крикнул Антони ему вслед. — Вы можете остаться здесь и наблюдать за этим зрелищем, — сказал он Даниелю. — Этот парень мой гость — я должен позаботиться о том, чтобы он благополучно оставался в моих стенах.

Даниель услышал, как агент позвал Матеу, перешел на другую сторону крыши и увидел, как Рувим пересек двор, открыл массивные деревянные ворота и выбежал на улицу. Следом бросились к воротам двое слуг, не для того, чтобы его вернуть, а с целью снова запереть дом. Когда Даниель перешел к ближайшему к гавани краю крыши, нападавшие подожгли два дома и волокли небольшую группу перепуганных детей к своим шлюпкам. Время от времени Даниель видел Рувима, или так ему казалось, среди немногих людей, встревоженно топтавшихся на улицах.

Меньше чем через час после первого удара колокола, пираты уже были в шлюпках, быстро гребли к своим кораблям.


Когда корабли скрылись за горизонтом, мелкий, шедший с перерывами дождь полил вовсю. Горожане, не обращая внимания на него, высыпали на улицу, чтобы оценить ущерб. Пропало несколько детей, были похищены кое-какие товары, были уничтожены два однокомнатных деревянных дома, и Рувима нигде не было. Пока соседи утешали плачущих родителей уведенных детей, Антони, Даниель и двое слуг ходили взад-вперед по улицам, разыскивая его. Одна женщина сказала, что как будто видела юного, хорошо одетого незнакомца, который бежал к прибрежной полосе в южной части города, но не была в этом уверена. Другая клялась, что видела, как пираты схватили его и повели к одной из шлюпок.

— Вы уверены? — спросил Антони. — Он не ребенок.

— То был незнакомец, — сказала женщина. — Это я знаю.

Антони раздраженно смахнул с лица дождевую воду.

— Пойдемте, сеньор Даниель, — сказал он. — Мокнуть будем напрасно.

Когда Антони свернул к своему дому, чья-то рука дернула его за рукав; он не обратил на это внимания, тогда она дернула сильнее. Двое оборванных ребятишек твердо решили привлечь его внимание.

— Сеньор Антони, — сказал старший, — на берегу лежит мертвый человек.

— Только этого мне и не хватало, — пробормотал Антони. — Родственник превосходного клиента гибнет, находясь под защитой моего дома.

— Сеньор Антони, это нельзя считать вашей виной, — сказал Даниель.

— Показать вам? — спросил старший.

— Да, малыш. Спасибо, что сообщил. Эта монетка твоя, если отведешь нас туда, где обнаружил его, и притом быстро. Здесь чертовски мокро, и как знать, может, ему еще можно оказать помощь.

Антони, Даниель и, невзирая на дождь, несколько случайных свидетелей отправились туда. Пока они с трудом шли по песчаной, каменистой земле, дождь, гонимый сильным ветром, усиливался с каждой минутой.

— Ну, где этот мертвый? — спросил Антони.

— Вон там, сеньор, — ответил старший. — Возле серой скалы.

Они шли с трудом, наклоняясь навстречу ветру и пригибая головы для защиты от хлещущего дождя.

— Ну, малыш, где он? — спросил Антони, подойдя к скале.

— Там, сеньор, — сказал мальчик, указывая пальцем. На берегу никого не было. — Он лежал вон там, сеньор.

— Тело смыло в море, — сказал один из их спутников, рыбак. — Прибой далеко захлестывает.

И указал подбородком на пропитанный морской водой песок. Прибойная волна, откатываясь, делала его поверхность волнообразной, сильный дождь выравнивал ее, потом все повторялось.

— Нет, — сказал мальчик, повысив голос, чтобы его было слышно сквозь шум ветра и прибоя. — Мы оттащили его на сухое место, чтобы этого не случилось. Смотрите. Мы оставили его вот здесь.

Сразу же за линией волны в мокром от дождя песке была вмятина. Ее окружали частично налагающиеся друг на друга следы ног, было очень похоже, что дети с трудом вытащили тело на это место и убежали.

— Скажите, — наклонившись, заговорил Антони ребятам в уши, — был он похож на родственника моего клиента? Парень среднего роста, повыше вас, но ниже меня. Со светло-рыжими волосами почти до плеч. И…

— Нет, сеньор, — ответил старший. — У него были очень длинные руки и ноги, темные волосы. И выглядел он намного старше меня.

— Ты уверен, малыш?

— Да, уверен, — твердо ответил мальчик.

Антони полез в кошелек, достал две монетки.

— Это вам, ребята, — сказал он. — Бегите домой, укройтесь от дождя. Опасности уже нет.

— Здесь нет никого, ни мертвого, ни живого, — проговорил один из пришедших. — Ну, вот что, я иду домой. Чувствуете, как здесь мокро?

— Вы правы, — сказал Антони. — Здесь, на ветру, под дождем, нам не разгадать этих загадок.

— Значит, вы тоже ничего не нашли? — спросил торговый агент, когда он и Даниель переоделись в сухое. Они снова сидели за столом, пылающий в камине огонь согревал их и разгонял сгущавшуюся темноту.

— Сеньор Антони, мы искали его повсюду, — ответил Даниель. — Еще несколько людей сказали, что как будто видели его бегущим по улицам, но они были так сосредоточены на собственной безопасности, что не уверены в этом.

— Этого следовало ожидать, — сказал Антони, доедая вкусный, горячий суп. — По-моему, он жив. Он определенно не тот человек, что умер на берегу, если только там вообще был кто-то мертвый.

— Когда был на крыше, я что-то видел на берегу, — произнес Даниель. — Похоже, человека. И кто-то склонялся над ним.

— Это могли быть те ребята, склонявшиеся над незнакомцем. Не ушел ли Рувим так поспешно, потому что увидел тело на берегу?

— Не думаю, — сказал Даниель. — На таком расстоянии я не узнал бы родного отца, тем более лежащего на песке незнакомца. Если только там кто-то лежал, — добавил он. — Может, увидел капитана судна, пришедшего за ним.

— Сегодня приходили только пиратские корабли, — сказал Антони. — Разумеется, может быть, он собирался отплыть с ними.

— С пиратами? — спросил Даниель.

— Только это невозможно, — сказал Антони. — Я ни разу не слышал о пиратах, так тщательно планирующих набеги, чтобы можно было обещать брать на борт случайных пассажиров.

— Согласен, — сказал Даниель. — Но зачем убегать в грозу?

— Люди бывают странными. Кто знает? — проговорил Антони с кривой улыбкой. — Сеньор Даниель, дождь все еще барабанит по ставням. Могу я предложить вам остаться здесь на ночь? Идя по городу, вы промокнете снова, а я буду рад оказать вам гостеприимство. Я позволил себе вольность предупредить вашего хозяина, чтобы он не ждал вас, если погода не улучшится.


Беренгер всю ночь лежал в постели, дрожа, на грани между сном и бодрствованием, сознанием и бессознательным состоянием. Хорди не покидал его, приносил горячие камни в изножье кровати, разводил огонь, растирал ему руки, чтобы согреть их. Ракель и Лия, Исаак и Юсуф сидели с ним по очереди, вливали бульон и микстуру от боли и жара в его распухшее больное горло, утирали ему лоб. Иногда он что-то бормотал, потом хрипло звал людей, о которых никто, кроме Хорди, не слышал; остальное время лежал спокойно, иногда погружался в дремоту. Жар у него не проходил, несмотря на умело составленные снадобья, которые он мучительно глотал каплю за каплей.

Утром Лия отправилась спать, горько жалуясь на усталость. Юсуф с Хорди сидели одни с епископом четверть часа, пока Ракель с отцом завтракали свежим хлебом, сыром, фруктами и яйцами. Девушка была бледной от усталости и уныния.

— Папа, я старалась изо всех сил, — сказала она. — Обычно все это действует. Увлажняла ему губы, капала лекарство по капле на язык, чтобы он не поперхнулся, но оно все-таки попало бы в желудок. А он все равно мучается.

— Между шестым часом вечера и первым часом ночи, дорогая моя, особенно между девятым и первым, кажется, не действует ничего. Если сохранить человека живым в это опасное время, тогда есть надежда. Ты делала все правильно. Теперь иди, поспи немного. Мы с Юсуфом сменим тебя. В эти дни от него больше пользы — меньше, чем от тебя, но он уже не мешает мне.

— Папа, ты недобр. Он не такой плохой.

— Возможно. Теперь иди спать.


Когда Исаак вернулся к пациенту, епископ спал. Сон его был беспокойным, но уже крепче, чем раньше.

— Давно он спит? — спросил врач.

— С тех пор как колокола перестали звонить к заутрене, сеньор Исаак, — негромко ответил Хорди. — Они взволновали его, но, когда умолкли, он проглотил немного бульона и заснул.

— Превосходно. Пусть поспит, но ему нельзя слишком долго обходиться без питья.

— Сеньор Исаак, я посижу возле него.

— Нет, Хорди, тебе нужно поспать. Ты сидел без сна целые сутки. И не сможешь помогать, если сляжешь от бессонницы. Всего несколько часов. Я разбужу тебя, когда понадобишься.

— Я буду там, — сказал Хорди, указывая на завешенный портьерой дверной проем. — В этой комнатке у меня есть кровать. Поскольку между нами только портьера, я услышу, если понадоблюсь господину.

Исаак очень тихо сел у кровати. Судя по тому, что болтовни Юсуфа не слышалось, мальчик заснул в каком-то уютном уголке комнаты. Врач послушал легкое, ровное дыхание епископа и удовлетворенно кивнул. Подумал о болезни пациента, потом стал думать о других, более серьезных вещах.

Исаак постоянно, не сосредотачиваясь на этом, прислушивался к звукам в комнате. Внезапно он распрямился и потянул носом воздух. Нагнулся к кровати и сосредоточился на дыхании епископа. Приложил ухо к груди пациента, послушал, потом легко положил ладонь ему на лоб. Покачал головой и задумался. Наконец негромко позвал:

— Юсуф.

Что-то зашевелилось. Скрипнуло кресло, и наконец послышался голос:

— Да, господин?

— Ты здесь. Хорошо.

— Простите, господин. Я задремал, — сказал мальчик.

— Поскольку я здесь, это неважно, но я хочу, чтобы ты подошел, посмотрел на него.

— Хорошо, господин, — сказал мальчик, тихо подходя. — Он очень спокоен, спокойнее, чем был. И…

— Его глаза, Юсуф. Они слегка запали?

— Таких я у него никогда не видел.

— Ракель беспокоилась. Нужно было бы воспринять ее слова более серьезно, — сказал отец девушки. — Разбуди Хорди. Он в комнате за портьерой.

— Вижу, господин.

Хорди почти беззвучно подошел в своих мягких туфлях.

— Я вам нужен, сеньор Исаак?

— Мне жаль беспокоить тебя, Хорди, но ты можешь нам понадобиться. Юсуф, пошли кого-нибудь разбудить Ракель. Сам не уходи.

— Хорошо, господин.

— Мы должны разбудить его и заставить попить. Будет лучше всего, если он сядет. Начнем с травяной микстуры, которая настаивается где-то здесь.

Юсуф принес чашу, а Хорди наклонился к своему господину и мягко поднял его почти вертикально.

— Нужно смочить ему губы этой жидкостью, — сказал Исаак. — Дай мне чашу и направь мою руку к его нижней губе.

Он вставил край чаши между зубами епископа, и немного жидкости влилось ему в рот. Протянул чашу Юсуфу и закрыл рот епископа, потом ощупал его горло.

— Проглотил, — сказал Исаак.

— Папа, давай я, — сказала Ракель, быстро входя в комнату. — Я знала, что не следует ложиться спать, — сказала она, взяв чашу и повторяя действия отца.

— Нет, дорогая моя, ты думала, что, может быть, не следует. Это не одно и то же, хотя, как оказалось, твои страхи были оправданы. Но я находился здесь, и времени потеряно очень немного. Нужно дать ему болеутоляющее посильнее — воды меньше, чем обычно, чайную ложку вина и немного сахара. Это лекарство должно быть сильным, но не горьким и не раздражающим горло. Сейчас две капли, он должен их проглотить. Если боли в горле не почувствует, он будет готов выпить и другие снадобья. Кроме того, оно успокоит его желудок и не даст повториться поносу.

До конца дня и всю ночь они трудились, чтобы не дать епископу умереть от жажды и обезвоживания. В самый темный час, между вечерней и заутреней, Ракель наблюдала за ним, борясь с усталостью, такой сильной, что казалось, не сможет удержаться от сна. Руки и ноги ее были тяжелыми, непослушными; глаза жгло, голова казалась набитой шерстью, которая иссушала рот и подавляла мышление. Девушка встала, умылась и принялась ходить взад-вперед по комнате, чтобы не заснуть. Лия крепко спала, ненадежно сидя в кресле. Слегка похрапывала, почти заглушая затрудненное дыхание епископа. В остальном замок был жутко тих. Дождь прекратился во второй половине дня, и теперь Ракель осознала, что и ветер утих. Она зашла за висевший перед окном толстый гобелен. Сквозь щели в ставнях проникал лунный свет. Тихо отперла и слегка приоткрыла их, чтобы несколько раз глубоко вдохнуть холодного воздуха.

На черном небе блестели звезды, словно светлые семена, которые разбросал большими горстями по темной земле сеявший вразброс беззаботный фермер. В их слабом свете Ракель кое-как могла разглядеть линию горизонта. Напротив замка на плоской равнине внизу вздымался еще один холм. Эти два холма похожи на пару впавших в отчаяние влюбленных, подумала Ракель, навсегда разделенных очень немногим, но совершенно безнадежно. На вершине другого холма темнело массивное здание. В одном из его окон был едва виден теплый свет единственной свечи. Ей захотелось высунуться и окликнуть человека, бодрствующего в ночные часы, как и она, через это очаровательное пространство между ними, и она бы не удивилась, услышав ответ. Потом покачала головой. Холодный ночной воздух мог принести вред пациенту. Она снова закрыла ставни и беззвучно шагнула обратно в комнату.

Что-то изменилось, и Ракель остановилась в беспокойстве, сознавая, что забыла о пациенте. Свеча оплывала, догорев до последнего дюйма. Девушка быстро принесла новую и зажгла ее от старой. Подложила дров в камин, там оставались только угли, и вынула из подсвечника огарок старой свечи.

В комнате, казалось, стало светло, как днем. Девушка наклонилась над пациентом и внезапно пришла в волнение, от которого кровь побежала быстрее. Серый цвет лица с впалыми щеками сменился более здоровой бледностью, и дыхание как будто стало менее затрудненным. Положила руку ему на лоб, он все еще казался ненормально горячим. Она хотела зайти в соседнюю комнату и разбудить отца, но тут ее охватило сомнение. Перемены, если то были перемены, были незначительными. Отец устал не меньше ее, если не больше. А ей не хотелось выглядеть дурочкой.

— Хорди, — негромко позвала она, больше не доверяя ни в чем своему суждению.

— Да, сеньора Ракель? — прошептал он, с беспокойством глянув в сторону своего господина.

— Посмотри на него, Хорди, — сказала она. — Что скажешь?

— По-моему, ему лучше, — ответил Хорди. — Слава богу.

— Посидишь с ним, пока я схожу за папой? — спросила она и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.


— Папа, он выглядит немного лучше, — сказала Ракель, когда ее отец выпрямился после обследования епископа.

— Да, — сказал Исаак. — И Хорди тоже так думает? — учтиво спросил он. — Хорди знает его лучше, чем мы.

— Сеньор Исаак, он выглядит гораздо лучше.

— Превосходно, — сказал врач. — Я вернусь на свою кушетку еще на часик-другой, а потом, дорогая моя, можешь спать весь день напролет в какой-нибудь тихой комнате.

— Продолжать то же лечение? — спросила она.

— Да, — ответил ее отец. — Пока он не сможет глотать почти без боли. Предотвратить смерть недостаточно. Мы должны возвратить ему здоровье.

— Я так и надеялся, — послышался хриплый голос с кровати. — Иначе зачем я плачу вам деньги, мой друг?

— Ваше преосвященство, вы знаете, где находитесь? — спросил врач.

— Мне тепло, Исаак. Значит, мы не в монастыре. Мне снилось, что мы в Круильесе, но это представляется невозможным.

— Вы в Круильесе, ваше преосвященство. С вашей стороны было очень неразумно ехать сюда в таком состоянии, но вы приехали.

— Папа, он заснул.

— Пусть немного поспит, потом начнем снова.


Из-за гобелена проникал свет, когда Исаак вернулся. Он внимательно выслушал отчет Ракели и кивнул.

— Опасность еще не миновала, — негромко сказал врач, — но есть надежда. Ты можешь идти спать, дорогая моя. Если понадобишься, я пошлю за тобой. Где Юсуф?

— Наверно, пошел искать завтрак. Привести его?

— Не нужно. Замечательный Хорди не менее полезен и более надежен, чем любой мальчишка.


В город Ла Бисбаль въехал на осле норовистого вида долговязый человек, одетый как бедный торговец. Выглядел он бледным и смертельно усталым, а также озабоченным более настоятельными, чем его путешествие, делами. Окликнул первого с виду заслуживающего доверия человека, которого смог найти.

— Привет, сеньор. Вы здешний?

— Да, сеньор, — ответил тот. — Я клирик во дворце епископа. — И добавил: — Вы приезжий.

— Это так, — ответил сидевший на осле. — Скажите, его преосвященство епископ находится в резиденции?

— Нет, сеньор, — ответил клирик. — Но он недалеко отсюда, в Круильесе. Если у вас сообщение для его преосвященства, я могу позаботиться, чтобы его доставили.

— Нет, — ответил расстроенный приезжий. — Мне нужно повидать его. Где дорога туда?

— Прямо и налево.

— Спасибо за любезность, — сказал человек на осле. — Позвольте задать еще один вопрос — знаете вы гончара по имени Баптиста? Я должен вернуть осла, которого одолжил у него родственник.

— Мастерская Баптисты находится по дороге в Круильес неподалеку отсюда. Но, пожалуй, вам нужно сделать остановку, отдохнуть. В нескольких шагах отсюда есть постоялый двор. — Пристально посмотрел на него. — Вы, похоже, больны.

— Ничего, — сказал приезжий. — Далеко отсюда до Круильеса?

— Совсем недалеко, — ответил каноник. — Но, по-моему, епископ болен. Возможно, он будет не в состоянии принять вас, и вы напрасно проездите. Позавчера туда вызвали врача. Из Жироны.

— Я проезжу не напрасно, — сказал приезжий. — Спасибо, — добавил он и тронул осла.

ГЛАВА ПЯТАЯ

…они обмануты.

Исаак сидел в глубокой задумчивости у постели пациента, обдумывал несколько практических задач и вместе с тем обращал пристальное внимание на дыхание лежащего. Он опасался, что, если его преосвященство не поправится, придется ломать голову не только над несколькими практическими задачами.

Его мрачные мысли прервал стук в дверь. Он услышал, как она открылась, и почти бесшумно вошел Юсуф.

— Простите за вторжение, господин, — негромко сказал мальчик. — Но в комнате у лестницы какой-то незнакомый человек. Он сегодня утром подошел к двери и выглядел таким больным, что меня попросили позаботиться о нем. Не захотели беспокоить вас или сеньору Ракель.

— Что с ним, Юсуф? — спросил врач. — Больной мне ничего не говорит.

— Господин, он весь в царапинах и синяках, — ответил мальчик, — и вся его кожа от этого покраснела. Не думаю, что эти повреждения настолько серьезны, чтобы стать причиной его состояния. Он слаб, испытывает сильные боли. Утверждает, что должен повидать вас и его преосвященство. Я сказал, что его преосвященство сам так болен, что не может никого принимать, и он попросил привести вас.

— Он спросил меня по имени?

— Да, господин. Кто-то сказал ему, что здесь находится врач его преосвященства, и он спросил вас по имени. Он выглядит очень больным.

— Тогда я должен пойти к нему, — сказал Исаак. — Хорди, можешь остаться, подежурить возле своего господина? Думаю, можешь позволить ему поспать, пока колокола не зазвонят снова, но, если случится какая-то перемена к худшему, даже самая легкая, пошли кого-нибудь за мной.

— Непременно, сеньор Исаак.

— Юсуф, веди меня к незнакомцу.


— Кто вы, сеньор, пришедший сюда и спросивший меня? — поинтересовался Исаак. — Я ухаживаю за очень больным человеком.

— Я путешественник, сеньор Исаак, — ответил тяжело дышавший на кушетке человек. — Меня зовут Хуан Кристиа. Я знаю кое-что о медицине и травах и уверяю вас, мои синяки и царапины, которые так заинтересовали вашего юного коллегу, несущественны.

— Вы уверены? Юсуф говорит, что голова и лицо у вас сильно повреждены неизвестно от чего.

— Сеньор Исаак, это пустяки. Два дня назад я сильно ударился, однако последствий потом не ощущал. Но, боюсь, недолго проживу, если вы не поможете мне, — сказал он, понизив голос до шепота. — Прошу вас, сеньор, отошлите всех отсюда.

— Юсуф мои глаза. Я знаю, что доверять ему можно, но, если хотите, остальные могут уйти.

Слуга, который снял с Хуана Кристиа рваную, грязную одежду и одел его в сухую рубашку, вышел, хлопнув дверью.

— Понимаю, я оскорбил его, — сказал лежащий на кушетке. — Но иначе было нельзя. Сеньор Исаак, сможете вы или ваш помощник приготовить для меня сильное лекарство из трав?

— Из каких? — спросил Исаак, заинтригованный человеком, который вызвал врача, а потом сам ставит себе диагноз и сам себя лечит.

— Горечавка, толченые ягоды можжевельника и корень чертополоха. Замочите их со свежими листьями подорожника и цветами руты.

— Как думаете, чем отравились, если вам нужна такая смесь?

— Нет времени объяснять. Я знаю, что было в напитке, который мне подали.

— Не лучше ли сперва очистить желудок? — спросил Исаак. — У меня есть настойка ягод…

— Уже поздно. Я сделал, что мог, когда понял, что случилось.

— Господин, у нас есть почти все, — сказал Юсуф. — Остальное можно найти в полях. Я сейчас отправлю кого-нибудь.

— Поспеши, мальчик, поспеши, — сказал больной.

— Мне нужно ненадолго пойти к моему пациенту, но я вернусь.

Исаак впустил слугу и дал ему указания содержать больного в тепле и покое.

Юсуф вошел с микстурой вскоре после того, как вернулся Исаак.

— В ней все? — спросил больной.

— Все, — ответил мальчик.

— Тогда дай сюда, — сказал Хуан Кристиа с отчаянием в голосе, хватая чашу. Руки его так дрожали, что он не мог поднести ее ко рту, и Юсуф помог ему. Содрогаясь и давясь, он выпил все и откинулся на подушку.

— Бог знает, поможет ли это, — сказал он. — Я делал эту смесь для многих людей. Теперь обречен узнать на себе, есть ли от нее прок.

— Будем надеяться, что есть, — сказал Исаак. — Или вы ошибаетесь, полагая, что вас отравили.

— Вряд ли, — сказал Хуан Кристиа. — Этот негодяй отравит человека с такой же легкостью, как предложит ему чашу вина. Я это знал, но не думал, что он так обойдется со своим учителем. Предатель! Бессердечный предатель!

— Откуда вы, сеньор? — спросил Исаак. — У вас речь человека не из этих мест.

— Откуда? — рассеянно спросил он и захлопал глазами. — Я прибыл… прибыл из Генуи. Высадился на берег в грозу. Наше судно встало на якорь до ее начала, но шлюпка, в которой везли меня на берег, попала в бурные воды. Вот тогда я и получил эти синяки.

— Где вы высадились? — спросил Исаак. — В Паламосе?

— В Паламосе? — встревоженно переспросил больной. — Нет, не там. Нельзя высаживаться в Паламосе. Там измена. — Схватил Исаака за рукав. — Я должен видеть епископа. Должен кое-что рассказать ему. Отведите меня к епископу. Я жажду поговорить с ним.

— Это бесполезно, — сказал Исаак. — Епископ тоже болен. Сейчас он спит, но когда просыпается, то не может понять, где находится.

— Я должен видеть его, — произнес Хуан Кристиа. — Должен видеть королевских чиновников. Неважно, что будет со мной. Я слышал такие вещи, знаю такие вещи — я не мог поверить в предательство, а он предал меня.

— Юсуф, — сказал Исаак, — пошли за отцом Бернатом, попроси его взять с собой писца. То, что говорит этот человек, нужно засвидетельствовать и переписать. Сеньор Хуан, — обратился он к больному, — вы должны сделать усилие. Проглотить лекарство недостаточно. Нужно помочь ему.

— Да. Руки и ноги у меня больше не дрожат, и мне нужно поспать.

— Пока что нет. Вам нужно бодрствовать. Поговорите со мной. Расскажите о себе.

— Меня зовут Хуан Кристиа.

— Вы конверсо[2], раз у вас такое имя? — спросил Исаак.

— Почему вы спрашиваете? — спросил больной, внезапно насторожившись. — Вы лечите епископа. Почему не лечить конверсо?

— Спрашиваю только из любопытства. Как вас звали до обращения в христианство? Возможно, я знаю вашу семью.

— Не знаете. Меня звали… но это неважно. Я забыл ту жизнь.

— Вы назвались путешественником.

— Я много путешествовал — из Генуи в Венецию, с Сардинии в Константинополь — следуя своему призванию, это травы и медикаменты.

Бернат, как обычно, быстро вошел, за ним следовал молодой писец, несший письменный столик, перо и чернила.

— Звали меня, сеньор Исаак? — спросил секретарь епископа.

— Простите меня за это, отец Бернат, — отчетливо сказал Исаак. — Этот человек приехал, чтобы предупредить его преосвященство о какой-то опасности. — Поднялся, пошел по направлению к священнику и, когда заговорил снова, понизил голос до шепота: — Это срочное дело. Он думает, что его отравили, и, боюсь, так оно и есть. Возможно, времени у нас окажется мало. Его преосвященство, когда поправится, захочет узнать, что сказал этот человек. Хотя делаю все, что могу, я не верю, что он сможет подняться. Над его ложем нависает смерть.

Он вернулся к своему стулу и продолжал свое дело.

Дверь открылась снова, тихо вошел сержант епископской стражи. Встал в темном, дальнем от кушетки углу и приготовился слушать.

— Серьезные обвинения нужно будет засвидетельствовать, если представится возможность, — рассудительно сказал Бернат, кивнув сержанту. — Этот человек знает, что его смерть близка?

— Уверен, что да, — угрюмо ответил Исаак. — Он сам в некотором роде лекарь.

— Он просил священника? — спросил отец Бернат.

Исаак покачал головой и снова повернулся к человеку на кушетке.

— Сеньор Хуан, — сказал он, — это отец Бернат, секретарь епископа. Он запишет то, что вы скажете, и передаст епископу, как только его преосвященство сможет вернуться к своим обязанностям.

— Я находился на борту торгового судна, шедшего из Кальяри на Сардинии, — сдержанно заговорил больной. — Мы шли в Барселону, и меньше чем через день после отплытия нас задело краем шторма и снесло с курса. Меня высадили на берег, и я не знаю, что с остальными. — Охнул от приступа боли. — Сант-Фелиу, — продолжал он. — Я думал, мы так и не дойдем до Сант-Фелиу-де-Гиксолса. Они разозлились, но сказали, что высадят меня на берег; спустили меня за борт в крохотной шлюпке и вернулись на место. Смеялись надо мной. Я думал, что погибну в этом море. Никогда не думал, что это случится, никогда. Надо же, вероломная свинья.

— Кто вероломная свинья? — спросил Бернат. — Он угрожает его преосвященству? Или, может, его величеству?

— Бросили на произвол судьбы, — пробормотал больной. — Меня. Я дал им так много. Мой повелитель дал им так много. Мне нужно было доставить сообщения от моего повелителя. Важные сообщения.

— Скажи мне, как он выглядит, — сказал Исаак, проведя рукой по его напряженному от боли телу.

— Он побледнел от боли, господин, — сказал Юсуф. — Тело его корчится в судорогах, но не как при отравлении стрихнином. Я видел такое отравление.

— От стрихнина он бы уже умер. Принеси ему чашку болеутоляющего, приготовленного для его преосвященства. Скажи Ракели, что нам требуется еще.

Вскоре после того, как больной смог проглотить немного лекарства, его стиснутые челюсти стали расслабляться, и он заговорил снова:

— Это сделал тот парень. Упрямый негодник — я научил его всему, что знал… всем искусствам… даже рецепту, которым он меня убил, который я узнал от величайших мастеров искусства в Генуе, я учил его, и он получил этот рецепт от меня. Теперь он его уничтожит. Я сказал ему. Бедняки не должны пользоваться такими вещами. Могут только богатые. — Он сделал паузу, широко раскрыв глаза. — Богатые. Его тупая, упрямая светлость не настолько богат, чтобы одержать победу над самым холодным, жадным монархом в мире и его бессердечной женой… Она лучший полководец, чем он. Будь она адмиралом, нам бы пришел конец. Но мы ускользнули, мой повелитель и я.

— Он имеет в виду их величеств? — официальным тоном спросил Бернат, ища подтверждения.

— Полагаю, да, — ответил Исаак.

— Хорошо, что он близок к смерти, — сказал священник. — Но кто его повелитель?

— Кто ваш повелитель? — спросил Исаак. — Он живет здесь или в Эмпорде?

Казалось, больной уже не реагировал на вопросы.

— Мы оставили его светлость, великого и малодушного судью, прятаться в его маленькой башне, а дочери Рокаберти пришлось на коленях ползти к его величеству, напоминать ему о своих благородных родственниках.

Все это время перо писца скрипело, оставляя за собой ровные строчки.

— Он говорит о судье Арбореа, — сказал Бернат, не столько потрясенный, сколько заинтригованный. — Судья женился на дочери виконта Рокаберти, соединив этим два великих рода. Я догадываюсь, что этот человек на кушетке был в Альгеро. Но он не говорит о нем, как о своем повелителе.

— Сеньор Хуан, — спросил Исаак, — кто ваш повелитель? Послание его величеству от вашего повелителя?

— Мой повелитель, — пробормотал больной. — Моему повелителю нет дела, что будет с нами, после всего, что мы для него сделали. Но он еще получит весть от нас; он уже получил. Берегитесь, врач. Предупредите своего епископа, пусть оберегает спину. Он обязан мне жизнью. Они похитили у меня жизнь, они обязаны мне, все они… лишили меня жизни… все забрали себе… — Больной попытался встать, но рука Исаака легко лежала на его груди. Он мягко уложил его обратно на подушку. — Охраняйте его спину, остерегайтесь ученика! — выкрикнул он в тревоге и забормотал: — Учил его всему… Никто больше не знает того, чему я его учил. Воры… все они воры. Украли половину моего золота, но другой половины не получат. Он не настолько умен.

— Кто, сеньор Хуан? — спросил Исаак. — Кто не настолько умен? Как его имя?

— Я не вор. Я беру только то, что мне причитается. Я не вор. Это все тот проклятый парень. Он не понимает.

— Хуан, какой парень?

— Если б не я, он не смог бы… — Он умолк. — Скажите епископу… везде опасность… везде опасность… Гнали из порта в порт, как царства падают одно за другим.

Больной умолк, переводя дыхание, и Юсуф омыл ему лицо. Писец перестал писать и торопливо чинил перо.

— Ваш повелитель Мариано д’Арбореа? — спросил Бернат. — Вы из Альгеро?

— Будь они все прокляты! — закричал снова больной. — Воры, лжецы, предатели! Чтоб они сдохли в муках и гнили в аду со своими матерями, лживыми шлюхами!

— Он быстро отходит, — негромко сказал Исаак. — Я чувствую.

— Хуан, сын мой, — сказал Бернат, быстро вмешавшись между вопросами и душой на кушетке. — Не умирайте с проклятиями на устах. — И повернулся к остальным: — Я должен поговорить с ним наедине.

Но, прежде чем они собрались уходить, Хуан закорчился в последней агонии, выругался и затих.

Исаак приложил ухо к его груди и прислушался. Потом распрямился и коснулся пальцами его шеи.

— Он мертв.

— Не мирная кончина, — заметил писец, впервые нарушив молчание. — Правда, если б меня отравили, я бы тоже озлобился.


— Что мы знаем о нем? — спросил Бернат, он с недоумением хмурился, глядя на покойника. — Мы его похороним, но если у него есть родные, их нужно известить о его смерти. В кармане у него был кошелек с шестью су, потом мы нашли еще один, привязанный к телу, с пятьюдесятью золотыми мараведи. Деньги должны достаться его наследникам. Я их надежно спрятал.

— Мы знаем его имя, — сказал Исаак. — Если только оно подлинное. Боюсь, отец Бернат, он не так честен, как вы.

Сержант Доминго из стражи епископа заговорил впервые с тех пор, как вошел в комнату.

— Отец, если я понял, что говорил этот человек, он был причастен к чему-то скверному. Как он попал сюда? Был ли один? Где жил? Мы должны попытаться изловить его сообщников, которые должны знать ответы. Я не могу оставить без внимания угрозы его преосвященству. Если с ним были люди и они теперь способны говорить, мы должны их отыскать.

— Как будем это делать? — спросил Бернат.

— Я возьму одного из парней и поспрашиваю на ближайших фермах и в домах. Кто-то должен был видеть, как он здесь появился. Когда отыщу такого человека, начну искать того, кто видел его раньше.

— Мне нужно вернуться к пациенту, — сказал Исаак. — Я оставил с ним свою дочь, а ей очень нужно поспать.


Сержант Доминго привык вести жизнь, в которой успех приходит после разочаровывающих усилий — если вообще приходит. Его не удивило, что только одна из жительниц деревни заметила Хуана Кристиа, когда тот, шатаясь, подходил к замку.

— Он был пьяным, еле держался на ногах, — сказала она, дав плачущему ребенку подзатыльник, от чего он заплакал вдвое громче, — в такую-то рань. Как ему только не стыдно. Это он умер в замке? От пьянства, не иначе. Я твержу своему Роже, что с ним будет то же самое, и хорошо бы.

Женщина подхватила ребенка и повернулась к своему домику.

— Откуда он шел? — спросил сержант. — От монастыря или от города?

— От города, конечно, — быстро ответила она. — Будто монахи дадут ему столько вина, чтобы он так набрался.

— Спасибо, добрая женщина, — сказал сержант. — А где все остальные? — спросил он, оглядывая пустую деревню.

— В поле, где же еще, — ответила она, хлопнув себя по выпирающему животу. — Не могу нагнуться из-за этого, вот и остаюсь дома в эти последние дни.

Сержант и юный стражник поехали к городу Ла Бисбаль, по пути встретили еще двух людей; никто из них не видел на дороге незнакомца.

— Дороги были скверными из-за грязи, — сказал один. — До сегодняшнего дня ни пройти ни проехать.

Когда они подъехали к скромной гончарной мастерской Баптисты у дороги в Ла Бисбаль, сержант натянул поводья и спешился.

— Баптиста постоянно там, — сказал он охраннику. — Может, он заметил, с какой стороны шел наш человек к этому скрещению дорог.

— Незнакомец? — спросил гончар. — Какой незнакомец? Здесь никто не проходил, разве что вы имеете в виду того доброго человека, что вернул мне осла.

— Не знаю, — небрежно сказал Доминго. — Когда это было?

— Утром, на второй или третий день после дождя. Бедный осел был весь в грязи. Я был рад увидеть его снова. Этот человек заплатил мне за пользование ослом, хотя по совести мой родственник должен был заплатить ему за то, что он вернул мне осла. Очень прижимистый человек этот мой родственник.

— Этот незнакомец рассказывал что-нибудь о себе?

— Нет. Я спросил, не хочет ли он перекусить, прежде чем продолжать путь, но он сказал, что у него срочное сообщение для епископа, и ушел.

— Пешком?

Баптиста кивнул.

— Откуда он приехал, раз одолжил вашего осла? — спросил сержант, уходя.

— Из Паламоса.

И, узнав имя и род занятий этого родственника, сержант со стражником вернулись в замок, чтобы доложить о результатах и утром ехать в Паламос.


Епископ провел вторую половину дня в апатии. Беспокойно дремал, временами просыпался. Всякий раз, когда открывал глаза, Юсуф, потом сменившая его Ракель поили Беренгера — водой, бульоном, тем, чего ему хотелось. Глотание все еще причиняло ему сильную боль, и после первых глотка-другого он сопротивлялся. Но жар как будто уменьшился на этот третий день, и Исаак не так мрачно воспринимал вид пациента.

— Больших перемен через день или даже два я не ожидаю, — сказал он Бернату, — но хуже ему не становится, и это хорошо.

— Значит, опасность миновала? — спросил Бернат.

— Никоим образом, — ответил Исаак. — Уверяю, вы поймете, когда он будет вне опасности. Нам предстоит еще одна нелегкая ночь.

В тот вечер они разделили бремя дежурства, сменяясь по звону колоколов. Первым дежурил Юсуф, с вечерни до заутрени, с одним из слуг, потому что Беренгер как будто погрузился в более крепкий сон. Мальчик получил строгие указания будить его преосвященство и поить, по крайней мере, дважды во время своего дежурства, посылать за кем-нибудь, если будут какие-то перемены. Ракель с Лией дежурили с заутрени до часов перед обедней, но Исаак и Хорди сидели с ним в самое опасное время ночи, когда убывают жизненные силы и умирает надежда.

— Кажется, никаких перемен не произошло, — сказала, оставляя их, Ракель с таким чувством, что она повторяет это снова и снова.

— Не унывай, дорогая моя, — сказал Исаак. — Ты все делала правильно.

Но когда из-за ставней пробился первый свет и упал на пол, Беренгер проснулся.

— Вы до сих пор здесь, мой друг? — сказал он. — Если еще задержитесь, жена приедет за вами.

— Ваше преосвященство, можете сказать, где мы находимся? — спросил Исаак.

— Мне снилось, будто кто-то сказал, что мы в Круильесе, но это не может быть правдой.

— Мы в Круильесе, ваше преосвященство.

— Пить хочется, — сказал он. — И горло забито мокротой.

Хорди приподнял епископа и поднес чашку к его губам. Епископ стал пить, кривясь от боли при глотании, но выпил все.

— Очень хочется спать, — пробормотал он и тут же уснул.


Едва начало светать, сержант и юный стражник отправились в Паламос. Дороги почти просохли, погода стояла ясная, приятная, и путь от замка до порта занял два спокойных часа. Когда они спустились с холма в город, стражник начал спрашивать о родственнике гончара. Третий встречный указал им на узкую, спускавшуюся к морю улочку.

— Найдете его там, в мастерской, если он не ушел уже в таверну. Не любит работать, — добавил он со злорадной улыбкой.

— Поезжай, выясни, что сможешь, у этого родственника, — сказал стражнику Доминго. — А я загляну сюда, ознакомлюсь с обстановкой.

Он направился в удобно расположенную таверну, подчиненный с завистью глядел ему вслед.

— Я должен был встретиться здесь с одним человеком, — сказал сержант, когда хозяин принес ему чашу своего лучшего вина и хлеба с сыром. — Но что-то не вижу его. Высокий парень, тощий, как жердь. Он собирался вчера уехать, но обещал вернуться.

— Нет, — сказал хозяин. — Он сказал, что вернется, и оставил у меня несколько вещей, но потом его друг забрал их, сказав, что он передумал.

— Не может быть, что это те самые двое, — сказал сержант. — Оба очень надежные люди, готов в этом поклясться. Хозяин, принесите чашу для себя.

Вернувшись и сев в пустой таверне, хозяин поднес чашу к губам и выпил половину.

— Спасибо, сеньор, — сказал он. — Но, боюсь, вы напрасно теряете время. Если полагаетесь на них, вас ждет разочарование. Они выглядят вполне приятными, надежными, но что я мог бы порассказать о них… Если они ваши друзья, не стану докучать вам этим. Вы сами производите впечатление откровенного человека.

— Не друзья, — сказал сержант. — Мы собирались поговорить об одной сделке. Им нужен был еще один партнер…

— Я бы не стал этого делать, — сказал хозяин. — Знаете, они провели здесь ночь и даже друг друга обманывали.

— Не может быть, — сказал сержант. — Такие друзья? Выпьете еще чашу?

Хозяина отвлекло появление трех мужчин, мучимых жаждой и требующих его внимания. Доминго терпеливо ждал, пока он не удовлетворил их запросы, и вернулся со второй чашей для себя.

— Младший обвинял другого в обмане, они бранились. Потом ваш друг сказал, что возместит ему все, когда вернется, и пусть он ждет его здесь. Оплатил счет за обоих и оставил достаточно денег за еще две ночи для младшего.

— Это на него похоже, — сказал сержант, упорно демонстрируя веру в их честность.

— Но старший, когда ненадолго выходил, отдал кошелек младшему. Хоть этот парень походил на одного из божьих ангелов, он взял горсть золота из кошелька — золота! Оба были одеты, как вон те двое, только у старшего на одежде была затвердевшая соль от морской воды, и при золоте! Сами делайте выводы, сеньор. Так вот, младший заменил золото медными монетами — чтобы сохранить вес, понимаете. Делал он это ловко, но я видел. Когда стоишь за стойкой, приучаешься замечать такие вещи.

— Подумать только, — сказал сержант. — Какой обман! И что сделал мой друг, когда обнаружил?

— Он так и не заметил, — смущенно сказал хозяин.

— Ваш друг был слишком занят поисками осла, чтобы ехать в Ла Бисбаль, — сказал один из сидевших за другим столиком. — Ему нужен был епископ, — добавил он. — Хотя мне показалось, он не особенно заботился о своей бессмертной душе.

И засмеялся.

Вошел стражник, едва не лопаясь от избытка новостей и волнения.

— Сержант, — сказал он, — я выяснил…

— Сержант? — нервозно произнес хозяин, взял свою чашу и пошел к стойке.

Доминго кивнул, оставил на столе три монетки, едва пригубленную чашу вина, ломоть черствого хлеба и кусок заплесневелого сыра.

— Отныне, — сказал сержант, — когда я окружен людьми, говорящими мне то, что мы посланы выяснить, не врывайся и не обращайся ко мне по званию.

Смущенный юный стражник вышел вслед за ним из таверны.

— Что ты выяснил? — спросил Доминго. — Только не говори громко.

Они сидели в более приличной таверне, перед ними стояли чаши превосходного вина и остатки обеда из печеной рыбы.

— Этот человек сказал, что их направили к нему из таверны, они хотели одолжить его осла. Узнав, что они едут в Ла Бисбаль, он сказал, что они могут взять осла и вернуть там владельцу. Старшего звали Хуан. Он превосходно описал его.

— А младшего?

— Он не помнил толком его имени. Сказал, что не то Рамит, не то Рауль, может быть, даже Рафаэль. И не рассмотрел его, как следует, потому что он стоял снаружи, на свету. Мастерская находится на темной стороне. Но заметил, что у него светлые волосы — соломенного цвета или рыжеватые — и он низкорослый, выглядит юным. Но хозяин таверны, должно быть, внимательно разглядел их.

— Хозяин! Он знает свой интерес, и мы помеха ему. Как только понял, что мы ищем партнера, побледнел и вернулся к своим кувшинам и бутылкам. Кажется, даже не мог вспомнить, как эти двое обращались друг к другу.


К их возвращению в сумерках атмосфера в замке изменилась полностью. Жар у его преосвященства прошел, и он смог немного поесть. Что касается слуг, смерть Беренгера оплакивали бы лишь те немногие, которые знали его с детства; для тех, кто сопровождал его в путешествиях, она означала бы лишь крах их существования.

Бернат едва нашел время выслушать доклад сержанта и позаботиться, чтобы он был верно записан.

— Отложим все это до того времени, когда его преосвященство будет в состоянии одобрить наши действия, — сказала он. — Как его преосвященство себя чувствует? — спросил он, увидев врача, выходящего из комнаты епископа.

— Ему становится все лучше, — ответил Исаак. — Но он слаб и не выдерживает долгих разговоров. Хочет вернуться в Жирону, но отправляться в путь ему еще нельзя.

— Тогда я не стану упоминать об этом инциденте, пока он значительно не окрепнет, — сказал Бернат.

— До тех пор, — сказал Исаак, — со всей покорностью, поскольку знаю его меньше, чем вы, советую допускать к моему пациенту только тех, кому вы больше всего доверяете, кто бы они ни были. Мы денно и нощно спасали его от смерти не для того, чтобы его прикончили клинком или ядом.

— За ним будет ухаживать Хорди, — сказал Бернат.

— Да, — сказал Исаак. — Не думаю, что Хорди предаст своего господина.

Часть вторая ЗИМА

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В себе находим мы лекарства.

Осенние сев и жатва закончились; в Жироне устроили ярмарку и отпраздновали день своего святого, блаженного Нарсиса, спасшего город от французов в ходе жуткой осады во времена дедов и прадедов. Близилась зима, наступили недели проливных дождей. Даже когда они на время прекращались, в воздухе стоял отвратительный сырой холод. Дни стали короче, солнце — когда оно появлялось более слабым. Писцы жаловались, что даже в полдень им плохо видно. В вечной битве между жуткой чернотой ночи и милосердным светом дня побеждала ночь.

Епископ вернулся в Жирону в хмурый, пасмурный день, сопровождали Беренгера стражники и слуги, его врач, Ракель и Юсуф. Хотя жар у него прошел, он был слишком слаб, чтобы протестовать против унизительности возвращения на носилках, а не верхом на своем коне или спокойном муле.

Исаака, Ракель и Юсуфа дома встретили жарко горящие камины и обильно накрытый аппетитными блюдами стол. Привлеченный неизбежным шумом их возвращения Даниель отложил инструменты и объявил дяде, что намерен устроить на полдня выходной.

— Скажи сеньору Исааку, что мы заглянем перед ужином, — спокойно сказал Эфраим, и Даниель выбежал на негреющее послеполуденное солнце. Тут же на стол поставили еще один прибор, и Даниель аккуратно сел рядом с Ракелью.

Узнав, как выглядит замок в Круильесе, сколько в нем спален, как он обставлен, Юдифь покачала головой.

— Похоже, слишком скромно для замка, — сказала она. — Я думала, они безмерно богаты.

— У них поблизости есть еще один замок, гораздо больше этого, — сказала Ракель. — Но его преосвященству нравится этот, он попросил отвезти его туда. Когда ты вернулся в Жирону? — обратилась она к Даниелю. — Мы, должно быть, находились очень близко друг от друга.

— В некотором роде, — ответил он.

— Как тебе понравилось путешествие в обществе юного сеньора Рувима? — продолжала она, поддразнивая. — Он не казался мне идеальным спутником, правда, я почти не общалась с ним. Стал он интереснее при долгом знакомстве?

Даниель поперхнулся куском жареной рыбы.

— Ты не слышала? — спросил он. — О замечательном бегстве Рувима в руки пиратов?

— О чем это ты? — спросила Ракель.

— Я не смеюсь, — ответил Даниель. — Это в высшей степени нелюбезно, но он начинал раздражать меня. Потом, едва мы приехали в Сант-Фелиу, начался набег — там было несколько в последние годы — и он выбежал наружу словно хотел присоединиться к ним. Мы обыскали весь город и окрестности под дождем и ветром, но нигде его не нашли.

— Что случилось с ним? — спросил Исаак.

— Этого никто не знает, но сеньор Мордехай получил письмо от своего торгового агента, там говорится, что на берег был выброшен труп, сильно поврежденный морем. У него были светло-каштановые волосы, на ногах сапоги, похожие на те, что были у Рувима. Агент пишет, что не уверен, но его опознали, как Рувима, и на этом все.

— Ты не думаешь, что это был Рувим? — спросил Исаак.

— Не знаю. Мне трудно поверить, что с ним могло случиться такое. Но с другой стороны, трудно было бы поверить, что он выбежит из дома во время набега на город. Прошу прощенья, но мне Рувим не нравился. Если он мертв, жаль, но скорбеть по нему я не могу.

И с этой завершающей элегией разговор перешел на более приятные темы.


Во дворце в первые несколько дней епископ только и делал, что уютно спал в своей постели, согретый огнем камина и меховыми одеялами, да искушаемый лучшими блюдами, какие могли приготовить на его превосходной кухне. Потом мало-помалу вернулся к работе. Однажды он подписал несколько важных документов — неотложных лицензий и разрешений, — которые Бернат положил перед ним. Несколько дней спустя настоял на том, чтобы прочитывать материалы, которые подписывал. На другой день потребовал изменений в тексте одного документа, и все облегченно вздохнули. Его преосвященство возвращался в нормальное состояние.

На следующее утро епископ вошел в кабинет и вызвал Берната с писцом.

— Где все? — спросил он, глядя на свой стол. На столе не было ни бумаг, ни пергаментов. — Тут не видно даже пылинки.

— Я думал, ваше преосвященство еще не готово заниматься старыми делами, — ответил его секретарь. — Поэтому держу их у себя в кабинете.

— Может, не всеми сегодня, Бернат, — сказал епископ, — но, если не начну, они вскоре станут неразрешимыми.

Бернату хотелось сказать, что они больше, чем неразрешимые, но он удержался.

— Хорошо, ваше преосвященство. Что принести? Последние сообщения или ранние?

— Неси все, Бернат. Я хочу знать, что мне предстоит, а не открывать это с легкими ежедневными потрясениями.

Бернат бросил свирепый взгляд на писца, тот подскочил и вышел вслед за секретарем из кабинета. Вернулись они с огромными кипами документов.

— Положить их на мой стол? — спросил Бернат.

— Нет-нет, — ответил Беренгер. — На мой. И давай посмотрим, что я смогу завершить до обеда. Из уважения к моему врачу я буду работать первую половину дня, и только.


Два дня спустя властный звонок у ворот заставил Исаака выйти во двор. Сырой, холодный ветер с гор пронизывал до костей. Исаак содрогнулся.

— В чем дело, Ибрагим? — спросил он.

— Я пришел от его преосвященства, — раздался мальчишеский голос, не дав привратнику ответить. — Сеньор Исаак, вам нужно немедленно идти во дворец.

Исаак слегка нахмурился. Ему в это утро нужно было посетить четверых пациентов, и он ждал только возвращения Ракели с визита, чтобы отправиться к ним.

— Епископу требуется ваше присутствие, сеньор Исаак, — сказал мальчик, голос его от страха сделался тонким.

Исаак немного подумал и решил, что пациенты могут немного подождать.

— Возвращайся, скажи его преосвященству, что буду во дворце, как только сделаю необходимые приготовления, — сказал он мальчику. — Ибрагим, скажи Юсуфу, пусть прекращает занятия.

Врач вернулся в уютную, рационально обставленную комнату, которая представляла собой его кабинет, гербарий и, когда он возвращался поздно ночью от пациента, спальню. Надел теплый камзол и плащ, при этом думая, что ему потребуется для всех пяти пациентов.

Наконец вошел, зевая, Юсуф.

— Посылали за мной, господин? — спросил он.

— Да, — ответил Исаак. — Только думал, что прерываю твои занятия, не сон.

— Прошу прощенья, господин, — заговорил мальчик, — но я…

— Ничего, — сказал Исаак. — Я разложил то, что нам, возможно, потребуется. Уложи все в этом порядке, а потом надень теплый плащ.


— Ваше преосвященство, вы нездоровы? — спросил Исаак. — До меня доходили слухи, что ваши силы и здоровье крепнут с каждым часом. Я надеялся, они правдивы.

— Совершенно, совершенно правдивы, — раздраженно ответил Беренгер. — Я чувствую себя хорошо, так хорошо, что дошел до той части работы, которую мой секретарь считал несущественной.

— Почему несущественной, ваше преосвященство? — запротестовал Бернат. — Я считал ее не срочной.

— Правда? — сказал Беренгер. — Ты не считаешь угрозы против меня, его величества и некоторых его чиновников существенными?

— Да, они существенны, ваше преосвященство, — упрямо ответил Бернат. — Но можно ли представить, что они будут выполняться? Нет.

Беренгер засмеялся.

— Бернат так давно не слышал моего смеха, — сказал он, — что думает, я разучился смеяться. Но если говорить серьезно, мой добрый отец Бернат, я склонен согласиться с тобой, однако думаю, что скрывать это не нужно. Если угрозы реальные и с ними можно столкнуться, оставлять их без внимания нельзя.

— Тот человек бредил, ваше преосвященство, — сказал Бернат. — Его слова были едва понятны.

— Вот почему я послал за сеньором Исааком. Он тоже слышал эти слова. Исаак, здесь у меня донесение сержанта о том случае. Когда я начал читать его, Бернат, то решил, что врач может помочь нам, если ему позволить добавить свое знание к тому, что написал сержант.

— Возможно, — сказал секретарь тоном человека, терпение которого мучительно испытывают.

— Прежде всего, — заговорил Беренгер, — наш добрый сержант Доминго утверждает, что описал умершего в Круильесе человека владельцу таверны в Паламосе, и тот сразу же узнал в нем одного из двух людей, остановившихся у него на ночь. Наш покойник, очевидно, назвался Хуаном.

— Да, — сказал Исаак. — Когда я только вошел в ту комнату, он сказал мне, что его зовут Хуан Кристиа. Когда я спросил, не конверсо ли он, раз у него такое имя, он разозлился. Не знаю, почему. Это имя нечасто дается рожденным в вашей вере, ваше преосвященство. Что еще разузнал добрый сержант?

— Пусть Бернат прочтет нам остальное, — сказал епископ.

— Я прочел весь этот документ дважды, — сказал Бернат. — Думаю, будет проще, если расскажу вам, что в нем. Когда умерший уезжал из Паламоса, у него было твердое намерение вернуться. Он оставил какие-то свои вещи у хозяина таверны. В тот же день попозже их забрал его друг.

— Если наш Хуан Кристиа был прав в своих догадках, — сказал Исаак, — его друг к тому времени знал, что он уже не вернется.

— Это кажется правдоподобным, — сказал Бернат. — Кроме того, сержант узнал от хозяина, что юный друг похитил значительную сумму золотом из кошелька покойного. И что одежда умершего была пропитана морской водой. Я спросил слуг, которые ухаживали за Хуаном Кристиа, они сказали, что его камзол был жестким и обесцвеченным, словно от соли.

— Он говорил, что его бросили в море, — сказал Исаак.

— Тогда понятно, — сказал Бернат. — Я недоумевал по этому поводу. Сержант еще узнал, что хотя все точно описывали покойного, никто как будто не обращал внимания на его товарища, кроме хозяина таверны, который сказал, что он похож на ангела, и родственника гончара, тот сказал, что у него светлые волосы — цвета соломы или рыжеватые.

— На ангела! — сказал Беренгер. — А как искать его по этому признаку? В той местности полно ребят, которых кто-то сочтет «похожими на ангела». Да и кто знает, как выглядит ангел? Если это единственное описание, мы ничего не знаем о нем. Однако меня больше заботят слова покойного, которые сообщил сеньор Исаак и записал твой писец, Бернат.

— Можно, чтобы их зачитали вслух, ваше преосвященство? — спросил Исаак. — Я хочу освежить свою память относительно точных слов его последних речей.

— Конечно, — ответил Беренгер и кивнул писцу, тот стал читать свои записи ясным, скучным, бесцветным голосом.

— Спасибо, — сказал Исаак. — Это было очень полезно.

— Полезно? — переспросил Беренгер. — В каком смысле?

— Я был не уверен в некоторых подробностях и теперь имею гораздо более ясное представление о том, что он говорил.

— Я нет, — сказал епископ. — Скажите, сеньор Исаак, какой смысл вы извлекли из его слов?

— Думаю, — ответил Исаак, — что он то и дело переходил от правды к невинно звучавшему вымыслу, который приготовил для данного случая.

— Что представляет собой невинно звучащий вымысел?

— Что он отправился в Барселону на честном торговом судне. Судно попало в шторм, и когда казалось, что оно пойдет ко дну, добросердечные моряки, не заботясь о собственных жизнях, усадили его в шлюпку, чтобы он мог спастись.

— Это казалось правдой, — сказал Бернат.

— Нет, — ответил Исаак, — потому что он время от времени страдал от жутких приступов боли, вызванных адом, который ему дали. При этом всякий раз путался и говорил необузданно, но, полагаю, правдиво. Во время этих приступов он сказал, что находился на судне, капитану которого хорошо заплатил за проезд его повелитель, но вместо того, чтобы высадить на берег, как было условлено, его выбросили за борт.

— Поступок бессовестных людей, сеньор Исаак, — осуждающе сказал Бернат.

— Пиратов, — сказал епископ.

— Я так думаю, ваше преосвященство, — сказал Исаак. — Кроме того, подозреваю, что ангельского вида парень и его ученик, которого он научил всему, что знал, одно и то же лицо.

— Что это был за человек, которому мы пытались помочь? — спросил Беренгер.

— Знаток ядов, ваше преосвященство, — ответил Исаак. — Он точно знал, каким ядом его отравили, и сказал, чтобы я составил смесь трав и других ингредиентов, которая могла помочь ему, если б он принял ее значительно раньше. Подозреваю, он был этим и полезен своему повелителю, кем бы тот ни был.

— Д’Арбореа? — спросил Беренгар. — Ты ведь говорил мне, Бернат, что он упоминал судью? А его величество все еще на Сардинии.

— Мы не знаем, состоял ли он на службе у судьи, — заговорил Бернат. — Он говорил о судье с крайним презрением, но не как о своем повелителе. Однако, поскольку наша епархия располагает его собственностью, в том числе золотыми деньгами, я позволил себе вольность — поскольку ваше преосвященство были больны — послать семейству Д’Арбореа запрос, не знают ли они каких-то родственников этого человека. Ответа пока не пришло.

— Правильно сделал, Бернат. Но я должен тщательно подумать, что еще нужно сделать, — сказал епископ. — Необдуманное обвинение могущественного аристократа может принести его величеству больше вреда, чем пользы.

— У меня создалось впечатление, — сказал врач, — что он состоял на службе у кого-то из семейства Д’Арбореа и был уволен, наверняка по серьезной причине.

— Ясно одно, — сказал Беренгер. — Он был одним из двух обычных негодяев, и если этот «ангельского вида» парень, Рафаэль, Рауль или Рамир, объявится, то будет схвачен. Хотя, как узнать его, не представляю.

— Парни с именами, похожими на «Рафаэль», встречаются почти так же часто, как ребята ангельского вида, — недовольно заметил Бернат.


Когда Исаак с Юсуфом вернулись, обед дожидался их уже почти целый час. К тому времени, когда они вышли из дома второго пациента, ветреная, неустойчивая погода сменилась сильным ливнем с ураганом. Ветер швырял дождевые струи почти прямо в лица: вода ударялась о мостовую с такой силой, что высоко разбрызгивалась, попадая на голенища сапог и полы камзолов и плащей. Когда они достигли крепкого каменного дома Исаака с топящимися каминами, оба промокли насквозь и дрожали от холода.

— Что вы делали там по такому дождю? — спросила Юдифь, вставая из-за стола, за которым собралась вся семья в ожидании их возвращения.

— Там просто мелкий дождичек, дорогая моя, — ответил ее муж. — Мы будем превосходно себя чувствовать, как только найдем сухую одежду.

— Пошли со мной, — сказала Юдифь, — я высушу тебя и найду что-нибудь теплое, во что одеться.

Исаак последовал за ней с подозрительной кротостью. Жена привела его в гостиную и поставила у огня.

— Стой тут, — сказала Юдифь и быстро, как только могла, пошла в спальню. Открыла большой шкаф и достала с полок большую кипу одежды. Тут же вернулась и положила одежду на кирпичи вокруг трубы, чтобы она согрелась. Потом быстро развязала шнурки, державшие запахнутыми капюшон и плащ Исаака, расстегнула его камзол и рубашку. Каждый предмет одежды от капюшона до чулок и сапог отправился в мокрую кучу на полу возле камина.

— Ты дрожишь от холода, — сердито сказала Юдифь.

Кухарка Наоми быстро вошла с большим льняным полотенцем, теплым от кухонного огня, и проворно вытерла его, как в то время, когда она была няней, а он ребенком.

Юдифь взяла рубашку, теплую от соприкосновения с кирпичами, и надела на него через голову.

— Безумие ходить по улицам в такую погоду, — сказала она, взяла теплые чулки у Наоми и неловко опустилась на колени, чтобы надеть их на него. — Нужно было вернуться домой, как только начался дождь. Как быть мне и младенцу, если ты заболеешь и умрешь? — добавила она, надевая на него второй чулок.

Наоми надела на него теплый камзол, пока Юдифь с трудом поднималась на ноги.

— Сеньора, я принесу его меховые шлепанцы, — сказала кухарка. — Я грела их у огня с тех пор, как только услышала, что пошел дождь.

— Ну, вот, — сказала Юдифь, застегивая последнюю пуговицу. — Так лучше. Теперь тебе нужно поесть горячего супа. Как себя чувствуешь?

— Лучше, — ответил Исаак, — однако мне все еще очень холодно.

— Я распоряжусь, чтобы в спальне затопили камин. Но сперва ты должен поесть.

Наоми принесла в столовую большую кастрюлю супа и поставила ее на буфет. От нее поднимался теплый запах курятины и трав, чеснока, лука, перца и шафрана. Положила в тарелку Исаака толстый кусок обжаренного на огне хлеба и налила туда супа.

— Вот, — сказала она, ставя тарелку перед ним. — Чесночный суп с хлебом. Наилучшая еда в такой день. А потом курятина из кастрюли с хорошим, укрепляющим соусом.

— Спасибо, Наоми, — сказал Исаак. — Я не мог просить ничего лучшего.

— Где Юсуф? — спросила Юдифь.

— Я усадила его на кухне, где могу присматривать за ним. Он переоделся в сухое, дрожит, как щенок, но ест суп.

— Они останутся дома, кто бы ни приходил с любыми рассказами о болезни, пока не удостоверюсь, что оба здоровы, — твердо сказала Юдифь.

— У меня есть нуждающиеся в лечении пациенты, — сказал Исаак.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала Юдифь.

— Папа, я пойду к ним, — сказала Ракель. — Вы с Юсуфом оставайтесь у огня.

— Тебе нельзя выходить одной, дорогая, — сказал Исаак огорченно, но не сердито.

— Я не пойду одна. Возьму с собой Лию, которой полезно прогуляться, и Ибрагима, он достаточно большой, чтобы выглядеть защитником, хотя и не особенно сильный, — сказала Ракель. — Буду благополучной и респектабельной. Если беспокоишься, возьму с нами Даниеля, вчетвером мы нанесем на сапогах грязи в дома твоих пациентов.

— Признаю свое поражение, — сказал Исаак. — Постараюсь выпить свой суп.


Однако, несмотря на теплую, сухую одежду, на горячий хлеб и чесночный суп, на теплую спальню, где Юдифь уложила его в постель с горячими, обернутыми мягкой тканью камнями для согрева ног, Исаак проснулся утром с жаром и больным горлом.

Поэтому Ракели пришлось заботиться не только о его пациентах, но и о нем.

— Ракель, дело не в том, что я промок вчера, — хрипло прошептал он. — Это та самая болезнь, которой страдают трое моих пациентов.

— Папа, то, что ты промок и замерз, не пошло тебе на пользу, — сказала его дочь. — Выпей это, а потом нужно будет похлебать горячего бульона. Думаю, ты будешь более покладистым пациентом, чем его преосвященство.


Прошло две недели, прежде чем Юдифь позволила приближаться к мужу с чем-то хоть отдаленно связанным с его работой. Друзья приходили с изысканными блюдами и клялись, что они легко пройдут в самое больное горло. Из сада и с огорода его преосвященства, хорошо укрытых от непогоды, доставили много поздних плодов и трав, вызвавших у Наоми скупое восхищение.

Наконец Юдифь смягчилась. Муж ее поднялся с постели и раздраженно слонялся по дому два-три дня. Жалобы слуг, что он мешает их работе, становились все громче и громче, Юдифь впустила в дом посыльного от епископа.

— Его преосвященство сказал, что не хочет отрывать вас от теплого камина, если вы все еще ощущаете последствия болезни, — сказал мальчик, словно повторяя наизусть трудный текст, который никак не мог вызубрить. — И если не можете пойти, то можете послать… что вы ему даете?

— Отчего страдает его преосвященство? — спросил Исаак. — Это, знаешь ли, важно.

— А. От подагры. Он сказал, что это подагра.

— Право, нужно пойти обследовать его, — сказал врач. — Думаю, день наконец-то солнечный.

— Да, сеньор Исаак, — сказал мальчик. — Когда я выходил из дворца, солнце было таким ярким, что слепило. Трамонтана унесла все тучи, солнце нагрело булыжники мостовой. Но в тени холодновато, — обеспокоенно добавил он.

— Видимо, да, — сказал Исаак. — Но мой самый теплый плащ защитит меня от легкого холода.

— Я принесу его, — сказала Юдифь. — И пришлю Юсуфа.


— Я здоров уже несколько дней, ваше преосвященство, но жена держала меня у камина, опасаясь, что я сделаю что-то глупое и слягу снова. Ваш вызов оказался приятным. Я плохо переношу безделье.

— А я плохо переношу подагру, Исаак, — недовольно сказал епископ. — Эти глупцы не хранили в достаточном количестве смеси от подагры, поэтому, когда начался приступ, под рукой ничего не оказалось. Но с вашей стороны очень любезно, что пришли.

— Я дал Хорди еще один запас. Он сейчас заваривает для вас чашу. Можно освидетельствовать ступню, чтобы определить, как протекает болезнь?

Бесшумно вошел Хорди. Взял стул одного уровня со скамейкой для ног епископа и подставил его Исааку.

— Спасибо, Хорди, — сказал Исаак, очень осторожно беря ступню.

— Поражаюсь, как вы смогли узнать, что это Хорди. Он ходит так бесшумно, что если я не видел его, то думал бы, что он не существует.

— Именно поэтому. Все остальные слуги, отец Бернат, отец Франсеск производят тот или иной шум. Но ступня вашего преосвященства очень горячая и, должно быть, мучительно болит. Нужно было вызвать меня пораньше. Боюсь, вы слишком смелы и решительны.

— Видимо, следует сказать, упрям, Исаак, друг мой. Это так. Однако, в конце концов, я вас вызвал.

— Я приготовил микстуру, сеньор Исаак, — произнес мягкий голос ему в ухо. — Сколько еще нужно добавить туда другой?

— Пожалуйста, Хорди, полную столовую ложку, — ответил врач. — А потом горячую припарку, чтобы уменьшить воспаление, затем тазик холодной воды, размешать в ней эти соли, чтобы снизить температуру пораженных суставов.

Когда лечение было окончено и епископ получил облегчение, насколько оно было сейчас возможно, он откинулся назад в кресле с подушками, держа ногу на скамейке.

— Самое худшее время для приступа подагры, — раздраженно сказал он.

— Жаль, что это случилось, едва вы оправились от другой болезни, — сказал Исаак.

— Конечно, — сказал Беренгер, — но я виню в этом поваров, которые слишком обильно кормят меня, считая, что я очень похудел и это бросает тень на их мастерство.

— Поговорю с ними еще раз, — сказал врач.

— Я уже говорил с ними, сеньор Исаак. Нет, проблема в том, что здесь находится делегация из Паламоса с жалобой на пиратские набеги. Их ободрил успех Сант-Фелиу-де-Гиксолса, добившегося помощи его величества в строительстве укреплений, очевидно, они только и ждали, когда я поправлюсь и прекратятся дожди, чтобы нагрянуть сюда. Они явились вчера вечером к ужасу всех на кухнях, их не предупредили, что здесь появятся пятеро советников со всеми слугами, которых нужно разместить и кормить.

— Они не писали? — спросил Исаак.

— Писали, но их посыльный оказался ненадежным. По пути его обнаружили на постоялом дворе, тратящим полученные деньги на бесчисленные кувшины вина. И взяли сюда вместе с письмом. Они хотят изложить свои жалобы мне, так как не смогли добиться приема у управляющего провинцией сеньора Видаля де Бланеса. Хотя встреча с ним не принесла бы никакой пользы. Это не вопрос о прощении и уплаты штрафа в десять су. Его величество будет решать этот вопрос сам, и я знаю, что он уже основательно это обдумал. Когда он захочет выслушать горожан, то даст им знать.

— Чего же они ждут от вас, ваше преосвященство?

— Думаю, ожидают, что я обращусь к его величеству и буду изо всех сил убеждать его от их лица. Возможно, ждут, что епархия вызовется построить им новые стены или отправить флотилию для патрулирования их вод. Боюсь, эта встреча будет неприятной.

— Ваше преосвященство, такие чувства не помогут оправиться от приступа подагры. Сон, покой, хорошая, очищающая кровь диета из трав и не слишком жирной пищи — вот что вам нужно. Собственно говоря, они помогут не хуже моих жалких лекарств.

— Буду помнить об этом, когда встречусь с этими господами. Стану хранить спокойствие, улыбаться и обещать сделать все, что смогу. Потом напомню им, что такие решения связаны с обороной королевства, а не только их города, и принимать их должен его величество. После этого могу предложить им разделить со мной обед из хлеба, воды и супа из трав. При этой мысли епископ засмеялся и покачал головой. Это поразит их. Но я хотел бы знать, существует ли какая-то связь между последними набегами и нашими нынешними трудностями на Сардинии. Схватить бы несколько человек с этих мародерских кораблей и выяснить, откуда эти корабли и их капитаны.

— Как думаете, откуда?

— Не знаю, — ответил епископ. — Из Генуи? Из Северной Африки? Откуда-то дальше? Те, кто слышал разговор членов команд, говорят, что они набраны отовсюду. Но меня интересуют капитаны и судовладельцы.

— Ваше преосвященство, вы полагаете, что ими движет желание вызвать поражение королевства?

— Я не думаю так, друг мой. Движет ими только стремление наполнить свои сундуки золотом. Кстати, один из делегатов от Паламоса сказал мне, что очень сожалел, узнав о вашей смерти, и спросил, нужен ли мне еще другой врач, поскольку у него есть юный родственник, который вполне мог бы занять эту должность.

— О моей смерти? — переспросил Исаак.

— Они нахлынут в город, чтобы заменить вас, — сказал епископ.

Часть третья МАРТ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я не забыл столь прекрасного времени.

Воскресенье. 1 марта 1355 года

Предвечернее солнце согревало камни восточной стены двора и наполняло его светом. Юдифь и Ракель сидели, укрывшись от ветра, и спокойно работали иглами, близнецы играли в какую-то сложную игру, сложив на каменных плитах палочки и груду камешков. Неожиданно Юдифь отставила свое шитье, стукнув корзинкой, и огляделась.

— Не могу больше выносить этого, — сказала она.

— В чем дело, мама? — спросила Ракель. — Ты…

— Со мной все в порядке, — сказала Юдифь. — Мне не нравится двор. Как только солнце осветило углы, видно, что там давно не подметали. И кто захочет сидеть сейчас у фонтана? Как готовиться к пасхе, когда дом в таком состоянии? Ракель, приведи Ибрагима, Пусть наведет порядок.

— Сейчас, мама? — спросила Ракель. — До пасхи еще почти два месяца, и смотри, как низко опустилось солнце. Пока втолкуешь Ибрагиму, что от него требуется, оно зайдет, и ему нужно будет помогать Наоми. Кроме того, папа, вернувшись, очень разволнуется, обнаружив, что мы прибираем двор. Завтра вычистим его как следует — все мы.

— Я не буду убирать двор, — запротестовал Натан.

— И я не буду, — подхватила Мириам.

— Завтра может пойти дождь, — сказала Юдифь, поднявшись с удивительной при ее состоянии быстротой.

— Мама, дождь может пойти в любое время, — раздраженно сказала Ракель. — Если завтра будет ясная погода, займемся уборкой. А тебе сейчас следует отдохнуть.

— Ракель, я отдыхала по твоему настоянию всю вторую половину дня. Не хочу отдыхать, — сказала Юдифь. — Пойду прогуляюсь под вечерним солнцем. День для этого времени года приятный, нельзя рассчитывать все время на приятные дни. Пошли, Ракель. Ты выглядишь бледной.

— Если это так, — сказала Ракель, — то не от недостатка движения. Но, если хочешь, пройдусь немного с тобой.

При общем согласии, без спора, мать и дочь пошли по короткой улице к дому перчаточника Эфраима — им нужны были не перчатки, а его жена Дольса и его племянник Даниель. Оживленный разговор Дольсы и пылкая напряженность Даниеля притягивали их на разный манер, как вода притягивает мучимых жаждой животных.

Однако двору не суждено было быть убранным и на другой день. Юдифь с Ракелью нанесли визит — по мнению Ракели, слишком краткий — и, уходя, услышали за воротами Эфраима голос Исаака. И они вчетвером — Юсуф был со своим учителем — пошли вверх по короткому склону к своим воротам. Но на полпути Юдифь остановилась и оперлась обеими руками о каменную стену.

— Исаак, подожди минутку, — сказала она. — Мне нужно перевести дыхание.

Исаак коснулся ее правой руки и обнаружил, что она прижимает руку к боку.

— Можешь идти? — мягко спросил он.

— Через минутку, — ответила она.

— Мужественная девочка, — сказал Исаак. — Ракель, иди, пошли за повитухой. Я доведу твою мать до дома.


К тому времени, когда стемнело, в доме было полно женщин. Повитуха, Ракель, Наоми то находились в спальне вместе с Юдифью, то ходили туда-сюда между спальней и кухней. Лия увела близнецов в такой дальний угол дома, что их никто не слышал. Хасинта, маленькая кухонная служанка, несмотря на предложения идти спать, оставалась на ногах, готовила суп, поддерживала огонь, грела воду для мытья.

Исаак оставался в своем кабинете, негромко прочел молитвы, а потом предался размышлениям о жизни и смерти. Он знал, что, если Юдифь окажется в опасном состоянии, кто-нибудь — Ракель или повитуха, разумная, знающая свое дело женщина — придут за ним. Но когда услышал, что первая птица зашевелилась, дважды пискнув, поднялся в тревоге. Умылся в тазике с чистой водой, который всегда стоял в кабинете, прочел утренние молитвы и пошел на верхний этаж дома приободрить женщин. Чуть не споткнулся о Юсуфа, спавшего у его порога, завернувшись в теплый плащ.

— Простите, господин, но я не мог спать…

— Я тоже не мог, парень, — сказал Исаак. — Пошли, узнаем, есть ли какие новости. Уже светает?

— Восток начинает светлеть, господин. А луна освещает небо и двор. Она еще не бледнеет.

Когда они поднимались по лестнице к спальне, Юсуф услышал громкий крик.

— Бедная сеньора, — вздрогнув, сказал он. — Господин, сколько муки в этом крике.

— Нет, Юсуф, — сказал Исаак. — Я не слышу муки. Это крик торжества. Слушай.

Следующим звуком была возмущенная жалоба здорового новорожденного.

Ракель вышла в коридор, чтобы сообщить отцу эту новость, и едва не столкнулась с ним.

— Папа, — сказала она, — с мамой все хорошо, а мой братишка большой и уже полный жизни. Таких младенцев еще не бывало.

— Братишка?

— Да, папа. У меня появился еще один брат. Иди, поговори с мамой. Она хочет тебя видеть.


— Исаак, — сказала Юдифь. — Он красивый. Вылитый ты.

Врач протянул руки, и повитуха положила в них его новорожденного сына.

— Он в самом деле большой, — сказал Исаак. — Какая ты умница, дорогая моя.

— Мама права, — сказала Ракель. — Он похож на тебя. И если будет продолжать, как начал, станет таким же высоким и сильным, как ты.

— Вот почему я так уставала, — довольным тоном сказала Юдифь. — Носила в себе всю эту тяжесть.

— Я должна взять его и запеленать, как следует, — неодобрительно сказала повитуха. Взяла у Исаака младенца и аккуратно, плотно запеленала в чистую льняную ткань. Потом нагнулась и мягко положила его снова в руки Юдифи.

— Он большой, совсем как его папа, — сказала Юдифь и засмеялась. Глаза ее закрылись, и она заснула.

— Она очень устала, — сказала повитуха. — Когда ребенок такой большой, роды бывают долгими, трудными. Но, думаю, с обоими все хорошо.

— Вы были таким же большим, когда родились, сеньор Исаак, — неожиданно сказала Наоми. — Но у вашей бедной матушки не было той силы и мужества, как у сеньоры Юдифи. Я была тогда маленькой, но вы были первым младенцем, которого я видела рождавшимся, и никогда этого не забуду.


На другой день после рождения ребенка весь дом был в смятении — как армия без командования, генерал которой стал беспомощным от боевых ран. Юдифь спала, время от времени просыпалась, брала на руки ребенка и спрашивала, все ли хорошо в доме. Когда ее уверяли, что да, засыпала снова. На другой день она начала набираться сил; и вскоре снова взяла в руки бразды правления.

— А что будем готовить к родинам? — спросила Юдифь у Ракели. — Чтобы отметить рождение сына, особенно такого крепкого и так похожего на отца, нужно приготовить что-то особенное. Где Наоми?

И вечером накануне обрезания и наречения ребенка дом был уже ярко освещен свечами и факелами, столы были уставлены блюдами деликатесов.

Ребенка, уже заметно подросшего за десять дней, завернутого в тонкое, превосходно выделанное белое льняное полотно, внесли под восклицания восхищения и поздравления друзей и соседей — в большинстве своем искренние. Возможно, кое-кто из присутствующих считал, что врач получил чрезмерную долю богатства и счастья, но было не время давать волю злобе. Это была минута, когда младенца требовалось окружить коллективным пожеланием всех ему счастья и защиты от дурных воздействий — в том числе от наводящего страх дурного глаза.

На стол поставили серебряную чашу с водой, туда посыпали золотого песка и мелкого жемчуга; потом с большой осторожностью, молитвами и пожеланиями счастья искупали в ней младенца. Его появление на свет — как и любого здорового ребенка в общине — было причиной искренней радости. Все в комнате, за исключением детей, помнили голодные и чумные годы, когда многие новорожденные умирали. И даже в последние год-два немало детей появлялось на свет со слабым плачем и умирало через несколько дней или недель после рождения.

— Интересно, как его назовут? — прошептала одна молодая женщина.

— Тише, — сказала ее мать. — Узнаем завтра. Сегодня говорить об этом нельзя.

— Я просто подумала, что имена странная штука, — угрюмо сказала молодая. — Похоже, кое-кому они приносят только несчастье. Взять хотя бы… Кто это? — внезапно спросила она.

— Ты о ком? — спросила ее мать, оборачиваясь. — Никогда его не видела, — сказала она, удивленно глядя. — Сеньора Юдифь не ожидала дальних родственников.

В дверях стоял молодой человек лет двадцати. У него было бледное, бесстрастное, почти печальное лицо, более подходящее для похорон, густые темно-каштановые волосы резко контрастировали с цветом лица и светло-карими глазами. Он оглядел комнату, словно высматривая кого-то знакомого, а потом робко улыбнулся. С этой улыбкой глаза его ожили, стали заметнее широкие скулы и крепкий подбородок без растительности.

Воцарившуюся тишину нарушил громкий плач проголодавшегося ребенка Юдифи.

— Прошу прощения, — сказал молодой человек. — Я явился без приглашения на празднование. Я искал сапожника Мордехая, и кто-то сказал мне, что найду его здесь. Я не знал…

Молодой человек смущенно умолк.

— Я Мордехай, — послышался голос позади него. — Зачем искать меня здесь, когда я присутствую на таком событии?

— Я только что приехал в город, — сказал молодой человек, словно это все объясняло. — Я сын Фанеты, вашей двоюродной сестры из Севильи.

В комнате не слышалось ни звука. Даже младенец Юдифи умолк, не закончив крика, словно тоже онемел от удивления.

— Сын Фанеты? — переспросил Мордехай. — Можно узнать твое имя?

— Лука, — ответил молодой человек. — Меня зовут Лука.

— Говоришь, ты сын Фанеты? — спросил Мордехай, пристально глядя на него. Все гости молча наблюдали за ними.

— Да, — ответил Лука. — Можно узнать, на какое торжество я ворвался так грубо, без приглашения?

— На родины. У соседа родился сын, — ответил Мордехай.

— Этот прелестный младенец? Сколько ему? — спросил Лука. — И как его имя?

Все притихли в недоумении.

— Говоришь, ты сын Фанеты? — сказал Мордехай. — Он в возрасте всех детей за день до получения имени. И ты не знаешь этого? Как тебя воспитывали?

Лука покачал головой и беспомощно развел руками.

— Нет смысла лгать вам, дядя Мордехай, потому что я выдаю это всякий раз, открывая рот. Мои отец и мать вскоре после моего рождения были вынуждены под жестоким нажимом принять христианство. Я воспитан как христианин.

— Пожалуй, это служит объяснением его имени, сеньор Мордехай, — сказал Исаак. — Как тебя звали до обращения родителей?

— Не знаю, сеньор, — с неловкостью ответил молодой человек. — Если и говорили мне, я не помню.

— Тогда скажи, зачем ты меня искал? — спросил Мордехай. — Что тебе нужно? Денег? Работы?

— Совершенно ничего, сеньор Мордехай, — ответил Лука, покраснев от смущения. — У меня есть профессия — я лекарь, хорошо знающий свое дело, — поспешно добавил он. — Правда, не настолько хорошо, как хотелось бы. Я слышал, в этом городе есть замечательный врач, сеньор Исаак, и я надеялся поучиться у него, если это возможно. Я думал, что вы можете знать его, сеньор Мордехай, и, если будете так добры, сможете представить меня ему. Вот и все.

Тут Мордехай рассмеялся.

— Ну что ж, юный Лука, думаю, сеньор Исаак сам может решить, знакомиться ли с тобой. Потому что это в его доме ты появился таким неожиданным образом.

— Приглашаю юного сеньора Луку присоединиться к нам, — сказал Исаак. — Другие дела обсудим в более подходящее время.

— Как вы нашли путь сюда? — спросил перчаточник Эфраим.

— Я спросил о сеньоре Мордехае у городских ворот, — ответил Лука, — а потом у ворот гетто. Меня направили сюда, и я пошел прямиком — как видите, все еще в дорожной пыли.

— Понимаешь ли ты, в каком положении находишься, будучи конверсо или сыном конверсо, разыскивая здесь еврейских родственников? — спросил Мордехай. — Признаю, в этом городе мы неплохо защищены, но, если пойдут жалобы и население взволнуется, даже епископ или король не смогут постоянно спасать нас. А ты сам можешь оказаться в еще более серьезной опасности.

— Не могу выразить, как сожалею, что поставил своих жиронских родственников в затруднительное положение, — сказал Лука. — Но я очень хотел увидеться с вами хотя бы раз. — Молодой человек поклонился всем по очереди. — Простите, пожалуйста. Я немедленно уйду. Если кто-нибудь спросит о моем визите в гетто, я отвечу, что приходил по деловому вопросу, теперь уже решенному.

— В такой вечер, когда соседи пришли разделить нашу радость, — неожиданно сказала Юдифь, — я не позволю вам уйти без чаши вина и без ужина.

— Спасибо, сеньора, — ответил молодой человек.

Хасинта наполнила тарелку и налила чашу вина для Луки.

— Спасибо, девочка, — сказал Лука, улыбнувшись ей.

Хасинта пристально посмотрела, на него из-под полуопущенных век, сделала реверанс и вернулась к своим обязанностям.


Понедельник, 23 марта 1355 года

Как ни важно было рождение сына для семьи Исаака, остальная часть общины перенесла внимание на более важные дела. Начало весны в гетто было не сплошным благом; из всех событий, принесенных временем возрождения и роста, самые напряженные приготовления, как ни странно, вызывал христианский праздник. Близилась пасха, и всей общине пришлось сплотиться для защиты.

— Соглашения перед святой неделей идут удовлетворительно? — спросил епископ, когда Исаак закончил массировать его больное колено успокаивающими средствами. — С городом, — тактично добавил он. Отношения между городом и гетто не всегда были такими гладкими, как между гетто и епархией, но по установившемуся обыкновению, еврейская община нанимала стражников из города, чтобы предотвратить бесчинства за своими стенами.

— По-моему, вчера и сегодня проходили встречи, ваше преосвященство, — ответил врач. — Вечером я узнаю, какие соглашения заключены с городом.

— Я уверен, мое колено завтра потребует еще ухода, — сказал Беренгер. — Если сможете вернуться до вечерни, мне будет очень интересно узнать об этих встречах.

— Тогда я завтра вернусь, ваше преосвященство, — сказал Исаак, поднимаясь на ноги.

— Сеньор Исаак, можете уделить мне еще несколько минут? — спросил епископ.

— Конечно, ваше преосвященство. Вас опять беспокоит начало подагры?

— Нет, сеньор Исаак. У меня нет следов подагры, и сейчас вообще ничто не болит, — ответил Беренгер. — Я хотел задать вам несколько вопросов об одном человеке. Думаю, вы сможете ответить на них.

— Если смогу, ваше преосвященство, то поспешу это сделать.

— Что вы знаете о молодом человеке, который выдает себя за аптекаря?

— О Луке? По-моему, если быть точным, он именует себя травником. Я не слышал, чтобы он называл себя аптекарем или врачом.

— Любопытно, — сказал епископ. — В таком случае он осторожный молодой человек.

— Я сомневаюсь, что у него есть разрешение заниматься медицинской практикой или открывать аптеку — по крайней мере, такое, что будет иметь силу в этом городе, ваше преосвященство.

— Меня об этом спрашивали. Во всяком случае, это был один из вопросов. Что вы о нем знаете?

— Он снимает жилье у столяра Ромеу, ваше преосвященство, — ответил врач.

— Это, как будто, известно всем. Боюсь, Исаак, мне это не помогло, — сказал епископ.

— Мне очень жаль, ваше преосвященство. Я почти ничего не знаю об этом молодом человеке.

— Ну что ж — я знаю кое-что. Это, мой друг, молодой человек, любящий поговорить, с самого приезда он утверждал или, может, давал понять, что он из Генуи или, может быть, из Альгеро или с Мальорки.

— Он сказал нам, что родился в Севилье, ваше преосвященство. По его голосу я понял, что он с Мальорки. Относительно Генуи или Альегро ничего не знаю. Есть у него разрешение поселиться здесь и лечить людей?

— Что-то такое есть, — ответил епископ. — Старый, рваный лист пергамента, подписанный секретарем управляющего провинцией дона Видаля де Бланеса. Когда его спросили о состоянии этого документа, он ответил, что оно вызвано несчастным случаем — он упал в море.

— В море?

— Беда в том, Исаак, что каждому, с кем знакомится, он рассказывает иную историю. Если б поменьше говорил, ему было бы здесь лучше.

— Если узнаю что-то такое, что может быть интересно вашему преосвященству, немедленно сообщу.


— Исаак, друг мой, — сказал Мордехай, — полагаю, вы здесь не потому, что вас вызвали. Я, кажется, совершенно здоров.

— Разумеется, не поэтому, — ответил врач. — Судя по голосу, вы в превосходном здравии. Я пришел к вам с просьбой.

— Вы определенно не нуждаетесь в деньгах, сеньор Исаак, — сказал Мордехай. — Но если да, мои сундуки для вас открыты.

— Нет-нет. Несмотря на то что вы могли слышать, — со смехом сказал Исаак, — нашему процветанию не пришел конец, за что нужно благодарить Бога.

— Бога, ваше необычайное искусство и упорную работу, Исаак. Но если вам нужны не деньги, то чем могу быть полезен?

— Мне любопытно по нескольким серьезным причинам узнать, что вам известно о молодом человеке, называющем себя сыном вашей двоюродной сестры.

— О юном Луке?

— О нем самом.

— Жаль, что не могу поведать о нем многого. Я несколько раз беседовал с ним, стараясь выведать, что удастся. Когда касаешься его прошлого, он запинается, заикается, противоречит себе, что не очень-то ободряет. Но если дадите собраться с мыслями, — добавил он, — я расскажу вам, что знаю.

— Разумеется, — сказал Исаак. — Не спешите.

Мордехай открыл обитую кожей шкатулку и достал из нее лист бумаги.

— У меня здесь записи, я делал их после каждого разговора, — заговорил он. — Начнем с утверждения, что он родился в Севилье от матери из этого города и отца из Севильи. Если он сын Фанеты, это должно быть так. Что смущает меня, он говорит не как севильец, а как островитянин. По его словам, потому, что его воспитывала бабушка, жительница Мальорки.

— Интересно, — сказал Исаак.

— Он говорит, что бабушка отдала его в ученики травнику. Учитель повез его в Геную и Альгеро, где он научился гораздо большему. Когда этот травник умер, он вернулся на Мальорку, и бабушка посоветовала ему приехать сюда и заниматься своей профессией.

— Мать Фанеты родом с Мальорки, так ведь?

— Перла? Да. — Мордехай сделал паузу, словно не зная, что сказать. — Дядя Ездра умер вскоре после того, как Фанета вышла замуж в Севилье, и как только его похоронили — через несколько дней — Перла вернулась на Мальорку.

— К чему такая спешка? — сказал Исаак. — Создается впечатление… — Он не договорил. — Она не успела бы привести свои дела в порядок.

— Я взял все это на себя и помог ей деньгами, — сказал Мордехай.

— Разумеется, друг мой, — сказал Исаак. — Вы всегда были самым щедрым из людей.

— К сожалению, мотивом была не щедрость, — заговорил Мордехай. — Но, уверяю вас, для нее я бы сделал все, что угодно. Когда Перла стала третьей женой дяди Ездры, ему было сорок лет, а ей семнадцать. Исаак, она была оживленной, жизнерадостной девушкой. Я был одиннадцатилетним мальчишкой и в жизни не видел такой красивой женщины. Я влюбился в нее и страдал, молча разумеется, — главным образом из-за боязни насмешек.

— Мордехай, я помню ее. Перла была очень красивой женщиной.

— Исаак, когда вы приехали сюда, дядя Ездра уничтожил всю ее жизнерадостность. Она походила на посаженное в клетку животное. В глазах ее сквозило отчаяние, и оно не давало мне покоя.

— Насколько я помню, Ездра бен Рувим был прямым, честным человеком, — сказал врач.

— Это верно, Исаак. Кроме того, он был холодным, неприятным, совсем не похожим на моего отца, своего брата. Единственной радостью в жизни Перлы была дочь. Но когда Фанете было пятнадцать лет, он выдал бедняжку за мужчину на двадцать пять лет старше. Этот человек жил в самом отдаленном месте, какое смог найти.

— Ездра сделал это умышленно?

— Тогда я так думал, Исаак, потому что он легко мог бы найти ей здесь превосходного мужа. Она была нежной, хорошенькой девушкой с немалым приданым. Многие семьи видели в ней невесту для любимого сына. Дядя Ездра говорил, что ее муж был самым богатым человеком, какого он знал. Возможно, некогда это было правдой и послужило мотивом. Он был сыном человека, с которым Ездра вел в прошлом большие дела. — Неожиданно Мордехай хлопнул в ладоши. — Исаак, я погрузился в воспоминания и ничего вам не предложил.

Когда вошла служанка, он велел ей принести закусок.

— Я нахожу ваши воспоминания весьма познавательными, — сказал Исаак.

— Мы остались друзьями, — продолжал Мордехай. — Потом, когда дядя Ездра умер и Перла осталась вдовой, она сказала мне, что уезжает. Я чуть с ума не сошел от отчаяния. Тогда моя бедная жена была еще жива, она была очень достойной женщиной, я был к ней очень привязан. Никто не мог бы пожелать лучшей жены. Но Перла сказала, что ей невыносимо оставаться в городе, где была так несчастлива. Ей всей душой хотелось вернуться на Мальорку, где, как она говорила, были свет, радость и дружба. Через год после отъезда Перлы моя жена умерла, и, оплакивая ее, я жалел, к моему величайшему стыду, что она не скончалась раньше Ездры. Исаак, я никому ничего не рассказывал об этом, — печально сказал он.

— Мордехай, я бы никому не сказал ни слова ни о вашей любви к Перле, ни о ее отношении к своему мужу.

— Исаак, вы очень сдержаны в этом заявлении, — со смехом сказал Мордехай. — Но вы правы. Тогда больше ничто не было секретом.

— Мне только непонятно, почему Перла посоветовала внуку приехать в ненавистный ей город.

— Тому есть причина, — сказал Мордехай, — вполне понятная. Но мне трудно поверить, что воспитанный Перлой молодой человек, пусть и конверсо, так мало знает о своей религии. Однако, Исаак, этот Лука едва знаком с нашей верой. Он не родился в этой вере и не воспитывался членами общины.

— Может, она старалась защитить его? — предположил Исаак.

— Я рассматривал такую возможность, но все-таки думаю, он знал бы больше. Исаак, для меня этот вопрос очень важен, вопрос о том, сын ли этот молодой человек моей двоюродной сестры Фанеты.

— Почему?

— Мне доверена определенная сумма денег, которую мой дядя оставил своему внуку Рувиму. Если этот молодой человек, Лука, является тем самым внуком, он должен получить эти деньги. В противном случае они должны достаться подлинному внуку. Некоторое время назад, сразу же по приезде первого Рувима, я отправил письмо знакомому раввину в Севилье с просьбой навести справки, так как близится время передать деньги.

— Может, лучше отправить кого-нибудь на Мальорку для выяснения истины, — сказал Исаак.

— Пожалуй, — сказал Мордехай. — Возможно, я так и сделаю. Но сперва хочу дождаться ответа из Севильи. Если отправлять кого-то, это должен быть разумный, надежный, сдержанный человек, способный легко общаться с незнакомцами. Если б такой человек ехал на Мальорку, я бы мог доверить ему эту задачу. Но пока что буду ждать ответа из Севильи.


— Город отказывается выслушивать наши доводы, — сказал Бонаструх Бонафет собравшемуся совету и интересующимся членам общины. — Поэтому нам нужно в этом году нанять на пять стражников больше по новой цене, так как в прошлом году были беспорядки.

— Вы сказали им, что беспорядки возникли из-за того, что пьяные стражники крепко спали на камнях перед воротами? — спросил Видаль Бельшом.

— Упомянул об этом, — сухо ответил Бонаструх. — Впечатления на них это не произвело. Это скверный год для жалоб. Его величество все еще на Сардинии, управляющий провинцией сказал, что это местный вопрос, а у города не хватает денег из-за дополнительных поборов на войну.

— Мы тоже много выложили на войну, — сказал Махир Равайя.

— Это так, — сказал Бонаструх. — Но для большинства из нас этот год был удачным, отчасти потому, что война способствовала развитию торговли. Предлагаю видеть в этом дополнительный налог и отложить эти деньги как незначительные.

Послышался смешанный ропот одобрения и недовольства, Бонаструх мудро истолковал его как согласие.

— Думаю, самый важный вопрос — это безопасность гетто, — сказал Аструх Каравида.

— Да. Как долго будем оставаться закрытыми и насколько надежно закрытыми.

— Думаю, что в прошлом году, — раздался сухой голос из самого темного угла, — мы были слишком уж беспечными. Будет невредно оставаться в наших стенах с захода солнца в среду перед так называемым священным временем до восхода в понедельник с окончанием этого времени. Это одиннадцать дней и двенадцать ночей.

Наступила пауза, все обдумывали это предложение. Голос ученого Шальтиеля имел большой вес.

— А как быть с чрезвычайными обстоятельствами? — спросил наконец Видаль Бельшом.

— Не представляю, какие чрезвычайные обстоятельства могут заставить нас выйти в тот мир, но если такое возникнет, можно быстро собраться и решить, что делать.

— В таком случае, — послышался другой голос, — полагаю, нужно договориться об этом сейчас, потому что многим нужно будет сделать приготовления. Тем, у кого есть мастерские, потребуется запас материалов, чтобы не бездельничать.

— Думаю, многие из нас уже приготовились в известной мере, — заговорил один из оружейников. — Я сказал своим клиентам несколько недель назад, что им нужно пораньше сделать заказы на весну и лето. Они сделали, поэтому у меня уже есть материалы для работы.

— Я предвижу проблемы у пекарей, мясников и торговцев рыбой, — сказал Видаль. — Легко сделать запасы металла, ткани и кожи. Однако нельзя сделать запас мяса и надеяться, что оно не испортится.

— Мы знаем дни и время дня, когда могут возникнуть беспорядки, — заговорил Бонаструх, превосходно умевший предотвращать споры. — Если в городе будет тихо, мы вполне можем открыть ворота утром на несколько часов, когда поблизости не будет смутьянов, и до того, как люди начнут пить.

Несколько человек принялись одновременно хвалить это предложение. В другом углу двое сидевших рядом принялись болтать.

— Вы не раскрываете рта, сеньор Исаак, — сказал Мордехай ему на ухо.

— Потому что почти каждый год поднимаются одни и те же вопросы и решаются одним и тем же образом, — ответил врач. — Эти собрания необходимы, но на эту тему мне сказать нечего. Важнее всего, насколько прочно мы запремся, когда запремся и насколько будем бдительны при открытых воротах.

Бонаструх Бонафет поднялся на ноги.

— Соседи, прошу вас, — сказал он. — Если все говорят, никто не может слушать.

— Что значит «прочно запремся»? — спросил Махир.

— Именно это, — ответил Бонаструх. — Все ворота, все двери в каждом доме, выходящие в город, должны быть заперты и закрыты на засов, все окна должны быть закрыты ставнями и решетками. Согласны?

Послышался одобрительный ропот.

— Как мы узнаем, что это сделали все? — спросил Махир. — Три года назад, когда пекарь…

— Каждый дом на внешней границе будет инспектироваться, — ответил Бонаструх. — Если понадобится, ежедневно.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мудрый врач не воспринимает болезнь легко.

Лука как будто говорил правду. Держался в стороне от еврейской общины, бывал в гетто лишь по тем поводам, что и любой христианин в Жироне — посмотреть перчатки у Эфраима, купить хлеба у Моссе, справиться о цене подгонки новых сапог — кроме того, люди замечали время от времени, что он заходил к Мордехаю. Было ясно, что он уютно устроился в христианской общине.

Однако если Лука старательно избегал еврейской общины, из которой — по его словам — вел происхождение, община пристально наблюдала за ним, как за интересным объектом слухов. «Я слышала, этот молодой человек, который ворвался, когда отмечали родины маленького Вениамина, — так назвали маленького сына Исаака и Юдифи, — …нашел жилье у столяра Ромеу», — сказала Дольса, пришедшая, предусмотрительно взяв с собой племянника, навестить Юдифь и взглянуть на младенца, уже трехнедельного и спокойно спавшего. В эти беспокойные дни после рождения Вениамина у Даниеля и Ракели почти не было времени поговорить или хотя бы улыбнуться друг другу.

— Это лучше, чем останавливаться у Родригеса, где собирается всякий сброд, — сказала Юдифь. — Не знаете, как поживает сеньора Рехина? — спросила она. — Вчера я слышала, что ей не становится лучше.

— Ромеу делает для нас новый прилавок, — сказала Дольса, — поэтому мы с ним много общаемся. Наш старый так искривился, что если Эфраим кладет на него перчатку или бусинки с драгоценными камешками, чтобы клиент рассмотрел те или иные украшения, они скатываются, иногда даже на пол.

— Работа Ромеу не будет такой, — сказала Юдифь.

— Конечно, — сказала Дольса. — Ромеу превосходный мастер. И любит удостовериться, что знает, что нам нужно. Всякий раз, когда он привозит в мастерскую новые доски, они с Эфраимом долго их обсуждают. Когда это было в последний раз, я пошла с мужем и ненадолго заглянула к Рехине. Ее вид потряс меня.

— Ей не лучше? — спросила Юдифь. — Я надеялась, что она пошла на поправку, так как Ромеу не вызывал Исаака несколько месяцев.

— Ей гораздо хуже. Рехина совсем не выходит из дому, то ли не хочет, то ли не в состоянии. Я принесла ей очень лакомое блюдо из подслащенных яиц с лимоном и специями, думала, оно соблазнит ее немного поесть, но она сказала, что ей ничто не идет в горло. Что от вида и запаха еды ее тошнит, хотя она старается есть ради отца.

— Что она делает? — спросила Юдифь.

— Ведет дом, как только может. Сказала мне, что старается работать, хотя ей это трудно. Штопает одежду Ромеу, старается сшить ему новую рубашку, но не может спать, когда следует, а когда сидит, сосредоточившись на чем-то, то засыпает — или снова начинает плакать.

— Нужно для нее что-то сделать, — сказала Юдифь.

— Ромеу сказал мне, что махнул рукой. Рехина говорит ему, что тратить деньги на врача бессмысленно, потому что она не больна, просто несчастна. Но, Юдифь, если б вы только ее видели! Она тонкая, как ивовый прутик, совершенно бледная. Жить без еды нельзя, а я уверена, того, что она съедает, не хватило бы и мухе.

— Бедняжка, — сказала Юдифь. — Она была такой хорошенькой, приятной девушкой, что я не сомневалась — к ней посватается другой молодой человек. Но если она теряет свою привлекательность, свои приятные манеры, как это может случиться? Притом она небогата.

— Ее отец преуспевает, — сказала Дольса. — Только я не думаю, что он богат. Рехина, добрая, трудолюбивая, умная девушка с неплохим приданым, без труда нашла бы мужа. Можно подумать, она делает это нарочно. — Дольса недоуменно покачала головой. — Не понимаю этого, — сказала она, и глаза ее наполнились слезами. — Когда в мире столько страданий, почему она не прилагает всех усилий, чтобы забыть о своем несчастье?

— Может, пыталась и не смогла, — оживленно сказала Юдифь. — Вспомните, что недавно умерла ее мать. Эту женщину не так-то легко забыть. А как живущий у них Лука зарабатывает на хлеб? — спросила она. — Или существует на щедроты Ромеу?

— Он называет себя лекарем и торговцем травами, — сдержанно ответила Дольса, не глядя на соседку. — Думаю, зарабатывает небольшие деньги, продавая травы и микстуры людям, которые верят, что его смеси помогут им.


В то время, когда Дольса развлекала Юдифь последними слухами о Луке, этот молодой человек сидел в своей комнатке под крышей в скромном, небольшом доме столяра Ромеу, разглядывал набор сушеных трав, лежавших перед ним на столе. И тоже думал о небольших деньгах, которые приносят ему травяные смеси. Если б не щедрый домохозяин Ромеу, который кормил его и сдавал комнату за половину цены, которую брали бы с него в любом другом месте, ему бы пришлось уезжать и искать заработков в другом городе. Лука вздохнул и стал выбирать составные части простого лекарства от боли в горле для одной из своих пациенток.

— Не понимаю, почему вы не вылечите дочь Ромеу, — сказала эта старая дама. — Раз можете вылечить мое горло и уменьшить боли в животе, то должны быть в состоянии сделать что-то для такой здоровой юной девушки. Видели бы, какой хорошенькой она была до этого.

— До чего, сеньора? — небрежно спросил Лука. — Вы забываете, что я в этом городе недавно. Не знаю здешних людей так, как вы.

— Кого я знаю? — пренебрежительно сказала она. — Никого совершенно.

— Большинство жителей города, — сказал Лука. — Я не встречал ни единого человека, который не отзывался бы о вас в высшей степени похвально.

— Это любезно с вашей стороны, молодой человек, — сказала дама с блеском в глазах, — но я знаю, что говорят обо мне. Однако могу вам сказать, что пока молодой человек Рехины не отправился в армию сражаться на Сардинии за короля — сейчас он в каком-то безбожном месте в другом конце мира и возвращаться не собирается… — Она закашлялась и сглотнула с большим трудом. — Все еще немного больно…

— Вот, сеньора. Выпейте еще полчашки этой микстуры, — сказал Лука, подавая ей чашку со сладким вином, медом и травами.

Дама выпила, улыбнулась и стала продолжать свой рассказ.

— Рехина не всегда была тощей и бледной, постоянно плачущей. Все знают, что не будь какого-то чуда, она бы умерла. Я молюсь за спасающее ее чудо, но в свое время я была порочной, — засмеялась она, — и думаю, добрый Господь Бог не особенно прислушивается к моим молитвам.

— Чудо, — пробормотал Лука. — Вот что, сеньора, — весело заговорил он, — мне приятно слушать вас и слышать, насколько лучше звучит ваш голос сегодня, чем вчера. Если у вас есть кувшин, я приготовлю вам еще этой новой смеси. Пока не пейте, но, когда колокола зазвонят снова, размешайте ее как следует ложкой и выпейте полчашки. Потом при каждом звоне колоколов пейте, пока будет в этом необходимость. Только не больше, чем по половине чашки, — и с улыбкой погрозил ей пальцем. — Слишком много будет вредно. Я приду завтра узнать, как вы себя чувствуете.

Лука шел медленно, очень медленно, обратно к скромному каменному дому в пригороде Сант-Фелиу, где у Ромеу была мастерская и жилье. Думал о состоянии своих сапог и камзола, потом о тощем кошельке, хотя платил Ромеу гроши за чистую комнату с кроватью и полками для трав и за сытную еду трижды в день.

Он знал, что нравится людям. Почти всем, пожалуй, за исключением нескольких человек в еврейской общине, которые подозрительно относились к нему после того, как он две недели назад явился непрошенным в дом сеньора Исаака. Это казалось такой превосходной возможностью, с сожалением подумал он. Пойти искать своего родственника в дом врача, познакомиться с обоими этими людьми. Но его надежды не оправдались, и, не считая этой старой дамы да еще троих-четверых, кто вызывал его из любопытства, никто не интересовался его лечением. Чудо, вот что ему нужно. Как сказала эта старая дама. Чудо. Вылечить бы дочь домохозяина, мечтательно подумал он. Бледную, печальную дочь Ромеу. Это заставило бы город обратить на него внимание.

Та неделя окончилась вербным воскресеньем. Прохладный ветер с холмов ерошил волосы, трепал вуали, колыхал подолы платьев, но солнце светило ярко, и птицы изливали душу в песне. Лука проснулся в то утро, когда колокола большой церкви Сант-Фелиу присоединились к колоколам собора в призыве верующих к мессе. Соскочил с кровати, быстро умылся и оделся. Открывая дверь, услышал голос домохозяина, резкий, но негромкий, поднимавшийся к его комнате под крышей.

— Рехина, вставай. Сегодня воскресенье, предпасхальное воскресенье. Пошли со мной в церковь.

— Не могу, папа, — послышался в ответ голос, которого он почти не слышал раньше. — Не могу появляться перед всеми, терпеть их сочувствующие взгляды. Я очень усталая, очень жалкая. Как мне идти в церковь, если никак не перестану плакать?

Лука впервые задумался над тем, что может быть с дочерью Ромеу. С ним никто не говорил о ней, кроме старой дамы. Ромеу, видимо, считал, что ему следует знать; все остальные только вздыхали, покачивали головами или говорили: «Бедная Рехина», словно было ясно, что с ней.

Она спускалась поесть и почти ничего не ела. Была тощей. Молчаливой. Держалась так, словно его не существовало.

Лука вышел один, ломая голову над проблемой Рехины.


Понедельник, 30 марта

— Папа, где ты был? — спросила Ракель, легко сбежав по лестнице во двор, когда Исаак вошел в ворота. — Мама спрашивала о тебе.

— Что-нибудь случилось? — спросил Исаак.

— Не думаю, — ответила Ракель. Сделала паузу. По всему городу колокола зазвонили к обедне, на время заглушив их разговор. Из кухни потянуло запахом тушеного мяса, Наоми и Хасинта принялись готовить обед. — Похоже, сейчас она беспокоится из-за всего.

— После родов у твоей матери это обычное дело, — сказал врач. — Такова уж ее натура. Ей приятно знать, что каждый находится на своем месте. Но давай присядем, выпьем чего-нибудь холодного. Когда ветер слабый, мартовское солнце печет почти как в июне.

— На столе кувшин напитка из сока горьких апельсинов с медом. Наоми решила, что, когда вернешься, ты будешь разгоряченным и захочешь пить. Далеко ходил?

— Совсем недалеко. Навестил сеньора Мордехая. Мы говорили об этом травнике, — ответил Исаак. — Кажется, сейчас он представляет собой любимый предмет сплетен в городе.

— Я видел его сегодня утром, — сказал Юсуф, сидевший в солнечном углу, склонившись над небольшой книгой в кожаном переплете. — Когда собирал травы. Он как будто следовал за мной, срывал те же, что и я, будто хотел узнать, что мы используем. И много говорил.

— О чем? — спросила Ракель.

— Обо всем. О травах, которые растут в окрестностях Генуи, для чего они применяются и насколько опасными могут быть некоторые. Потом спросил, используем ли мы какие-то из них, но я не узнал их по названиям, которые употреблял Лука, а когда он стал смотреть вокруг, ища эти травы, не увидел ни одной.

— У каждого растения много названий, — заметил Исаак. — Поэтому важно хорошо знать их все и штудировать книги, где даются их точные описания, иначе можно наделать очень серьезных ошибок.

— Лука предложил обменяться рецептами для разных болезней, — небрежено сказал Юсуф. — Сказал, что это будет очень полезно для нас обоих.

— И ты согласился? — спросил Исаак.

— Нет, конечно, — ответил мальчик. — Думаю, он пытался выведать все наши лекарства, чтобы воспользоваться ими и постараться отбить у вас всех пациентов.

— Юсуф, для лечения людей мало умения собирать нужные травы. Ты это знаешь. Если он предложит еще что-то подобное, не отказывайся помочь ему.

— Но с какой стати выдавать ему ваши секреты?

— Не думай об этом таким образом. Я настаиваю, чтобы ты оказал ему содействие. Если он честный человек, это поможет ему помогать другим; если им движут недобрые желания, это может послужить припаркой, вызвать обострение зла и дать возможность вывести его наружу и обезвредить.

— Господин, вы уверены в этом? — спросил Юсуф. — Люди говорят, что он уже посещает некоторых из ваших пациентов.

— Тебя беспокоит, что я недостаточно занят? — спросил Исаак. — Мне кажется, работы у нас больше, чем мы в силах сделать.

— Это так, господин, — сказал Юсуф, несколько обескураженный, но упрямо стоявший на своем. — Он предлагал продать вам — вам — часть своего запаса особого укрепляющего средства. Сказал, что у него вкус горьких трав, и — за время которого требуется, чтобы вскипятить воду на жарком огне — тот, кто его выпьет, почувствует себя лучше. Какая бы то ни была болезнь.

— Юсуф, ты подал мне хорошую мысль, — сказал Исаак. — Наш уважаемый сосед Мордехай чувствует себя усталым и каким-то странным образом нездоровым. Думаю, нужно будет попросить его послать за своим родственником, юным сеньором Лукой, и попросить его чудодейственной смеси. Может быть, ему станет получше.

— Сеньор Мордехай, папа? Я видела, что он вчера шел вверх по склону к воротам, как молодой олень. Как он может быть больным?

— Поверь, дорогая моя, если я говорю, что он болен, значит болен. Теперь мне нужно пойти, поговорить с ним. Юсуф, я очень рад, что ты упомянул об этом. Ракель, скажи, пожалуйста, матери, что я ушел ненадолго. Во всяком случае, запахи с кухни привлекут меня задолго до того, как будет готов обед.


— Притвориться больным? Мой добрый друг Исаак, что угодно, только не это.

— Помнится, кто-то обещал сделать все, что угодно… не задавая вопросов.

— Речь шла о деньгах или какой-то материальной поддержке, которую я мог оказать вам, но улечься в постель, отвернуться от всех моих клиентов — я сейчас очень занят. Вы не представляете, как занят. В течение двенадцати дней, начиная с четверга, никто не сможет вести с нами дела здесь, в гетто, и, по крайней мере, двое хороших людей из христианской части города разорятся, если я немедленно не позабочусь об их нуждах. Они зависят от моей помощи уплатить за товары, которые привезут в город на будущей неделе. Восстановить свою репутацию мне уже не удастся.

— Это не обязательно делать немедленно, — заговорил Исаак. — Я сомневаюсь, что это принесет кому-то вред, в ближайшую неделю-другую определенно. Но если сможете сделать это для меня в то время, когда попробуете казаться больным в течение двух-трех дней, это будет интересно и полезно. Ложиться в постель вам нет нужды. Работайте спокойно в кабинете, но в течение этих дней не принимайте посетителей.

— Ну что ж, — сказал Мордехай. — Я подумаю, как это сделать. В конце концов, вы обещали найти мне кого-нибудь сдержанного и надежного для поездки на Мальорку и встречи с Фанетой и ее матерью.

— Я обещал, сеньор Мордехай?

— Конечно. Это была ваша мысль, разве не так?

— Признаю, моя, — сказал врач.

— Думаю, теперь самое время привести ее в исполнение.

— Почему?

— Я получил ответ на письмо в Севилью, — сказал Мордехай. — Большая часть его не интересна никому, кроме меня, но я прочту вам то, что раввин пишет о моих тамошних родственниках.

— Будет очень интересно, — сказал Исаак.

— Он написал: «Сеньора Фанета и юный Рувим три года назад уехали из Севильи на Мальорку вскоре после смерти ее мужа. Мальчику тогда было почти двенадцать лет. Они собирались жить вместе с Перлой, матерью Фанеты, но с тех пор я не имел о них никаких вестей. Не вижу, зачем какому-то молодому человеку выдавать себя за Рувима. Сын Фанеты должен говорить, как житель Мальорки. Мальчик говорил, как все в севильской альхаме, но с матерью разговаривал на ее родном диалекте, хотя она часто жаловалась, что он говорит на нем плохо. Рувим хороший парнишка, но не обладает способностью к языкам, как я знаю по своему горькому опыту. Учить его ивриту было мучительной задачей и нелегким испытанием для моего терпения». Вот и все, Исаак, что он знает о парне и его матери, поэтому полагаю, что искать дальнейшие сведения нужно на Мальорке.

— Будем надеяться, что когда найду нужного человека, он откроет истину, лежащую за этими уловками.

— Уловками?

— Мордехай, неужели вы забыли, что вот уже второй раз к вам является человек, называющийся сыном Фанеты? Скажите, походит ли кто из этих родственников на Фанету или Перлу, или вашего дядю, или на кого-то из других членов вашего семейства?

— Исаак, я разглядывал их лица и не обнаружил ни одной знакомой черты. Если объявление, что я болен и лежу в постели, поможет разоблачить самозванца, я сделаю то, о чем вы просите, но через неделю или две.

— Спасибо, друг мой.

— Только скажите, Исаак, что вы — как врач — думаете о нашем новом травнике?

— Я? У меня нет никакого мнения. Кроме того, что он кажется превосходным врачом.

— Превосходным?

— Да. Он угождает любым вкусам. Для евреев он еврей, вынужденный скрывать свою веру; для христиан — христианин, вынужденный общаться с евреями. Матерям он жеманно улыбается, как преданный сын, которого у них не было, для дочерей — насколько я понимаю, он лечит их болезни, издавая глубокие вздохи.

— Он не нравится вам, сеньор Исаак?

— Нравится, друг мой. Думаю, он очень располагающий к себе молодой человек. Пока что я не доверяю ему. И не уверен, что он доверяет себе.


Вторник, 31 марта

Этим утром Лука снова поднялся вместе с птицами и отправился с вместительной, повешенной на руку корзиной на холмистые поляны к юго-востоку от города. Если не считать небольшой человеческой фигурки в отдалении, он был один. Когда фигурка приблизилась, он помахал рукой.

— Вы рано вышли, — приветливо крикнул мальчик.

— Привет, Юсуф, — сказал Лука. — Я все ищу тот самый цветок. Надеялся, что на этих склонах могут появиться ранние.

— Вы здесь не сможете найти их в течение месяца или больше, даже если погода будет очень теплой, — сказал Юсуф. — Но поскольку он вам нужен, я проверил наши запасы трав, и у нас осталось их много с прошлого года. Или этот цветок должен быть свежим?

— Нет, вовсе не должен.

— Тогда я принес немного, раз вам нужно, — сказал Юсуф. — Берите.

— А если твой учитель обнаружит нехватку?

— Он велел поделиться с вами, раз вам нужен этот цветок. У нас их достаточно. Надеюсь, у вас будет приятный день, — добавил он. — Мне нужно идти. У меня занятия в соборе.

С этим загадочным замечанием Юсуф слегка поклонился и побежал вниз по склону холма.


— Господин, я опять встретил этого нового лекаря, — сказал Юсуф, когда они собрались за обеденным столом. — Луку. Он собирает травы, чтобы приготовить микстуру от меланхолии.

— Это тот молодой человек, который приходил сюда, так ведь, Исаак? — спросила Юдифь.

— Так, дорогая моя. А откуда ты знаешь, что он собирается лечить меланхолию? — спросил врач.

— Он искал цветы того растения, с которым ведьмы делают заговоры. Это растение с маленькими ярко-желтыми цветочками, которое вырастает иногда мне по колено. Я называю их ведьмиными цветами. Это одно из растений, которое он искал, когда я последний раз видел его. Сказал, оно нужно ему для пациента с ожогами.

— Оно смягчает боль при ожогах, — сказал Исаак. — Но почему ты думаешь, что он искал его для лечения меланхолии?

— Я заглянул в его корзинку, там лежала буковица и много розмарина, ничего больше. Эти растения не помогают при ожогах, так ведь, господин?

— Пожалуй, нет, — ответил Исаак.

— А я помнил, что вы велели, и прихватил пакетик сушеных ведьминых цветов, потому что в последнее время Лука часто выходит по утрам. Надеюсь, вы не против, господин, — торопливо добавил он. — У нас их много, и мы пополним запас, когда эти растения зацветут снова.

— Правильно сделал, Юсуф, — сказал Исаак.

— И отдав их ему, я сказал, что мне нужно уходить, но когда оглянулся, он быстро шел в направлении дома Ромеу.

— Видимо, хочет вылечить дочь своего домохозяина, — сказал Исаак.

— Сделать то, в чем ты не добился успеха, папа? — спросила Ракель.

— Как ты его мне описала? — сказал ее отец. — Молодой человек с красивыми каштановыми волосами, светло-карими глазами и своеобразным, красивым лицом?

— Как ты запоминаешь все мои глупые слова? — сказала Ракель. — Но он красивый молодой человек.

— Возможно, рецепт твоей матери для Рехины окажется лучше моего, и если Лука своим обаянием заставит ее есть и облегчит ее меланхолию светло-карими глазами, может быть, она поправится. Успокаивающие травы наверняка помогут. Желаю ему успеха.


Остальную часть утра Лука провел, делая отвары из всех трех трав. Когда они достигли нужной крепости, попробовал их, затем смешал, очень сожалея, что никто не может сказать ему, в каком количестве использовать каждый для микстуры. Результат оказался очень горьким. Он добавил в жидкость чуть-чуть меда и немного вина. Вкус получился странный, но приятный. Чуть подумав, выпил довольно большую дозу. Со сжавшимся сердцем подумал, что может увеличить страдания Рехины, дав ей питье, которое вызовет рвоту или причинит вред.

Вечером, когда Рехина извинилась и ушла в свою маленькую спальню, Лука обратился к домохозяину.

— Сеньор Ромеу, — сказал он, — я невольно заметил, что ваша дочь несчастна до грани заболевания. Позволите мне попытаться помочь ей?

— Помочь ей? — переспросил Ромеу. — Как? Поедете в Афины, убедите ее молодого человека, что ему лучше вернуться сюда и работать, чем воевать и становиться богатым? Если попытаетесь, желаю удачи.

— Сделать этого не могу, — заговорил Лука. — Я травник, а не чудотворец. Но мой учитель обучил меня делать микстуру, которая облегчает душу, излечивает головную боль, возвращает сон и аппетит. Я ходил в холмы и нашел нужные ингредиенты, отварил их и смешал. Пробовал их на всех стадиях, и мне вреда они не причинили.

— Они помогли вам?

— Голова у меня не болит. Я хорошо сплю, хорошо ем, чувствую себя бодрым, поэтому не думаю, что они для меня что-то изменят. Но утром я выпил довольно много, и не ощутил никакого вреда.

— Можете дать Рехине эту микстуру, если она захочет ее принять, — сказал Ромеу. — Только сперва объясните ей, что делаете. Не хочу, чтобы мою дочь обманывали, пусть даже для ее пользы. Хватит с нее мужских обманов.

— Можно попробовать сейчас? — спросил Лука.

Вместо ответа Ромеу поднялся и подошел к лестнице, ведущей к комнате наверху.

— Рехина! — позвал он. — Будь добра, спустись.


Минут через пять несколько взволнованная Рехина спустилась, затягивая шнурки корсажа и поправляя шаль. Глаза ее были красны от слез.

— Мое дорогое дитя, — сказал Ромеу, — Лука хочет дать тебе снадобье, чтобы несколько облегчить твои боль и печаль.

— Как он сможет это сделать? — спросила она глухим голосом. — Папа, это никому не под силу. Мне надоело появляться перед врачами, лекарями и всевозможными мужчинами, которые не понимают, почему я страдаю. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Прошу вас, сеньора Рехина, — заговорил Лука. — Я глубоко благодарен вашему отцу, и мне больно видеть, как вы страдаете из-за своего горя. Если смогу облегчить его хотя бы немного, уменьшатся и ваши страдания.

— Как вы сможете? — спросила она с внезапной вспышкой гнева. — Думаете, я страдаю от укуса пчелы, к которым можно приложить толченые листья, вывести яд и унять боль? Мои яд и боль глубоко в моем существе, никому не доступные.

— Позвольте мне попытаться, — сказал Лука. — Дайте, по крайней мере, три дня, и потом, если захотите, я больше никогда не заговорю об этом.

— Рехина, позволь ему попытаться, — мягко сказал ее отец.

— Если хочешь, папа, — сказала она, возвращаясь в состояние тупой апатии.

Лука поставил свою корзину на стол и достал из нее заткнутую пробкой склянку. Встряхнул ее, чтобы все хорошо перемешалось, откупорил и наполнил деревянную чашку до краев.

— Вот что я смешал для вас, — сказал он, показывая ей. Поднял чашку и выпил половину. — Ну вот. Видите, я не боюсь пробовать свои лекарства. Окажете мне честь выпить остальное?

— Если потом позволите мне вернуться в мою комнату, выпью.

Рехина выпила микстуру, сделала реверанс обоим и стала подниматься по лестнице.

— Как думаете, она будет принимать это снадобье еще три дня? — спросил Лука.

— Она согласилась, — ответил Ромеу. — И слова своего не нарушит.

— Тогда ей должно стать хоть немого лучше.

— Очень на это надеюсь, — сказал Ромеу. — Потому что, если ей станет хоть в чем-то хуже, вы очень пожалеете, что решили поселиться у меня.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Фортуна все внезапно меняет.

Наутро, спускаясь по лестнице, Рехина двигалась медленно и зевала. Ромеу уже выложил на стол ковригу хлеба, колбасу и большой кусок сыра.

— Дорогая, у тебя усталый вид, — сказал Ромеу. — Ты не спала?

— Спала, папа. Больше чем обычно. Проснулась я всего минуту назад и все еще очень сонная.

— Я рад, что ты спала, дорогая моя. Теперь постарайся поесть.

— Да, папа.

Но хотя Рехина взяла маленький кусок хлеба и немного сыра, она едва прикоснулась к ним, оставила почти все на тарелке.

На другое утро Рехина спустилась немного оживленнее и стала накладывать на тарелку еду. Ромеу глянул на нее и ничего не сказал.

Лука спустился чуть позже нее и, поприветствовав отца с дочерью, обильно наложил на тарелку еды. За едой говорил о погоде, своих пациентах, последних планах Ромеу и связанных с ними трудностях, но, как и хозяин, молчал о том, ест Рехина или нет.

Когда Ромеу спустился в мастерскую, занимавшую почти весь первый этаж дома, Лука задержался за столом.

— Ваш отец замечательно управляется, — сказал он. — Стряпает, содержит в порядке дом. Но меня удивляет, что он не подыскал себе другой жены.

— Моя мать умерла меньше года назад, — сказала Рехина, и глаза ее наполнились слезами. — Папа очень тяжело воспринял этот удар. Думаю, еще не оправился от него.

— Должно быть, она была очень хорошей женщиной, — сказал Лука.

— Мало того, — заговорила Рехина. — Она была очень доброй и честной, но, кроме того, живой, веселой. В доме не смолкали песни и смех. Когда я болела или погода была скверной, мама сидела со своей работой и рассказывала мне лучшие истории, чем у знаменитых поэтов. Я очень тоскую по ней, — сказала Рехина, давясь слезами. — Будь она жива, то поняла бы, как Марк поступит со мной, потому что все видела и хорошо разбиралась в людях. Объяснила бы мне — она пыталась слегка предупредить меня перед смертью — и знала бы, как мне помочь.

Рехина уронила голову на стол и горько зарыдала.

Лука обошел стол и сел на скамью рядом с ней. Обнял ее за содрогающиеся плечи и сжал ее руки, издавая мягкие, утешающие звуки, словно огорченному ребенку. Постепенно всхлипы прекратились, и она успокоилась. Стала искать, чем бы утереть слезы, и он подал ей свой платок.

— Возьмите, — сказал он, пошел к буфету, на котором стоял кувшин, налил ей немного вина и разбавил его водой. Принес его вместе с тарелкой сушеных абрикосов и орехов, поставил возле ее руки.

Рехина выпила немного разбавленного вина и поставила чашку.

— Вскоре после смерти мамы Марк сказал, что отправляется с сеньором Франсеском де Сервианом сражаться на Сардинию. Я просила его не уезжать, а он сказал, что ему надоело быть бедным и что пока я не оправлюсь от смерти матери, нам не следует вступать в брак, потому что со мной будет трудно жить. Сказал, что ему надоели бедность и невзгоды. Что лучше погибнет на войне, чем будет постоянно работать и оставаться бедным и жалким.

— И вам было не к кому обратиться?

— Не к кому, — ответила Рехина. — Папа был так подавлен, что я не хотела добавлять к его горестям свои. А потом, когда мы узнали от сеньора Франсеска, что сделал Марк, я не могла даже произносить его имя, потому что папа начинал кричать, какой он никчемный и лживый, что надеется, он умрет там бесславной смертью в какой-нибудь драке, а это мне совершенно не помогало.

Слезы ее уже высохли, она смотрела в окно на ясное небо, словно видя написанную там историю своей жизни, пусть и краткую. Не глядя на тарелку, взяла орех, съела его и выпила немного вина.


Поздним утром на другой день, в Великую пятницу, Лука увидел Рехину во дворе под лучами яркого солнца, склонявшейся над грядками с травами.

— Бедняжки, — сказала она. — Я им совсем не уделяла внимания. Сейчас выдергивала сорняки и поправляла их. Кажется, теперь они выглядят лучше.

— Травы ценят внимание, — сказал Лука. — Но вам не следует переутомляться. Давайте посидим в тени, выпьем чего-нибудь холодного.

— Я принесу питье, — сказала Рехина. — Поскольку приводила в порядок травы, я приготовила мятно-лимонный напиток к приходу папы из церкви.

Она вернулась с полным до краев кувшином, двумя чашками, а потом принесла небольшое блюдо, полное орехов и фруктов.

— Вы ничего не рассказывали о себе, — сказала девушка. — Я даже не знаю, откуда вы. Кто-то сказал, что из Севильи, но по вашему говору непохоже.

— Я вырос не в Севилье, — сказал Лука. — И почти не помню этого города. Но свою историю расскажу позже. Сейчас важно, как вы себя чувствуете.

— Самая мучительная боль…

— Какого рода эта боль? — спросил он, пристально глядя на нее. — Можете сказать мне?

— Вот здесь, — сказала она, коснувшись талии, — и здесь, — она дотронулась до груди. — В течение нескольких месяцев было такое ощущение, будто на эти места наваливают громадные камни, я едва могла двигаться, дышать и глотать. Теперь стало легче, и сейчас я ничего не ощущаю. Бываю оцепенелой, если никто не напоминает о моем несчастье, а когда напомнят, не могу удержаться от плача. — Она взглянула на Луку, в глазах ее на миг блеснули слезы. — Но это лучше, чем боль. И пребывание на огороде помогло мне. — Рехина взяла сушеный абрикос и принялась грызть его. — Вы разбираетесь в травах. Как думаете, мята оправится? Она так заросла сорняками, что едва не погибла. Я почти всю ее использую для этого напитка.

— Да, — ответил Лука. — Мята очень сильная. После удаления сорняков она быстро оправится, вот увидите. Как сильные люди, которых гнетут заботы, оправляются, когда кто-нибудь поможет им покончить с некоторыми из них. Люди и травы, — улыбнулся он. — И тем, и другим время от времени нужна небольшая помощь.

— Сеньор, вы читаете мне проповедь, — сказала Рехина и впервые почти за год улыбнулась.

Следующий день начался проливным дождем, дождь сменился порывистыми ветрами, а затем ярким солнечным светом и вереницами быстро несущихся туч. Ромеу поднялся рано и работал без перерыва до обеда.

— Ну вот, — сказал он. — Я завершил большой заказ сеньора Эфраима, осталось только последний раз прошлифовать прилавок и отполировать. Это может подождать до понедельника. До тех пор будем отдыхать. Я купил превосходный кусок баранины для завтрашнего пиршества.

После скромного обеда и отдыха Рехина надела одно из лучших платьев и вошла в кухню, где сидели занятые разговором ее отец и Лука. Поглядела сперва на одного, потом на другого.

— Я обратила внимание, что вышло солнце. Ветер как будто высушил дорожки. Подумала, что будет приятно выйти на вечернюю прогулку. Может, пройдемся немного вдоль реки.

— Превосходная мысль, Рехина, — сказал ее отец. — Я не замечал, как стало приятно на открытом воздухе. Пойдемте все.

И они пошли к реке медленно, поскольку девушка быстро уставала.

— На улице так мало людей, — прошептала она.

— Потому что до полудня погода была облачной и дождливой, — сказал ее отец.

— Папа, что это за человек? — спросила она, указав подбородком на переходившую мост группу. — Должно быть, приезжий.

— Который? — спросил Ромеу.

— Со светлыми волосами и темной бородкой, — сказала она, указывая. — Вчера, когда проветривала постели, я видела, как он шел по улице к воротам.

— Я не вижу его. А вы, сеньор Лука?

Лука уставился на людей на мосту.

— Нет, — сказал он. — Подумал было, что это старый знакомый, но он совсем не похож на него. Я ведь до сих пор не знаю, кто приезжий, а кто родился и вырос в этом городе, — добавил он извиняющимся тоном.

— Мне нужно почаще выходить, — сдержанно сказала Рехина. — Пока я не стала такой же никого не знающей, как сеньор Лука.

Отец взглянул на нее и готов был поклясться, что она ему подмигнула.

— Пожалуй, нам следует возвращаться, — сказал он. — Пока ты не устала с непривычки.

И тут впервые начался разговор о них. Соседи ожидали, что очередной вестью о Рехине будет известие, что ее нужно хоронить. А тут она появилась, исхудалая, не та оживленная девушка, какой всегда была, но вышедшая на улицу, с легким румянцем на щеках от свежего воздуха, ветра и солнца.

На другое утро она поднялась и надела лучшее платье. Тщательно привела в порядок волосы и вуаль.

— Это платье не впору мне, — сказала она, войдя на кухню, где сидел ее отец. — Смотри, папа. Висит, как мешок.

— Тебе нужно либо ушить его, либо нарастить мяса на костях, — сказал со смехом Ромеу. — Но, по-моему, оно смотрится на тебе хорошо. Идешь с нами к мессе? Сегодня пасха.

— Знаю, папа, что пасха, — сказала она. — И, конечно, пойду.

Теперь ее шаг был немного быстрее, и она была не такой бледной, это замечали все встречные.

— Просто чудо, — сказала одна домохозяйка другой. — Я слышала, он лечил ее какой-то своей особой смесью и за неделю вытащил из могилы.

— Интересно, сможет ли он сделать то же самое с моей женой, — сказал один торговец. — На свете нет более жалкой, молчаливой женщины, чем она. Приятно было бы увидеть ее оживленной.

— Тогда перестань орать на нее и бить бедняжку всякий раз, когда не в настроении, — сказал его сосед. — Это подействует лучше, чем травы сеньора Луки, и обойдется гораздо дешевле.

— Я не ору на нее, — сказал торговец. — И почти не бью.

— Она счастлива, когда тебя здесь нет, — сказала жена соседа. — Только когда возвращаешься домой, она боится слово сказать. А возвращение из могилы Рехины, должно быть, больше связано с присутствием веселого — тем более красивого — молодого человека в доме, чем с любой микстурой, какую только он может приготовить. Бедняжка была очень одинокой, — добавила она. — Ромеу нужно приглядывать за ней.

Но почти все остальные в городе решили, что юный травник способен творить чудеса, и внезапно у него оказалось столько пациентов, что он не знал, как быть с ними.


Второй день пасхи, 6 апреля

Гетто было закрыто в течение пяти дней. Хотя внутри его стен жизнь продолжалась вполне деловито, Ракели эти дни казались бесконечной субботой без субботней тишины и покоя. Она была постоянно занята, ходила с отцом к двум пациентам, оставалась с матерью, чтобы оказать ей помощь, которая ни разу не потребовалась, подумывала, не набросить ли шаль и пойти навестить Даниеля — или его тетю Дольсу, которая позаботилась бы, чтобы он был там. Потом, не сказав никому ни слова, поскольку как будто никто не интересовался, где она, Ракель потихоньку ушла в дом перчаточника. Сеньора Дольса приветствовала ее с обычной сердечностью, вышла и быстро вернулась с Даниелем. Со множеством извинений оставила их, по ее выражению, развлекать друг друга, и пошла выяснять, почему до сих пор не поданы закуски.

— Даниель, — сказала Ракель, — я была без тебя очень несчастна.

Он крепко обнял ее.

— Тогда почему, дорогая моя, — спросил он, чуть ослабив объятья, — мы не можем пожениться?

— Даниель, я говорила тебе. Я уже и сама не знаю. Когда спрашиваю маму, она говорит — как ты можешь докучать мне этим, пока Вениамин немного не подрастет, а я оправлюсь от родов. Когда спрашиваю папу, знает ли он причину этой отсрочки, папа улыбается на свой странный манер и отвечает, что мы поженимся скоро, очень скоро. Но когда становишься старше, скоро как будто приходит все позже и позже.

— Мы должны пожениться после пасхи, они не могут заставить нас ждать дольше. Я поговорю с дядей, может, он сумеет расшевелить твоих родителей. Все ведь говорят, что нашему бракосочетанию ничто не мешает.

После этого оба стали прислушиваться к голосам и шагам в доме Эфраима. В конце концов Ракель услышала знакомое постукивание отцовского посоха по вымощенному плиткой входу во двор, оттолкнула Даниеля и затаила дыхание.

— Ракель? — произнес ее отец. — Это ты? Ты здесь?

— Папа, ты что, теперь следуешь за мной повсюду? — спросила она полушутя-полураздраженно.

— Никоим образом, — ответил Исаак. — Я не знал, что ты пошла к сеньоре Дольсе. Я пришел искать Даниеля, и мне сказали, что он здесь, во дворе.

— Я могу быть чем-нибудь полезен вам, сеньор Исаак? — спросил Даниель, забыв в своей любезности — как обычно, — какие странные последствия могут вызвать эти слова.

— Можешь, Даниель, — небрежно ответил врач. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты поехал на Мальорку, в город, по важному для меня делу. Это не займет много времени, если ветра не будут слишком уж неблагоприятными.

— На Мальорку? — поразилась Ракель. — Папа, что ты говоришь?

— Надолго? — недоверчиво спросил Даниель.

— Даниель, — сказала Ракель. — Не смей!

— Три или четыре дня туда, — ответил Исаак, — и три-четыре дня обратно, если ветра будут более-менее благоприятными и если ничего не случится. Там тебе придется провести дня три, не считая пути отсюда в Барселону и обратно.

— А если ветра окажутся неблагоприятными?

— Возможно, ждать попутного ветра придется неделю или десять дней, но, может быть, не в оба конца. Если выедешь завтра — могу уверить тебя, в четверг отплывает превосходное судно, — то успеешь вернуться, чтобы провести с нами пасху, а пока тебя не будет, Ракель сделает окончательные приготовления к бракосочетанию. Пасха кончается в понедельник; думаю, следующее воскресенье будет прекрасным временем для бракосочетания. Но можешь выбрать любой день той недели, или, если предпочтешь, следующей.

— Но зачем мне ехать завтра на Мальорку? — спросил Даниель.

— Посетить женщину по имени Перла, живущую в городе, и задать ей несколько вопросов. Если согласен, я скажу тебе, что нужно спросить. Даниель, она очень приятная женщина. Ракель, по возрасту она годится тебе в бабушки. Поговорите об этом. Я вернусь к Эфраиму, — сказал Исаак. — Даниель, он вполне согласен, чтобы ты поехал, тем более, если выберешь время присмотреть для него кой-какие товары, пока будешь там. — Поднялся и повернулся к дому. — Жду твоего ответа.

— Но уезжать завтра, — сказал Даниель. — У меня нет ни разрешения на поездку, ни плана…

— Сеньор Мордехай все это устроил, — сказал Исаак. — Тебе ничего не остается делать, как собрать узел белья и ехать на одном из его превосходных мулов.

— Сеньор Мордехай? Чувствую на плече руку судьбы, — сказал Даниель. — Никогда, с тех пор как Иаков трудился ради своей Рахили, ни один мужчина не был вынужден делать больше, чтобы заполучить жену, которую желает — желает больше всего на свете. Ну что, я поеду, и посмотрим, сдержат ли они слово на сей раз?

— Раз папа говорит, что мы поженимся в воскресенье чуть больше четырех недель спустя, так и будет, — сказала Ракель. — Он не меняет легко своих решений. И поговорит на эту тему с твоим дядей.

— Тогда еду. Поднимайся завтра пораньше, дорогая моя, — негромко сказал Даниель. — Перед отъездом я подойду к вашим воротам. Теперь мне нужно поговорить с дядей Эфраимом, выяснить, что происходит.

Быстро оглядев двор, он поцеловал ее, крепко прижав к себе, повернулся и побежал к дому.

— Даниель, ты возвращаешься к работе? — спросила Дольса. — Я как раз принесла кое-чего пожевать.

— Я не могу дольше оставаться, — ответил он. — Но уверен, что Ракель останется.

— Превосходно, — сказала Дольса. — У нас будет возможность поговорить о свадьбе.


Всю ту ночь Ракель спала плохо. Между надеждами и страхами — не последним из которых был страх проспать и не увидеться утром с Даниелем — она могла лишь дремать урывками. С постели поднялась, когда запели первые птицы и раздались хриплые, перекатывающиеся от холма к холму крики петухов. Умылась, оделась в бледном свете и бесшумно спустилась по лестнице во двор.

Едва рассвело настолько, что от лестницы стали видны ворота, Ракель услышала шаги и побежала. Повозилась несколько секунд с запором и выскользнула в относительную темноту улицы.

— У меня нет времени, — сказал Даниель. — Я еду с другом Мордехая, он ждет у ворот с мулом.

Ракель крепко обняла его, потом отстранилась.

— Это тебе, мой любимый, — сказала она. — Мой лучший локон на память обо мне.

И дала ему золотой медальон на тонкой цепочке.

Даниель открыл его и обнаружил толстый локон волос Ракели. Закрыл медальон и надел на шею цепочку.

— Он будет у меня на сердце. Я скоро вернусь.

Поцеловал Ракель снова и побежал.

Вскоре во двор вышел Юсуф с куском хлеба и ломтем сыра.

— Рано проснулась, — сказал он.

— Ты куда? — спросила Ракель.

— Собирать травы. Утром ворота должны ненадолго открыть, и я этим воспользуюсь. Я в самом деле иду собирать травы, — сердито сказал он. — И сделать еще кое-что. Но там есть те, которые нам нужны. Ракель, вид у тебя усталый. На твоем месте я бы вернулся в постель.

В полном убеждении, что Юсуф прекрасно знает, почему она рано поднялась, Ракель свирепо посмотрела в его удалявшуюся спину, заперла ворота и направилась на кухню посмотреть, что там можно найти.

Взяв фруктов, хлеба и сыра, Ракель бесшумно поднялась по винтовой лестнице, ведущей на чердак и на крышу. Прошла на цыпочках между полками для сушки фруктов, толчком распахнула ставни и высунулась в маленькое окошко. Оттуда ей были видны городские ворота и небольшая процессия с Даниелем, выезжающая в серебристый свет перед зарей. После того как он скрылся из виду, она еще долго сидела в задумчивости, пока снова не заметила движение — не на дороге, а на склоне холма рядом с ней.

Там было два человека, оба нагибались, собирая травы. Одним из них, несомненно, был Юсуф. Только у него могли быть такая хрупкая фигурка, темные волосы и гибкие движения. Стало быть, он действительно собирал травы. Потом за деревьями она увидела спокойно пасущуюся гнедую кобылу Юсуфова, подумала она. Мальчик полностью использует эти минуты свободы передвижения. Второй человек был позади Юсуфа и, нагибаясь, видимо, тоже за травами или грибами, довольно быстро двигался в направлении к мальчику.

Подойдя достаточно близко, чтобы привлечь внимание Юсуфа, этот человек распрямился. Рослый и широкоплечий по сравнению с Юсуфом, подумала Ракель. Не чей-то ученик, отправленный учителем на рассвете за травами. Видимо, Лука. Ведь Юсуф жаловался, что он следует за ним. Несколько секунд они как будто разговаривали, потом Юсуф нагнулся к своей корзинке и что-то дал ему.

Ракель усмехнулась. Будет интересно выяснить, что происходило на этой поляне. Обдумывая, как вести разговор с Юсуфом, она заметила еще одного человека. Он стоял среди деревьев, наблюдая за Юсуфом и Лукой. Когда они пошли по склону, нагнулся, поднял какой-то сверток и, держа их в поле зрения, вышел из укрытия под деревьями. В этот миг первые красные лучи утреннего солнца косо вышли из-за вершины холма и превратили светлые волосы на голове этого человека в огненный ореол.

Незнакомец сел на траву, положив сверток рядом, обхватил руками колени и стал наблюдать за сборщиками трав с живейшим интересом. Ракель покачала головой и ушла с чердака, озадаченная тем, что видела.


Вторник, 7 апреля 1355 года

Даниель с половиной ковриги хлеба и большим куском сыра на завтрак сел на дружелюбного мула, которого предоставил сеньор Мордехай, и направил его на дорогу. Ущербная бледная луна плыла на юго-западе, все еще давая больше света, чем брезжащая заря.

— Почему выезжаем так рано? — спросил он Саломо Видаля. — Я думал, судно не выйдет из порта до завтрашнего утра. Мы наверняка не так уж далеко от Барселоны.

Саломо был торговцем, он согласился, чтобы Даниель ехал с ним и двумя его дюжими слугами, если не будет его задерживать и доставлять какие-то неудобства. Пришпорив мула, он жестом велел Даниелю не отставать.

— Я знаю капитана этого судна, — сказал Саломо. — Груз должны были доставить на место к этому утру. Сейчас он начнет грузить тяжелые вещи и, если ветер будет благоприятным, отчалит, как только все будет на борту. Если будем там, он возьмет нас. Если нет, ждать не станет. Так что, парень, поторапливайся.

— Но ведь сейчас совсем нет ветра, — запротестовал Даниель.

— Будет, — сказал Саломо. — Имей это в виду. Если ветер будет северным, капитан поднимет паруса задолго до обеда. Мне бы не хотелось опоздать.

— Буду рад оказаться там и вернуться как можно скорее, — сказал Даниель.

— Отлично, — сказал торговец. — Но предупреждаю, будь готов ко всему. Весенние ветра капризны.

— А в остальные времена года более надежны? — наивно спросил Даниель.

Торговец искренне, громко рассмеялся, смех его разбудил соседских собак и вызвал крик петуха где-то поблизости.

— Уел ты меня, парень, — сказал он. — Ты совершенно прав. Никогда не знаешь, с чем столкнешься.


Они приехали в Барселону на другое утро. Домохозяйки и слуги громко торговались из-за птицы, рыбы, фруктов и мяса. К тому времени, когда солнце поднимется высоко, ларьки на рынке опустеют, останется только самое худшее для ленивых и неорганизованных. Поставили мулов в конюшню с внешней стороны городских стен, двое слуг взвалили на плечи груз, который везли мулы, и все пошли к прибрежной полосе, куда подплывали шлюпки за грузом для судов, стоявших на якоре на безопасном расстоянии от берега.

— Вон он, — сказал Саломо. — Вон тот свирепого вида пират.

— Надеюсь, он не такой свирепый, каким выглядит, — с беспокойством сказал Даниель.

— Такой, — ответил торговец. — Но когда возьмет наши деньги, его свирепость будет нам на руку. Вот почему я люблю плавать с ним. Я всегда знаю, что к чему.

— Но есть и честные капитаны, — сказал Даниель. — Я уже плавал с двумя.

— Есть, конечно, — ответил Сатомо. — И если у тебя большой груз, следует нанимать одного из них. Но если груза мало, как у меня, они заломят такую цену, будто ты везешь все пряности Востока да еще нескольких львов и тигров в придачу Джованни возьмет нас на борт, будет хорошо обходиться с нами и не сдерет слишком много, если не будем его задерживать или пытаться указывать ему, что делать.

— Джованни? — переспросил Даниель.

— Не спрашивай меня — или его — откуда он, — сказал Саломо. — Думаю, он уже и сам не помнит.

И в самом деле, вскоре после того, как эти четверо пришли туда, где нагружали шлюпки, Джованни сам подплыл туда и поздоровался.

— Привет, — сказал он. — Мы скоро отплываем. Саломо, какой у тебя груз?

— Его грузят вон в ту шлюпку.

Джованни подошел к экипажу шлюпки и выкрикнул что-то неразборчивое.

— На каком языке он говорит? — спросил Даниель.

Саломо пожал плечами.

— На каком говорит хорошо? Думаю, ни на каком. Плохо? На всех, о которых ты только слышал. Он сказал матросам, что мой груз нужно будет выгружать первым, это я понял, но что еще сказал, убей, не знаю, а я говорю на многих языках.

Они сели с еще тремя пассажирами в следующую шлюпку, и их быстро доставили на борт «Санта-Фелиситат», широкого, осевшего на корму двухмачтового судна, покачивающегося под северо-западным ветром. Всех четверых скорее загнали, чем проводили, в крохотную каюту на корме. Там были две деревянные койки и крюки для двух гамаков.

— Думаю, — сказал Саломо, садясь на койку, — что мы вот-вот отплывем. Им нужно, чтобы мы не мешались.

С громкими, неразборчивыми криками членов команды, со скрипом, стоном и перестуком дерева, металла и канатов паруса были подняты. Скрип корпуса принял ритм, который Даниель сразу же узнал, его усиливал плеск воды о дерево. Они плыли при благоприятном ветре, несшем их на юг, к порту Мальорка. Даниель прислонился спиной к стенке каюты и стал радостно подсчитывать, как скоро вернется домой. Потом обнаружил, что он дома, сидит во дворе под ярким солнцем, и что-то давит ему на затылок. Открыл от боли глаза и с глубоким вздохом вспомнил, где находится.

Часть четвертая МАЛЬОРКА

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Потому что твое тело полно яда.

Ветер медленно нес их из порта под крики и суету команды.

— Что происходит? — спросил Даниель. — Почему все так расстроены?

— Они не расстроены, — ответил Саломо. — Возможно, раздражены. Если б мы шли в Геную, лучшего ветра и желать было бы нельзя. Но для пути к островам он не самый лучший.

— А плыть в Геную они не хотят, — заметил Даниель.

— Особенно в Геную, где многих вполне могут повесить за различные деяния, которые генуэзцы могут назвать пиратством. Однако команда на этом корыте толковая, она может сделать многое, даже если ветры не особенно благоприятны.

И словно эти слова представляли собой некий вызов, парусина наверху зашелестела; вымпелы несколько раз бесцельно колыхнулись и повисли. Ветер стих.

— Что теперь? — спросил Даниель.

— Теперь ничего, — ответил Саломо. — Разве что сядешь в шлюпку и возьмешь нас на буксир, — добавил он с громким смехом. — Но не волнуйся. В это время года мы должны где-нибудь найти ветер.

Судно мягко покачивалось в безветренном море в течение самой долгой половины дня в жизни Даниеля. Деятельность на борту замедлилась, а потом прекратилась совсем. Работали только впередсмотрящий на своем посту, матрос, бессмысленно стоявший у штурвала, и первый помощник, слонявшийся по палубе и скучающе поглядывавший на членов команды.

Едва команда поужинала, как вдруг резкий порыв ветра защелкал повисшими вымпелами и стал устойчивым. Поднялся крик. Праздные члены команды бросились к канатам и вантам. Казалось, за несколько секунд паруса были подняты и наполнились ветром; широкое, массивное, неуклюжее судно, которое Даниель клял в течение примерно восьми часов, превратилось в летящую над водой морскую птицу. Потом в утро пятницы, на третий день после отплытия из Барселоны, слева на горизонте замаячили скалы.

— Что это? — спросил он.

— Острова, — ответил матрос, сидевший, прижавшись спиной к борту, и чинивший парус. — К которым мы держим путь.

— Когда будем там?

— Сегодня до вечера.

— Мне говорили, что плавание продлится дольше, — сказал Даниель. — Возможно, намного дольше.

— Может быть, — сказал матрос. — Если потеряем ветер. Такое часто случается.

Однако к тому времени, когда город неторопливо готовился приняться за послеполуденную работу, Саломо и Даниель поднимались к нему от гавани.

— Вот улица, которая приведет тебя к воротам гетто, — указал Саломо. — Когда войдешь в него, можешь спросить о нужном тебе человеке. Я бы сопроводил тебя и дальше, но, к сожалению, у меня срочное дело в другом месте. Имей в виду, это судно возвращается в Барселону рано утром в пятницу, если ничего не случится. Появишься, так капитан возьмет тебя на борт.

Попрощавшись со своим провожатым, Даниель с большим любопытством вошел в гетто города Мальорка, где ему нужно было найти дом некоего сеньора Маймо.

Под ярким солнцем гетто представляло собой полную жизни массу разноцветья и шума. Площадь у ворот была заполнена торговцами, покупателями, прохожими и раздраженными матерями, с трудом удерживающими вырывающихся детей. Те, кто замечал Даниеля, смотрели на него с легким любопытством. Ища тени и прохлады, он свернул в приятную улицу, достаточно широкую для проезда запряженной волами телеги, с высокими, узкими домами, во многих из них были оживленные лавки и мастерские.

Мордехай сказал, что дом сеньора Маймо, один из самых больших, виден от дворца. Даниель миновал школу, достаточно большую, чтобы там училось много детей, затем синагогу, способную вместить много прихожан, но не мог найти ни дворца, ни дома, похожего на тот, который искал. Наконец он остановился у лавки и мастерской сапожника, там человек лет пятидесяти с обветренным лицом сидел на скамье снаружи, работал над сандалией большого размера.

— Судя по величине обуви, у вас крупный заказчик, — весело сказал Даниель. — Если кошелек у него так же велик, как все остальное, я бы хотел шить для него перчатки.

— Вы перчаточник, молодой человек? — спросил сапожник мягким голосом островитянина.

— Да. Меня зовут Даниель.

— Перчаточников у нас здесь много.

— Познакомиться с ними мне было бы наверняка интересно и выгодно, — сказал Даниель. — Но я не ищу здесь работу. Уплываю в следующую пятницу. Может, скажете, где найти их лавки, если у меня найдется время посетить их?

— Вон там, — ответил сапожник и снова принялся за сандалию.

— Не могли бы указать мне и дом сеньора Маймо? — спросил Даниель. — У меня письмо к нему.

— Здесь его не найдете, — ответил сапожник и выплюнул дратву, которую держал во рту. — Тут недостаточно роскошно для этой семьи. Если пойдете этой дорогой к дворцу, найдете его, — ворчливо добавил он, указав подбородком направление, и взял другую дратву.

— Спасибо за любезность, — поблагодарил Даниель.

Но сапожник смотрел на свою работу и молчал. Разговор прекратился.

Ворота Даниель нашел без особого труда. За ними была большая площадь с расходящимися от нее улицами, любая их них могла вести к его цели. Взгляд Даниеля упал на остроглазого оборвыша лет восьми-девяти, выпрашивающего у прохожих монетки. Он достал из кошелька мелкую монету и показал мальчишке, держа ее достаточно далеко, чтобы тот не мог ее выхватить.

— Знаешь дом сеньора Маймо? — спросил он.

— Богатого еврея?

Даниель кивнул, подумав, что друг сеньора Мордехая скорее всего богат.

— Конечно, — сказал мальчишка. — Его знают все.

— Все, кроме меня, — сказал Даниель. — Проводи меня к этому дому, если он окажется тем самым, монетка твоя.

Тут мальчишка так быстро понесся через площадь, что Даниель потерял было его из виду. Заметил его, когда он прошмыгивал между двумя тучными матронами, и пустился за ним.

— Это здесь, — крикнул мальчишка, остановившись на секунду, дабы убедиться, что не потерял клиента. — Не за старыми воротами, — добавил он, указав на них, когда Даниель догнал его. — За этими. Постучать?

— Нет, — ответил Даниель. — Я сам. Только подожди, я выясню, тот ли это дом.

Высокие, массивные ворота скрывали большую часть дома, но то, что Даниель видел поверх них, впечатляло размерами и украшениями. Два ряда больших окон выходили на улицу вместе с несколькими, их окружала замысловатая каменная кладка. Он позвонил в колокол и с большим любопытством воззрился в щель между воротами и забором. Увидел часть лестницы и дерево во дворе, однако чей-то бормочущий голос, когда открылись двери и зазвучали шаги по ведущей к воротам мощеной дорожке, заставил его поспешно выпрямиться. Он отступил назад как раз в то время, когда распахнулись ворота.

— Я ищу сеньора Маймо, — сказал Даниель.

— Сеньора нет дома, — ответил угрюмый слуга, он свирепо смотрел на Даниеля, не убирая руки с ворот, явно готовый захлопнуть их перед его носом.

— Пожалуйста, передайте это ему, — сказал Даниель, протягивая плотно запечатанное письмо в узкое пространство. — Думаю, он ждет меня.

— Выясню, — сказал слуга. — Можете подождать здесь.

— Я же сказал, что это тот дом, — произнес мальчишка обиженным тоном.

— Спасибо за помощь, — сказал Даниель. — Как тебя зовут, если мне понадобится помощник, чтобы отыскать другие места?

— Микель, — ответил мальчишка.

Даниель отдал ему монетку и добавил еще одну.

Мальчишка побежал прочь, потом остановился и крикнул через плечо:

— Можете всегда найти меня на площади. Там я делаю всю свою работу.

Даниель повернулся, посмотрел ему вслед и остался стоять спиной к воротам, оглядывая улицу. И тут в конце концов увидел дворец. Не замечая его, он поднялся почти на середину холма, вершину которого венчал дворец из волшебных сказок его детства — с высокими башнями и взмывающими ввысь арками. За оградой дворца, подумал он, наверно разбиты сады с красивыми фонтанами, и на деревьях растут всевозможные плоды, о которых он только слышал. И пока он стоял там, относительно спокойную улицу залило жарким солнечным светом, который отражался от мраморных украшений и изразцов по всей улице, слепя его.

— Красивый, правда? — послышатся приятный голос за его спиной. — Это наш королевский дворец, Альмудайна. А вы, должно быть, сеньор Даниель, — добавил этот человек. — Я Маймо. Входите, пожалуйста.

Даниель повернулся и тут же онемел от представшего ему зрелища. Хозяин дома широко раскрыл ворота, и молодой человек стоял на кромке двора, который подошел бы королевскому дворцу. Землю покрывали причудливыми узорами плитки яркой окраски: лестница, ведущая в жилую часть дома, была шире, чем он видел в частных домах. Стены вокруг него были изукрашены искусно выделанными изразцами. С запада светило солнце, жара и яркость света умерялись двумя деревьями и множеством цветочных кустов. По контрасту темно-коричневый шелк камзола Маймо казался самой простотой на этом великолепном фоне.

— Очень сожалею, что мы заставили вас ждать на улице, — продолжал Маймо. — Прошу простить моего верного сторожевого пса у ворот. Наш город может показаться раем, но в нем иногда бывают чужие, враждебные существа. И в это время года мы вынуждены быть особенно осторожными. Теперь он будет обращаться с вами с полнейшей любезностью, если только не увидит, что вы бросаетесь на меня с мечом в руке.

Маймо засмеялся, Даниель присоединился к нему с некоторым беспокойством.

— Что привело вас в наш прекрасный город? — спросил Маймо, когда они сели во дворе за столик с холодными напитками и аппетитными закусками, чтобы заморить червячка перед ужином. — Думаю, не перчатки, — продолжал он, — хотя у нас тут есть очень любопытные кожи. Собственно говоря, когда ветер подует с той стороны, вы поймете, как много у нас кожи. Кожевники занимаются работой там, — добавил он, махнув рукой в юго-восточную сторону.

— Должно быть, это…

— Ерунда, — сказал Маймо. — В каждом городе есть свои ветры и свои запахи. Разумеется, вас больше интересуют суда из разных мест, заходящие сюда для торговли. В настоящее время торговля неудобно распределена по нескольким домам, но мы очень надеемся построить новый, просторный рынок. Его величество в принципе согласился на этот проект, который будет очень выгоден для торговли. Это еще одно благо недавней смены правителей, — сказал он, деликатно намекая на завоевание острова десять лет назад.

Маймо поднес ко рту маслину, и Даниель поспешил воспользоваться паузой.

— Конечно, интересно посмотреть, что здесь есть в продаже, мой дядя поручил мне купить все, что смогу, нужное нам. Но мой приезд в Мальорку не имеет с этим ничего общего. Я ищу женщину, жившую некоторое время в Жироне. После смерти мужа она вернулась в этот город, считая его… — Даниель запнулся, подбирая слово, — более приятным местом для жизни среди старых знакомых и старых обычаев.

— Очень дипломатично, — сказал с улыбкой Маймо. — И кто эта вдова?

— Перла, жена Ездры бен Рувима из Жироны, — ответил Даниель.

— Прекрасная Перла, — негромко сказал Маймо и кивнул. — Когда она была у нас похищена, разбилось много сердец. Я хорошо ее знаю; она очень проницательная и вместе с тем приятная женщина. Если хотите, поведу вас к ней в гости. Завтра вас устроит? Вы наверняка слишком устали от путешествия, чтобы решиться выходить сейчас.

— Да, устал, — сказал Даниель. — Хотя путешествие наше было быстрым, мне кажется, что я провел очень много времени на том судне. Вначале большую часть дня, мы, казалось, медленно двигались к порту, который покинули.

Хозяин снова рассмеялся.

— Это многие испытали. Наши моряки искусны, но изменчивость ветров время от времени вводит в заблуждение даже их.


Ранним утром того же дня, когда почти вся Жирона была погружена в сон, Исаака разбудил громкий звон колокола у ворот. Он поднялся с кушетки в кабинете, набросил плащ поверх ночной рубашки и подошел к воротам раньше, чем открылась дверь комнатки привратника. Ибрагим последовал за врачом, негромко браня под нос всех пациентов и их родню.

— Кто вызывает меня в такой час? — спросил Исаак.

— Сеньор, — ответил мальчишеский голос, — вам нужно немедленно прийти в наш дом. Хозяин болен, и мне потребовалось столько времени на разрешение войти в гетто, что, боюсь, он умрет до нашего появления. Мне пришлось идти во дворец и вызвать стражника, чтобы он велел впустить меня. Это заняло столько времени, что…

— Кто твой хозяин? — быстро спросил Исаак, пока мальчик не истратил попусту еще какое-то время.

— Сеньор Нарсис, — ответил посыльный. — Он корчится от боли в постели, кричит — это просто невыносимо.

— Минутку, я надену камзол и возьму корзинку.

— Папа, что там такое? — донесся до него негромкий голос Ракели с ведущей во двор лестницы.

— Сеньор Нарсис, — ответил Исаак, возвращаясь в кабинет, чтобы надеть камзол. — Ты одета?

— Да, папа. Оделась, как только услышала шум у ворот.

— Тогда набрось плащ и возьми корзинку. Пошли, мальчик. Обследуем твоего хозяина. Ибрагим, закрой за нами ворота.


Дверь в дом сеньора Нарсиса открылась, как только эти трое подошли к ней.

— Входите, сеньор, — послышался голос. — Быстрее. Ему очень плохо.

— Это Анна? — спросил Исаак.

— Да, сеньор, — ответила служанка. — Он в своей комнате, наверху. Принеси еще свечей, — отрывисто приказала она мальчику. — Не стой истуканом.

Мальчик появился со свечами в большом подсвечнике и поставил его на высокий комод, чтобы свет падал на кровать, а Ракель выложила содержимое корзинки на ближайший столик.

Исаак подошел к кровати, чуть послушал, потом протянул руку к груди пациента. Ощупал ее, потом нагнулся и приложил к ней ухо.

— Папа, он очень бледен, — сказала Ракель, сделав шаг вперед. — Челюсти его так стиснуты, что вряд ли он сможет говорить. Все мышцы напряжены, словно несут большую нагрузку.

— Челюсти? — встревоженно спросил Исаак. — Тогда первым делом нужно ослабить боль. — Ракель, две капли.

Девушка плавно и быстро положила в чашку сахар, добавила воды, немного вина, две капли густой, горькой микстуры и энергично все размешана.

— Папа, я готова, только посторонись чуть-чуть, — попросила она. Приподняла оцепеневшие плечи и голову пациента, влила ему по капле жидкость в рот сквозь сжатые зубы. Когда он проглотил все, опустила его снова.

Исаак провел руками по его животу, затем по бедрам и икрам. Покачал головой.

— Принесите что-нибудь, чтобы согреть ему ноги.

Мальчик выбежал из комнаты.

— Есть вода для его лица?

— Есть, папа.

— Как он теперь выглядит? Быстро, Ракель.

— Челюсти начинают разжиматься, — ответила она, — и мышцы как будто слегка расслабляются.

— Сделай еще смесь, но пока не давай. Анна здесь? — спросил он, массируя твердые мышцы живота.

— Здесь, сеньор, — ответила она поспешно.

— Что он ел последний раз? Или пил, или как-то брал в рот? — раздраженно добавил он. — И где этот мальчик?

— Я здесь, сеньор. Принес завернутые в ткань камни. Они еще теплые от огня, на котором готовился ужин.

— Приложи их к ступням, — сказал Исаак.

— Ужинал он только супом и хлебом, — сказала Анна.

— И вы ели то же самое?

— Да, сеньор, совершенно то же.

— А до того?

— Он хорошо пообедал. Утром кухарка ушла, когда я спустилась вниз и обнаружила превосходную рыбу для фаршировки и бедро козленка для жарки на вертеле. Еда была превосходной, мы съели по большой порции всего. С едой было все в порядке, — сказала она, сделав ударение на первом слове.

Исаак слегка напрягся.

— Откуда ты знаешь?

— Мы все ели одно и то же, сеньор Исаак. Хозяин не видит смысла готовить два разных обеда. Кухарка всегда подает ему лучшую часть мяса, если может, но он часто отдает его нам, говорит, что предпочитает другую. И мы все совершенно здоровы. Дело не в еде и не в вине, мы все выпили по чаше из одного кувшина.

— Тогда скажи — ты, очевидно, знаешь, — что могло вызвать у него болезнь, — твердо сказал врач.

— О, сеньор, это лекарство, которое он выпил вчера вечером.

— Какое лекарство, женщина? — спросил Исаак. — Что-то такое, что я оставлял ему?

— Нет, сеньор, не ваше. Того травника. Все случилось по моей вине.

— Папа, — сказала Ракель, — он пытается что-то сказать.

Человек на кровати замотал головой.

— Очень холодно, — пробормотал он. — Сеньор Исаак, это вы? Я хочу пить, сеньор Исаак. Жажда ужасная.

Ракель приподняла его, дала ему немного воды, потом еще.

— Надо было вызвать вас, но было заперто, все было заперто, — сказал он, крепко сжав руку врача. — Это та микстура. Ужасная микстура.

— Его рвало?

— Нет, сеньор. У него, как будто, не было сил, даже если и хотел.

— Давно он принял эту микстуру?

— Часа три-четыре назад, — безнадежным тоном сказала Анна.

— Ракель, нужно очистить ему желудок, если получится. Анна, можешь помочь нам? — спросил он. — И расскажи об остальном.

И пока Ракель готовила рвотное, они вливали его пациенту в горло и боролись со спазмами, которые оно вызывало, когда из его желудка выходило то немногое, что там оставалось, Анна объясняла.

— Это началось на прошлой неделе. В пятницу — Великую пятницу. Накануне вечером — в четверг — он хорошо поужинал и казался бодрым. Потом к нему пришли несколько друзей, и когда я принесла вино и закуски, он выглядел, как всегда, пожалуй, более бодрым, чем обычно. Говорил им, что чувствует себя лучше, что сделал много дел, заниматься которыми был раньше не в состоянии.

— Минутку. Ракель, думаю, больше из его желудка ничего не сможем вывести. Дай ему четвертую часть новой смеси и не позволяй спать. Делай что угодно, чтобы он не заснул. — Повернулся к служанке: — Анна, какие дела? Что он был в состоянии делать?

— Не знаю, сеньор Исаак, мне пришлось тут же вернуться на кухню.

— А наутро?

— У него был хороший аппетит — он не постился, священник сказал, что не следует этого делать, пока не окрепнет, — но он сказал мне, что чувствует себя скованным. Что это его вина, так как накануне много работал, потому что хорошо себя чувствовал. Потом, когда я прибирала постели, так громко позвонил, что я прибежала. Он сидел в кабинете, облокотившись на стол, сказал, что не может двигаться из-за спазмов в спине и в ногах. Я позвала мальчика и кухарку, мы уложили его как можно мягче на кушетку, и мальчик пошел за вами, сеньор, но его не пустили в гетто, хоть он и сказал, как болен хозяин. Тогда мы вызвали другого травника, тот пришел и дал ему какую-то настойку, но она не помогла. Потом в воскресенье я услышала об этом травнике — и теперь жалею, что пошла на пасхальную мессу, а не осталась дома приглядывать за ним, тогда он бы не был в таком состоянии.

— Анна, мы не знаем этого, — сказал Исаак. — И даже будь это правдой, твоей вины здесь нет. Как чувствовал себя твой хозяин после настойки, которую дал ему травник?

— Боль и спазмы прошли, — сказала служанка, — хозяин пришел в хорошее настроение, хотя был все еще усталым и скованным после трех прошедших дней.

— Травник приходил снова?

— Каждый день, сеньор Исаак. Он любит посидеть, поболтать — может говорить часами, и хозяин находил его занятным. Проводил здесь много времени до вчерашнего дня, вчера не приходил совсем. Вечером пришел какой-то парень, спросил, продолжает ли у сеньора Нарсиса улучшаться самочувствие. Я сказала, что он плохо провел ночь, велела передать это травнику, он сказал, что передаст, но у него была новая микстура, травник сказал, чтобы хозяин принимал ее, когда будет нужно. Хозяин выпил немного вчера поздно вечером и сказал, что вкус у нее хуже, чем у старой, и лег в постель.

— Спасибо, Анна, — сказал Исаак, не убиравший руки с тела пациента во время этого рассказа. — Мышцы его опять сводит, — негромко произнес он.

— Папа, дать ему еще?

— Пока не надо. — Исаак повернулся и пошел к двери, дочь последовала за ним. Протянул руку, ощупал дверную коробку, потом взялся за ручку.

— Выйдем на минутку.

— В чем дело, папа? — спросила Ракель, когда они оказались в коридоре.

— Не хочу, чтобы он меня слышал. Понимаешь, что происходит, дорогая моя?

— Папа, это походит на твое описание смерти того человека в Круильесе. Я спала и не видела ее. Надо было бы послать кого-то разбудить меня. Тогда от меня было бы больше пользы, — произнесла она с горечью. — Лишь когда ты спросил Анну, что он ел, я поняла, что он отравлен.

— Если не давать ему больше ничего для снижения боли, то боюсь — почти уверен, что он умрет в жутких мучениях от спазм, которые уже начались.

— А если дать?

— В достаточном количестве лекарство остановит спазмы, и он может выжить, хотя почти наверняка умрет от избытка этого лекарства. Единственная надежда, притом очень слабая, что он крепкий человек. Но такие мучения ослабляют волю. Мы не сможем ничего сделать, если он потеряет волю и будет молить о смерти. Он близок к этому состоянию.

— Что нам следует делать?

— Не знаю, дитя мое. Я долгое время заботился о нем, и он превозмог очень многое. Я не могу намеренно вызвать его смерть.

— Разве нельзя давать ему крохотные количества, по капле этой разбавленной микстуры, чтобы несколько ослабить спазмы? Но не столько, чтобы у него остановилось дыхание. Тогда что бы ни случилось, мы для него что-то сделали, но не причинили вреда.

— Ракель, ты рассуждаешь, как философ. Но это единственный путь. Так и поступим. Будь очень осторожна, дорогая моя.


Первый утренний свет уже проникал в щели ставней, когда Исаак, ощупав снова крепко сжатые челюсти пациента и твердые от боли мышцы, обратился к служанке:

— Анна, пошли кого-нибудь за священником.

— О, нет, сеньор, — воскликнула та.

— Быстро, — сказал врач. — Ракель, дорогая моя, дай ему то, что осталось в чаше. У него ужасные боли.

— Папа, ты уверен?

— Знаю, — ответил он.


Исаак еще не ложился в постель, когда его ввели в кабинет епископа. Посреди завтрака, который не шел ему в горло, его подняли трое епископских стражников и нервозный посыльный и торопливо повели из-за стола, через гетто, мимо все еще протестующего привратника во дворец.

— Ваше преосвященство, мне сказали, что дело очень срочное. Вы больны?

— Я не болен, сеньор Исаак. Но дело в определенном смысле очень срочное. Мне нужно проконсультироваться с вами по очень важному вопросу.

— Вы уверены, что не больны, ваше преосвященство? — спросил врач. — Мне дали понять, что дело обстоит так.

— Нет-нет, сеньор Исаак. Я в превосходном здравии. Дело связано со злополучным утренним происшествием — со смертью. Капитан стражи и отец Бернат сейчас всеми силами стараются выяснить, что возможно. Они вскоре явятся с сообщением.

— Вы уже отправили их, ваше преосвященство? — с удивлением спросил Исаак. — Я бы пришел во дворец, как только счел бы уместным, но, вижу, эта новость опередила меня.

— Да, — сказал Беренгер. — Проблема сеньора Луки становится острой. Один из его пациентов скончался, сеньор Исаак. Сегодня перед восходом.

— Как и один из моих. Однако наверняка, ваше преосвященство, — сдержанно заговорил Исаак, чувствуя, что волнение нарастает, — если всякий раз, когда умирает больной, посылать людей вести расследование, мы, врачи, окажемся в очень трудном положении. Обычно, когда человек при смерти, вызывают врача — или лекаря, травника или как он там себя именует. Это не означает, что он повинен в смерти.

— Согласен, — сказал епископ. — Сперва врача, потом священника. И я не обратил бы на это внимания, если б не долгий разговор с сеньором Хайме Ксавьером.

— С нотариусом? — спросил Исаак. — Он, должно быть, дежурил у смертного одра. Насколько я понимаю, умер кто-то богатый.

— Этот разговор с сеньором Хайме происходил две-три недели назад. Нотариус упомянул, что у него есть клиентка — вдова, некая сеньора Магдалена, — у которой есть деньги и собственность, и она хочет их завещать. Как и подобает, большую часть она завещала внуку, единственному живому родственнику, но суммы поменьше оставила верным слугам, а также пятьдесят су юному сеньору Луке за его полезные лекарства и приятную манеру обхождения с трудной старухой. Нотариус заверил меня, что это были ее собственные слова. Вскоре после составления завещания она скончалась.

— Было что-нибудь странное в том, как она умерла?

— Ничего. Она постепенно слабела, и смерть не была неожиданной. Предыдущий врач, лечивший ее от поноса и сильных болей в желудке, был удивлен, что она протянула так долго. И эта сумма, хоть и, несомненно, желанная для начинающего молодого человека, не столь уж велика.

— Но он все-таки пришел к вам по этому поводу?

— Нет. Упомянул во время разговора другую тему. Но напомнил мне об этом несколько дней назад, придя по поводу одного клиента, который вызвал его и сказал, что хочет изменить завещание.

— Да?

— Этот клиент лишился почти всей семьи в последние десять тяжелых лет — из-за чумы, голода, войн — насколько ему было известно, в живых остался только один человек. За это время он сколотил значительное состояние.

— И теперь?

— По причинам, которые объяснил сеньору Хайме, он разделил свое состояние поровну между епархией и сеньором Лукой. Завещание было составлено, подписано и засвидетельствовано два дня назад. Клиент сеньора Хайме умер сегодня рано утром.

— Чем он страдал? — спросил врач.

— Я хотел спросить об этом вас, сеньор Исаак, потому что, полагаю, его врачом были вы.

— Тогда скажите мне, ваше преосвященство, кто умер, — устало попросил Исаак.

— Я не сказал? — спросил Беренгер. — Сеньор Нарсис Бельфонт. Что можете сказать мне о нем?

— Значит, мы говорили об одном и том же человеке. — Врач сделал паузу. — Я ухаживал за ним прошлой ночью, когда он умер. Это было мучительно. Он был молодым, крепким мужчиной и не должен был умирать так рано, ваше преосвященство.

— Тогда почему он все время обращался к врачам?

— Ваше преосвященство наверняка помнит произошедший с ним несчастный случай.

— Помню. Прошлым летом его сбросила лошадь, и он сломал ногу. Но я думал, что он превосходно оправился от этого.

— Могу заверить ваше преосвященство, что, хотя оправился он превосходно, учитывая его травму, он все еще испытывал боль, — сказал Исаак. — Кроме того, серьезно повредил спину.

— Он был не из тех, кто жалуется, — сказал епископ.

— Он был очень стойким, — сказал Исаак. — Перелом вправил хороший костоправ, и он зажил хорошо, без следа нагноения или другой опасности, но такие травмы почти никогда не проходят бесследно. Он хромал и почти постоянно испытывал боль в ноге и в спине.

— Можно ему было как-то помочь?

— Я думал, что да, ваше преосвященство. Я не раз замечал, что нетерпеливые люди, которые получили переломы и отказываются повиноваться врачам в том, что касается отдыха и лечения, вначале испытывают больше страданий, но в конце излечиваются лучше. Те, кто терпеливо лежит, ожидая выздоровления, иногда не могут полностью владеть конечностями.

— Это верно, — сказал епископ. — Я могу припомнить несколько случаев. В частности, с солдатами, которые не могли выносить бездействия.

— Поэтому, ваше преосвященство, когда нога срослась, я поощрял его делать все упражнения, какие он мог, начиная с малого. Полагаю, он делал их, хотя они причиняли ему боль. Его состояние улучшалось, потом я заболел и после видел его всего несколько раз. При последней встрече мне показалось, что дела его идут по-прежнему хорошо. Это было две недели назад.

— Значит, вы не думаете, что его состояние могло привести к смерти?

— Это состояние — нет, — ответил Исаак. — И никакое обычное заболевание, которому подвержена плоть. В ту долгую ночь у меня была возможность долго говорить с теми, кто ухаживал за ним. Я уверен, что его отравили, и клянусь своей жизнью и добрым именем, что это сделали не слуги.

— Вы полагаете, что он отравился болеутоляющим лекарством сеньора Луки?

— Я не знаю, кто составлял это лекарство, ваше преосвященство. Но вполне уверен, что причиной смерти стало оно. Это не тот случай, когда слишком большая доза сильного лекарства убивает человека. От этого умирают совсем по-другому. Лекарство было изготовлено для того, чтобы убить человека, который его примет.

— Вы, наверно, не знаете, каким деятельным был наш травник в последние несколько дней. Думаю, гетто охранялось так надежно, что в него не проникали сплетни, слухи.

— Наоборот, ваше преосвященство. Юсуф, для которого стены и запертые ворота представляют собой проходы, ходил из гетто в город и обратно, как хотел. Постоянно приносил мне кучу сообщений, слухов и сплетен — разумеется, интересных ему.

— Что он слышал?

— Все сплетничали, что сеньор Лука увивается за дочерью Ромеу.

— Значит, он не особенно жаден, — сказал Беренгер. — В городе есть незамужние женщины побогаче.

— Кажется, он жил у Ромеу из милости, пока не прошел слух, что он вылечил Рехину, дочь Ромеу, от смертельной болезни.

— Какой?

— От меланхолии, ваше преосвященство.

— Бедное дитя, у нее была серьезная причина впасть в меланхолию, — сказал епископ. — Но я счел бы, что ее излечило время.

— Время наверняка помогло, — заговорил Исаак. — Как и мягкое лекарство, которое составил Лука, ваше преосвященство. Но когда я пытался помочь ей, то с прискорбием обратил внимание, что у нее мало подруг, а тут потеряла свою замечательную мать и возлюбленного. Ей требовалось хоть немного отвлекаться, когда ее страдающее сердце исцелялось само. А она вместо этого все больше и больше замыкалась в себе.

— По-вашему, слишком много времени, проводимого наедине с собой, ухудшило ее меланхолию?

— Думаю, это возможно, ваше преосвященство. А все женщины говорят, что Лука не только внешне красив, но и обходителен, внимателен. Если большая часть его внимания была обращена на нее, думаю, это помогло ей.

— Очень хорошо, если он искренне внимателен, — сказал Беренгер. — Не нужно, чтобы ее сердце было разбито снова. Однако меня интересуют не его любовные дела. Что вы знаете о его лекарствах?

— Юсуф сказал мне, ваше преосвященство, что было в том лекарстве, которое он давал Рехине, Не думаю, чтобы оно могло причинить вред ей или кому бы то ни было. Но есть одно лекарство, которое он продает по высокой цене всем, кто может за него заплатить. По тому, что слышал, я подозреваю, что оно опасно сильное — я бы дал его только пациенту, страдающему от невыносимой боли, — но Лука смешивает его с более мягкими травами, вином и медом.

— Что в нем плохого?

— Ничего, ваше преосвященство, если не принимать его большими дозами или слишком часто.

— И что в этом случае?

— В этом случае оно убивает, ваше преосвященство. Но когда гетто будет более открытым для мира, я изучу это чудодейственное лекарство, которое готовит сеньор Лука.

— Каким образом?

— Я изобрел способ, ваше преосвященство, с помощью недовольного пациента.

Бернат быстро постучал в дверь и вошел в кабинет.

— Ваше преосвященство, я привел капитана.

— Капитан, что вы обнаружили? — спросил епископ.

— Его слуги говорят, что сеньор Нарсис заболел в Великую пятницу, — ответил капитан. — Очень неудачное время, потому что, когда послал за сеньором Исааком, посыльный не смог встретиться с ним.

— Очень неудачное, — пробормотал епископ.

— Потом в день пасхи служанка пошла к мессе и услышана о сеньоре Рехине и лекарстве Луки, которое, как все говорят, спасло ее от смерти. Она рассказала об этом своему хозяину, и он вызвал травника. Сеньор Лука дал ему микстуру, которая помогла. В понедельник он уже ходил, а в среду послал за нотариусом. Но вчера травник прислан ему склянку нового лекарства.

— И Нарсис выпил его?

— Да, ваше преосвященство. Вчера вечером.

— Спасибо. И вот что, капитан, пока не ушли, скажите, стало ли известно еще что-то об этом воре за стенами. Меня ждет делегация фермеров — наверняка с горькими жалобами.

— Тогда, если ко мне нет больше вопросов, — сказан Исаак, — я покину вас, ваше преосвященство. Мне нужно вернуться в гетто, где буду под запором до утра понедельника.

— Не можете больше ничего сказать о его смерти?

— Единственное, что он пил или ел вчера один, ваше преосвященство, было лекарство, которое принес к его двери посыльный.

— Которого послал Лука.

— По словам служанки, посыльный сказал так, ваше преосвященство.

— Мы должны найти этого посыльного, — сказал Беренгер.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

И не воображайте, что я его обману.

После великолепного ужина Даниеля проводили в комнату с окном, выходящим на западную часть гавани. После трех суток на борту судна комната и кровать показались ему достаточно большими для шестерых; он с удовольствием лег на чистые льняные простыни и устало погрузился в сон. Проснулся от звона колоколов, не представляя, как долго спал. Ветер стучал ставнями, Даниель открыл их и увидел, что идет сильный дождь. Жары и яркого света вчерашнего дня как не бывало. Дрожа от холода, он умылся, оделся и вышел из комнаты в поисках завтрака.

Маймо торопливо вошел, когда Даниель наполнял тарелку.

— Доброе утро, друг мой, — приветливо сказал он. — Вижу, вы не ранняя пташка.

Не успел Даниель опровергнуть это заявление, как Маймо ответил на него сам.

— Но вы наверняка устали от путешествия, — сказал он. — Как только позавтракаете, предлагаю, не теряя времени, отыскать сеньору Перлу. Она, как и я, большей частью поднимается с рассветом. Однако, поскольку сегодня суббота, время приятных визитов, предлагаю наш визит сделать коротким. Я представлю вас, потом пойдем в синагогу. Дом сеньоры Перлы нам более-менее по пути.

Даниель понял, что не должен задавать сеньоре Перле никаких вопросов. И согласно кивнул.

К тому времени, когда они собрались выходить, дождь прекратился. Когда вышли на площадь, сквозь тучи проглянуло солнце и начало сушить булыжники мостовой. Войдя в гетто, Маймо не пошел той улицей, по которой пришел Даниель, а свернул налево.

— Перла живет там, — сказал он, быстро шагая впереди. — Это приятная улица, более спокойная, чем другая сторона гетто.

Они остановились у дома, очень похожего на соседние. Парадная дверь была открыта, в проем Даниель видел темный коридор и за ним приятного вида двор, залитый солнечным светом.

— Привет! — крикнул Маймо. — Сеньора Перла, вы здесь?

— Где мне еще быть в такой ранний час? — послышался голос, звучавшее в нем веселье лишило слова обидного оттенка.

— Для таких старых друзей час не слишком ранний, — ответил Маймо, входя прямо в коридор и направляясь к открытой двери в его конце. Даниель посмотрел на свои сапоги, которые ему показались несколько влажными, и последовал за ним.

Маймо вышел во двор и повернулся к Даниелю, увлекая его за собой.

— Я привел юного друга, который очень хочет познакомиться с вами, сеньора Перла, — сказал он. — Его зовут Даниель бен Моссе.

— Маймо, как ты мог позволить мне продолжать болтовню, не сказать, что у нас гость — настоящий гость, а не старый друг, привыкший приходить в любой час? Добро пожаловать, сеньор Даниель.

Она улыбнулась ему так, будто только его появление и было нужно, чтобы принести ей радость.

— Сеньора Перла, я очень рад познакомиться с вами, — сказал Даниель, поклонившись. Выпрямился и в изумлении посмотрел на нее. Он ожидал увидеть старуху, а не это оживленное, молодо выглядящее создание с таким лицом, которое все еще могло заставить мужчин оборачиваться. — Я привез вам привет от старого друга из Жироны.

— Кто же это? — спросила она, и улыбка исчезла с ее губ.

— Сеньор Мордехай, — ответил он. — Мордехай бен Аарон, просивший напомнить вам о нем.

Перла улыбнулась снова.

— Это очень любезно с его стороны, — сказала она. — Я вспоминаю о нем с любовью. Задержитесь немного?

— Не можем, — ответил Маймо, — но я знаю, что сеньор Даниель хотел бы повидать вас, когда у него будет больше времени для разговора, если это возможно.

— Конечно, возможно, — сказала Перла. — Буду очень рада.

— Думаю, он может поговорить с вами о многом относительно Жироны и вашей семьи, — добавил он с ударением, которое Даниель нашел довольно зловещим.

— Вот как? — сказала Перла. — В таком случае надеюсь, что память служит мне хорошо.


Епископ Жироны смог обратить внимание на вопрос о юном Луке и смерти сеньора Нарсиса только субботним утром. Эта задержка не улучшила его настроения.

— Бернат, — сказал он, — я хочу видеть этого травника и выяснить, чем он занимается. Пусть его приведут сюда.

— Сейчас, ваше преосвященство? — спросил Бернат.

— Да, немедленно.

И прежде чем Беренгер успел прочесть очередной документ, в его кабинет ввели запыхавшегося молодого человека.

— Ваше преосвященство, — сказал он с низким поклоном.

— Вы травник Лука, — сказал епископ.

— Да, ваше преосвященство.

Он поискал взглядом стул, не увидел ни одного поблизости и остался стоять, слегка переступая с ноги на ногу.

— Тот человек, который лечил достойного Нарсиса Бельфонта.

— Да, ваше преосвященство, — неторопливо произнес он.

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказал Беренгер, — относительно смерти доброго Нарсиса.

— Я к услугам вашего преосвященства, — сказал Лука, совершенно замерев.

— Хорошо. Прежде всего, чем он страдал?

Услышав вопрос, Лука заметно расслабился.

— Мучительными спазмами в ногах и спине, ваше преосвященство, — уверенно ответил он.

— И что вы давали ему? От спазмов?

— Микстуру, ваше преосвященство. В ней содержалась очень малая доза ингредиента, вызывающего расслабление мышц и замедляющего их движение. Всего капля-две на целую склянку микстуры.

— Что еще входило в нее?

— Ивовая кора и маковый сок от боли и для расслабления мышц, мед и вино, потому что иначе микстура была бы слишком горькой. Она совершенно безопасна, ваше преосвященство, разве что в чрезмерных количествах, и я особо предупредил сеньора Нарсиса употреблять ее умеренно.

— Понятно, — сказал Беренгер. — А что было во втором лекарстве?

— Во втором? — спросил с недоуменным видом Лука. — Какое второе лекарство, ваше преосвященство? Я давал ему только одно, от боли.

— Вы уверены? — спросил епископ. — У меня есть другие сведения.

— Совершенно уверен, ваше преосвященство. Я дал ему склянку этой микстуры, когда только увидел его, — сказал Лука, повышая голос. — Это было в день пасхи. По полчашки, два раза в день, в количестве на три дня. Потом дал ему еще склянку в среду.

— И каждый день посещали его? — спросил Беренгер.

— До четверга, ваше преосвященство. К этому времени, — продолжал он с довольным видом, — у меня было столько вызовов, что не было времени посетить сеньора Нарсиса. Я сказал ему об этом в среду и обещал прийти в пятницу, но, если я потребуюсь раньше, пусть пошлет за мной, и я приду, несмотря на множество работы.

— Если вы сказали ему так, почему отправили посыльного в четверг утром?

— Посыльного? — переспросил Лука. — Ваше преосвященство, я не отправлял никакого посыльного ни в четверг, ни в другие дни, ни к сеньору Нарсису, ни к кому бы то ни было. — Снова беспокойно переступил с ноги на ногу, посмотрел Беренгеру в глаза и потом опустил взгляд, словно в смущении. — Я не доверяю мальчишкам, ваше преосвященство. Знаю, каким бездумным, безответственным был сам, и мне мучительно платить хорошие деньги мальчишке, который, возможно, даже не подумает доставить мое сообщение.

— Вы не отправляли посыльного в дом сеньора Нарсиса? — спросил епископ. — Как вы отправили ему второе лекарство?

— Вторую склянку? Принес в среду, увидев во вторник, что сеньору Нарсису она, видимо, понадобится.

— А другое лекарство?

— Другого лекарства не было, — ответил Лука. На лбу его выступил пот, голос от страха повысился. — То, что я давал сеньору Нарсису, было совершенно безвредно. В худшем случае оно могло усыпить человека, который не собирается спать. Сеньор Нарсис был добр ко мне, ваше преосвященство, — добавил он. — Клянусь, я бы не стал причинять ему вреда.

— В каком смысле добр? — холодно спросил Беренгер.

— Он принимал меня в своем доме, как равного, — ответил травник, и в глазах его блеснули слезы. — И хвалил мое лечение друзьям, поэтому сейчас гораздо больше клиентов просят моей микстуры. С какой стали мне причинять ему вред?

— Это превосходный вопрос, юный сеньор Лука, — сказал епископ. — Превосходный вопрос.


Понедельник, 13 апреля 1355 года

В понедельник утром, когда гетто вновь было открыто для свободного движения между христианской и еврейской общинами, сеньор Исаак первым делом отправился к своему пациенту и покровителю, епископу Жироны.

— Я не отниму у вас времени, ваше преосвященство, — сказал он, — но мне хотелось убедиться, что вы в добром здравии.

— Исаак, вы знаете, что если б я заболел, то вызвал бы вас.

— Конечно. Но ваше преосвященство не жалуется на легкие недомогания, — а иногда даже на серьезные, — сказал врач. — Есть еще какие-то сведения о смерти Нарсиса Бельфонта?

— Только то, что одни считают травника чудотворцем, а другие подозревают его в убийстве. Я велел нотариусу помалкивать о завещании, но, боюсь, о нем становится известно.

— Вы допрашивали Луку, ваше преосвященство?

— Допрашивал. Он отрицает существование яда. Отрицает всякое желание причинить вред бедняге Нарсису.

— Хотя его лекарство явно причинило ему вред? — спросил Исаак.

— Он отрицает существование второй склянки, — внезапно сказал Бернат. — Говорит, посылал только одну, за три дня до кончины сеньора Нарсиса. Не вечером перед его смертью.

— Эту склянку доставил посыльный, — сказал епископ. — Которого мы не смогли найти, а столяр утверждает, что никакой посыльный не приходил в их дом за лекарством и юный Лука в тот вечер из дома не выходил. Только это удерживает нас от его ареста.

— Это можно было организовать заранее, — сказал Бернат.

— Я условился о небольшом представлении, чтобы выяснить, что содержалось в том лекарстве, — сказал Исаак. — Можно отложить арест Луки до этого времени? Мне нужно, чтобы он мог посещать пациентов.

— Надолго? — спросил Беренгер.

— Это займет меньше недели, ваше преосвященство, уверяю вас.


Исаак отправился из епископского дворца прямо в великолепно обставленный дом сеньора Мордехая.

— Не хочу оказывать на вас давление в этом деле, сеньор Мордехай, — сказал Исаак. — Но один из пациентов юного Луки скончался после того, как принял его особое болеутоляющее.

— Я узнал об этом сегодня утром, Исаак, друг мой. Как решение чьих-то проблем оно эффективно, но я нахожу его неблагоприятным, — иронически добавил он. — Я бы не выбрал это лекарство, будь у меня выбор.

— А слышали вы, что он получает выгоду от смерти сеньора Нарсиса?

— Слышал. Притом при условиях строжайшей секретности. А вы хотели, чтобы я принял лекарство, которое юный Лука дал сеньору Нарсису?

— Ни в коем случае. Я хотел, чтобы вы попросили это лекарство, поскольку слышали, как хорошо оно действует. Если он готов дать его вам, мне потребуется оно все, чтобы разобраться, что в нем содержится. Сможете помочь мне в этом?

— Поскольку этот молодой человек громко заявлял в некоторых частях города, что я его родственник, думаю, я должен помочь вам хотя бы для того, чтобы поддержать честь моей семьи. Я уже тайком связался с некоторыми моими клиентами, сказал, что сейчас со мной можно увидеться, но, возможно, в начале будущей недели мне придется уехать. В пятницу после обеда для меня будет самое удобное время заболеть. Это согласуется с вашими планами?

Последовала значительная пауза.

— Понимаю, сеньор Мордехай, что в пятницу во второй половине дня для вас будет удобное время притвориться больным, — сказал Исаак. — Но события развиваются очень быстро.

— Понимаю, — сказал Мордехай. — Дайте мне обдумать все это более тщательно. Вскоре я сообщу вам, что решил.


Исаак с Юсуфом вернулись домой, когда прохладный апрельский вечер начал переходить в ночь. При звуке шагов хозяина по двору Ибрагим поставил метлу у фонтана и подошел к нему.

— Вас кое-кто дожидается в гостиной, сеньор Исаак. Уже час или больше.

— Ибрагим, кто это?

— Не знаю, сеньор Исаак. Он не сказал, хозяйка спит, а сеньора Ракель работает в своей комнате, и я не хотел беспокоить их.

— Спасибо, Ибрагим. Спроси на кухне, подали они ему что-нибудь.

— Иду, сеньор, — пробормотал он и медленно пошел в том направлении.

— Пошли со мной, Юсуф, — сказал Исаак. — Возможно, это больной, и мне потребуется твоя помощь.

Когда Исаак вошел в общую гостиную, в ней царила тишина. Близнецов и Юдифи там определенно не было, так как даже если они молча занимались чем-то, то издавали бы легкий шорох, успокаивающий и уютный после напряженного дня. Он не услышал их шума, но уловил резкий, странный запах — не человека, а трав, сушащихся на чердаке или в кладовой.

Потом он услышал, как скрипнул стул, и посетитель бодро поднялся на ноги. Не больной, подумал Исаак. Не покалеченный.

— Простите, сеньор Исаак, что навязываюсь вам таким образом, — послышался легкий, приятный юношеский голос — мягкий голос жителя Мальоркских островов.

— Не за что, сеньор Лука, — сказал врач. — Это сеньор Лука, не так ли?

— Да, — ответил молодой человек. — Но я удивлен, что вы узнали это, сеньор, так как…

— У вас характерный, легко запоминающийся говор, — сказал Исаак. — Что привело вас ко мне? Вас чем-нибудь угостили?

При этих словах в комнату вошла Хасинта и, не глядя в сторону молодого человека, поставила поднос на стол у стены. Налила мятно-лимонного напитка в три чашки, одну подала хозяину, одну Луке и одну Юсуфу, который оставался стоять у двери. Оставив миску с оливками и миску с орехами на маленьком столе посреди комнаты, взглянула на Луку и вышла.

— Я пришел, потому что оказался в довольно трудном положении, — заговорил Лука. — Мой родственник Мордехай вызвал меня на помощь сразу же после обеда, сказал, что у него болят горло и суставы, особенно в локтях и коленях. Я знаю, что его лечите вы, и хотя дал ему средство, которое облегчит эти симптомы, подумал, что следует поставить вас в известность.

— Благодарю за сдержанность и предусмотрительность, — сказал Исаак, — но если сеньор Мордехай хочет, чтобы его лечил родственник, он волен лечиться у вас. Уверяю, вам нечего беспокоиться по этому поводу.

Стул сеньора Луки скрипнул снова, но он не ответил.

— Вы хотели еще о чем-то поговорить со мной? — спросил Исаак.

— Нет-нет, — ответил Лука, и Исаак услышал, что он поднялся на ноги. — Спасибо, что уделили мне время, сеньор Исаак.

— Думаю, Юсуф будет настолько любезен, что проводит вас, — сказал врач.

— Конечно, — удивленно сказал мальчик, но поставил чашку и первым пошел к двери.

— Он ушел? — спросил Исаак, когда Юсуф вернулся в комнату.

— Да, господин, — ответил Юсуф. — Вы сильно напугали его.

— Напугал? — переспросил Исаак. — Когда?

— Когда вы сказали, что ему нечего беспокоиться по этому поводу, он подскочил, будто его укусила змея.

— Я слышал, как скрипнул его стул, — сказал Исаак, — и подумал о его совести. Юсуф, сбегаешь к сеньору Мордехаю, принесешь это лекарство, пока его никто не выпил? Мне нужно подумать, что все это значит.


Сеньор Маймо смог снова пойти с Даниелем к сеньоре Перле только в понедельник. Дверь была снова открыта, и девочка энергично выметала пыль из темного коридора прямо им в лица. Она подняла взгляд, увидела, что делает, и остановилась в замешательстве.

— Простите, сеньор Маймо. Я не хотела…

— Конечно, не хотела, детка, — сказал он. — Твоя хозяйка дома?

— Я скажу ей, что вы здесь, — сказала служанка и убежала, унося с собой метлу.

— Маймо, если тебе нужно приходить в такой день, — послышался голос изнутри, — то если не хочешь нам помочь, то спокойно сиди во дворе и наблюдай.

— В какой день, сеньора Перла? — спросил Маймо, восприняв это как приглашение войти, Даниель опять следовал за ним.

— У тебя что, нет носа? Не чувствуешь запаха кипятящегося белья, мыла и поставленного на огонь вчерашнего обеда? Сегодня у нас стирка. Смотри, а то заставлю развешивать мокрое белье, — заговорила она и внезапно умолкла. — Вижу, ты привел сеньора Даниеля. Замечательно. Сегодня можете увидеть, как мы занимаемся стиркой здесь, на островах, — сказала она и засмеялась.

— Как вам хорошо известно, у меня нет способностей к домашним делам, — сказал Маймо, — и поскольку у меня дела на бирже, возможно, я смогу ненадолго оставить у вас сеньора Даниеля. Думаю, он будет рад возможности поговорить с вами, сеньора Перла, если сможете уделить ему несколько минут. Прошу вас, Даниель, присоединитесь ко мне там. Только узнайте у кого-нибудь, куда идти. Я посмотрю на шелка.


— Ну, — спросила Перла, — что это за такое важное дело, что оно не может подождать до вечера и заставляет сеньора Маймо покинуть гостя таким образом?

Они сидели за столом под плодовым деревом, перед ними стояли закуски, принесенные запыленной, взволнованной служанкой.

— Я приехал по просьбе сеньора Мордехая, — ответил Даниель. — Я просто-напросто посыльный и не уверен, что понимаю все, о чем должен спросить вас. Заранее прошу прощенья, если мои вопросы окажутся обидными или мучительными.

— Звучит серьезно, — сказала Перла. — И каким образом это касается меня?

— Это касается вашего внука Рувима, — сказал Даниель. — Сеньор Мордехай хочет знать все, что вы можете сказать о своем внуке, начиная с того времени, как он уехал из Севильи вместе с матерью.

— О бедном маленьком Рувиме? — переспросила Перла, и глаза ее наполнились слезами. — Извините. Но я тоскую по ним. — Утерла глаза платком. — Ну вот, — сказала она. — Теперь мне легче. Мордехай хочет знать все? Очень странное желание. Не представляю, какая польза ему от этого, но постараюсь исполнить его просьбу.

— Начните с того времени, как Рувим приехал в Мальорку.

— Приложу все усилия, — сказала Перла. — Они приехали сюда три года назад. Рувиму было всего двенадцать лет. Он был славным мальчиком, любящим, тихим, но, думаю, ему было здесь тоскливо. Он все еще ходил в школу, понимаете, но учился неважно, и почти все ребята были младше него.

— Должно быть, ему это было неприятно, — сказал Даниель.

— Пожалуй, — сказала Перла. — Дома он был вполне счастлив, но у нас время от времени возникала с ним небольшая проблема. Я ходила в школу, чтобы повести его на обед, и узнавала, что он прогуливал уроки. Фанета винила переезд, меня, себя. Только не его. Говорила, что в Севилье он не был таким.

— Может, он просто становился старше, — сказал Даниель.

— Я так и говорила. Говорила, что ему пора бросить учебу, которую он ненавидел, и заняться чем-то полезным. Сеньор Маймо устроил его в торговлю тканями, на склад, и мальчик был очень рад этому.

— А ваша дочь? Как она отнеслась к этому?

— Фанета постоянно сводила проблему к тому, что он уходит из дома в слишком раннем возрасте, хотя я говорила, что многие ребята намного раньше него идут в подмастерья. Но она говорила, что все дело в переезде, который была вынуждена совершить, и изводила себя из-за этого. Хотя всем была ясно, что она не могла оставаться в Севилье.

— Почему?

— Свекор сказал ей, что собирается сдавать дом, в котором она жила, хотя Фанета пробыла вдовой меньше года. Сказал, что это разрешается, поскольку предлагал приютить ее в своем доме.

— Здесь этого бы не разрешили, — сказал Даниель. — Насколько я знаю.

— Я никогда о таком не слышала, — сказала Перла. — Она терпеть не могла этого человека и, как только смогла, приехала сюда жить вместе со мной.

— Должно быть, она пребывала в сильном горе, — сказал Даниель.

— Из-за смерти мужа? — спросила Перла с легкой улыбкой. — Нисколько. Она его ненавидела. Если б ее отец — мой муж — искал по всем королевствам мира, то не смог бы найти Фанете худшего мужа, чем этот сын его друга. Мало того, что он был для нее слишком стар, он был жестоким и разорившимся. — Сделала паузу, глядя на плывущие в небе легкие белые облачка. — Возможно, разумеется, что Рувим тосковал по отцу, хотя я ничего такого не замечала.

— Но почему вместо работы на складе тканей, — спросил Даниель, — вы с его матерью решили, что Рувиму нужно ехать в Жирону?

— В Жирону? Вы в своем уме? — сказала Перла. — Как он мог поехать в Жирону? Он мертв, его мать тоже.

— Рувим мертв? — сказал Даниель, от удивления забыв о тактичности. — Как это может быть?

— Они оба мертвы, — сказала Перла. — Моя Фанета и ее сын. Умерли в одну неделю от одной и той же болезни. Как вы могли не знать? Мы послали Мордехаю сообщение.

— Мы не знали. Насколько мне известно, никто в общине не слышал ни слова об их смерти, — сказал Даниель, запинаясь от смущения, что поднял такую мучительную тему. — Никто. Сеньора Перла, мне жаль об этом слышать, и еще более жаль, что я должен попросить вас рассказать об этом. Когда это случилось? Что стало причиной их смерти?

— Врач говорил о внезапном воспалении кишечника, вызванном какой-то инфекцией. Сказал, что сталкивался с этим и раньше, что эта инфекция обычно поражает молодых и крепких. Это случилось как раз перед большими праздниками.

— Перед ними? Вы уверены во времени?

— Сеньор Даниель, такие события не забываются быстро, — сказала Перла.

— Конечно, сеньора Перла. Прошу прощенья. Просто время смерти очень значимо. Можете сказать мне, как выглядел Рувим? Прошу вас. Это тоже важно.

— Как он выглядел? — Перла сложила руки на коленях и уставилась на них, словно вызывая в воображении его образ. — Он был красивым парнишкой. Худощавым, все еще похожим на мальчика. Но высоким. Глаза у него были материнские — зеленоватые, — а лицо формой походило на мое. Но кожа у него была не такой белой, как у матери, и волосы не такими светлыми. Собственно говоря, он был смуглым, темноволосым. В этом, как говорила Фанета, походил на отца. Не знаю, что еще можно сказать о нем. Никаких странностей во внешности, которые выделяли бы его, не было. Почему вы спрашиваете?

— Сеньора Перла, сразу же после больших праздников Рувим приехал в Жирону, — ответил Даниель. — Или кто-то, назвавшийся Рувимом.

Перла упрямо покачала головой.

— Нет. Он определенно не был Рувимом моей Фанеты. Это имя не такое уж редкое. В городе Мальорке есть другие Рувимы. Сеньор Мордехай отправил вас сюда для этого? Чтобы узнать у меня, как выглядел мой внук?

— Этот Рувим в Жироне представился сеньору Мордехаю как сын Фанеты, его двоюродной сестры. Будто член семейства.

— Как он выглядел? — прошептала Перла. На ее лице появилось выражение ужаса, и она подняла руки, словно защищаясь от врага.

— Невысокого роста, со светлой кожей и светлыми волосами, — ответил Даниель. — Цветом похожими…

— Слава богу, — сказала Перла, уронив руки на колени.

— Почему вы так говорите? — спросил Даниель.

— Потому что собственными глазами видела моего внука завернутым в саван. Плакала над его телом перед тем, как его увезли похоронить должным образом. Я бы не хотела просыпаться среди ночи и бояться, что его дух бродит, как говорят ведьмы, — ответила Перла. — Если этот Рувим такой, как вы говорите, он не родственник ни мне, ни Мордехаю.

— Он такой, как говорю. Я ехал с ним от Жироны до Сант-Фелиу-де-Гиксолс.

— Какой у него говор?

— Такой, сеньора, как я слышал в этом городе.

Грохот чего-то большого, упавшего между ними, заставил Перлу поднять взгляд на дом, затем покачать головой.

— Какой-то дрянной мальчишка присвоил имя моего Рувима и поехал в Жирону за деньгами, — прошептала Перла. — Скажите Мордехаю, пусть не дает ему никаких денег. Скажите… нет, — сказала она, покачав головой. — Скажите только это.

— Сеньора, сейчас проблема не деньги.

— А что же?

— Этот Рувим убежал, когда мы были в Сант-Фелиу, — думаю, из боязни, что в нем признают самозванца.

— Тогда проблемы нет.

— Проблема есть, — сказал Даниель. — Появился еще один человек, тоже утверждающий, что он сын Фанеты, только эта Фанета из страха за свою жизнь обратилась в христианство и воспитала его христианином.

— Моя Фанета? — произнесла Перла презрительным тоном. — Она ни за что не обратилась бы. Муж не смог побоями склонить ее к покорности, а свекор угрозами и деньгами. С какой стати она стала бы кланяться черни? После жизни в бедности замужем она сказала мне, что смерть ее не страшит. Но она не обращалась в христианство, уверяю вас. И не воспитывала Рувима как конверсо.

— Не знаете, кто могут быть эти самозванцы? — спросил Даниель.

— Прошу прощения, сеньора, — послышался голос за спиной Даниеля. Он обернулся и увидел женщину, худощавую, державшую на бедрах покрасневшие от работы руки, волосы ее были покрыты косынкой, она стояла в дверном проеме первого этажа. Рядом с ней был волочивший корзину с мокрым бельем мальчик лет восьми-девяти.

— Да, Сара?

— Можно развесить белье во дворе?

Перла искоса взглянула на гостя, который начал подниматься.

— Да, вешай, — сказала Перла. — Что еще, сеньор Даниель? Буду рада ответить на другие вопросы, но сейчас…

Она указала на хаос, словно бы нараставший в ее доме.

— Я пробуду в городе до утра пятницы, — сказал Даниель. — Обдумаю то, что узнал, и можно будет вернуться, если понадобится?

— Конечно, — ответила Перла. — Буду рада вас видеть. Думаю, вторая половина дня будет поспокойнее.

— Я вернусь завтра или послезавтра во второй половине дня. Спасибо, сеньора Перла. Вы были очень любезны.


Как только дверь дома закрылась за ним, Даниель вспомнил, что Перла не ответила на последний вопрос. Повернувшись, поднял руку, чтобы постучать, и замер. Он уже серьезно нарушил распорядок дома сеньоры Перлы, и Маймо ждал его на складе. Ответа на вопрос вполне можно было подождать до завтра. Даниель опустил руку и быстро пошел по улице в поисках склада или человека, который мог бы сказать, где находится склад.

Где-то позади него открылась и закрылась массивная дверь. Даниель оглянулся и мельком увидел маленького мальчишку, бегущего в противоположном направлении, ликующе подняв руку от радости, как с тоской решил Даниель, свободно бегать на ветру, под солнцем.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Попасть в руки смертельного врага.

Даниель, не думая, пошел направо, спиной к дому сеньора Маймо. Когда миновал не меньше десятка домов, ему пришло в голову, что нужно отыскать ворота, через которые вошел в гетто. Как-никак, он шел от гавани, а импортные и экспортные службы должны находиться там. Чувствуя себя довольно глупо, он повернул обратно к дому сеньоры Перлы, чтобы спросить направление.

На сей раз прачка находилась в проеме открытой двери, продолжала подметание, прерванное появлением Даниеля. Увидев его, она прекратила свое занятие и прислонила метлу к дверному косяку.

— Вы хотели видеть сеньору? — спросила эта женщина, подходя вплотную и глядя на него так, словно хотела выведать самые мрачные тайны его души. Глаза ее были ярко-синими и выделялись на обветренном, загорелом лице, словно зажженные восковые свечи в безлунную ночь.

Даниель отогнал свои блуждающие мысли и улыбнулся.

— Вряд ли мне нужно видеть сеньору Перлу, — уступая, сказал он. — Я ищу сеньора Маймо. Он заверил меня, что будет смотреть шелка на складе тканей. Не могли бы сказать, где это может быть?

Прачка нахмурилась.

— Нужно перейти мост, чтобы попасть туда, — сказала она. — Этот склад в нижнем городе, а мы находимся в верхнем. У меня самой там дело, с которым нужно покончить до обеда. Если позволите, сеньор, я переведу вас через реку и покажу направление к складу. Сеньора сейчас очень занята, — добавила она и быстро скрылась в доме.

Через минуту-другую Сара вернулась без передника и без метлы. Не говоря ни слова, быстро пошла в сторону дома Маймо. Однако на площади свернула влево на другую улицу, потом направо и стала проворно подниматься по склону мимо собора и дворца.

Улицы и площади были заполнены бегающими детьми, спешащими женщинами и неторопливо идущими, разговаривавшими о делах мужчинами; лавки и рыночные ларьки были заполнены покупателями. Даниель повсюду слышал звон переходящих из рук в руки монет и крики продавцов, расхваливающих свои товары. Сара нырнула в гущу толпы, не дав Даниелю времени обратить внимание на впечатляющую красоту дворца и собора, так он старался не терять ее из виду. Неожиданно она остановилась и оглянулась, дабы убедиться, что он следует за ней. Сделав ему знак поторопиться, быстро спустилась по склону холма и перешла мост у его основания.

Мост соединял берега довольно большой реки с высокими берегами. Быстрое течение грязной воды красноречиво свидетельствовало о сильных дождях, прошедших ночью и утром. Когда Даниель поравнялся с прачкой на другом берегу, она стояла на слиянии нескольких узких улочек, с головой уйдя в разговор с крупным мужчиной в коротком камзоле из грубой ткани, какой может быть у носильщика. С приближением Даниеля он отошел назад.

— Сеньор Даниель, здесь я должна вас оставить, — сказала Сара. — У меня дела в другом месте. Но Эстеве покажет вам путь. Вы не собьетесь. Идите по этой улице, — и указала на темную, узкую улочку — слишком узкую, чтобы два человека могли спокойно идти по ней плечом к плечу.

Когда Даниель полез в кошелек, чтобы вознаградить ее за помощь, Сара отвернулась. Он осторожно пошел по темной улочке.

— Это далеко? — спросил он, оглянувшись, и обнаружил, что как будто остался один.

Улочка круто вела вниз. Даниель, глаза которого не привыкли к темноте после яркого солнечного света, незряче вгляделся в нее, но не мог разобрать, куда она ведет. Дальше в этом муравейнике, хотя глаза его освоились с окружением, свет был опасно тусклым, его заслоняли высокие, узкие дома, соединенные переброшенными через улочку арками. Он с беспокойством посмотрел на них и подумал, для того ли они служат, чтобы расширить жилое пространство каждого дома на комнату-другую или чтобы дома не обрушились на улицу. Не соединенные друг с другом здания зловеще кренились друг к другу, не давая солнечному свету достичь уровня земли.

В самой крутой части склона были высечены ступени, и Даниель стал осторожно спускаться по ним. Они были мокрыми, грязными от утреннего дождя и скользкими от всевозможного мусора. У подножья ступеней остановился. Улица немного расширялась — почти образуя площадь — перед тем, как резко повернуть налево. Он стоял перед фасадом высокого, узкого дома, обшарпанная дверь которого была чуть приоткрыта.

Утица, повернув налево, быстро оканчивалась; Даниель увидел впереди блеск солнца на мостовой более широкой улицы и с большим облегчением пошел туда.

Свет впереди ему заслонили две массивные фигуры.

— Прошу прощения, сеньоры, — сказал Даниель. — Но…

Оба человека ринулись к нему Даниель сделал шаг назад, оступился, вскинул руку, чтобы сохранить равновесие, и обнаружил, что падает в приоткрытую дверь в конце улицы. Потом между ним и окружающим миром опустилась черная завеса. Кто-то набросил ему на голову грубую, грязную мешковину, кто-то другой крепко схватил его за руки, и Даниель пришел в ярость. Ударил ногой, она соприкоснулась с чьей-то плотью, ударил еще раз. При этом он неистово вырывался из хватки державшего его за руки.

— Тащим его отсюда, — послышался голос. — Пока никто не появился.

Эти люди поволокли его, как ему казалось, к грязным каменным ступеням. Они не обращали внимания на его попытки вырваться и на крики о помощи, заглушаемые наброшенной на голову мешковиной. Даниель упал на какую-то твердую поверхность, ударился плечом и локтем, что-то — видимо, сапог, рассеянно подумал он — ударило его под ребра. С закрытым лицом он едва мог дышать, и теперь к горлу подступила тошнота. Он не мог понять, в доме он или на улице, не представлял, куда его тащили и что собирались с ним делать. Испытывал только сильную горечь из-за того, что согласился уехать из Жироны, от Ракели, потерять все желанное, когда оно казалось под рукой. Силы покинули его, сожаление переполнило, и он перестал сопротивляться.

— Потерял сознание, — послышатся голос.

— Так или иначе, бросим его здесь, — произнес другой. — Я ухожу, пока тут не появился весь мир.


Даниель не представлял, сколько времени прошло — если прошло, — прежде чем он стал оценивать свое положение. Он лежал на боку на холодной, неровной поверхности. Плечо болело, но терпимо; ныл бок, куда пришелся удар сапогом; нос и рот были отвратительно заполнены пылью. Руки были связаны за спиной в запястьях, однако ноги были свободны. Чуть приободряясь от сознания, что других повреждений как будто нет, он попытался перекатиться и сесть, и обнаружил, что это не так уже сложно даже при неловкости его позы.

Даниель подумал о возможности встать, но решил не делать этого. Он не представлял, как может быть высок потолок этого помещения, и не мог определить его высоты без того, чтобы подняться и удариться обо что-то головой. Ограниченный в движениях, стал двигаться назад рывками, пока не достиг стены. Она казалась грубо оштукатуренной, на ощупь такой же прохладной, сырой, как пол. Подумал, что, видимо, находится в подвале, и остался доволен тем, что не рискнул подняться на ноги. Извиваясь, стал перемещаться влево и очень скоро коснулся другой стены. Отложив ее исследование на потом, начал двигаться вправо вдоль первой стены, которой коснулся спиной. Продвинувшись на поразительно короткое расстояние, ударился о еще одну стену уже ушибленным локтем. Негромко выругался и перестал двигаться. Что это за место? Какой-то крохотный подвал? Пустой грузовой ларь?

Даниель вжался в угол, чтобы ощупать пальцами поверхность. Там был камень в отличие от первой стены. Сплошной камень, подумал он. Двинулся вбок, и камень исчез. Дальше не было ничего. Пустота.

Он содрогнулся. Что находится рядом? Яма, в которую он упадет, если попытается изменить положение? Коснулся поверхности позади. Каменная стена доходила до угла и продолжалась дальше. Наклонился вбок и ощупал каменный пол. Насколько он мог понять, пол также спокойно шел дальше. Даниель стал очень медленно передвигаться, чтобы нащупать стену. Она, как ни странно, теперь стала не холодной и сырой, а сухой и слегка теплой. Потом его пальцы коснулись грубого, толстого металлического предмета; он отходил под углом от каменной стены. Под ним оказался более гладкий металлический предмет, несколько закругленный. Когда Даниель коснулся его, он закачался с плеском, совсем как чайник.

Печь с чайником. Он находился в кухне.

В кухне должно быть что-то острое, чем можно разрезать веревки, подумал Даниель. Но где это искать?

Думая об этом, Даниель услышал где-то поблизости легкое движение и замер.

— Кто вы? — послышался тонкий голосок. — Почему на голове у вас эта штука?

— Кто-то в шутку набросил ее мне на голову, — ответил как можно спокойнее Даниель. — Можешь снять ее?

Ответа не последовало, послышался только легкий шорох движения. Потом Даниель почувствовал, как за мешковину потянули. Затем неудачливая избавительница схватилась за нее с двух сторон и попыталась поднять, царапая крохотными ноготками его кожу. Он ощутил какое-то движение кверху.

— Можешь крепко ухватить за самый верх и поднять?

Мешковина цеплялась за его волосы, причиняя боль; задевала за нос и подбородок, при этом из нее сыпалось множество пыли и грязи; наконец сорвалась с головы. Избавительница хихикнула.

— Вы весь грязный, — сказала она.

— Это был грязный мешок, — сказал Даниель. — И я очень рад, что его больше нет на моей голове.

Он трижды чихнул, и его избавительница снова хихикнула. Проморгался и взглянул, кто избавил его от удушливого мешка. Это была девочка от силы четырех лет, серьезно смотревшая на него. Они находились скорее всего в главной комнате той части дома, что принадлежала ее семье. Кроме печки, там были кровать, стол со стулом и кухонный шкаф. На шкафу лежали различные кухонные принадлежности.

— Почему вы сидите так? — спросила девочка.

— Потому что руки у меня связаны за спиной. Можешь… как тебя зовут?

— Гуда, — ответила она.

— Бенвольгуда? — спросил Даниель.

Девочка кивнула.

— Очень красивое имя. Ну, Бенвольгуда, ты вряд ли сможешь развязать узел.

Та не ответила, лишь с любопытством смотрела на него большими карими глазами.

— Но если сможешь дать мне нож, я разрежу веревку, и тогда шутка обернется против них.

— Это была не шутка, — сказала девочка.

— Гуда, Гуда, ты где? — послышался резкий женский голос. — В кухне? Я велела тебе не ходить в кухню.

— Нет, мама, я иду на улицу.

— Не попадай в беду, — сказала женщина.

Девочка подошла к кухонному шкафу, сняла с него что-то и поволокла за собой.

— Это был мамин друг. Он сказал, чтобы она о вас позаботилась, но мама не делала этого, поэтому делаю я.

— Спасибо, — сказал Даниель. — Что у тебя там?

— Нож, — ответила Бенвольгуда, волоча длинный, почти в ее рост нож.

— Можешь положить его на пол рядом со мной? — спросил Даниель.

Девочка с трудом положила нож в нужное положение и отошла. Даниель повернул острое лезвие вертикально и, удерживая его двумя пальцами левой руки, стал водить по нему веревкой.

— Мама идет посмотреть, где я, — заметила Бенвольгуда. — Если выйдете во двор, я покажу вам потайной ход. Он ведет к морю. Только поторопитесь.

— Одну секунду, — сказал Даниель, когда веревка упала с запястий. Взял ее вместе с мешком и сунул под камзол. Положил нож обратно на шкаф. Полез в кошелек, уцелевший к его большому удивлению, достал из него монетку и дал девочке.

— Спрячь ее понадежнее, — сказал он. — Ну, где этот потайной ход?

Быстро влезая в яму под проломом в стене, Даниель услышал пронзительный голос женщины:

— Откуда мне знать, где он? Я в глаза его не видела.

— А ребенок? — спросил какой-то мужчина.

— Не дури, — сказал другой. — Что могла сделать девочка?

— У нее есть глаза, — сказала женщина. — Гуда? Видела ты, чтобы здесь пролезал человек?

— Вчера, — ответила его избавительница. — Вчера здесь пролезал папа.


— Что случилось с вами? — спросил Маймо, забыв от потрясения о любезности. — Вы весь в саже.

— После того как мы расстались, сеньор Маймо, утро у меня было незабываемым.

— Я собирался представить вас кое-кому из полезных знакомых, но, думаю, вместо этого поведу вас отмыться и переодеться. Потом в более спокойной обстановке расскажете мне свою историю.

Час спустя, в подходящее время для стакана вина перед обедом, смывший сажу и надевший безупречное белье Даниель заканчивал рассказ о своем утреннем приключении.

— Кто были эти люди? — спросил Маймо. — Есть у вас какое-то предположение?

— Они были просто черными фигурами на фоне яркого света, — ответил Даниель. — Кто они, не имею понятия. Женщина живет в этом доме на повороте улицы. Но я жив-здоров и у меня ничего не похитили.

— Простите, я на минутку, — сказал, поднимаясь, Маймо. — Нужно сделать распоряжения относительно обеда.

Он любезно поклонился и быстро пошел в заднюю часть дома.

Было облегчением подразмыслить об утренних происшествиях, не чувствуя озабоченности или любопытства хозяина. Странно, однако, подумал Даниель, Маймо как будто огорчен случившимся, но не встревожен и даже не удивлен. Может быть, подобные нападения обычное дело на этом острове.

— И вас спасла четырехлетняя девочка, — со смехом сказал Маймо, вновь появившийся во дворе. — Что ж, я рад этому и очень доволен тем, что вы прошли через это испытание благополучно. Однако у вас, должно быть, есть несколько синяков.

— Два, — сказал Даниель. — Один на плече, он почти не беспокоит меня, другой на колене. Других повреждений нет. Но я ломаю голову, сеньор Маймо, над тем, почему это случилось. Почему эти двое хотели причинить мне вред?

— Они могли действовать по заданию кого-то другого, — сказал Маймо. — Нет — это нелепо. Вас здесь не знают. Это попытка ограбления, только и всего.

— Кошелек у меня не был надежно спрятан, — сказал Даниель. — Однако никто не проявил к нему ни малейшего интереса.

— Вас наверняка с кем-то спутали. И, выслушав ваш рассказ, не думаю, что нам нужно воспринимать все это серьезно. Но с этим будут разбираться. А теперь — надеюсь, это происшествие не испортило вам аппетита. Моя кухарка увидела в вас человека, который ценит великолепие на столе, и вложила в этот обед всю душу. Сегодня вы познакомитесь с моим секретарем, с моим сыном, дочерью, зятем за самыми вкусными лакомствами, какие может получить человек на этом острове.

Обед был великолепным, неторопливым, приятным, с блюдами на всякий вкус, от крохотных рыбок до ягненка на вертеле.

— Сеньор, я поражен вашим гостеприимством, — сказал Даниель, когда скатерть убрали и они остались беседовать за чашами фруктов и сладостей. — Пожалуй, я в жизни не ел так хорошо и в таком приятном обществе.

— Уверяю вас, сеньор Даниель, — сказал сын Маймо, молодой человек в возрасте Даниеля или чуть постарше, — что мы не едим так каждый день. Наша кухарка любит ценителей, а мы, боюсь, так привыкли к ее мастерству, что забываем о похвалах. У нас есть причина быть довольными тем, что вы присутствуете здесь.

— У нас есть много причин быть довольными, — сказал Маймо. — Не знаю, известно ли вам о трудностях, которые наша община переживала при прежних королях.

— Слышал только, что теперь дела идут лучше, — сказал Даниель.

— Так вот — с налогами, большими штрафами за нарушение того или иного правила, с ограничениями на передвижение и профессии мы напрягались из всех сил, чтобы выжить, — сказал Маймо.

— Отведать ягненка чаще, чем раз в год, было редкостью, — с чувством сказал его сын. — Я хорошо это помню.

— Даже для вас, сеньор Маймо? — спросил Даниель.

— Страдали все. Но теперь весь город процветает, и мы вместе с ним. Я только надеюсь, что это может продлиться.

— Вы видите признаки конца процветания? — спросил Даниель.

— Я всегда вижу признаки, — ответил Маймо. — Поэтому был озабочен утренним происшествием. Но, по-моему, на вас напали не из-за вашей веры.

— Нет, — сказал Даниель. — Мне показалось, что на меня напали независимо от того, кто я и какова моя вера. Это странно. Чуть ли не преступление без злого умысла.

— В самом деле, странно, — сказал Маймо. — Когда в следующий раз пойдете осмотреть склады, вас буду сопровождать я или мой сын. Есть более безопасные пути, чем тот, который указала вам Сара.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Чем из-за предателя, где все фальшиво.

Из-за синяков и непривычного окружения Даниель в ту ночь спал беспокойно и проснулся ранним, ясным утром. В доме стояла тишина; за окном шум города свелся к одиночным звукам — хлопанью двери, лаю собаки, хныканью младенца. Нарушив предыдущим утром один из законов гостеприимства тем, что поздно поднялся к завтраку, он остался в постели, чтобы избежать противоположного, более тяжкого нарушения — спуститься раньше служанок.

Теперь у Даниеля появилось время подумать без помех. Он поднес к губам золотой медальон с локоном. Ноздри его уловили нежный аромат жасминового масла, которым Ракель смазывала волосы, и он почувствовал мучительное желание, чтобы этот бесконечный месяц поскорее прошел. Начинался вторник. Утром в пятницу, если ветра будут благоприятными, он отплывет домой.

С трудом отогнав эти мысли, Даниель задумался над полученными от Перлы сведениями. Помимо главного — того, что ее описание внука исключало как Рувима, так и Луку, она как будто очень мало знала об этом парнишке. Или утаила от него то, что знала.

Он мысленно составил перечень вопросов и думал о них, как собака думает о кости. Верно, как однажды заметил сеньор Исаак, что правильные вопросы гораздо важнее правильных ответов, даже если речь идет не о медицине. Сегодня он сделает все, что сможет. Большего от него и ждать нельзя. Остальное время проведет, налаживая свои и дядины дела, посещая лавки и несколько мастерских перчаточников.

В конце обеда, когда со стола убрали и остальные с извинениями поднялись, Маймо протянул руку и наполнил кубок Даниеля вином.

— Посидите немного, Даниель, — сказал хозяин. — Должен признаться, что пока вы были увлечены разговором с моим добрым другом Бенвенистом о вопросах, касающихся профессии перчаточников, я сходил в дом сеньоры Перлы.

— Надеюсь, она здорова, — сдержанно сказал Даниель, не зная, к чему ведет этот разговор.

— Думаю, что да, — сказал Маймо. — Не думайте, что я не воспринял всерьез вчерашнее происшествие с вами. Воспринял и воспринимаю до сих пор. Если существует какая-то мера, которую можно предпринять, я сделаю все, что в моих силах.

— Не думаете же вы, что сеньора Перла может иметь какое-то отношение к случившемуся, — сказал Даниель.

— Сеньора Перла? — переспросил Маймо. — Нет, конечно. Никому, в ком она имеет какой-то интерес, не помог бы никакой причиненный вам вред. Уверяю вас, что если кто-то станет представлять собой угрозу кому-то, кем она дорожит, сеньора Перла будет серьезным врагом. Но вы никому угрозы не представляете. Я в этом уверен. И ходил не повидать ее.

— Прошу прощенья? — в недоумении сказал Даниель.

— Нет, — я ходил обсудить дела, касающиеся выстиранного белья, которое было брошено, пока солнце не оказалось почти так низко, что не могло его высушить. Разговаривал с Сарой, прачкой. В конце концов, это она поручила вас Эстеве, и хотя, возможно, Эстеве не имеет никакого отношения к нападению на вас, он определенно ничего не сделал, чтобы помочь вам.

— Выяснили что-нибудь?

— Выяснил то, что ожидал, — что связь между Сарой и Эстеве определенно предосудительная, но не преступная. Эстеве, насколько я смог узнать, не вор и не убийца. Сара утверждает, что он по своим склонностям честный человек, который не пойдет на убийство лишь ради того, чтобы угодить любовнице. Он, как вы и предположили, носильщик. Клиенты находили его надежным человеком.

— В таком случае удивительно, что сеньора Перла ее нанимает.

— Это совсем другой вопрос, он коренится в ее девичестве здесь, в этом городе, — сказал Маймо. — Не знаю точно, почему, но Перла видит в себе покровительницу Сары. Когда вернулась, она добивалась помилования для этой женщины, чтобы она могла возвратиться из ссылки. Возможно, — добавил он, — прачек трудно найти, однако я думаю, что у сеньоры Перлы очень добрая душа, и она знает Сару с детства.

— Может, мне поискать Эстеве, спросить его, что он знает о нападавших на меня, — сказал Даниель. — Поскольку, видимо, он не был одним из них.

— Думаю, это было бы неразумно, — сказал Маймо. — Один взгляд на вас, и этот человек может запаниковать. Я не хочу, чтобы с вами случилось еще одно происшествие. Мой друг Мордехай может счесть, что я плохо забочусь о гостях, которых он доверяет мне.

Маймо поднялся с веселой улыбкой, извинился и ушел.


Едва город Жирона начал оживляться ко второй половине дня, робкий звон колокола у ворот заставил Ракель спуститься во двор. Как она и подозревала, Ибрагима нигде не было видно, и он вряд ли мог ответить на такой деликатный вызов. Братишка ее плакал, его успокаивали; остальные в доме двигались, но медленно.

Когда Ракель открыла ворота, женщина под вуалью в слишком просторном платье едва не упала во двор.

— Спасибо, сеньора Ракель, — прошептала она, откидывая вуаль.

— Сеньора Рехина, — сказала Ракель. — Добро пожаловать.

— Долго оставаться здесь не могу, — сказала Рехина. — Я пришла в гетто с папой, у него какие-то дела с сеньором Эфраимом по поводу нового прилавка, но мне нужно поговорить с вашим отцом. Нужно! — повторила она с отчаянием.

— Сеньора Рехина, — сказал Исаак из двери своего кабинета. — В самом деле, добро пожаловать. Ракель. Нашу гостью нужно чем-то угостить.

— Конечно, папа, — сказала девушка и быстро побежала вверх по лестнице в кухню.

— Пожалуйста, присаживайтесь, сеньора. Здесь, у фонтана. Итак, почему вам нужно поговорить со мной?

— По поводу Луки, сеньор Исаак. Его обвиняют в убийстве сеньоры Магдалены и потом сеньора Нарсиса, а он не мог сделать этого. Не мог.

— Почему вы это говорите? — спросил Исаак. — Если то, что я слышал, правда, лекарства его сильнодействующие и поэтому могут быть опасны. Думаю, вы должны это знать, так как он помог вам чуть ли не против вашей воли.

— Нет, сеньор Исаак, дело обстояло иначе, — с горячностью заговорила Рехина. — Я знаю, что все думают, но это неправда. Клянусь, я стала такой больной по своей вине. Я была такой несчастной, чувствовала себя такой покинутой всеми, даже бедным папой, что не хотела выздоравливать.

— Сеньора, но ведь отец не покидал вас.

— Сеньор Исаак, в своем горе он почти все время молчал. Мы не могли разговаривать о прошлом, а если что-то напоминало ему о нем, он приходил в ярость из-за того, как Марк обошелся со мной. Я только хотела оставаться в одиночестве. — Она сделала глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе, и продолжала: — Сеньор Лука был очень тактичен. Не задавал вопросов, на которые я не могла ответить, и как будто не считал, что я должна быть со всеми веселой и дружелюбной. Да, я думаю, его лекарство помогало мне спать. Но Лука сделал для меня не только это. Он объяснил, почему хочет мне помочь.

— Почему же?

— Потому, что он очень привязан к моему папе, и ему было невыносимо видеть, как папа страдает из-за меня.

— Думаете, говоря это, он не кривил душой? — спросил Исаак. — В конце концов, ваша поддержка была ему ка руку, так ведь?

— Не думаю, что он лгал. Это было правдой. Лука действительно привязан к папе. После ужина, когда уже темно для работы, он проводит много часов за беседой с ним. Они говорят на всякие темы, и, думаю, папино горе постепенно затихает. В своем эгоизме я не замечала, что мое несчастье и болезнь так же мучают его, как смерть мамы. Я словно бы убивала папу, вонзая ножи в его плоть. Поэтому я постаралась поправиться, и, когда так решила, это оказалось легко. Капли я принимала всего два дня. Вкус у них отвратительный. Понимаете, что я хочу вам сказать?

— Прекрасно понимаю, — ответил Исаак.

— И теперь Лука с папой проводят больше времени за работой и разговорами.

— Лука тоже столяр?

— Не думаю, — ответила Рехина с сомнением в голосе. — Как он может быть столяром? Но папе часто нужно, чтобы кто-то подержал доску или что-то еще, и поскольку последний подмастерье ушел, ему приходилось звать на помощь кого-нибудь из соседей. Поэтому Лука оставляет свою работу и помогает папе. Они друзья, и Лука хороший человек — право же. Он говорил мне, что в детстве, не так уж давно, делал много глупостей, которых теперь очень стыдится, но никому не причинял вреда.

— Чем же я могу быть вам полезен?

— Вы разбираетесь в лекарствах, — сказала Рехина. — Не могли бы понюхать какие-то его микстуры, проверить, ядовитые ли они? Я могу сказать, что входит в их состав. Я принесла две склянки его микстур.

— Замечательно, — сказал Исаак. — На столе должна быть пустая корзинка. Поставьте их туда.

Рехина подошла к столу и достала из сумки две завернутые в ткань склянки.

— Не могли бы вы принести мне по щепотке всех трав, которые он использует?

— Завтра утром, — ответила Рехина. — Когда пойду за покупками. Тогда вы сделаете это? И поговорите с епископом?

— Сделаю, что смогу, сеньора Рехина, — пообещал врач. — А вы сделаете кое-что для меня?

— Если смогу, сеньор Исаак, — сказала девушка.

— Можете припомнить вечер перед смертью сеньора Нарсиса?

— Да, — сказала она. — Я помню, что…

Она не договорила.

— Вы были дома?

— Мы все были дома, — заговорила Рехина. — Я приготовила особый ужин, яичницу с грибами, луком и травами. Она была очень вкусной и… — Девушка сделала паузу. — И всем понравилась. Перед ужином Лука был в мастерской вместе с папой, я, когда приготовила все для стряпни, спустилась понаблюдать за ними. Папа показывал ему особый способ полировать дерево, пока оно не заблестит, и это заняло много времени. Когда они закончили, я поджарила яичницу — времени это почти не заняло, — мы поели и потом сидели за столом весь вечер, разговаривали.

Тут ее голос дрогнул, и заговорил Исаак.

— Спасибо, — сказал он, — это было очень полезно узнать.

Но останься Ракель во дворе, она поняла бы, что ее отец пребывает в недоумении.


Проведя в среду много времени в лавках и мастерских перчаточников, Даниель снова пришел в дом Перлы к концу дня. Солнце клонилось к горизонту, и дом казался в полном порядке.

— Вы не застали конца стирки, — сказала Перла, в голосе ее слышался подавляемый смех. — Извините, что не смогла принять вас вчера лучше, но моя кухарка и служанки становятся совершенно бестолковыми, когда появляется прачка. Тут уж ничего не поделаешь.

— Я виделся с вашей прачкой вчера, после того как ушел от вас, — сказал Даниель, не представляя, что ей известно о том происшествии. Если ей рассказали, что случилось, казалось странным не упомянуть об этом. — Она любезно указала мне путь к складам, — добавил он, предоставив Перле решать, много ли он открыл.

— Так вот оно что? — сказала Перла. — Она неожиданно исчезла, оставив кучу мокрого белья, и часа два спустя появилась. Все в недоумении вышли развешивать простыни и полотенца. Это вызвало в доме полный беспорядок.

— Она сказала, что у нее какое-то дело на том берегу реки, — пояснил Даниель.

— А, наверняка так и было, — сказала Перла. — Сара странная женщина. Нельзя сказать, что она вела образцовую жизнь, но она сильная, работящая, поэтому я продолжаю ее нанимать. Жизнь у Сары была нелегкая.

— Вот как? — удивился Даниель.

— Она очень рано овдовела, — сказала Перла, словно это объясняло все. — Покинула этот остров и вернулась сюда сразу же после меня. Я делаю для нее, что могу.

Тени становились очень длинными, и Даниель вспомнил, что у него есть вопросы, на которые нужно получить ответы, чтобы рассказать все Мордехаю. Отбросив тонкости, он задал главный вопрос из своего перечня.

— Сеньора Перла, кто знал Рувима настолько хорошо, чтобы попытаться присвоить его имя? Ведь если приехать к родственнику и назваться Рувимом, нужно знать очень многое.

— Кто из ребят? Право, не знаю, — ответила Перла. — У Рувима было здесь мало друзей — и никаких близких, которых мы бы знали. Он знал только школьных товарищей.

— Чем он занимался, когда прогуливал уроки? Когда вы думали, что он в школе?

— Я спрашивала его об этом, сеньор Даниель. А он качал головой, но в конце концов сказал, что большей частью сидел у моря, мечтая уплыть куда-то, в какое-то место, непохожее на Севилью и этот город. Я сказала Фанете, что, несмотря на возраст, он не будет счастлив, пока у него не появится любящая жена. Некоторые мужчины не могут обходиться без общества жены. Право, я не могу рассказать вам больше о нем, — добавила она. — Он был тихим мальчиком, с глубокими чувствами, но говорить о них не любил.

Внезапно ощутив сильную неловкость от того, что ворошит горе бабушки, Даниель поднялся.

— Спасибо за то, что любезно и терпеливо отвечали на мои вопросы.

— Пожалуйста, передайте мои искренние наилучшие пожелания дорогому Мордехаю, — сказала Перла. — Я здесь счастлива, но постоянно вспоминаю о нем с большой любовью.

— Непременно передам, сеньора, — ответил Даниель.


В понедельник во второй половине дня Мордехай по просьбе Исаака удалился в свою спальню с прилегающей гостиной, посвятив несколько часов серьезным размышлениям о проблемах, которые могут возникнуть из-за его вынужденного отхода от дел. Тайком перенес несколько важных документов в гостиную, доверил свой секрет экономке, правда, не полностью, и предоставил сплетням и слухам довершить остальное.

Во вторник экономка, расстроенная уже возникшими домашними трудностями и убежденная, что хозяин, несмотря на свои слова, должно быть, болен, раз ведет себя так странно, послала за сеньором Исааком.

— Не знаю, что и делать, — призналась она. — Тем более что сеньора Бланка с сеньорой Далией сейчас в Барселоне, и сеньора Далия пробудет там еще неделю. Он велел послать за другим человеком, но я ему не доверяю…

Сеньор Исаак сказал ей успокаивающим тоном, чтобы она делала именно то, что поручено, пробыл некоторое время с пациентом, оставил кой-какие лекарства и ушел.

В комнату хозяина, даже в ту часть дома, где она находилась, никого не допускали, кроме врача и экономки. По дому, затем по гетто, затем по городу молниеносно распространился слух, что он болен, очень болен, возможно, близок к смерти.

Вскоре стало широко известно, что сеньору Мордехаю не становится лучше, несмотря на все усилия врача. После еще одного дня заламывания рук в отчаянии экономка уступила требованиям хозяина, а также совету друзей и соседей и послала за юным сеньором Лукой.


На другое утро, как только время показалось подходящим, Даниель снова отправился из гетто на поиски молодого человека, который больше всего занимался образованием Рувима.

— Да, он представлял для нас проблему, — сказал учитель. — Не был ни трудным, ни грубым, но…

И умолк, словно подбирая нужное выражение.

— Может, ему было неинтересно, — сказал Даниель. — Я знал много таких ребят.

— Либо это, — сказал учитель, — либо просто был не очень сообразителен. Как бы то ни было, другие ребята усваивали уроки гораздо быстрее, чем он. По правде говоря, ему было поздновато ходить в школу. Рувим был на год старше самых больших ребят, на три-четыре года старше, чем большинство. А в тринадцать-четырнадцать лет, знаете ли, каждый год много значит.

Даниель согласился, что это так, и подумал, мог ли любой четырнадцатилетний парнишка терпеливо сидеть на занятиях с девяти-десятилетними.

— Потом он начал прогуливать уроки. Один день мог вообще не появиться, на другой уйти пораньше. Шел на все уловки, присущие школьникам.

— Куда он уходил?

— Не знаю, правда, кто-то говорил мне, что видел его в нижней части города возле наружных стен, а еще кто-то, что он часто бывал внизу возле сыромятен — не особенно приличный район, — добавил он чопорно. — Там обитают многие шлюхи, воры и прочее простонародье. Но сам я не видел его ни в одном из этих мест.

Даниель рассыпался в благодарностях и предложил пожертвование — не уточнив, ему лично или для блага школы. Учитель радостно принял его, и, судя по состоянию его камзола, Даниелю показалось, что лучше бы оно досталось молодому человеку.

Даниель медленно шел к воротам гетто, думая, что делать дальше. Можно было попросить совета у сеньора Маймо, но ему казалось неделикатным объяснять все положение вещей человеку, который хорошо знал и Перлу, и Мордехая. Если б Мордехай хотел, чтобы сеньор Маймо все знал об этом, то мог бы просто ему написать. И в сознании его снова всплыло слово сдержанный. Вот каким ему надлежит быть. Сдержанным.

Когда Даниель шел через площадь, кто-то дернул его за рукав.

— Отвести вас сегодня куда-нибудь? — услышал он детский голос, в котором звучала надежда.

— Привет, Микель, — сказал Даниель. — Может быть, да. Пойдем, сядем.

Они сели в тени поддеревом, где могли поговорить относительно спокойно.

— Скажи, Микель, — заговорил Даниель. — Знал ты мальчика, которого звали Рувимом? Он жил в гетто, но, думаю, много времени проводил за его пределами.

— Сколько ему лет? — спросил Микель.

— Сейчас было бы пятнадцать.

Микель сопоставил это со своим возрастом.

— Как он выглядел?

— Был худой, высокий, черноволосый, кожа такого же цвета, как того мужчины, — ответил Даниель, украдкой показав на человека, цвет лица которого походил на описанный Перлой. — И зеленые глаза.

— Как листья на дереве? — спросил мальчик с немалым любопытством.

— Нет, серовато-коричневато-зеленого цвета.

— А. Я вроде бы знал его, — сказал Микель. — Только не знал имени. Я не знал ни одного из их имен. Он смешно говорил. Как вы, только еще смешнее. Потом кто-то сказал, что он умер.

— Да, в конце прошлого лета. Думаю, мы говорим об одном и том же мальчике. Можешь рассказать что-нибудь о его друзьях?

— Знаете, сеньор, они были намного старше меня. И никогда со мной не разговаривали. Он разговаривал, а они слишком задирали нос.

— Жил один из них возле сыромятен?

— Да. Его мать шлюха, вот почему он живет там.

— А другой у наружной стены?

— Может быть, — ответил Микель. — Я как-то пошел за ними, поэтому знаю ту улицу, но не знаю, какой дом.

— Отведешь меня туда? — спросил Даниель.

— В какое место?

— В оба.

— Это обойдется вам в две монетки, — сказал мальчик, оценивающе взглянув на Даниеля.

— Получишь больше, если сможем найти то, что ищем, — пообещал Даниель.

Микель подскочил на ноги и повернулся к своему нанимателю.

— С какого начнем?

После разногласий из-за того, какой маршрут лучше, они сошлись на том, что начали путь от ларька, где продавались большие куски жареного мяса. Затем Даниель купил две булочки, засунул мясо в них и дал одну, завернув ее в виноградный лист, Микелю. Он решил, что узнает от мальчика больше, если сперва накормит его. Оттуда они пошли к мосту в нижнюю часть города и к месту у наружных стен.

Микель уверенно семенил впереди Даниеля, по пути указывая места, которые находил интересными.

— Вот здесь убили двух матросов, — сказал он, — а вот тут, внизу, вся улица была затоплена, когда река вышла из берегов, и я видел утонувших человека и собаку.

Эти сообщения продолжались на протяжении всего пути, иногда страшные, иногда забавные, иногда интересные только мальчишке.

— Они пошли вот сюда, — сказал Микель, указывая на узкую улочку, более чистую и не такую темную, как та, по которой Даниель шел накануне. — Хотите, буду спрашивать? — спросил он, словно сомневался в способности Даниеля спросить кого-то о чем-то и быть понятым.

— Я начну сам, — ответил Даниель, — и если у меня возникнут затруднения, можешь помочь.

Какая-то женщина мела перед лавкой улицу, казалось, к ней и следует прежде всего обратиться.

— Сеньора, — вежливо заговорил Даниель, — я ищу одного молодого человека. Полагаю, он жил или работал на этой улице, потом не очень давно покинул этот остров.

— Как его имя? — раздраженно спросила женщина.

— Не знаю, — ответил Даниель.

— Как он выглядел? — недоверчиво спросила она.

— Среднего роста, с каштановыми волосами светлее моих, светло-карими глазами и бледным лицом. Он широкоплечий, с приятной улыбкой и манерами.

— Это он, — восхищенно сказал Микель.

— Это и есть друг, которого вы ищете, да? Так вот, позвольте сказать вам, что я его тоже ищу, и если найду этого парня или его вора-учителя, напущу на них стражей порядка. Говорил, что больной, — так вот, больным он не выглядел. Был должен мне квартплату за полгода, когда я видела его последний раз, еще до Михайлова дня[3], и я до сих пор не сдала жилье…

— Вы не видели этого молодого человека после Михайлова дня?

— Его? Не видела год или больше. При первом признаке неприятностей он исчезает, так ведь? Молодым людям нельзя доверять в наше время, — добавила она, покачивая головой. — Вообще нельзя, иначе бы я не оказалась в таком затруднительном положении. Его учитель сказал, что он вернется, тогда они смогут работать постоянно и платить за жилье, но он так и не вернулся. Потом и старший тоже уехал, а я не знала, что они не вернутся, и потом все люди, которые нуждались в жилье, нашли другие места. — Женщина подняла метлу и в ярости погрозила ею Даниелю. — Скажите это им.

— Что делал его учитель? В лавке? — спросил Даниель, недоумевая — неужели она думает, что он запомнит все?

— Мастерил, само собой, — ответила женщина. — Если вы знали его, то должны знать, что он столяр — и притом хороший. Починил мне стол, он до сих пор как новый. Хотел, чтобы я приняла работу вместо квартплаты. Несколько пустяковых починок. Я на это не согласна.

— Спасибо за труд, сеньора, — сказал Даниель и вложил ей в руку монетку.

— Напрасно вы это, сеньор, — сказал Микель, когда они отошли. — Раз она была так груба с нами.

— Не беспокойся, Микель. Я трачу не свои деньги, и она сказала нам кое-что полезное.

По мнению Микеля, кратчайший путь к сыромятням был весьма сложным, приходилось делать зигзаги по улицам, пересекавшимися под острыми углами. После четырех-пяти поворотов Даниель не представлял, в каком направлении они движутся. Ему оставалось только доверять мальчику, как-никак он еще не сбивался с пути. Вскоре обоняние подсказало ему, что его доверие оправдано.

— Сыромятни вон там, — сказал Микель, — но мы идем не туда. Мальчик, который вас интересует, ходил к ним, я видел его кое с кем. Но обычно он ходил туда, — Микель указал на ветхую пристройку к более крепкому дому. Громко постучал в дверь, открыла какая-то женщина.

— Что тебе нужно? — спросила она, глядя на мальчика. — Мал еще, чтобы болтаться здесь. Уходи.

— Мы ищем Сару, — сказан Микель. — По важному делу.

— Ее нет, — сказала женщина. — Она переехала.

— Куда? — спросил мальчик.

— Откуда мне знать? — сказала женщина. — Ступай домой.

Даниель решил, что пора вмешаться в это недоразумение.

— Сеньора, это я ищу Сару, — вежливо сказал он. — Не этот мальчик. Он любезно показал мне путь. У меня дело…

— Какое дело?

— Я из Жироны, пытаюсь найти…

— Уходите! — закричала женщина. — Убирайтесь отсюда! А то позову друзей, которые заставят вас убраться!

— Я не собираюсь причинять сеньоре Саре никаких неприятностей, — сказал Даниель, подходя к ней.

— Помогите! — завопила она. Захлопали открываемые двери, и вскоре пустая улица заполнилась людьми.

Над его ухом послышался голос: «Сеньор, дайте мне свой кошелек, и я приведу вам помощь».

Даниель, не размышляя, достал из-за пазухи кошелек и незаметно передал Микелю, тот юркнул в толпу, будто хорек в крысиную нору.


Ступни Даниеля поехали в сторону, и он упал на влажную землю. Обхватил голову, пытаясь защититься от яростных пинков со всех сторон. Внезапно шум вокруг значительно усилился. Удары прекратились. Его оттеснили к бывшему дому сеньоры Сары, и теперь он, хватаясь за стену, поднялся на ноги. Толпа, численности которой он толком не представлял, уменьшилась до трех человек с толстыми палками. Ими они, вне всякого сомнения, поработали на славу.

— Сеньор, — спросил Микель, — как вы?

— Я в грязи, — ответил Даниель, — и, кажется, получил еще несколько синяков, но, главным образом, озадачен. Чего они все набросились на меня?

— Подумали, что вы хотите причинить ей вред, понимаете? — спросил один из троих. — А они стираются выручать друг друга. Но Микель сказал, у вас таких мыслей не было, и вообще…

— Я пообещал каждому из них по монетке, — сказал Микель, возвращая ему кошелек. — Ничего?

— Конечно, потому что я сейчас мог бы оказаться мертвым или мешком переломанных костей, — сказал Даниель, давая каждому больше обещанного. — А теперь пошли к дому сеньора Маймо.


— Клянусь, теперь, пока не покину Мальорку, — сказал Даниель хозяину дома, — не спрошу ни о чем никого незнакомого. Кажется, у меня дар задавать людям вопросы, на которые они не хотят отвечать.

Микель получил щедрое вознаграждение, Даниель привел себя в порядок и теперь сидел во дворе с хозяином за стаканом вина.

— Думаю, будет разумно, если вы останетесь в доме до завтрашнего утра, — сказал Маймо. — Вас сопроводят до посадочного пункта на судно. Вы, так или иначе, наверняка по неведению, возбудили беспокойство какой-то группы людей.

— Женщину, к которой ходил Рувим, звали Сара, — сказал Даниель. — Как думаете, может это быть та Сара, что работает у сеньоры Перлы?

— Возможно, — ответил Маймо. — Это распространенное имя, но он должен был ее знать — из-за стирки. Мы все время сталкиваемся со стиркой у сеньоры Перлы, так ведь? Еще вина, сеньор Даниель?

— Похоже, вы хотите сделать меня неспособным выйти из дома, — сказал Даниель.

— Это было бы превосходной мыслью, будь оно так, — спокойно ответил хозяин.

На другое утро Даниель проснулся от стука в дверь и голоса хозяина.

— Сеньор Даниель, — сказал Маймо, — для рейса на Барселону ветер благоприятный, и завтрак ждет вас. Прошу немного поторопиться.

Даниель поднялся в жемчужно-сером рассвете, умылся, оделся и увязал свой узел. В столовой его ждал обильный завтрак из горячего риса и рыбы с овощами в бульоне, а также свежеиспеченный хлеб и чаша с фруктами. Возле его стула стояла корзинка.

— Кухарка уложила это для вас. Беспокоится, что вы будете голодать на судне, — сказал Маймо. — Думаю, там хватит еды, даже если судно попадет в штиль на несколько недель. Пожалуй, можно будет раздать то, что не съедите сами. Можно попросить вас отвезти в Жирону несколько писем? — спросил он. — Я их надежно упаковал, поэтому они не повредятся во время плавания, если начнется шторм. В Жироне, когда распакуете их, на каждом будет имя адресата.

Даниель между глотками заверил хозяина, что добросовестно доставит все письма, и после обмена комплиментами, подарками и добрыми пожеланиями отправился в гавань в сопровождении трех крепких слуг.

Когда они прибыли туда, на мелководье ждала шлюпка. Ее загружали портовые рабочие, устало ходившие туда-сюда с ящиками и кипами груза. Похожий на секретаря человек с копией грузового манифеста отмечал каждый предмет. В стороне от рабочих стояла небольшая группа людей, одни были увлечены разговором, другие сонно или мрачно смотрели на горизонт. По их одежде и поведению Даниель предположил, что это тоже путешественники, вышедшие на рассвете и ждущие с разной степенью нетерпения, когда их посадят в шлюпки после размещения там груза.

Однако двое людей пристально смотрели на что-то позади береговой линии. Даниель тоже взглянул туда, праздно подумав, что может быть такого привлекательного в столь ранее время. Нетрудно было обнаружить, что привлекло их внимание. На башне в углу городской стены стояла женщина, пристально глядевшая на гавань, словно часовой. Внезапный порыв ветра сорвал вуаль с ее головы и взвил ее волосы, будто хвост павлина. Тут сквозь низкие тучи пробилось солнце и осветило ее золотисто-рыжие волосы.

— Кто это? — спросил Даниель стоявшего рядом.

Тот поднял взгляд и покачал головой.

— Не знаю. Мне отсюда не разглядеть. У меня не очень острое зрение.

— Наверно, прощается с кем-то, — сказал Даниель, думая о Ракели, стоящей у ворот, когда он бежал по короткой улице, отправляясь в это путешествие.

— Или ждет чьего-то возвращения, — сказал его попутчик.

Женщина указала пальцем на гавань, словно странная, экзотичная королева, обозревающая свои владения. Тут позади нее появился солдат в шлеме и кирасе. Подошел к ней и обнял ее за талию. Она обернулась, кокетливо тронула его за нос и скрылась из виду, увлекая его за собой.

— Не следует допускать таких дел, когда солдат стоит на посту, — неодобрительно произнес кто-то за спиной Даниеля. — В мое время…

— В ваше время большей частью не трудились выставлять там часового, — сказал кто-то другой. — И смотрите, что получилось.

Даниель улыбнулся и покачал головой. Его великолепное видение королев и влюбленных с разбитым сердцем внезапно сменилось обыденностью солдата и его девки. С судна подошла шлюпка, чтобы доставить их на борт, он взял свой узел, корзинку и с еще несколькими новоприбывшими направился к ней.

— Вы сеньор Даниель? — спросил пассажир, вставший рядом с ним, когда они влезли в шлюпку.

— Да, — ответил он. — Но откуда вы…

— Меня зовут Хафуда. Я занимаюсь торговлей тканями, сейчас отправляюсь в Барселону заказать различные материалы. Сеньор Маймо попросил меня приглядывать за вами. Кажется, он думает, что с вами может случиться беда.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Паруса и ветра должны исполнить мои желания
На опасных морских путях.

В четверг утром взволнованная служанка проводила сеньора Исаака в спальню Мордехая.

— Он просил немедленно привести вас к нему, сеньор, — сказала она, тяжело дыша от быстрой ходьбы.

— Как чувствуете себя, друг мой? — спросил Исаак, едва дверь в спальню плотно закрылась за ним.

— Я уже устал от этой изоляции, — ответил Мордехай. — Предупреждаю, что если не исцелюсь чудесным образом, то сойду с ума от скуки. Или же мои дела станут настолько сложными, что в них будет не разобраться. Но вот для вас эта микстура.

Он подошел к массивному резному шкафу и достал из него склянку с темной жидкостью.

Придя домой, Исаак тут же вызвал Ракель и Юсуфа.

— Мне нужна чистая чашка и кувшин чистой воды.

Заинтригованная Ракель принесла воды из фонтана; Юсуф пошел в дом за чашкой и привел в раздражение Наоми, требуя, чтобы она была чистая.

— Будто любая чашка на полке в моей кухне может быть нечистой, — прошипела она Хасинте, и девочка согласилась, что предположить иное — значит нанести ничем не вызванное оскорбление.

Исаак вышел во двор и откупорил принесенную из дома Мордехая склянку. Держа ее на некотором расстоянии от носа, понюхал, потом отвел в сторону и глубоко задышал. Стал повторять этот процесс, всякий раз поднося склянку все ближе и ближе.

— Делайте в точности то же самое, что я, — сказал Исаак. — И замечайте, какой уловите запах. Если унюхаете горький миндаль, тут же закупорьте склянку. Если начнете задыхаться, тоже. В остальных случаях тщательно замечайте ее характеристики.

Ракель с Юсуфом сделали то же самое, закупорили склянку и вернули врачу.

— Папа, у нее неприятный запах с чем-то похожим на цветочный аромат, — сказала Ракель.

— Потому что это смесь, — сказал ее отец. — Твой нос пытается разделить ее составные части и поведать тебе, что они представляют собой. Теперь принеси полчашки чистой воды и капни в нее одну каплю смеси.

Кувшин и чашка были уже на столе во дворе. Ракель налила в чашку воду и старательно капнула одну каплю. Смесь была вязкой и, погружаясь, оставляла в воде красновато-черный рисунок.

— Папа, смесь густая, — сказала Ракель. — Она медленно проходит через воду, при этом тянется нитями.

— Тогда принеси чистую ложечку и размешай ее, — сказал он. — Пока она хорошо не разойдется.

Ракель кивнула Юсуфу, тот побежал и вернулся с ложечкой. Ракель стала осторожно, но тщательно размешивать жидкость.

— Готово, папа, — сказала она.

— Где чашка? — спросил он.

Дочь поставила чашку перед ним.

— Перед тобой, папа, на ширине ладони от края.

Исаак осторожно взял чашку левой рукой. Опустил указательный палец правой в смесь, потер пальцы, потом смочил ею кончик языка. Поставил чашку и сказал:

— Теперь вы.

Ракель сделала то же самое, скривилась от отвращения и отдала чашку Юсуфу.

— Уфф! — произнес мальчик. — Отвратительно.

— Каким образом? — спросил его учитель.

— Сперва кажется сладкой, потом появляется противный вкус, который никак не проходит.

— Горький? Кислый? Гнилостный? Какого рода противный вкус? Это важно.

— Не могу сказать, — ответил Юсуф.

— Мне показалось, что вкус горький, — сказала Ракель, — но не только.

— Ополосните рты чистой водой, затем вылейте воду на пустую землю, — сказал Исаак, подошел к фонтану и зачерпнул пригоршню воды, чтобы ополоснуть рот. Ракель взяла другую чашку, ополоснула рот, отдала ее Юсуфу, затем понесла воду в самый темный угол двора и вылила.

— Сделано, папа.

— Теперь мне нужно две капли в чистую воду.

Ракель повторила процесс.

Врач снова поднял чашку и нанес чуточку смеси на кончик языка. Передал чашку Ракели, та повторила эксперимент и протянула ее Юсуфу. Тут же пошла к фонтану и ополоснула рот.

— Папа, она тошнотворно-сладкая, потом появляются два горьких вкуса — сперва один, потом другой. Описать их я не могу.

— Какое ощущение у тебя на языке?

— Странное, — ответила она.

— А ты, Юсуф, можешь описать вкус?

— Нет, господин, — ответил мальчик. — Не могу. Но не забуду его, пока живу.

— Это хорошо, потому что проживешь дольше, если выплюнешь жидкость, как только узнаешь его.

— Лука пытался отравить сеньора Мордехая?

— Нет, — ответил Исаак. — Потому что велел принимать две капли в половине стакана вина. Это странное опущение на языке распространилось бы по всему телу; конечности стали бы тяжелыми, расслабленными, мышцы очень вялыми. Такая смесь может быть полезна, когда пациент страдает от спазмов в кишечнике, в конечностях или при некоторых мучительных состояниях, но она очень опасна, потому что в слишком больших количествах вызывает смерть. Здесь, чтобы вы знали, он смешал обыкновенную ивовую кору с соком мака, сухими листьями белены и корнем мандрагоры. Потом он добавляет сахара, чтобы улучшить вкус, его улучшит и вино, с которым велено принимать эту микстуру.

— А от чего такой отвратительный вкус? — спросил Юсуф.

— Думаю, от белены, — ответил врач. — Это можно определить по несколько гнилостному запаху и вкусу.

— Папа, но ведь и ты используешь некоторые из этих растений, — сказала Ракель.

— Использую при невыносимой боли, но смешиваю не так, и не от болезни, которой Мордехай якобы страдает. Это похоже на лечение ушибленного пальца отрезанием руки. Но я оправдываю Луку. Он не собирался отравить моего друга Мордехая.

— Что теперь будет делать сеньор Мордехай? — спросила Ракель.

— Я навещу его во второй половине дня, сообщу ему эту хорошую новость — человеку неприятно думать, что на его жизнь могут покушаться, — потом дам разрешение поправиться к субботе. Ему очень хочется вернуться к обычной жизни. Он не любит изоляции.

В субботу утром судьба нанесла Мордехаю жестокий удар. После того как пять дней был вынужден притворяться смертельно больным, он проснулся с больным горлом. Сердито позвонил, вызывая экономку, которая все еще была в сорочке; та криком позвала служанку, та на кухне готовила себе что-то поесть; вскоре у его двери собрались все домочадцы.

— Не знаю, почему ты не можешь сделать что-то простое, не собирая у моей двери, — сказал Мордехай. — Мне нужно что-нибудь горячее для горла и кто-нибудь чтобы вызвал врача.

— Какого, сеньор? — спросила экономка.

— Сеньора Исаака! — прокричал он и скривился оттого, что это напряжение вызвало еще более сильную боль. — У какого еще врача я лечусь?


— Искренне извиняюсь за этот спектакль, сеньор Мордехай, — сказал Исаак. — И за то, что просил вас продолжать это притворство.

— За это почему?

— Ясно, что вы не цените тишины и покоя. Если кто-то удерживает вас от упорной работы, трудностей страдающих от болезней людей, от других проблем, вы тут же заболеваете сами. Но, думаю, мы быстро сможем облегчить ваше состояние. Продолжайте пить горячий бульон и есть, что можете. Вредно позволять себе слабеть и дальше из-за скудного питания. Я оставлю вам лекарство для облегчения боли. Выпейте чашку, как только оно будет готово, потом еще одну через несколько часов — пожалуй, когда колокола зазвонят снова. Пусть пройдет, по крайней мере, столько времени. Если почувствуете себя хуже, сразу же пошлите за мной, — сказал Исаак, поднимаясь, чтобы выйти из комнаты.

— Останьтесь, пожалуйста, еще ненадолго, — попросил Мордехай. — Я в затруднении, Исаак, и потому заболел. Как только отошел от срочных дел, я начал раздражаться из-за него, и вот что произошло.

— Могу я узнать, в чем ваша проблема? — спросил врач.

— Исаак, я не знаю, что делать. Несмотря на то что говорил вам, думаю, возможно, что парень, который приезжал сюда, назвавшись Рувимом, мог быть сыном Фанеты. И что он жив. Сообщение о его смерти неубедительно. Обнаруженное тело могло принадлежать любому бедняге, способному купить себе сапоги.

— Скажите, писали вы его матери, сообщая о его смерти?

— Нет, — отрывисто ответил Мордехай.

— Почему?

— Потому что не верил, что он сын Фанеты, и не был уверен, что он мертв. Исаак, но если сын Фанеты еще жив, он должен получить эти деньги до конца месяца нисан.

— В таком случае у вас чуть больше трех недель, — сказал Исаак.

— Я получил очень вежливый запрос из общины в Бесалу, они хотят знать, есть ли у этих денег наследник, или они могут рассчитывать на их получение. И что создает еще большую сложность, я получил письмо от самого парня. Теперь я не могу просто отмахнуться от этой проблемы.

— Письмо от этого парня? Откуда оно пришло?

— Из Мальорки.

— Как он объяснил свое поведение? — спросил Исаак.

— Пишет, что его схватили пираты в Сант-Фелиу-де-Гиксолс, когда он вышел посмотреть, что происходит. Но, к счастью, у него был небольшой запас золотых монет, зашитых в одежду, пишет он, и смог заплатить им, чтобы они по пути высадили его на берег. Оттуда он вернулся в Мальорку и провел там зиму с матерью и бабушкой.

— Это представляется возможным, — сказал Исаак.

Мордехай покачал головой.

— Да, но он не объясняет многого. По словам Аарона и Даниеля, он не осторожно выглянул, а несся, словно убегая.

— Они могли неверно истолковать его поведение, — сказал Исаак.

— Признаю, это возможно. И в подтверждение своей истории он пишет о событиях в городе Мальорка и в гетто, которые, как я знаю, происходили этой зимой. Поэтому я думаю, что он был там. Потом пишет, что нашел работу, и когда заработает достаточно денег, чтобы вернуться сюда, он вернется. Надеется, это будет скоро.

— Я не удивлюсь, если это будет очень скоро, — неторопливо произнес Исаак.

— Вчера я послал за нотариусом, — сказал Мордехай. — Описал ему проблему и спросил его совета. Поручил ему управление этими деньгами, если со мной в ближайшее время что-то случится. Поразительно, Исаак, как эти события обостряют ум.

— Мордехай, вряд ли вы умрете от этой легкой болезни горла, — сказал Исаак, — но сожалею, что вы посылали за нотариусом. Надеюсь, вы примете все предосторожности в отношении еды и питья.

— Приму, — сказал Мордехай. — Однако не думаю, что нахожусь в опасности. Не собираюсь оставлять все свои деньги сеньору Луке.

Объяснив экономке, как ухаживать за его другом, Исаак вернулся домой к завтраку.


Как часто бывает весной, утро в Жироне выдалось солнечным, а во второй половине дня небо затянуло тучами. К вечеру пошел дождь; ко времени ужина он промочил землю и переполнил ручьи.

Колокол зазвонил у ворот Мордехая как раз в то время, когда дождь достиг наибольшей силы. Привратник открыл их, бранясь под нос, и увидел только мокрый плащ с капюшоном да прилипшие к бледному лицу пряди волос.

— У меня сверток для сеньора Мордехая от сеньора Луки, он извиняется, что не отправил его раньше.

Парень мягко улыбнулся привратнику, резко повернулся и побежал прятаться от дождя.


— Друг мой, я заглянул узнать, как вы себя чувствуете, — сказал Исаак. Дождь лил почти всю ночь, но теперь ярко светило солнце, и от булыжников мостовой под его лучами поднимался пар.

— Вчера произошла очень любопытная вещь, — сказал Мордехай, сидевший в постели, прислоняясь спиной к множеству подушек. — Вчера вечером, когда мой секретарь, экономка и слуги заканчивали ужин без раздражающего присутствия хозяина, явился посыльный со свертком от сеньора Луки, там было лекарство, которое, по мнению парня, я заказывал.

— Заказывали? — спросил Исаак. — Из любопытства, или у вас был другой мотив?

— Нет, Исаак, не заказывал. Горло у меня все еще побаливает, но ваша забота помогла, как и непрестанная забота экономки. Я чувствовал себя хорошо и отставил это лекарство.

— Да? — спросил Исаак. — Это все?

— Нет, не все. Вскоре после этого я заснул, очень крепко, и проснулся от звона колоколов. Ночью я почувствовал себя гораздо хуже.

— Так часто бывает, — сказал Исаак.

— Болела голова, болели руки и ноги, мне было жарко, я обливался потом, горло болело в сто раз сильнее. Я потянулся за водой, и тут вспомнил, что у меня есть это новое лекарство. Вспомнилось, что вы назвали лекарства сеньора Луки безвредными, хотя и сказали, что не дали бы их больной собаке.

— Мордехай, они не совсем безвредные. Сильные, могут быть опасными, но не преднамеренно ядовитые.

— Ну, в тот час я не думал о яде, и решил принять немного, посмотреть, не поможет ли мне это лекарство.

— И помогло?

— Слушайте дальше. В спальне не было кувшина с вином, и, не желая будить слуг, я решил принять его с водой, как вы описывали свои опыты с предыдущим лекарством. Подошел поближе к свече, налил полчашки воды и очень бережно капнул туда две капли, как было указано. Отпил маленький глоток жидкости и, по причине природной осторожности или, может, ваших ранних подозрений, не проглотил ее сразу, а задержал во рту. Исаак, друг мой, это было ужасное ощущение, и оно до сих пор не совсем прошло. Я выплюнул жидкость на ладонь и смыл ее.

— Что это было за ощущение?

— Эта жидкость жгла или щипала во рту так, что не могу описать, но потом я почувствовал жуткую онемелость — когда выплюнул ее и хорошо прополоскал рот свежей водой.

— А как чувствуете себя сейчас?

— Горло больше не болит, но во рту сохраняется странный вкус и ощущение, и я очень рад, что не выпил это лекарство. Потрясение от того, что я его едва не проглотил, видимо, излечило меня, как человека, который выпил слишком много вина, может излечить падение в холодную воду, если только он не утонет.

— Советую весь день легко питаться, пить холодные напитки и спать, как только захочется. Постарайтесь никоим образом не волноваться. День приятный, можете удобно посидеть во дворе под деревом, только не мерзнете. Если почувствуете какую-то перемену в своем состоянии, то, пожалуйста, посылайте за мной. Я бы тосковал по вам, если б вы по неосторожности позволили себя отравить.

— Думаете, в этой склянке яд?

— Я знаю, что яд, — сказал Исаак. — Чего не знаю, был он доставлен сюда по злому умыслу или по невежеству Луки в своей профессии. Позволите мне взять эту склянку? Я хочу тщательно исследовать ее содержимое.

— Позволю с радостью, Исаак. Такие вещи мне в доме не нужны.

Исаак принес склянку домой, взял в кабинете ларец с запором, поместил туда ядовитую смесь и поставил ларец на стол во дворе.

— Зачем ты снова принес лекарство сеньора Луки? — спросила Ракель. — Не удовлетворен своими результатами?

— Это другая склянка, — ответил ее отец. — Но все равно ее нужно подвергнуть исследованию. Мне понадобятся две большие чашки, кувшин воды, фонарь со свечой, листок бумаги или ткани и ложечка для размешивания. Принеси все сюда.

— Папа, не проще ли было бы работать в твоем кабинете. Здесь ветрено, и…

— Потому мы и находимся здесь. Пусть нас обдувает приятный, чистый ветерок. Можешь еще оторвать Юсуфа от занятий? Думаю, еще один нос нам пригодится.

Когда Юсуф пришел и все нужное было собрано все трое собрались вокруг стола.

— Все готово, папа, — сказала Ракель. — Я принесла лоскут льняной ткани.

— Превосходно. Теперь я хочу ощупать размер чашки.

— Да, папа, — сказала Ракель, придвинув чашку к нему.

— Спасибо. — Исаак поднял ее, провел по поверхности пальцами, потом поставил и измерил рукой глубину. — Подойдет, — сказал он. — Теперь Ракель, будь добра, наполни чашку водой.

Девушка налила в нее воды почти до краев.

— Папа, она полная, — негромко сказала она.

Исаак проверил уровень воды кончиком пальца.

— Отлично. Теперь откупорь склянку и понюхай ее так же, как вчера. Потом пусть то же самое сделает Юсуф.

— Папа, лекарство пахнет не так, — сказала она, передавая ее мальчику.

— Если не считать того же почти гнилостного запаха, — сказал Юсуф, сунув склянку в пальцы своего учителя.

— Да, кажется, ты прав. Ракель? Прав он?

— Не уверена, папа.

— Тогда налей в воду маленькую каплю и размешай. Когда закончишь, понюхай склянку еще раз, только не подноси близко к носу.

— Понимаю, что Юсуф имеет в виду, сказала Ракель. — Пахнет гнилой капустой или чем-то похожим.

— Наполни чистой водой другую чашку и поставь ее мне под руку, — сказал ее отец. Потом увлажнил кончик пальца жидкостью и коснулся им языка. Поспешно ополоснул рот чистой водой и сплюнул ее.

— Нам тоже попробовать? — спросила Ракель.

— Держи чашку с водой в руке, чтобы быстро поднести ко рту, — сказал ее отец. — И ради всех нас не помещай на язык слишком много жидкости.

Ракель молча проделала то же, что отец.

— Папа, я не уверена, что Юсуфу следует пробовать, — сказала она странным голосом и закашлялась. — Он слабый, младше меня, и на него это может хуже подействовать.

— Чувствуешь воздействия, дорогая моя? Запомни их и этот запах. Юсуф, можешь тоже попробовать, только быстро ополосни рот.

— Это отвратительно, господин, — пораженно произнес мальчик. — Во рту у меня все онемело.

— Хочу выяснить, что произойдет, если мы нагреем каплю на ткани, — сказал Исаак. — Налей одну каплю на лоскут, — добавил он, — и положи его на верх фонаря. Отойди немного, но наблюдай.

— Жидкость темнеет, папа, и запах сильнее, чем в склянке. Особенно запах гнилой капусты.

— Я чувствую отсюда, — мягко сказал Исаак. — Так вот — это три способа раскрыть секреты микстуры. Сушеная белена обладает этим странным, неприятным запахом, который при нагреве усиливается. Те, у кого такое же тонкое обоняние, как у Юсуфа, могут унюхать его сразу же и не пробовать микстуру на вкус. Это всегда опасно. Сюда, к примеру, я думаю, он добавил сушеный корень растения, которое греки называют «растением смерти». Одной капли его экстракта достаточно, чтобы убить нескольких человек.

— Тогда почему пробовал ты?

— Потому что если не знаешь состава смеси, это не поможет раскрыть больше секретов, чем любая другая проверка.

— Что теперь ты предпримешь? — спросила девушка. — Сеньор Лука определенно прислал сеньору Мордехаю склянку с ядом.

— Нет, Ракель. Какой-то посыльный принес сеньору Мордехаю склянку с ядом и сказал, что она от сеньора Луки. Мы не знаем, кто приготовил эту смесь и кто отправил. Но я изложу эту проблему епископу наряду с другими делами, поскольку представляется возможным, что христианин совершил преступление против еврея и что заниматься этим делом нужно его преосвященству.


В понедельник колокола еще не звонили к заутрене, когда Исаак с Юсуфом пришли к епископскому дворцу.

— Добро пожаловать, сеньор Исаак и друг Юсуф, — сказал Беренгер. — Я думал, вы совсем забыли о моей просьбе.

— Я работал над ней, как только мог, ваше преосвященство, — спокойно ответил Исаак, и добыл, полагаю, важные сведения для вашего расследования.

— Отлично, — сказал епископ. — Я устал от того, что мне докучают городские власти. Они говорили, что у них есть все основания повесить этого человека и что мне пора снять запрет на его арест. Теперь это вопрос юрисдикции, и он может стать очень сложным.

— Ваша юрисдикция относительно личности Луки не подлежит сомнению, ваше преосвященство.

— Вот как? Рад услышать от вас определенное мнение, сеньор Исаак. И по какому же положению канонического права, — добавил он с сильным сарказмом в голосе, — я получаю эту юрисдикцию?

Исаак спокойно продолжал, не обращая внимания на явно дурное настроение Беренгера.

— Юный Лука, христианин, приход которого мне неизвестен, обвиняется в том, что под видом лекарства дал смертоносный яд сеньору Мордехаю бен Аарону, еврею этой епархии. Как вам хорошо известно, его величества здесь нет, чтобы оспаривать этот вопрос, думаю, что единственный суд, который может вести дело по данному обвинению, это ваш, ваше преосвященство. Поскольку другое дело — смерть сеньора Нарсиса, тоже просто обвинение, думаю, ваше преосвященство имеет превосходный повод для юрисдикции относительно этого лица.

Епископ немного помолчал, обдумывая услышанное.

— Любопытно. Я бы, наверно, выразился не именно этими словами, я не совсем уверен, что вы правы, но, так или иначе, воспользуюсь своим правом на юрисдикцию. Поспорить можем после, — сказал Беренгер. — Теперь скажите, что с сеньором Мордехаем? Он наверняка не…

— Это долгая история, ваше преосвященство.

— Я слушаю вас со всем вниманием, — сказал Беренгер, — но, думаю, нам нужно это засвидетельствовать.

Он позвонил и вызвал Берната с его писцом, чтобы записать и засвидетельствовать рассказ.

— Вот и все, ваше преосвященство, — сказал Исаак, кратко изложив то, что узнал за десять предыдущих дней. — Хочу добавить, что сеньора Рехина принесла мне две склянки с особыми лекарствами Луки, а также образцы всех трав, которые он использовал для их приготовления. В одной склянке простое лекарство, которое я часто даю пациентам с легкими заболеваниями. Более сильное, отправленное сперва сеньору Мордехаю, содержит два ингредиента, которые в больших дозах опасны, но в малых могут быть очень действенными.

— Сеньор Лука объяснил сеньору Мордехаю, как принимать лекарство из второй склянки? Которое не совсем безопасно? — спросил Беренгер.

— Об этом ему никто не говорил.

— Много людей знает о происшествии в субботу вечером?

— Семеро. Ваше преосвященство, сеньор Мордехай, моя дочь, Юсуф, я, а также двое находящихся в этой комнате.

— Больше никто? А слуги?

— Не знают даже они, ваше преосвященство. Я попросил сеньора Мордехая не говорить о нем, пока я не смогу сообщить о случившемся вам.

— Это хорошо. И вы считаете, что эта девушка, Рехина, говорила правду?

— Она всегда была правдивой, и ее рассказ не вызвал у меня сомнений.

— Если б нам удалось найти того посыльного, — сказал Бернат, — это очень пошло бы на пользу. Не представляете, кто мог это быть?

— Мальчишка, Бернат, — сказал епископ. — Один из целой орды мальчишек в городе и окрестностях.

— Я постараюсь найти его, — сказал Исаак. — Только сперва мне нужно получить описание внешности этого мальчишки от тех, кто его видел.


Когда Даниель проснулся в субботу утром в каюте судна «Санта-Фелиситат», неестественная тишина вызвала у него беспокойство. Он осторожно встал, мягко прошел к трапу, вышел на палубу, и огляделся. Ничего не происходило. Паруса были спущены. Члены команды сидели, спокойно болтая, или спали на палубе. Подошел к борту и глянул вниз. Судно чуть покачивалось на почти неподвижной воде. Не было ни ветерка. А позади них, на горизонте, виднелась земля, обескураживающе похожая на остров Мальорка.

То же самое было и накануне утром. За два дня они прошли десять-двадцать миль, пользуясь несколькими порывами благоприятного ветра. Судно было таким же неподвижным, воздух таким же безмятежным, море спокойным, как спящий ребенок.

— Долго это будет продолжаться? — спросил Даниель у пролетавшей чайки.

И к его удивлению стоявший поблизости матрос сказал:

— Думаю, это кончилось. Я чувствую приближающийся ветер.


Анна, служанка сеньора Нарсиса, покачала головой.

— Не знаю, что могу сказать вам. Ночь была темная. Когда этот мальчик подошел к двери, луна еще не взошла.

— Как он был одет?

— Как одет? Тут странное дело. Я подумала, не в краденое ли.

— В краденое? — терпеливо переспросил Исаак.

— На нем был плащ с капюшоном, — заговорила Анна. — Вечер был прохладный, но не холодный, а плащ с виду был теплый, толстый и дорогой. Мальчишки не бегают в таких по мелким поручениям. Но поскольку капюшон был опущен, лица было не разглядеть.

— Он был высоким? — спросил Исаак.

— Высоким? Да, для мальчишки очень.

— Мог это быть взрослый мужчина?

— Мужчина? Может быть. Только голос у него был не мужским. Слишком высоким для мужчины, но слишком низким для мальчишки. У меня мелькнула мысль, что, может, это очень высокая женщина, но не думаю, что это так.

— Узнала бы ты его голос, если б услышала снова?

— Может быть, — неуверенно ответила Анна. — Думаю, он не из этого города. Возможно, из сельской местности. Говорил он странно — как никто из здешних.


Привратник, взявший сверток для Мордехая, растерялся при просьбе описать человека, который его принес.

— Как он выглядел? Не знаю. Был похож на мальчишку. Все говорят, что это был мальчишка. Было темно, и шел дождь, сеньор Исаак. В плаще с опущенным капюшоном его нельзя было разглядеть.

— Это был высокий человек? — спросил Исаак.

— Высокий? — переспросил привратник. — Не заметил, чтобы он был высоким. Пониже меня. Обычного роста.

— Обычного для мальчишки? — спросил Исаак. — Или для мужчины? Или для женщины?

— Но вы же сами сказали, что это был мальчишка, — запротестовал привратник. — А я не знаю. Это был просто какой-то посыльный. Я взял сверток, он сказал, что уже получил плату за доставку, и я закрыл ворота. Ночь была непогожая, очень темная. — Умолк, потом торжествующе добавил: — Я знаю, это был посыльный. У него была одна из таких корзин — высокая, узкая, для вещей, которые не хочешь потерять. Кто еще мог ходить с такой?

— Спасибо, — сказал Исаак. — Какой был у него голос?

Но привратник не обратил на это внимания.

— Как у всех. Говорил он мало. Я ничего такого не заметил.


Привратник у ворот гетто оказался еще менее общительным.

— В субботнюю ночь из гетто никто не выходил, — сказал он. — Шел дождь.

— Совсем никто? — спросил Исаак. — Ты ни разу не открывал ворота?

— Да открыл какому-то мальчишке.

— Что это был за мальчишка?

— Не знаю. Он вошел, отдал монетку и убежал. Я не видел, как он выглядел. Ночь была непогожей.

— Когда он ушел? — спросил Исаак.

— Ушел?

— Он что, живет в гетто? Или перелез через стену?

— Ничего он не перелезал, — пробурчал привратник. — Только я не видел, чтобы выходил кто-то из чужаков. Чуть попозже я открыл небольшой группе. Этот мальчишка мог выйти вместе с ними.

— Что это была за группа?

— Люди, которые сказали, что у них дело в городе…

— Ты узнал их?

— Узнал, конечно, — ответил привратник. — Сеньор Аструх…

— Спасибо, — сказал Исаак и пошел домой за Юсуфом.


Юсуф внимательно выслушал Исаака.

— Этот мальчик не из города? — спросил он.

— Видимо, да. Анна сочла, что он деревенский.

— Тогда его должны были заметить, — сказал Юсуф. — Особенно если он зарабатывал деньги, доставляя сообщения. Удивляюсь, что его не прогнали. Но я выясню, — уверенно добавил он.

— Превосходно, — сказал его учитель.

— И выясню гораздо быстрее, если у меня будет запас мелких монет. Они привлекают людей и развязывают языки.

— Получишь монетки, — сказал Исаак. — Иди, готовься.


Вернулся Юсуф от силы через полчаса.

— Уже решил нашу проблему? — спросил его врач.

— Нет, господин. Только начал и услышал, как несколько человек говорили о сеньоре Луке, что он уже убил трех человек, получил большое состояние, что его нужно повесить, а столяра прогнать из дома за то, что его приютил. Потом вскоре услышал, как другие говорили то же самое.

— Пошли, Юсуф, нужно посетить епископа, пока ничего не случилось.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

И лишат меня свободы?

— Сеньор Исаак, я должен сделать то, что уже давно следовало. Должен арестовать этого Луку. Это единственный способ утвердить права юрисдикции относительно него и гарантировать, что он доживет до судебного разбирательства. Справедливого. Иначе толпа расправится с ним без суда, и с Ромеу тоже. Бернат — приведи капитана.

Через несколько секунд четко действующий механизм епископской стражи заработал в высшей степени действенно, и небольшой отряд стражников был отправлен арестовать травника Луку.

— Могу я попросить об одолжении, ваше преосвященство? — спросил Исаак, как только капитан вышел из комнаты.

— О каком, сеньор Исаак?

— Я согласен, сеньора Луку нужно арестовать и содержать в епископской тюрьме ради как его самого, так и горожан, но прошу, не обвиняйте его в преступлении. Пока не надо. Его нельзя судить, пока Даниель не вернется с Мальорки.

— Почему? — спросил епископ.

— Я считаю, Даниель разузнает там кое-что…

— Что же?

— Не знаю, ваше преосвященство, но уверен, что важное, и это будет иметь отношение к вине или невиновности юного Луки.

— И сколько времени пройдет до его возвращения?

— Ровно через неделю у нас пасха, и Даниель вернется к ней, даже если придется оплачивать путь на самой быстрой галере, стоящей на якоре у этого острова, — ответил Исаак. — Он не захочет пропустить приготовлений к своей свадьбе.

— Мотив сильный, сеньор Исаак. Но, разумеется, правосудие нельзя откладывать так надолго. Я обязан рассмотреть его дело, как только смогу собрать суд, — полагаю, это будет в среду. Скорее всего, это означает, что в четверг его повесят. Если Даниель вернется до этого, мы, конечно, будем рады выслушать его показания.

— Жестоко, ваше преосвященство, что его судьба должна зависеть от такой капризной штуки, как ветра с Мальорки.

— Я недоумеваю, сеньор Исаак, и не доволен этим, — гневно сказал епископ. — С какой стати вы так красноречиво защищаете сеньора Луку? Я ожидал вашего оправданного гнева на то, что он пытался отравить сеньора Мордехая, его смерть была бы потерей как для вашей общины, так и для нашей.

— Я только боюсь, ваше преосвященство, что правосудие не может свершиться, если его слишком поспешно осуществлять. И не хочу, чтобы сеньора Рехина, сердце которой слишком часто оказывалось разбито, страдала снова.


Задолго до того, как Беренгер де Круильес и его врач закончили свой несколько резкий разговор, епископские стражники явились в дом столяра Ромеу. Рехина первой увидела, как они сворачивают на их улицу. Высунувшись из окна, она снимала постельное белье, которое проветривалось под утренним солнцем. Забыв напрочь о неприбранных постелях, девушка сбежала по лестнице в мастерскую.

— Папа, где Лука? — спросила она. — С тобой?

— Нет, дорогая моя, — ответил ее отец. — А в чем дело?

— Необходимо найти его, — сказала Рехина. — Ему нужно немедленно уходить — уехать куда-нибудь, где его не знают. За ним идут.

Она повернулась и побежала в комнатку под крышей, служившую молодому человеку спальней и гербарием.

— Сеньора Рехина, — сказал Лука, обернувшись, когда девушка распахнула дверь. — В чем дело?

— Тебе нужно бежать. Немедленно, — сказала она. — Вылезай в заднее окно на крышу. Оттуда перебирайся на крышу соседа и спускайся по лестнице на его стену. Потом пройди по стене и спрыгни. Стена доведет тебя до реки. Я знаю. Много раз так добиралась к ней в детстве.

— Но с какой стати мне бежать? — спросил он. — Что я сделал? Оскорбил твоего отца?

— Лука! Как ты можешь это спрашивать? Ты единственный человек в городе, не слышавший, что говорят о тебе?

— Рехина, но ведь этому никто не верит. Ты не веришь, правда?

— Неважно, чему я верю, — ответила она. — Важно, что говорят о тебе все остальные.

По дому разнесся стук тяжелым кулаком в дверь, приведя девушку в крайнее отчаяние.

— Лука, они здесь. Уходи. Папа не сможет сказать им, где ты, потому что не знает, а я не скажу. Уходи.

Она схватила его за руку и попыталась подтащить к заднему окну.

— Бежать? — удивленно спросил он. — Я не могу снова бежать. С меня хватит. Я никому не причинил вреда. Попрошу, чтобы меня выслушали, и скажу правду.

— Нет. Правду скажу я, когда ты благополучно покинешь город, — сказала дочь Ромеу. — Я слышу, как стражники разговаривают с папой. Сейчас они будут здесь.

Девушка выбежала на крохотную лестничную площадку и плотно закрыла за собой дверь. Лука постоял, прислушиваясь к тому, как она быстро сбегает по лестнице, увязал в узел несколько вещей и пошел к двери.

— Нет, — сказала Рехина, — его нет дома. Я знаю, я только что искала его. Думала, он во дворе, но там никого, тогда поднялась в его комнату, но, видимо, он ушел утром, пока я была на рынке. Или же он в мастерской с папой.

Девушка стояла у подножья лестницы, преграждая дорогу сильным, широкоплечим мужчинам.

— Нет, сеньора Рехина, — терпеливо сказал сержант. — У вашего отца его нет. Мы смотрели там.

— Значит, он ушел, — упрямо повторила девушка.

— Ошибаетесь, сеньора Рехина, — раздался голос за ее спиной. — Я здесь. Кто эти сеньоры?

Из темноты появился Лука, мягко отстранил Рехину и пошел в общую гостиную.


В тот день Юсуф вернулся после наступления темноты, озябший и голодный. Сев за стол с обильным горячим ужином, он стал между глотками подводить итог своих поисков.

— Господин, я не уверен, что этот посыльный существует, — сказал он. — Никто не знает его во всех местах, где можно найти такого, как он, — мальчишку, который надеется заработать какие-то гроши, выполняя поручения или передавая сообщения. Разумеется, никого похожего нет на соборной площади, на рынке, у реки или возле моста у таверны Родригеса.

— Ребята знают Луку? — спросил Исаак.

— Конечно, — ответил Юсуф. — И Лука никогда не нанимал посыльных. Всегда ходит сам к своим пациентам. Мало того, мальчишку в толстом плаще с капюшоном, который был на том посыльном, заметили бы. Это необычная одежда для таких, как он, — добавил ученик врача, пренебрежительно махнув рукой на всех таких мальчишек, словно сам недавно не был одним из них.

— Значит, это не обычный уличный сорванец, — сказал Исаак.

— Даже не чей-то подмастерье, насколько известно всем, — сказал Юсуф. — И не кто-то из младших слуг.

— Тогда, скорее всего, это мужчина, который умышленно меняет внешность, — сказал Исаак. — Других возможностей мало.

— Или женщина, — сказал Юсуф.

— Почему ты это говоришь? — спросил Исаак.

— Я говорил с одним парнишкой, который попал под тот дождь и искал место, где можно спокойно укрыться. Он сказал мне, что под аркой северного моста столкнулся с кем-то в толстом плаще с капюшоном. Плаща он толком не видел, но ощутил ткань. Этот человек ударил его, обругал и пригрозил ножом, сказал, что перережет ему горло, если он не уберется. Парнишка сказал, что очень испугался, но потом стал думать, что, возможно, то была женщина.

— С какой стати ему было так думать? — спросил Исаак.

— Он не знает, — ответил Юсуф. — Просто создалось такое впечатление.

— Я хотел бы поговорить с этим мальчишкой, — сказал Исаак. — Очень хотел бы.

— Он почти всегда ночует в сарае на другом берегу реки, — сказал Юсуф. — Но приходит в город, когда ворота открыты.

Не успел Юсуф доесть ужин, как у ворот снова зазвонил колокол.

— Кто это может быть? — спросила Юдифь.

— Сейчас узнаем, мама. Не волнуйся, — сказала Ракель.

На лестнице послышались шаги; Ибрагим просунул голову в дверь столовой.

— Двое людей хотят видеть хозяина, — сказал он.

— Это не вызов к пациенту? — спросил Исаак.

— Он сказал, что хочет вас видеть, — повторил Ибрагим. — На больного не похож. Они ждут во дворе.

— Ибрагим, проводи их сюда, — сказала Юдифь. — Вечер слишком холодный, чтобы стоять внизу. Ау нас достаточно дел в других помещениях, — добавила она, окидывая всех властным взглядом, — чтобы сидеть здесь и болтать. Юсуф, отнеси свою тарелку на кухню.

— Сеньор Исаак, — неторопливо произнес низким голосом Ромеу. — Я пришел поговорить с вами по настоянию Рехины. Это она со мной.

— Хотела добавить свой голос к отцовскому, — негромко сказала Рехина.

— И убедиться, что я исполнил поручение, — сказал Ромеу.

— Что же у вас за поручение? — спросил Исаак.

— Возможно, вы слышали, что нашего квартиранта, юного травника Луку, арестовали, и сейчас он в епископской тюрьме, — сказал Ромеу. — Хотя с какой стати ему быть там, а не в городской, не понимаю, — добавил он. — Поскольку его обвиняют в убийстве сеньора Нарсиса.

— Сейчас объясню, — сказал Исаак, — потому что имею кое-какое отношение к этому.

— Это неважно, папа, — настоятельно сказала Рехина. — Важно, что он невиновен.

— Нет, — сказал Исаак. — Я должен объяснить. Очень важно, чтобы он находился в тюрьме епископа, я позаботился о том, чтобы там его не могли судить до среды — через два дня. И его не смогут повесить, пока не пройдет три дня. За эти два дня можно сделать многое.

— Не понимаю, о чем вы, — заговорил Ромеу. — Я готов показать, что в тот день и вечер, когда был доставлен яд, Лука не покидал дома. Он работал со мной в мастерской, потом мы все поужинали, потом мы сидели за кувшином вина. И Лука рассказывал мне о своей жизни на Мальорке и о проведенном на Сардинии времени. Он не мог отнести эту микстуру в дом сеньора Нарсиса.

— Но это не принесет ему пользы, — сказал Исаак. — Никто не думает, что это сделал он. Микстуру принес человек, который назвался посыльным, некто пониже и потоньше Луки, высокого, крепкого молодого человека. Обвинители считают, что Лука нанял этого посыльного для доставки яда. Он мог бы сделать это в любое время дня.

— Тогда зачем ему было делать этот яд? — спросила Рехина. — После пасхи он сделал четыре склянки лекарств; я знаю, потому что Луке проще работать в кухне, и я помогала ему. Сделал два вида — он сказал мне по секрету, что это единственные, известные ему.

— А как та микстура, которую он давал вам, сеньора? — спросил Исаак.

— Она была основана на том, что Лука видел, как готовил его учитель. Он долгое время готовил ее, выпил большую дозу, прежде чем дать мне, чтобы убедиться, что она не принесет вреда. Но у каждой его микстуры очень своеобразный запах, я сразу же узнаю их. И той, и другой немного осталось.

Девушка сказала все это очень отчетливо, неторопливо, словно уже находилась перед судом.

— Не мог он сделать какую-то микстуру, когда вы уходили? — спросил Исаак.

— Нет, — уверенно ответила Рехина, — потому что Лука обычно сопровождал меня, когда я шла по делам, говорил, что, пока полностью не окрепну, мне нужна помощь, чтобы носить полные корзинки. А если я оставляла его одного и он разжигал на кухне огонь, чтобы варить свои микстуры, то не только расходовал дрова, но в кухне оставался запах. Я бы заметила.

— Судьи выслушают вас, сеньора, и, уверен, поверят вам, но они могут решить, что вы заблуждаетесь, потому что он приятный, красивый молодой человек, и принять это во внимание, — сказал Исаак.

— Но я же знаю, что Лука невиновен, — заговорила Рехина. — Я добилась свидания с ним в тюрьме, спросила его, что мне нужно делать, кто может дать показания в его пользу помимо нас, а он покачал головой и ответил, что не совершал этих отравлений и что Господь не допустит, чтобы он безвинно пострадал за них. Сказал, что совершил много менее значительных поступков, которых теперь стыдится, но никогда никого не убивал, случайно или умышленно. Тогда я рассердилась и сказала, что Господь не предстанет перед епископским судом и не спасет его, если он не будет спасать себя сам. Вы должны помочь нам, сеньор Исаак. Прошу вас. Попросите епископа избавить его…

— Рехина, почему бы нам не найти того посыльного перед тем, как защищать Луку перед епископом? — сказал Ромеу. — Он должен знать, кто заплатил ему, чтобы доставить ядовитую смесь.

— Я собирался сделать это сегодня вечером, — сказал Исаак. — Некто, видевший его под тем дождем, живет на другом берегу реки. Когда вы пришли, я только ждал, чтобы Юсуф закончил ужин, чтобы отправиться искать его.

— Я пойду с вами, — сказал Ромеу. — Если этот человек живет там, где вы говорите, это недалеко от моего дома, и, возможно, я смогу быть полезен. Только сперва я должен проводить домой Рехину.

— А я должен позвать Юсуфа, который знает, кто этот молодой человек, — сказал Исаак.


В конце концов из гетто к дому Ромеу отправилась при свете факела группа из шести человек.

— Рехина, мне не нравится, что ты будешь одна в такое позднее время. Может, тебе побыть у соседей, сказал столяр, когда четверо собрались у ворот. Ракель тоже была там, стояла у лестницы на тот случай, если понадобится еще что-нибудь, а Ибрагим терпеливо ждал, чтобы запереть за ними ворота.

— Папа, уже поздно беспокоить соседей из-за такого пустяка, — ответила Рехина. — Дома я буду в безопасности.

— Мне тревожно оставлять дочь одну в доме, признался Ромеу Исааку. — Может, это и глупо, только…

— Тогда почему не пойти мне с сеньорой Рехиной? — сказала Ракель. — И мы можем взять с собой для защиты Ибрагима, чтобы ее отец не волновался.

— Или сеньора Рехина может остаться здесь, — сказал Исаак, — где, уверяю, она будет в безопасности. Стены у нас высокие, ворота крепкие, а члены семьи и слуги очень осторожны.

— Папа, я лучше пойду домой, — сказала Рехина, — если сеньора Ракель согласна составить мне компанию.

На этом порешили, и они пошли по улицам как обычная группа трезвых горожан, возвращающихся после проведенного у друзей вечера, дружелюбно, негромко разговаривая, чтобы не беспокоить округу.

— Почему Лука проводит так много времени с вами в мастерской? — неожиданно спросил Исаак. — От скуки, поскольку пациентов у него мало?

— Не думаю, — ответил Ромеу. — В последние две недели у него были пациенты, хотевшие, чтобы он посещал их каждый день. Я знаю, потому что они посылали служанку или мальчишку с сообщением, а когда я передавал это ему — Лука сам не любил подходить к двери, — он говорил, что слишком занят, придет на другой день, а мне жаловался, что все пациенты хотят, чтобы он посидел, поговорил с ними, и что предпочитает молчание дерева и звук топора, стамески или шлифовального камня. Лука чувствует дерево, сеньор Исаак. Он очень помогал мне.

Расстояние от дома Ромеу до реки было небольшим, вскоре они спустились с холма и пошли по ровной местности к мосту.

— Юсуф, факел еще горит? — спросил Исаак.

— Да, — господин, — ответил мальчик. — Ночь темная, луна еще не взошла.

— Нужно погасить его, — сказал врач. — И идти как можно быстрее.

Они медленно шли вперед, пока глаза у них не привыкли к внезапной темноте. Когда шаги Ромеу гулко зазвучали по пролету моста, Исаак коснулся его плеча, давая понять, что надо соблюдать тишину. Все остановились.

Ночь была темная, над ними слабо светили звезды; под ними текла река, напоминающая еще более темную ленту между берегами, о существовании которых можно было только догадываться. Тявкнула собака. Что-то двигалось с шелестом по траве у воды. Глухой удар, напоминающий приземление прыгнувшего зверя, заставил Юсуфа вздрогнуть. Потом что-то с плеском упало в воду.

— Господин, что это? — нервозно спросил Юсуф.

— Какое-то животное охотится в ночи, — негромко сказал Ромеу. — Думаю, мы слышали, как оно схватило свою добычу, бесшумно и ловко.

— Боюсь, что да, — сказал Исаак. — Юсуф, факел у тебя? И кремень с кресалом?

— Да, господин.

— Тогда зажги его побыстрей.

Неожиданно заплясало пламя, и в его свете вновь появился окружающий мир.

— Видишь что-нибудь на берегу? — спросил врач.

— Нужно подойти поближе — сарай находится в тени деревьев.

Юсуф пошел вперед, ведя своего учителя, а Ромеу, поискав взглядом опасность, которую, казалось, предчувствовал Исаак, последовал за ними.

— Вот тропинка, ведущая к сараю, — сказал мальчик, поднимая факел. — Довольно узкая. Но он был здесь, если не убежал.

— Ты видел, как он убегает?

— Нет, господин. Но… — Юсуф умолк и заглянул в низкое, ветхое строение. — Там никого нет.

— Ромеу, возьмите факел, посмотрите в реке, — сказал Исаак.

Ромеу первый увидел мальчика. Он лежал, застряв на песчаной отмели, на расстоянии вытянутой руки от берега, темной массой, слегка покачивающейся в завихрениях мчащейся к морю реки.

— Так, парень, — сказал Ромеу, повернувшись к Юсуфу. — Бери снова факел и держи высоко. Я его вынесу.

Рослый мужчина осторожно вошел в холодную воду; через минуту он вернулся, держа на руках мальчика.

— Господин, это тот парнишка, о котором я говорил, — сказал Юсуф.

— Он мертв? — спросил Исаак.

— Из головы у него обильно идет кровь, господин. Похоже, его сперва сильно ударили, потом бросили в воду. Как он может быть живым?

— Юсуф, у людей после смерти кровь не идет. Если рана еще кровоточит и он не захлебнулся…

— Сеньор Исаак, когда я подошел, его голова и плечи лежали на песчаной отмели, — сказал Ромеу. — Лицо было не в воде. Я чувствую, как он дышит. Но, думаю, его нужно отнести к нам в дом. Ночь холодная.

— Превосходно, — сказал Исаак. — Пошли как можно быстрее.


Мальчика положили на застеленный одеялом кухонный стол. Рехина в дополнение к трем освещавшим кухню свечам принесла еще одну. Ракель отошла к дальнему краю стола, чтобы не мешать отцу ощупывать кровоточащую голову.

— Кожа рассечена, на черепе ощущается легкая вмятина от удара, — сказал Исаак. — К счастью, удар пришелся не по виску, но трудно сказать, выживет ли он. Ракель, как выглядит мальчик?

— Папа, кровь все еще продолжает идти, он очень бледен, глаза запавшие. Весь мокрый, бедняжка, и, должно быть, очень замерз, хотя, уверена, сейчас этого не ощущает. Его нужно перевязать, а потом можно я сниму с него мокрую одежду и заверну его в одеяло?

— Я принесла остатки чистой льняной простыни для бинтов, — сказала Рехина, отдавая их Ракели.

Перебинтовав голову, с мальчика сняли мокрые лохмотья. Рехина надела на него чистую рубашку, мягкую от долгой носки, принадлежавшую подмастерью Ромеу, которую следовало бы вернуть семье после его смерти.

— Оставлять его здесь нельзя, — сказала Ракель. — Есть кровать или кушетка, где он мог бы лежать в покое?

— За кухней есть комнатка служанки, — ответила Рехина. — Есть комната Луки, которую раньше занимал подмастерье. Пожалуй, она самая тихая.

— Сейчас для него ничего нельзя сделать, нужно только наблюдать за ним и молиться о его выздоровлении, — унылым тоном сказал Исаак. — Оберегайте его от яркого света и громких звуков. Если он крепкий парнишка, а я надеюсь, что это так, то может выжить, и тогда его показания могут стать очень важными.

Звон полуночных колоколов на минуту оборвал все разговоры. Исаак какое-то время постоял в молчании после того, как прекратилась последняя вибрация.

— Ромеу, у вас еще есть слуги? — спросил он наконец.

— Увы, нет, — ответил столяр. — У нас была служанка, но ее унесла та же лихорадка, от которой умерли моя жена и подмастерье. Когда Рехина была очень больна, приходила и помогала соседка.

— В данное время хорошо, что нет слуг, — заговорил врач. — Крайне важно, чтобы никто не знал о существовании мальчика. Мне очень жаль поступать так с вами, сеньора Рехина, только нужно распустить слух, что я прихожу сюда потому, что у вас начался жар и нервное расстройство из-за ареста сеньора Луки. Ракель будет ухаживать за мальчиком, надеюсь, вы станете помогать ей, а Юсуф будет приходить время от времени с новостями и дополнительной помощью, если она потребуется. Когда Ромеу придется уходить из дома, нужно крепко запираться и не пускать никого — даже близкого друга или соседа — кроме тех, кто находится здесь сейчас. Рехина не должна подходить к двери; если кто-то, кроме нас троих, принесет вам сверток, неважно от кого, не открывайте его, если меня здесь не будет. Понятно? Если мы хотим спасти Луку, то должны делать все возможное для спасения этого мальчика. И я боюсь, что ему может угрожать более серьезная опасность от внешнего мира, чем от повреждения.

Его побледневшие слушатели кивнули, негромко сказали, что поняли, и врач ушел в сопровождении Юсуфа и Ибрагима с факелом.


— Господин, вы ожидаете серьезной опасности? — спросил Юсуф, когда они отошли от дома Ромеу.

— Не ожидаю, Юсуф, а боюсь ее, — ответил врач. — Я знаю, что Рехина сейчас страдает и ее организм все еще слаб от прошлого испытания, но она смелая, и, надеюсь, мужество поможет ей.

— Нет, господин, — сказал Юсуф. — Я имел в виду…

— Прекрасно знаю, что ты имел в виду, и вместо того, чтобы ломать голову над такими совершенно бессмысленными вопросами, скажи, что бы ты дал сеньоре Рехине для того, чтобы укрепить ее перед тем, что предстоит? С какими симптомами мы имеем дело? Какое основное лекарство от каждого? Какие лекарства можно давать одновременно? Давай, парень. Посмотрим, чему ты научился.

И неуверенно, с некоторым замешательством, спотыкаясь на некоторых названиях, Юсуф стал выстраивать мысли в этом направлении и описывать состояние девушки.

— Думаю, она не сможет спать, и это ослабит ее еще больше. От бессонницы я бы дал ей… — Сделал паузу. — Есть несколько лекарств, я не знаю, какое.

— Скажи, что за лекарства и какие у них свойства — достоинства и недостатки. По порядку. Думай, Юсуф, прежде чем говорить.

— Господин, мы подошли к воротам.

— Тогда постучи и, пока ждем, можешь начать.


Когда они прошли в ворота и расплатились с привратником, другой поздний пешеход, шедший к городу позади них, очевидно, передумал. Когда ворота закрылись за ними, он — или она остановился, повернулся и медленно пошел обратно в сторону моста.

Когда они вошли в ворота своего дома, Юсуф наконец вспомнил о соке мака в своем перечне снотворных. Ибрагим запер ворота, пробормотал что-то вроде «спокойной ночи» и направился к своей комнатке.

— Боюсь, мне очень трудно запомнить все это, — покаянно сказал Юсуф. — Буду заниматься усерднее.

— Тебе не нужно заниматься усерднее, — сказал врач. — Тебе нужно слушать.

— Я старательно слушаю, господин, — ответил мальчик. — Всякий раз, когда вы говорите о лечении.

— Слушать нужно постоянно, и не только меня, и нужно думать перед тем, как сказать. Кто-то следовал за нами, когда мы шли от дома Ромеу к воротам. Если я слышал его осторожные шаги, он вполне мог слышать наши слова. Ночь ведь очень тихая. Может, это был безобидный прохожий, может быть, нет. Мы не знаем. Теперь иди спать, мальчик. Ты усердно потрудился и, должно быть, устал. Доброй ночи.


— Ну, сеньор Исаак, — сказал епископ, — я удовлетворил вашу просьбу поговорить с юным Лукой, хотя не представляю, что это может изменить в решении суда. Я лично разговаривал с ним, дважды, при свидетелях, и он не сказал ничего такого, что могло бы убедить суд в его невиновности. Говорил он вам что-нибудь, что могло бы помочь ему завтра в его защите?

— Должен сказать, ваше преосвященство, не говорил, хотя не сказал и ничего такого, чтобы могло бы убедить меня в его виновности. Лука сообщил мне несколько любопытных подробностей, и я хочу ими заняться.

— В этом вы, разумеется, вольны.

— Я беспокою вас в столь раннее время, ваше преосвященство, потому что нашел возможного свидетеля — если не на стороне Луки, то, во всяком случае, на стороне истины.

— Так приведите его, — раздраженно сказал епископ. — Свидетель будет очень полезен.

— Не могу, ваше преосвященство, потому что он лежит, получив серьезную травму, в безопасном месте. Я даже не знаю его имени.

— Объяснитесь, — сказал Беренгер. — И побыстрее.

— Я освидетельствовал его сегодня утром, ваше преосвященство, и есть ясные признаки того, что он поправляется, — сказал Исаак, закончив рассказ о поисках этого мальчика. — Но исход таких травм предсказать невозможно. Если эти яды составлял не Лука, мальчик, возможно, сможет указать на агента отравителя. Если будет повешен не тот человек, тогда здесь находится некто, для кого человеческая жизнь ничего не значит. Дадите мальчику немного времени восстановить умственные способности и память? Возможно, до возвращения Даниеля. Кто-нибудь из них сможет сказать нам многое, чего мы не знаем.

— Может, мне еще выпустить Луку на свободу? — язвительно спросил Беренгер.

— Я меньше всего хотел бы этого, ваше преосвященство. Если выпустите, его схватят либо городские власти, либо толпа, и в любом случае у него не будет никакой надежды.

— Ну что ж, — нехотя сказал Беренгер. — Подумаю над этим. Я пока что не назначил времени суда, несмотря на то что Бернат меня торопит, так как, признаюсь, эти обстоятельства беспокоят меня — хоть я думаю, что этот молодой человек, вероятно, виновен.


Исаак нагнулся к мальчику, приложил ухо к его груди и напряженно послушал.

— Заметила у него еще какие-то изменения? — спросил он.

— Нет, папа, — ответила Ракель, — только цвет лица как будто улучшается, правда, медленно.

— Он сейчас спит, — сказал Исаак, — более нормальным образом. Как только проснется, пошли кого-нибудь за мной. Если покажется встревоженным или взволнованным, всеми силами постарайтесь с Рехиной его успокоить и положите на лоб холодный компресс. Когда пробудится полностью, каким бы ни было его состояние, дайте ему попить воды.

— Папа, я смачиваю ему губы, часть воды он проглатывает, — сказала Ракель.

— Превосходно. Вас беспокоил кто-нибудь извне?

— Только соседи, — сказала поднявшаяся по лестнице Рехина. — Они просто любопытны. Когда они появились, мне пришлось прятаться в комнате служанки. Один из них спрашивал папу, слышал ли он шум накануне ночью, когда кто-то, видимо, упал в реку.

— И что?

— Папа ответил, что слышал и решил по звуку, что это водяная крыса вернулась в свою нору. — Сделала паузу. — Сеньор Исаак, вы были у Луки?

— Я навестил его, — ответил Исаак. — Он сказал, что с ним обращаются хорошо и он ни на что не жалуется. К сожалению и для нас, и для него, больше он почти ничего не говорил.

— О Господи! — сказала Рехина. — Сказали вы ему, как важно для него поговорить с вами?

— Сказал, но он не передумал. Хотя ему было трудно молчать, когда я передал ваше сообщение, — добавил Исаак.

Ракель с любопытством взглянула на дочь Ромеу и снова повернулась к мальчику на кровати.

— Хоть бы Даниель вернулся, — сказала она. — Я уверена, он сможет многое объяснить. Понять не могу, что его так долго задерживает. Мальорка недалеко, и мы не слышали о жутких штормах на побережье.

— Дорогая моя, нельзя полагаться на то, что он разузнал что-то, — мягко сказал Исаак. — Нужно делать здесь то, что возможно.

— Хотел бы я знать, кто ударил мальчишку по голове и бросил его в реку, — заговорил Ромеу. — Это низость. Может, он нечист на руку, бродит по улицам, ища, где бы стащить кусок хлеба, не знаю, но тот, кто это сделал, хотел его смерти. Если б удар не убил его, он бы погиб в реке. В это время года бегущая с холмов вода достаточно холодная, чтобы такой малыш, как он, умер в ней. — Глубоко вздохнул и оглядел всех. — Как по-вашему?

— Это сделал тот, кто доставлял ядовитые микстуры, — сказала Рехина. — И говорил, что они от Луки. Кто еще мог пойти на такое?

— Но кто настолько ненавидел сеньора Нарсиса, чтобы отравить его? — сказала Ракель. — Это был приятный, безобидный человек, насколько я знаю, никому не причинивший вреда.

— Кто настолько ненавидит сеньора Луку, чтобы убить сеньора Нарсиса с целью уничтожить его? — спросил Исаак. Все молча повернулись к нему. — Возможно, ответ кроется в этом.

Наступила долгая пауза.

— Мы должны спросить его, — сказала Рехина.

— Лука не ответит, — сказал Исаак. — И думаю, потому что не знает. Когда я спросил его об этом, он был потрясен, а потом отчаянно ломал голову. В конце концов, он приятный молодой человек, не привык к тому, чтобы его ненавидели. Возможно, этот мальчик знает больше и очнется своевременно. И я тоже хотел бы знать, где Даниель, — добавил врач так резко, словно жених Ракели опаздывал на свидание. — Колокола несколько минут назад прозвонили полдень, так ведь? Времени у нас остается мало.

— Надеюсь, он уже возвращается с Мальорки, — сдавленно сказала Ракель. — Папа, это была твоя мысль отправить его туда.

— Ракель, не будем спорить из-за того, кто его туда отправил, — сказал ее отец, — однако, несмотря на то что сказал, надеюсь, он привезет в голове или на листе бумаги или пергамента ключ ко всему этому.

— И, надеюсь, он не останется поразвлечься в Барселоне, — сказал Ромеу.

— Думаю, я об этом позаботился, — сказал Исаак.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Он не знает болезней, убивающих его.

Как только «Санта-Фелиситат» поймала устойчивый ветер, длившийся больше, чем два часа, ее беспорядочный рейс быстро пришел к концу. Она вошла в порт Барселона под сияющим полуденным солнцем; паруса еще не были убраны, как пассажиров торопливо усадили в первую шлюпку и отправили на берег. Выйдя на каменный мол, Даниель ощутил громадное облегчение от сознания, что он снова на материке, что больше не зависит от капризов ветра и погоды и что осуществление его планов теперь более-менее в его руках. Вскинул на плечо свой узел и целеустремленно направился к конюшне, где они оставили мулов.

Однако не успел Даниель выйти на дорогу, как был удивлен тем, что его остановил прилично одетый мальчик с грубо сложенным листом бумаги в руке.

— Вы сеньор Даниель бен Моссе? — спросил он вежливо, но твердо.

— Да. Но откуда ты знаешь, что я здесь? — спросил Даниель.

— Я ждал «Санта-Фелиситат» со вчерашнего дня, сеньор. Мне велено сказать вам, что вы должны пойти со мной туда, где находится ваш мул. Немедленно.

— Я собирался провести сегодняшний вечер с друзьями, — сказал Даниель. — Нельзя ли заняться этим попозже?

— Это очень важно, — сказал мальчик. — Вот письмо, где сказано, почему. Но пойдемте со мной.

Даниель глянул в письмо, где неразборчивым почерком повторялось то, что мальчик изложил ясно.

— Что случилось? — спросил он, ощущая легкую тревогу и, после происшествий на Мальорке, подозрительность.

— Насколько мне известно, ничего, сеньор, — ответил мальчик.

— Иди вперед, — сказал Даниель, — я пойду следом.

И поскольку мальчик быстро шел самым кратким путем к конюшням по залитым солнцем, открытым улицам, заполненным людьми обычного вида, Даниель последовал за ним.

— Сеньор Даниель, — сказал приветливый владелец конюшни. — Рад вас видеть. Мальчик нашел вас без труда? — спросил он.

— Едва я сошел со шлюпки, он был там, — ответил Даниель. — Что все это значит?

— Понятия не имею, — ответил владелец. — Я получил пакет от курьера с просьбой встретить вас и тут же поторопить обратно в Жирону. Моя жена приготовила для вас обед, собрала еды и вина на дорогу. Я дам вам быструю лошадь, и вы будете там вечером — луна, по-моему, заходит в полночь. Света будет достаточно. Сейчас здесь стоит ясная погода.

— Кто прислал эти указания? — спросил Даниель, позволив вести себя к кухне.

— Врач, разумеется. Сеньор Исаак. Знаете, что еще в молодости он пришел нанять мула и вылечил мою жену от ангины, а лучшую кобылу от колик? Они обе тогда были в положении. У меня до сих пор есть жеребенок этой кобылы, превосходное существо, и это мой парнишка привел вас из гавани. В те дни мы были бедными, и я расплатился с ним едой — он настоял, что заплатит мне за наем мула. Я ему многим обязан. Умыться можете там, — сказал владелец, показав Даниелю комнатку за кухней с кроватью и умывальником, — а моя Марта тем временем подаст вам обед.

Даниель сел на сильную, быструю маленькую кобылу, голова его кружилась от указаний относительно ухода и корма.

— Не обращайте особого внимания на старого Роже, — сказал человек, который ехал рядом с ним. — Он любит сам себя слушать. Едете на север? — спросил он. — Если да, можно ехать вместе. Я провел ночь на ферме рядом с Жироной.

— Вы живете там? — спросил Даниель, подумав, что он не особенно похож на фермера.

— Я? Нет. Где живу? Здесь, пожалуй, когда я дома. У меня есть комната в доме сестры. Я курьер.

— Я думал, курьеры всегда выезжают на рассвете, — сказал Даниель.

— Если у нас есть выбор. Сейчас поздновато трогаться в путь, но я выезжаю, когда меня просят. И не волнуйтесь, — добавил он с усмешкой, — слишком быстро не поскачем. Я ездил на вашей кобыле, когда моя Нинета болела, и знаю, сколько она может проскакать без особого напряжения. Хорошо ездить вдвоем, когда можно.


Выйдя из дома Ромеу, Исаак не представлял, куда идти и что делать. До сих пор он руководствовался логикой, теперь такой возможности ему не давало отсутствие знания. Проходя мимо дома сеньора Понса, остановился, вспомнив, что сеньора Хуана до сих пор страдает от мучительного кашля, и зашел справиться о ее состоянии.

— Мне гораздо лучше, сеньор Исаак, — сказала она, — но у вас обеспокоенный вид, а на вас это не похоже. Можем мы чем-нибудь помочь?

— Я в беспокойстве, но если не можете сказать, как найти человека без имени, лица или голоса, которые кто-нибудь знает или может вспомнить — очень дурного человека, — то не знаю, как вы сможете помочь мне, сеньора Хуана.

— То есть, вроде того, как найти мальчишек, которые кидали камнями в птиц у меня во дворе и ушибли мою кухонную служанку? — спросила она. — Проследите их до самого логова, как охотник. Я нашла этих противных маленьких чертенят.

— Когда речь идет о бросающихся камнями мальчишках, это может принести результат, — сказал Исаак, — но как найти человека постарше и поумнее?

— Думаю, мало кто умнее вас, сеньор Исаак, — сказала сеньора Хуана.

— Пожалуй, испробую ваш метод, — сказал врач.


— Где ты был? — спросила Юдифь, когда Исаак поднялся по лестнице. — Кто-то приходил, сказал, что ты обещал посетить его хозяина, но так и не появился. Я беспокоилась. Думала, ты заболел.

— Не бойся. Если б я заболел, кто-нибудь поспешил бы тебе об этом сообщить. Людям нравится разносить дурные вести. Где Юсуф?

— Здесь, господин, — ответил мальчик. — Мы собираемся обедать.

— Ешь как можно быстрее, — сказал врач, — и отправляйся в дом Ромеу. Ракели может потребоваться помощь. Если есть какие-то новости, сразу же возвращайся с ними.

— Не понимаю, почему Ракели нужно оставаться у сеньоры Рехины, — сказала Юдифь. — Как она могла сильно заболеть снова?

— Это необходимо, — ответил Исаак. — Давай теперь поговорим о более приятных вещах, — добавил он, когда Юдифь положила ему на тарелку рыбы с хлебом и отдала ее Хасинте, чтобы та поставила перед ним. — Как мой сынишка? Сегодня утром он снова спал и я не мог его поприветствовать.

— Замечательно, — довольным голосом сказала Юдифь. — Аппетит у него, как у медведя, а когда насытится, то, как знатный владыка, засыпает за столом.

— Он много плачет, — сказала Мириам.

— Только когда голоден, — сказала Юдифь. — Ты тоже плакала.

— Я не знала, что он будет так громко плакать, — добавила Мириам. — Все младенцы так плачут?

— У твоего братишки особенно сильный, здоровый голос, — сказал Исаак. — Со временем он научится при необходимости умерять его.

И на протяжении всего обеда врач вел себя таким образом, старался уделять внимание жене и близнецам, ел мало и думал о поведении Луки.

— Натан прогулял сегодня уроки, — сказала Мириам.

— Нет, — ответил ее брат-близнец.

— Тогда почему я тебя не видела? — спросила Мириам. — Тебя не было в классе.

— Но я не прогуливал, — запротестовал Натан.

— А что же ты тогда делал? — спросила Мириам с ноткой торжества в голосе.

— Я… неважно, что я делал, — сказал Натан. — Я не прогуливал занятий.

— Почему бы не сказать нам, Натан? — спросил Исаак. — Почему люди не защищаются, когда им дают такую возможность?

— Потому что вы не поверите мне, и мама сочтет, что я лгу, — ответил Натан.

— Потому что у его друга Моссе будут неприятности, если он скажет, что делал, — сказал Мириам.

— Потому что он слишком упрямый, — сказала Юдифь, глядя на старшего сына с любовью и раздражением.

— Эти причины кажутся очень правдоподобными, — сказал Исаак. — Натан, какая из них верная?

— Если все знают, почему я делаю все так, — сказал в бешенстве мальчик, — то с какой стати мне говорить?

Он вскочил из-за стола и выбежал из столовой. Исаак поднялся и пошел в кабинет. Сел в массивное резное кресло, положив руки на колени, и попытался изгнать из головы посторонние мысли. Что заставляет людей вести себя таким образом, который представляется очень странным, однако человек не удивляется, что его сын в восьмилетнем возрасте повел себя так же?

Чего они боятся больше быстрого и неминуемого незаслуженного наказания? Насмешки тех, кто не верит им? Угрызений совести из-за предательства. Унижения гордости, сопровождающего оправдание? Или чего-то еще? Пока что ответа Исаак не находил. Наконец он встал и вышел во двор. Дом был сонным; ничто живое не шевелилось, кроме кошки, подошедшей и потершейся о его ноги.

— Ты знаешь? — спросил он. — Ты, которая не унизится до того, чтобы оправдываться перед каким бы то ни было судом?

Но ответом кошки было вопросительное «мяу», и каким бы мудрым оно ни было, его пониманию не способствовало нисколько.

Врач спокойно взял свой посох, пересек двор и открыл ворота. Пошел по хорошо знакомым улицам гетто к воротам и разбудил дремавшего на посту привратника.

— Иаков, если кто-то будет искать меня, — сказал он, — то я иду навестить заключенного в епископской тюрьме. Скоро вернусь.

Привратник зевнул и ответил кивком, забыв, что врач не может этого увидеть, но Исаак уже шел через площадь, постукивая посохом.

— Лука, — оживленно заговорил он, как только его допустили к заключенному, — почему вы отказываетесь защищаться? Слишком горды, чтобы оправдываться?

— Не понимаю вашего вопроса, сеньор Исаак, — ответил Лука. — Я не гордый. Гордиться мне нечем.

— Все знают, что вы обладаете способностью нравиться людям своими речами и манерами, — сказал Исаак. — Это может быть источником гордости.

— Я бы гордился этим, будь это так, — заговорил Лука, — и если б научился этому благодаря упорной работе и уму. Некоторые люди кривят лица и не могут улыбнуться без того, чтобы улыбка не выглядела угрожающей. Стоит ли им гордиться способностью вселять страх в сердца? Думаю, нет. Это случайность, не мастерство.

— Тогда, может, защищаете кого-то своим молчанием, — сказал Исаак. — Ваша защита причинит зло кому-то, кого вы уважаете?

— Кого? Может мое молчание помочь Рехине или Ромеу? Кто еще помогал мне здесь? О ком еще мне беспокоиться?

— Может быть, защищаете кого-то на Мальорке, — сказал Исаак. — Мать, отца или другого родственника. Учителя.

— Им ничто не может помочь, сеньор Исаак, — ответил Лука. — Или повредить.

— Тогда не считаете, что мы поверим правде, услышав ее от вас, — сказал Исаак.

— Сеньор Исаак, если б я знал правду, то прокричал бы ее с высокой крыши. Но я не могу сказать того, чего не знаю, а когда не знаешь правды, ты не можешь даже солгать. Вот и все. Больше мне сказать нечего.

Врач взял посох и покинул тюрьму в глубокой задумчивости. Он сосредоточился на ответе Луки. Человек не может солгать, если не знает правды. Без правды, направляющей его в обманах, он может лишь спотыкаться в смятении. Не успел он продвинуться дальше в этих размышлениях, как услышал топот бегущих в его сторону ног.

— Господин, — негромко сказал Юсуф, — думаю, наш пациент готов говорить с вами, если вы придете.

— Все хорошо? — спросил Исаак.

— В голове боль, но ведет он себя так, как мы надеялись, — ответил Юсуф.

Вынужденный довольствоваться этими словами, которые можно было истолковать многообразно, Исаак пошел с учеником к дому Ромеу.

— Папа, мальчик не может совершенно ничего вспомнить о вчерашнем вечере, — сказала Ракель. — Я сказала ему, что он ударился головой и должен лежать спокойно.

— Давно он проснулся? — спросил врач.

— На сей раз недавно, — ответила Ракель. — Он проснулся было на минуту, выпил воды, пробормотал что-то неразборчивое. Потом заснул снова. Мы подождали немного, что будет дальше, прежде чем звать тебя. Потом он опять проснулся с сильной жаждой и способностью говорить.

Мальчик лежал тихо, с открытыми глазами, обозревая все в комнате. Исаак сел на стул у кровати и прислушался к его дыханию.

— Как тебя зовут? — спросил Исаак. — Мы не можем больше называть тебя просто мальчиком, раз уже общаемся с тобой.

— Томас, — ответил он.

— Скажи, Томас, как себя чувствуешь, — попросил Исаак. — Я врач, нахожусь здесь, чтобы помочь тебе поправиться.

— Голова болит, — сказал Томас.

— Сколько моих пальцев видишь? — спросил Исаак, убрав указательный, средний, безымянный пальцы под большой и подняв руку.

— Один, само собой, — ответил мальчик. — Но как вы можете это делать? Вы же не видите, так ведь? Вы слепой.

— Верно, слепой, — сказал Исаак, — но достаточно умный, чтобы знать, сколько пальцев поднял. Если ты сделаешь то же самое и спросишь меня, я не смогу ответить, если не дашь ощупать твою руку. Вот тогда буду знать. Прошлой ночью я ощупал твою голову и определил не хуже любого зрячего, что случилось с тобой. Ты знаешь?

— Ударился, — неуверенно ответил мальчик.

— Знаешь как? — спросил врач.

— Нет. Упал? Сеньора сказала, что моя одежда была мокрая, поэтому мне дали чистую рубашку, и я могу оставить ее себе.

— Какая сеньора?

— Темноволосая.

— Это моя дочь, ее зовут Ракель. Другая сеньора дочь Ромеу, ее зовут Рехина. Это дом Ромеу. Знаешь кого-нибудь в городе?

— Знаю Юсуфа.

— Юсуфа все знают, — сказала Ракель.

— Что случилось со мной?

— Кто-то ударил тебя по голове, возможно, дубинкой. Потом бросил тебя в реку.

— Папа, — сказала Ракель, — это слишком жестоко.

— Почему он ударил меня? — спросил мальчик. — Я знаю его?

— Не думаю, что знаешь, — ответил Исаак. — Но ты видел его однажды, очень темной, дождливой ночью, под мостом.

— В тот день я приходил в Жирону, — заговорил мальчик неожиданно усталым голосом. — Искал моего дядю. Я залез под мост укрыться от дождя, хотя там было очень грязно. Он ударил меня, обругал и вытащил нож. Потом вылез и убежал.

— Убежал? Как мальчик?

— Да. Это был мальчик — постарше меня, может быть, даже старше Юсуфа, но не взрослый.

— Но ты не видел, куда он направился.

— Видел, — сонным голосом сказал мальчик. — При вспышке молнии. Он бежал по дороге в Фигерес. Я подумал, что это странно, я недавно пришел по этой дороге и знал, что там ничего нет…

— Папа, он спит.

— Бедный мальчик, он хорошо для нас потрудился. Смелое сердце.

— Он поправится?

— Не знаю, но шансы хорошие. Ты обратила внимание на его глаза? Они странные?

— Один зрачок чуть больше другого, — ответила Ракель.

— Позаботься, чтобы его не беспокоили. Комната затемнена?

— Да, папа.

— Мы должны ухаживать за ним. Он заслуживает нашей помощи, даже если больше ничего не сможет сказать.

Исаак стал спускаться по крутой, узкой лестнице из чердачной комнаты, где спал мальчик, мимо двух комнат на следующем этаже, затем мимо кухни и комнаты Ромеу, наконец на первый этаж, занятый просторной мастерской.

— Ромеу, — негромко позвал он, — вы здесь?

Этот вопрос был излишним, спускаясь по лестнице, Исаак все время слышал, как он работает.

— Да, сеньор Исаак, — ответил столяр. — Чем могу быть полезен?

— Я только что от постели мальчика. Он ненадолго проснулся и сообщил нам кое-что очень интересное.

— Вот как? Рехина, когда спускалась, сказала, что мальчик ничего не знает.

— У нее не было возможности поговорить сегодня с сеньорой Понс, как у меня, — заговорил Исаак. — Сеньора Понс указала мне, что если хочешь найти кого-то, о чьем существовании знаешь только по его поступкам — можешь только догадываться по тому, что он делает, — тактично добавил Исаак, — нужно следить за ним, как охотник за добычей, пока не найдешь его логово.

— Я не охотник, — сказал Ромеу, — однако по секрету признаюсь, что в детстве я поймал в ловушку нескольких кроликов и понимаю этот метод. Но какое это имеет отношение к нашей проблеме.

— Этот мальчик — его зовут Томас — видел, как тот посыльный бежал по дороге в Фигерес. Думаю, возможно, у него есть там надежное место, чтобы укрываться — или, может быть, жить — в каком-нибудь доме или ферме у этой дороги.

— Видел после того, как он ударил его по голове.

— Нет — в ту дождливую ночь, когда сеньор Мордехай едва не принял новое лекарство, которое могло его убить.

— И хотите, чтобы я нашел этого посыльного.

— Кто-то должен это сделать.

— Сеньор Исаак, если пойду искать его, то оставлю мальчика и свою дочь одних в доме, без защиты. Я не могу. Сейчас я не решаюсь выходить из дому даже в полдень.

— Здесь будут Юсуф и моя дочь, — сказал Исаак, — но, пока вы не ответили, я понимаю, что сделать это таким образом нельзя. Решу эту проблему каким-нибудь иным путем.

Исаак вышел на площадь рядом с собором, миновал главный вход во дворец епископа и зашел в караульное помещение. Через несколько секунд он разговаривал с Доминго, сержантом стражи, человеком, которому мог полностью доверять.

— Сержант Доминго, — сказал он, приставив посох к стене, — я хочу поговорить о том, что, возможно, вам неизвестно, и попросить вашей помощи, если это возможно.

— Тогда присаживайтесь, сеньор Исаак, — сказал сержант. — Выпейте со мной чашу вина и расскажите то, чего я не знаю.

— В ту ночь, когда сеньор Нарсис Бельфонт скончался, некий посыльный принес склянку болеутоляющего средства и сказал служанке, что это от юного Луки. Сеньор Нарсис принял это лекарство, и, полагаю, оно его убило.

— Все это я знаю.

— Я так и думал, — сказал Исаак. — По своим соображениям я попросил сеньора Мордехая притвориться больным и вызвать юного Луку. После лечения совершенно нормальным способом, получения двух склянок относительно безопасных лекарств — которые, кстати, он не принимал, а отдал мне, чтобы я мог проверить их, — ему была отправлена с посыльным склянка очень сильного яда. Если б он принял его, то страдал бы от многих неприятных последствий — путаницы в мыслях, сильного жара, сухости во рту и кожи, невыносимой боли, конвульсий и в конце концов умер бы.

— Как Хуан Кристиа, — сказал сержант.

— Да, совсем как Хуан Кристиа, — сказал Исаак. — И можно быть почти уверенным, что эта микстура была составлена той же искусной рукой.

— Чьей рукой? — спросил сержант. — Луки?

— Не думаю, что эта рука столь искусна с растениями, — сказал Исаак. — Но есть человек, который может узнать отравителя.

— Того посыльного.

— Либо он сам изготовил эти яды, либо знает, кто, — задумчиво сказал Исаак. — Трудность заключается в том, что никто не видел его отчетливо и не слышал, чтобы он говорил своим естественным голосом, кроме одного человека.

— Изготовитель яда.

— Нет. Безобидный мальчик лет девяти по имени Томас. Он пришел с севера в тот день, когда была гроза. В тот вечер Мордехай получил склянку с ядом. Посыльный был одет в теплый шерстяной плащ с капюшоном, как и прежде, — слишком хороший для такого мальчишки. Во время самого сильного дождя он и Томас столкнулись из-за укрытия под северным мостом на другом берегу реки. Тот, что в плаще с капюшоном, побежал в сторону Фигереса. Думаю, он может сейчас жить где-то в той стороне. Томас отчетливо видел его при вспышке молнии.

— Тогда почему вы не привели его? — спросил Доминго.

— Потому что в тот день, когда мы узнали о его существовании, кто-то ударил Томаса дубинкой по голове и бросил в реку. К счастью, его вынесло головой на песчаную отмель, и лицо находилось не в воде.

— Где сейчас этот мальчик?

— В доме Ромеу, — ответил Исаак. — Столяр считает себя ответственным за Луку. Как-никак, это его жилец.

— Я слышал, что если Лука останется в живых, то вполне может стать его зятем, — сказал сержант. — Хотя недостатка в кандидатах на это место не будет.

— Только сеньора Рехина не так-то легко отдает свое сердце, — сказал Исаак. — Надеюсь, она не перенесла свои чувства с одного безнадежного жениха на другого.

— Значит, вы хотите, чтобы я, вопреки полученным приказаниям и ответственности, покинул свой пост и отправился на дорогу в Фигерес искать человека в плаще с капюшоном.

— Да. Думаю, это человек, который живет там немногим больше месяца. И, возможно, у него есть друг в конторе нотариуса.

— Я бы не пошел на это безумие по просьбе многих людей, сеньор Исаак, — сказал Доминго, — но, пожалуй, я обязан вам кое-чем. Возьму с собой никчемного Габриеля. Глаза у него острые, он видит самой темной ночью — правда, сегодня будет луна. Как думаете, далеко он живет?

— Думаю, туда нетрудно дойти пешком, — ответил Исаак. — Самое большее — три-четыре мили. Похоже, он много ходит туда-сюда.

— Отлично. Парень с толстым плащом и с другом в конторе нотариуса. Найти его не должно быть особенно трудно, — сказал Доминго, допивая вино.


Они уже побывали в пяти фермерских домах у северной дороги и приближались к шестому, когда Габриель заговорил. До этого времени он благоразумно помалкивал, зная по горькому опыту, что это наилучший способ не попасться сержанту на зачастую язвительный язык.

— Сеньор, — сказал он, — а я тут кое-кого знаю.

— Знаешь? — скептически спросил сержант. — И кто же это, хозяйка фермы?

— Нет, сеньор, — ответил стражник. — Ее служанка. В это вечернее время она будет на кухне болтать с кухаркой. Сейчас она свободна. Думаю, говорить с хозяйкой нам мало проку. Она не особенно…

Он умолк, подыскивая тактичный способ описать, какая она.

— То есть, ничего не скажет таким, как мы?

— Не примите за непочтительность, сеньор, но это возможно.

— Тогда пойдем на кухню, — сказал сержант.

Габриель направил коня по узкой дороге, ведущей к главному входу солидного дома. Сержант с удивлением обратил внимание, что это сильное животное немедленно повернуло направо, на тропинку, ведущую к задней части дома. Перешло на рысь и направилось прямо к кухонной двери.

— Он привык получать здесь кое-что от кухарки, — сказал Габриель, чуть покраснев, то ли от света заходящего солнца, то ли от смущения, Доминго не понял.

— Габриель! — сказала хорошенькая девушка, выйдя из двери, когда стражник с легкостью спешился. — И Нерон. Как поживаешь? — обратилась она к коню, который тыкался носом в ее фартук. Вынула руку из-за спины и протянула. В руке были две большие морковки. — Что привело тебя сейчас сюда? — спросила она. — Я думала, ты должен находиться на службе.

— Я на службе, — ответил он с какой-то безнадежностью и оглянулся.

— Господи, — произнесла девушка. — Я не видела вас, сеньор, — добавила она, сделав легкий реверанс.

— Это сержант Доминго, — сказал Габриель.

— Вы сержант Доминго, — удивленно сказала она.

Доминго спешился и подошел к ним.

— Да, сеньора, и я человек, — сказал он с улыбкой, — что бы там ни говорил вам юный Габриель, не дьявол во плоти. А вы, сеньора…

— Меня зовут Бланка, сеньор, — ответила она кокетливо. — Входите. На улице прохладно, а у нас есть вино и горячий суп.


— Новый человек? — спросила кухарка, убедившись, что горячее блюдо на ужин хозяину булькает на огне. Придвинула мужчинам сыр и нож. — Сколько ему лет? Здесь живет брат сеньоры Алисии. Приехал к ней жить в начале зимы, только он не совсем здоров и редко выходит.

— Некто юный, полный жизни, — сказал сержант, отрезая себе сыра и превосходного хлеба. — Насколько я понимаю, уже не совсем мальчик, но еще не взрослый мужчина. Помладше Габриеля — я сужу по описанию того, как он бежал. Как мальчишка, сказал тот, кто видел его. Однако высотой с мужчину среднего роста.

— Один из этих тощих, долговязых типов, — презрительно сказала Бланка и многозначительно посмотрела на Габриеля. — Здесь я таких не замечала.

— Но тут есть в финке[4] новый парень, — сказала кухарка. — Живет там, думаю, не больше трех-четырех недель. Симпатичный. Ангельская улыбка, золотистые локоны, курчавая темно-рыжая бородка. Он секретарь у управляющего. Сказал, что учился у монахов, но решил, что такая жизнь не по нему, и бросил учебу.

— Вы знакомы с ним? — небрежно спросил сержант.

— Видела его, — ответила кухарка. — Но моя сестра работает там, она его знает. Говорит, очень разговорчивый и приятный. И ловко работает руками. Починил любимое ожерелье моей сестры, которое сломалось. Он из Валенсии. Можете себе представить? Такая даль.

— Не такая уж даль, сеньора, если ты солдат, — сказал сержант, подавшись вперед и доверительно улыбаясь ей. — Мы где только не бываем, но всегда возвращаемся домой, если можем. — Потрепал ее по лежавшей на столе руке. — Больше никого припомнить не можете? — небрежно спросил он. — Потому что если у него золотистые волосы и он из Валенсии, то это никак не наш парень.

— Он ничей парень, — сказала Бланка, — если хотите знать мое мнение. Больше похож на девушку с бородкой, чем на мужчину. Я бы не вышла за него, если б он пришел с мешком золота на спине.

Сержант улыбнулся ей и поднялся на ноги. С большим сожалением посмотрел на еду, остающуюся на столе.

— Где эта финка? — спросил он. — Мы сбережем какое-то время, не заезжая туда.

— Прошу прощенья, сержант, — с жалким видом сказал Габриель, когда их лошади шли к большой дороге. — Я подумал, там кое-что есть.

— Есть, парень, есть, — весело сказал Доминго. — Мы нашли его, это точно. Только сестра кухарки как будто привязана к этой злобной твари и предупредит его, если не будем осторожны. Кто сейчас живет там? — спросил он. — Я слышал, старая семья вымерла, и финку приобрели новые люди.

— Какой-то преуспевающий сеньор с женой, она сестра сеньора Хайме, нотариуса, — ответил Габриель. — Не могу представить, что они замешаны в какое-то преступление. Все о них хорошо отзываются.

— Любопытно, однако, как он устроился работать в такой дом, — сказал сержант. — Может быть, через сеньора Хайме.

— Поедем к финке, арестуем его? — спросил Габриель. Они остановились на дороге, и лошади начали нервничать.

— Сейчас нет, — решительно ответил сержант. — Думаю, вернемся, доложим его преосвященству.


Колокола звонили к вечерне, когда Хасинта, кухонная служанка, мыла тарелки после ужина. На сей раз звон не прервал почти никаких разговоров. Когда он утих, в столовой воцарилось гнетущее молчание. Близнецы ушли спать сразу же после заката; Вениамин спокойно дремал в колыбели. Ракель взглянула на молчаливых родителей и стала было подниматься из-за стола, но передумала. Больше никто не шевельнулся.

— Это были шаги у наших ворот? — неожиданно спросил Исаак.

— Нет, папа, — ответила Ракель. — Думаю, не пойти ли нам узнать, как дела в доме Ромеу.

— Юсуф сообщит, если мы понадобимся, — сказал Исаак. — Предпочитаю ждать здесь. Ракель, почитаешь мне?

Младенец вскрикнул. Юдифь вскинула голову, очнувшись от какого-то сна наяву, и стала ждать. Вскрик раздался снова. На сей раз она поднялась и вышла из комнаты.

— Конечно, папа, — ответила Ракель. — Что тебе почитать?

— У меня в кабинете есть копии различных справочников по травам, — сказал он. — Они должны лежать все вместе. Я стараюсь вспомнить, какие смеси рекомендует каждая из различных школ. Пусть Ибрагим поможет тебе принести их сюда.

— Как хочешь, — сказала Ракель. Ей казалось, что отец уже знает пропорции, свойства, опасности и применение сотен смесей, и ему сейчас не нужно узнавать большего, но все было лучше, чем праздно сидеть в напряженном молчании.


Ракели казалось, что она уже читает несколько часов, хотя она дошла до конца только одного тома, отыскивая и зачитывая материалы о десяти-двенадцати растениях. Наоми зашла, сказала, что хозяйка заснула с младенцем, и спросила, что ей делать.

— Отправь всех в постель, Наоми, — сказала Ракель. — Я сижу с папой и позабочусь о чем угодно, если возникнет нужда. Сама тоже ложись.

Она продолжала читать, думая, когда ее голос настолько охрипнет, что придется прекратить это. Неожиданно ее отец поднял руку.

— Ш-ш-ш, — негромко издал он и повернул голову к двери. — Кто-то подходит к нашим воротам?

— Не думаю, папа, — ответила Ракель. — Продолжать чтение?

— Да, — ответил он. — Прочти мне…

— Папа, теперь я слышу приближающиеся шаги.

— Превосходно, — сказал Исаак. — Наверно, это добрый сержант Доминго, которого я отправил с заданием по нашему делу. Давай спустимся, выясним.

Колокол зазвонил, когда Ракель, следуя за отцом, достигла подножья лестницы.

— Я посмотрю, кто там, — негромко сказала она и, обогнув Исаака, пошла отпирать и открывать ворота.

— Даниель! — воскликнула она, распахнув их.

— Очень рад тебя видеть, — негромко сказал Даниель, войдя внутрь и крепко обняв ее. — Но, насколько я понимаю, существует какая-то веская причина для моего возвращения домой как можно скорее. Что случилось?

— Теперь, когда ты здесь, все в порядке, — сказала Ракель.

— Это не совсем верно, — сказал ее отец. — Я тоже очень рад твоему возвращению, но есть причины, и очень веские, по которым твое присутствие здесь требовалось как можно скорее.

— Значит, я опоздал? — спросил Даниель. — Я ехал быстро, как только мог.

— С кем ты был в дороге? — спросила Ракель.

— Сперва с одним курьером, который вез письма в Перпиньян. Он остановился на ферме с конюшней у самого города, где часто проводит ночи. Я оставил лошадь там и пошел пешком один. Это казалось проще, чем будить всех.

— Я рад, что ты так поступил, — сказал Исаак. — Ты пришел как раз вовремя. Был ты дома, имел возможность умыться и переодеться?

— Нет, сеньор Исаак, и хотя был бы рад смыть дорожную пыль, я не мог заниматься этим, не выслушав вас.

— Превосходно. Найдешь воду и все, что нужно, у меня в кабинете. Ракель, принесешь Даниелю свечу? Мы будем ждать в гостиной.

Когда Даниель вошел, у камина стоял стул, рядом с ним стол. На него Ракель поставила остатки ужина: тарелку сытного бараньего супа, пахнущего травами и пряностями; разнообразное холодное мясо; хлеб и оливки.

— Великолепно, — сказал Даниель. — До этой минуты не сознавал, как проголодался. Так вот, сеньор, — заговорил он, повернувшись к Исааку, — по дороге сюда я догадался, что у вас есть причина узнать как можно скорее, что я выяснил. И хотя у меня в узле есть бумага, где все записано, я почти все хорошо помню.

— Мне действительно срочно нужны эти сведения, — сказал Исаак. — Продолжай, пожалуйста, есть, раз голоден, но в промежутках между глотками скажи, что узнал относительно сына двоюродной сестры Мордехая.

— Самое главное, что я выяснил — сын Фанеты мертв, — сказал без обиняков Даниель. — Как и сама Фанета. Они умерли перед праздниками прошлой осенью. Никакой самозванец не может быть тем Рувимом.

— Умерли? Ты уверен?

— Так сказала сеньора Перла, мать Фанеты и бабушка Рувима, — ответил Даниель. — И даже будь они живы, никто из тех, кто приехал сюда и назвался Рувимом, совершенно на него не похож. Сын Фанеты был худощавым, высоким, смуглым, темноволосым, с зелеными глазами. У него был друг, возможно, Лука, — продолжал он. — Я нашел на рынке мальчишку, который много раз видел их вместе. Этот друг жил далеко, на окраине города, и уехал из Мальорки, по меньшей мере, год назад.

— Куда? — спросил Исаак.

— Он был учеником, — ответил Даниель. — И, закончив обучение, покинул город. Домовладелица не имеет понятия, куда он отправился. По ее словам, сказал учителю — который тогда болел, — что вернется. Но не вернулся. Я не мог поговорить с его учителем, потому что она не знала, где он. Скорее всего, умер, — сказал Даниель. — Я не смог его найти.

— Какая профессия была у его учителя?

— Он был столяром.

— Это интересно, — сказал Исаак. — Что еще?

— Так — у этого мальчика был еще один друг, живший в самой неблагополучной части города, неподалеку от сыромятен. Имени его не знаю, но мой маленький осведомитель повел меня туда. Когда я сказал женщине, жившей в этом доме, что мне нужно, на меня набросились соседи — я не получил повреждений, — добавил он, — но это было неприятно. — Взял еще хлеба и мяса и, умолкнув на время, стал есть. — И это было не первым нападением на меня. Казалось, кому-то в городе очень не нравились мои наведения справок.

— А волнений в городе не было? — спросил Исаак. — В это время года…

— Как будто не было, — ответил Даниель, с удовольствием взяв еще хлеба и мяса. — Похоже, они преследовали меня, потому что это был я, не потому что питали недобрые чувства против общины. При первом нападении меня схватили, связали и оставили в чьей-то кухне.

— Схватили и связали? — переспросила Ракель, разрываясь между смехом и страхом. — Даже не верится. А что потом? Как ты убежал?

— Мне помогла маленькая девочка, — ответил Даниель. — Ее зовут Бенвольгуда. Меня связали не очень крепко, а она принесла мне нож. Потом показала дыру в стене, через которую я смог уползти. Думаю, это было не слишком героически. Я очень испачкался и сильно потряс этим сеньора Маймо, очень элегантного сеньора.

— Похоже, у тебя было богатое событиями путешествие, — уклончиво сказал Исаак.

— Оно было очень интересным, — сказал Даниель. — Нам нужно будет когда-нибудь поехать туда, — добавил он, повернулся к Ракели и коснулся ладонью ее руки. — Это красивое место. Но помимо этого я привез пачку писем для сеньора Мордехая. Не знаю, связаны ли они как-то с целью моего путешествия, но, думаю, нужно сейчас пойти, отдать их.

Он с большой неохотой поднялся из-за стола.

— Думаю, это превосходная мысль, — оживленно сказал Исаак. — Ракель, будь добра, проводи Даниеля. Мне нужно вернуться в кабинет. — Он первым пошел по коридору к ведущей во двор лестнице. — Прошу тебя говорить тихо, — добавил он. — Твоя мать спит с младенцем, надеюсь, сможет проспать до утра, если позволит твой братишка.

Исаак обнял дочь, что-то негромко сказал ей на ухо и пошел к своему кабинету.

Ракель взяла Даниеля за руку и повела к скамье у фонтана.

— Давай немного посидим здесь, — негромко сказала она.

— Что сказал твой отец? — негромко спросил Даниель.

— Что нет никакой срочности, вынуждающей тебя так быстро уходить, и что ему нужно о многом подумать перед тем, как ложиться спать. Думаю, имелось в виду, что, если будем сидеть тихо, он нам не помешает.

Даниель взял Ракель за руки и поднес их к губам.

— Твои руки прекрасны в свете фонаря, — заговорил он. — Они такие изящные, сильные, однако, когда лежат неподвижно, похожи на теплый мрамор. Когда ты слушаешь кого-нибудь и откладываешь работу, они лежат на коленях или на столе совершенно спокойно, расслабленно. Ты это знала? Они никогда не двигаются в бессмысленных жестах, как руки других женщин, и сейчас они заставляют меня понять, что беспокоить сеньора Мордехая слишком поздно. Отнесу письма ему завтра утром.

— Ты в самом деле думаешь, что папа это имел в виду, уходя в кабинет? — спросила Ракель с бульканьем радостного смеха в горле.

— Не сомневаюсь, — ответил Даниель. — Он тоже из плоти и крови.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Нельзя сомневаться, что без глаз человек может видеть.

Исаак прочел вечерние молитвы и приготовился к ночи. Однако, вместо того чтобы искать кушетку, набросил на плечи большую шаль для тепла и уютно уселся в массивное кресло.

Все его познания и интуиция говорили ему, что, если ничего не предпринять, завтра невиновного будут судить за убийство, приговорят и выдадут городским властям, чтобы на другое утро повесить. Сведения Даниеля кое-что объясняли и были интересны во многих отношениях, но Луку они не спасут.

Он убеждал себя, что его уверенность в невиновности Луки должна откуда-то исходить. И поэтому где-то, даже без знания, кто настоящий убийца, должно быть какое-то знание, какая-то нить логических доводов, которые могут убедить епископский суд в невиновности Луки. Или эта вера пришла просто от самонадеянности и сочувствия Ромеу и Рехине? Верил ли он, что, поскольку сказал, что Лука невиновен, это должно быть правдой, так как он это он и поэтому прав? Исаак содрогнулся. Только сумасшедший или богоподобное существо могут так думать, а он надеялся — нет, знал — что не является ни тем, ни другим.

Исаак уставился в бездонную темноту и прислушался к голосам, сохранившимся в его сознании. «Он провел два дня, готовя лекарство, основанное на том, что видел, как готовил его учитель». Это был мягкий голос Рехины. «Он рассказывал мне о травах, которые находил в окрестностях Генуи». Это был голос Юсуфа. «Лука рассказывал мне о своей жизни на Мальорке и о проведенном на Сардинии времени». Это был голос Ромеу. Не Генуя, а Сардиния. Зачем лгать о том, где он бывал? Или он побывал в обоих местах? С какой стати путешествующему столяру собирать травы в Генуе — или на Сардинии? И с кем?

Не успел он найти какой-то разумной причины, как послышался стук в дверь, такой тихий, словно по ней провели веточкой с листьями.

— Да? — негромко произнес он.

— Господин, вы не спите?

— Входи.

— Томас проснулся и чувствует себя лучше, — сказал Юсуф. — Глаза выглядят нормально, и он вспоминает кое-что.

— Тогда нужно немедленно идти. Только на сей раз пойдем через ворота.

— Откуда вы знаете, что я не проходил через них?

— Потому что не слышал, чтобы к тебе обращался кто-то, когда ты входил, не слышал, как ты будил Ибрагима, не слышал скрипа ворот, который может разбудить мертвого, когда ты входишь подобающим образом.

— Потому я и не вошел так, господин, — сказал мальчик тоном оскорбленной невинности. — Не хотел ни беспокоить тех, кто во дворе, ни будить весь дом. Но теперь пойду, открою их как можно тише.

— Не как можно тише, Юсуф, но лишь с достаточным шумом, чтобы привлечь внимание Ракели.

Исаак взял легкий плащ, набросил на плечи и последовал за мальчиком во двор.

— Папа? — негромко произнесла Ракель.

— Ты еще здесь, дорогая моя? — спросил Исаак. — Мне нужно идти в дом Ромеу. Даниель с тобой?

— Да, сеньор Исаак, — ответил он.

— Тогда попрошу тебя об одолжении. Можешь посидеть с Ракелью, пока я не вернусь? Если холодно, можешь взять теплый плащ в моем кабинете. Закроешь за нами ворота, и, когда я вернусь, никого не придется беспокоить.


Мальчик лежал в постели, глаза его были широко открыты, в руке он держал кусок хлеба. Рядом с ним на табурете стояла пустая тарелка со следами супа.

— Сеньор врач, — сказал он, — я теперь могу вспомнить многое.

— Превосходно, — сказал Исаак. — Я рад. Как твоя голова?

— Временами побаливает, — ответил мальчик, — временами совсем ее не чувствую.

— Почему бы не показать, как много можешь вспомнить, рассказав о себе? — спросил Исаак. Мне интересно, как ты оказался в Жироне. По твоим словам, ты из Фигереса?

— Нет, сеньор, — заговорил Томас. — Я отправился туда, потому что мне сказали, что мой дядя, брат отца, уехал туда во время чумы. Но я не смог найти ни его, ни кого-то, кто о нем слышал, только один человек сказал, что он немного пожил там, а потом уехал в Жирону. Вот я и пришел сюда.

— А ты откуда?

— Из Сант-Фелиу, — ответил он. — Мы жили у моря. Во время одного из набегов моя мать, видимо, погибла, но я спрятался, и меня никто не видел. Какие-то люди ехали в Фигерес и взяли меня с собой. И вот что я вспомнил, сеньор.

— Что же?

— Его голос. Он говорил совсем как моя мать, когда напивалась и злилась на меня: И слова были те же самые, что у матери. Меня даже тоска взяла по родным местам.

Речь его замедлилась, голос стал сонным.

— Почему его голос напомнил тебе о матери? — спросил Исаак.

— Они из одного места, так ведь? — сказал Томас, зевая.

— Из какого? — спросил Исаак.

— Из Мальорки, само собой, — ответил Томас и заснул.

— Значит, у парнишки никого нет, — послышался низкий голос за спиной Ромеу.

— Да, Ромеу, видимо, никого, — сказал Исаак.

— Ты же это знал, — сказала Рехина, сидевшая на скамеечке у изножья кровати. — Иначе чего же он спал в той развалюхе у реки?

— Он мог убежать, — сказал Ромеу. — А если так, кто-то мог прийти за ним. Парнишка, похоже, хороший. Умный, сообразительный.

— Откуда ты знаешь? — спросила Рехина.

— Он еще жив, — сухо ответил Ромеу. — Вот откуда.

— Мне нужно вернуться домой, — сказал Исаак. — Я еще надеюсь поговорить с человеком, у которого могут быть полезные сведения. Если Томас проснется до моего возвращения, спросите, была ли у парня в плаще корзинка. Если да, то какой формы. Доброй ночи.


— Сержант, капитан знает, где ты был? — холодно спросил Беренгер. — И чем занимался?

— Нет, ваше преосвященство, у капитана были дела в другом месте, и я не мог сообщить ему, — ответил сержант, лицо его ничего не выражало. — Я назначил лучшего из моих людей заменить меня на час-другой, пока меня нет, и поехал выяснить, есть ли правда в тех слухах, которые до меня дошли.

— И выяснил?

— Мы узнали кое-что интересное, ваше преосвященство. Какой-то молодой человек, лет, наверно, семнадцати, принят на должность секретаря управляющего большим поместьем к западу от дороги на Фигерес, милях в двух от города. Его взяли по рекомендации сеньора Хайме, нотариуса, которому он передал письмо от какого-то знакомого из Барселоны.

— Похоже, рекомендация слабая, — сказал епископ.

— Конечно. Но уверен, ваше преосвященство помнит, что многим людям сейчас трудно найти в помощники грамотных, умных, работящих молодых людей. Они рады взять любого, кто называет себя сведущим и выглядит довольно честным.

— Я знаю это, сержант.

— Я разговаривал с кухаркой на ферме рядом с этой финкой, — продолжал Доминго. — Спросил ее, как спрашивал всех этим вечером, есть ли поблизости какие-то новоселы. Она сказала об одном парне, который учился у монахов, приятном, разговорчивом, который приехал из Валенсии.

— И ты побеспокоил меня из-за этого? — спросил епископ.

— Нет, ваше преосвященство. Она еще сказала, если я верно помню ее слова, что он «симпатичный, с ангельской улыбкой, золотистыми волосами, ловко работает руками, починил любимое ожерелье моей сестры, которое сломалось». Это напомнило мне о человеке с ангельским лицом, который украл золотые мараведи из кошелька одного человека и заменил их медными монетами, этого никто не видел, кроме остроглазого и подозрительного хозяина таверны.

— «Ангельского вида молодой человек с именем, похожим на Рафаэль», — сказал Беренгер с быстро подавленной улыбкой. — Интересно, как зовут этого.

— И который появился невесть откуда с письмом от далекого знакомого сеньора Хайме, нотариуса. Я позволил себе вольность поговорить с ним перед тем, как беспокоить вас, ваше преосвященство, потому что если сеньор Хайме мог оказать этому молодому человеку значительную поддержку, то у меня нет оснований для подозрений.

— Но он не оказывал?

— Нет. Молодой человек вошел, отдал письмо и спросил, можно ли получить какое-нибудь место. Тут секретарь сеньора Хайме напомнил ему, что его сестра спрашивала, нет ли подходящего человека, потому что их управляющий завален работой и нуждается в трудолюбивом молодом помощнике.

— На этой финке дела, видимо, идут хорошо, — заметил епископ. — Нужно не забыть сказать Бернату. Всякий раз, когда мы ищем пожертвований, чтобы накормить или обеспечить жильем больных и бедных епархии, хозяйка поднимает жалобный вопль о страшной бедности.

— Когда я спросил, могло ли письмо быть поддельным, сеньор Хайме чуть подумал и сказал, что тогда не написал этому деловому знакомому, но немедленно напишет. И спросил, не возместит ли ему епархия расходы, если отправит письмо с курьером.

— Письмо можно отправить в нашей сумке, — сказал епископ. — Мы завтра ждем курьера из Барселоны.

— Я передам ему, ваше преосвященство, — с бесстрастным выражением лица сказал сержант. Он уже сказал об этом сеньору Хайме. — Потом, видимо, секретарь сеньора Хайме пошел в финку с этим молодым человеком и представил его хозяйке.

— Как он называет себя? — спросил Беренгер.

— Раймон, ваше преосвященство.

— Раймон, клянусь всеми святыми в раю, — сказал епископ. — Я хочу поговорить с этим молодым человеком. Возьми сколько нужно людей и приведи его.

Но когда сержант с шестью людьми приехал в финку, их птичка улетела.

— Не представляю, где он может быть, — с очень встревоженным видом сказала хозяйка. — Ужинал он здесь, я это знаю. Надеюсь, с ним ничего не случилось. Он не из этих буйных молодых людей, которые привыкли скандалить и драться.

— Где он спит? — спросил сержант.

— У него комната над конторой управляющего, — ответила она, показав на маленькое крыло дома, образующее часть стены двора. — Ему это очень удобно.

Они пошли осмотреть эту комнату и увидели, как она удобна, лестница внутри двора, шедшая из комнаты секретаря, оканчивалась у калитки. Калитка была закрыта, но не заперта, и в спальне наверху никого не было.

Поиск в течение часа при свете фонаря в доме и надворных постройках не принес ничего. Молодого человека словно там и не бывало.


Исаак позвонил в колокол у ворот один раз, негромко; вскоре послышались быстрые, легкие шаги, затем борьба с засовом.

— Ракель? — спросил Исаак. — Где Даниель?

— Ш-ш-ш, папа, — произнесла она, открывая ворота. — Он спит в твоем кабинете.

— На моей кушетке?

— Где же еще? Ой, папа, он так устал с дороги, что постоянно клевал носом. Я сказала, что ему будет удобнее на твоей кушетке, и поскольку он как будто зябнул, укрыла его твоим плащом. Через минуту он заснул и все еще спит. Пойду разбужу его.

— Не беспокой его, дорогая моя. Я посплю в спальне твоей матери. Ракель, и вот что еще. Пошли посидим у фонтана.

Ракель внимательно слушала его негромкую речь, несколько раз кивнула и обратилась к отцу.

— Конечно, папа, — сказала она. — Может, будет и трудновато, но я позабочусь обо всем. Хорошо, что мама так занята с младенцем.

— Не стоит недооценивать проницательный взгляд и острый слух матери, дорогая моя, — сказал Исаак, потрепав ее по колену.


Поутру, едва слуги протерли глаза, Исаак появился у ворот Мордехая. Привратник не мог поверить, что кто-то может быть таким бесчувственным. Казалось невозможным, что человек, часто бывавший почетным гостем дома, явится в такой час и потребует, чтобы его проводили в спальню хозяина. Он долгое время беспомощно смотрел на Исаака, потом пришел к выводу, что просто не может прогнать его. Отвел гостя в комнату, где обычно ждали клиенты, и пошел наверх будить Мордехая.

— Давай, приятель, веди его наверх, — сказал Мордехай, не любивший, чтобы его будили так рано. — Нам нужно поговорить о многом. Усади его в гостиной, и пусть кто-нибудь принесет нам перекусить.

— Хорошо, сеньор Мордехай, — сказал привратник, расстроенный из-за того, что хозяин не выказал желания немедленно выпроводить врача.

— Входите, Исаак. По реакции привратника я понял, что час ранний.

— Боюсь, что ранний, но мне нужно поговорить с вами до начала дневных дел.

— Колокола уже прозвонили первый час?

— Да, Мордехай. Я не хотел будить вас раньше, разве что у меня бы не было выбора. Но причина того, что я здесь…

— Да, почему вы здесь? Что-то случилось?

— Нет, только прибыл курьер с пачкой писем для вас, и я хотел отдать их.

— И поэтому разбудили меня? Исаак, там наверняка деловые вопросы. Это очень любезно, только не следовало совершать таких усилий.

— Я не был в этом уверен. Письма от вашего друга сеньора Маймо.

— От Маймо? Значит, Даниель вернулся из Мальорки? В таком случае, я сейчас взгляну на них, — добавил он, не дожидаясь ответа. — Много времени не потребуется, чтобы выяснить, связаны ли они с моими запросами.

— Я буду ждать со всем терпением, — сказал Исаак.

Мордехай сломал печать на промасленном шелке пакета, который принес Исаак, и вынул пять писем. Осмотрел их, положил три на стоявший сбоку столик и сломал печать на одном из двух.

— Это от самого Маймо, — сказал он с рассеянным видом и быстро пробежал глазами аккуратные строчки. — Оно связано главным образом не с тем делом, по которому я посылал Даниеля. Возможно, второе письмо более интересное.

Когда он сломал печать на нем, вошла экономка с одним из слуг, несшим большое количество еды и питья. Мордехай сидел молча, пока они расставляли на столе завтрак, состоящий из фруктов, хлеба, хорошего сыра, блюд из риса и чечевицы с ароматными травами и освежающего мятного напитка. Убедился, что его гость доволен, и отослал слуг. Подождал, чтобы массивная дверь в его личную гостиную плотно закрылась.

— Не хочу; чтобы содержание этого письма стало предметом разговора среди слуг, — сказал он. — Оно от Перлы, вдовы Ездры, Написано в четверг, задень до отъезда Даниеля. Теперь, когда мы одни, я прочту его вам.

Дорогой Мордехай.

Это письмо пишет для меня Арнау Г., писец из города Мальорка, записывает все так, как я говорю.

Я много думала в последние несколько дней, с тех пор как твой друг Даниель бен Моссе пришел ко мне задать вопросы от твоего имени. Боюсь, что, хотя не лгала ему, ввела его в заблуждение умолчанием о многих вещах. Прости меня, пожалуйста. Мать всегда старается защитить свое дитя; бабушка всегда хочет оберечь доброе имя внука.

Говоря о моем бедном Рувиме, этом милом мальчике, я создала у Даниеля впечатление, что у него не было друзей, имея в виду, что у него не было друзей в гетто. К великому сожалению для нас всех, это неправда. У него было два друга. Один был христианином, постарше его, общество которого Рувим очень любил; другой был Иосиф, сын моей прачки Сары. Иосиф был умным, бедным, честолюбивым. Мне было ясно, что он считает нас — меня и мою семью — баснословно богатыми и надеется получить от нас немалую выгоду.

Я знала Сару почти всю жизнь. Она была ребенком прачки, та приносила ее в дом в дни стирки, я присматривала за ней, играла с ней, развлекала ее ради удовольствия услышать ее радостный смех. Она была очаровательным ребенком с милой улыбкой, хорошеньким личиком и волосами, похожими на золотую нить, наброшенную ей на голову кудрями. Теперь я поняла, что внешность у детей бывает обманчива.

Я очень любила Сару. Оставлять ее было почти так же тяжело, как любимый город и море, когда меня выдали замуж. Вернувшись, я стала наводить о ней справки, думая, не умерла ли она, как и многие, во время чумы. Мне сказали, что нет. Она вышла замуж и через несколько лет убежала в Валенсию с другим мужчиной. Он бросил ее, и она стала уличной женщиной.

Я разузнала, где она, отправила ей деньги на дорогу до Мальорки и подготовила почву — в ограниченном смысле — для ее возвращения в общину. Она вернулась через несколько месяцев с маленьким Иосифом, тогда семилетним. Я, разумеется, помогала ей. Она была для меня как дочь — трудная дочь, но о которой я должна заботиться. Давала ей работу, находила работу для нее у других людей. Старалась не обращать внимания на признаки того, что она время от времени возвращается к старому.

Стараясь и дальше помогать ей, я определила ее сына, Иосифа, в учение, но через два или три года он ушел от своего учителя. С тех пор он вел жизнь дикого животного среди групп мальчишек, которые наводняют город. Однако думаю, что Иосиф все время поддерживал отношения с матерью, многие люди говорили, что видели нашего Рувима, когда ему следовало находиться в школе, бегающим без присмотра у дома Сары неподалеку от моря и в других низких частях города в обществе сына Сары.

Я спросила Рувима об этом. Он признался, что это правда. Сказал, что в школе ему плохо, но он счастлив с Иосифом и друзьями Иосифа. Сказал, что сына Сары взял в ученики — не знаю, каким образом, — специалист по травам и лекарствам, который учит его этим знаниям. Они должны были уехать в Геную, где такие люди ценятся высоко. Травник сулил Иосифу баснословные богатства от новых профессий, которым он учился. Рувим очень завидовал своему другу и хотел обучиться профессии, которая даст возможность преуспеть в жизни.

Однако Иосиф упустил возможность поехать в Геную. Видимо, хотя учение давалось ему легко, он не любил следовать указаниям. Учитель поссорился с ним и взял вместо него другого молодого человека.

Рувим провел все последнее лето с Иосифом. Иногда мы почти не видели его. Фанета и я сходили с ума от беспокойства. К своему громадному облегчению, мы узнали, что Иосиф покинул остров. Радость моя была кратковременной, потому что через три дня после его отъезда Фанета и Рувим безнадежно заболели.

Твой друг Даниель спрашивал, как они умерли, тогда я была не в силах говорить об этом. Скажу тебе. Они умерли в один час после дня сильнейшей жажды мучительных спазмов в ногах и руках, онемения в кистях рук и ступнях. Наш врач заподозрил что ядовитый гриб случайно попал в яичницу с грибами, которую они ели, но уверен в этом не был. В конце концов он назвал это инфекционным воспалением кишечника и не сказал ничего больше. Я не знаю, так ли это.

Теперь, когда Рувим мертв, я никак не могу ничего узнать о его друзьях. После этого я разговаривала с Сарой о ее сыне и знаю только, что она беспокоится, как бы он не встал на опасный путь. Но она сказала несколько вещей, которые навели меня на мысль, что она как-то поддерживает с ним отношения.

Прошу, если тебе не нужно это знание, забудь его навсегда. Мне было бы очень неприятно выдавать ее и мои секреты безо всякой цели.

— Он мертв, — сказал Мордехай. — Они оба лгали. Никто из них никак не мог быть сыном Фанеты.

— Если сеньора Перла не лжет, чтобы каким-то образом защитить мальчика, — сказал Исаак, — утверждая, что он умер.

— Я не могу в это поверить, — сказал Мордехай. — Она слишком прямая и честная женщина, чтобы пойти на такую ложь. — Положил письмо на стол и рассеянно уставился в окно. — В остальной части письма содержатся личные сообщения, — добавил он наконец, но голос его прозвучал слегка неуверенно. — А дальше следует странный постскриптум.

— Какой? — спросил Исаак.

— Написанный совершенно другим почерком — аккуратным, но не почерком профессионального писца. Он краткий. Давай прочту. «Я попросила моего друга, учителя Рувима, докончить для меня это письмо. Когда писец записал мои слова и перечел их мне, то сказал с отсутствием сдержанности, тревожным у человека его профессии, что накануне написал письмо для женщины, которую я, видимо, знаю. Оно тоже было адресовано в Жирону, и жаль, что их нельзя было отправить в одном пакете, потому что тогда мы обе сэкономили бы много денег. Боюсь, что он говорил о Саре и что письмо было адресовано Иосифу. Берегись его, Мордехай. Боюсь, он может быть опасен».

— Вы подозреваете, что тот молодой человек, который первым представился вам, был сын Сары? — спросил Исаак. — Он мог узнать подробности жизни вашей семьи от Рувима и от матери.

— Этого не может быть, — заговорил Мордехай. — Молодой человек, который приходил ко мне, не мог быть сыном прачки, судя по всему, уличной шлюхи, хотя Перла все еще жалеет ее. Он как будто хорошо воспитан, почти образован. И вот что еще — если он сын Сары, то не имеет никакого отношения к ядовитым микстурам.

— Почему?

— Потому что его тело было обнаружено примерно через неделю после того, как он исчез из Сант-Фелиу.

— Но вы уже говорили, что сомневаетесь, что это было его тело, — сказал Исаак. — Во время штормов тонут многие, а неделя в море может вызвать много изменений в человеческой плоти.

— Исаак, Исаак, вы можете быть жестоким, когда противопоставляете свой ясный разум моему. Я по-прежнему утверждаю — мы знаем слишком мало, чтобы судить.

— Вполне возможно, — сказал Исаак.

— Можете прислать ко мне юного Даниеля, как только он позавтракает? Я хочу услышать, что он узнал, из его собственных уст и поблагодарить его за труды. В день своей свадьбы он не пожалеет, что оказал мне такие услуги, — сказал Мордехай. — Он замечательный молодой человек. Завидую вашему будущему зятю, Исаак. Только не говорите этого моим дочерям.

— Я бы с удовольствием прислал Даниеля, — сказал Исаак, — но он еще не приехал. Если он вез эти письма, то, видимо, отправил их с курьером, как только судно вошло в порт, а сам собирается вернуться без спешки. Или же они прибыли в четверг на быстроходной галере.

— Исаак, мне трудно поверить, что Даниель отправит письма вперед, чтобы иметь возможность ехать без спешки. А если это так, я не уверен, что завидую вашему будущему зятю. Сеньора Ракель, должно быть, чувствует себя совершенно заброшенной, если радости дороги для него значат больше, чем ее прелестные улыбки.

— По крайней мере, она знает, что Даниель благополучно высадился на сушу и вскоре будет здесь, — сказал Исаак. — Прошу прощения, Мордехай, я должен вернуться домой.

— Исаак, боюсь, что письмо сеньоры Перлы принесло мне больше пользы, чем вам. Жаль, в нем нет ничего такого, что помогло бы юному Луке.

— Возможно, и есть, — сказал Исаак. — Посмотрим. Мордехай, могу я попросить вас о большом одолжении?

— Конечно, — ответил его друг. — О каком?

— Можете скрывать весть о том, что сын Фанеты мертв? Пока не приедет Даниель и не объяснит, что именно происходило на острове.

— Если хотите, — ответил Мордехай. — Не знаю, что это даст, но буду скрывать.

— Это облегчит мне душу, — сказал Исаак.


Исаак быстро шел к дому по улицам гетто в тишине раннего утра. Кое-где рано поднявшиеся домохозяйки и служанки суетливо занимались делами, но большинство жителей города только начинало просыпаться.

Врач значительно замедлил шаг, когда подошел к склону ведущему к его воротам, чтобы дать себе время разобраться в том, что только что услышал.

— Если они оба умерли одновременно, — подумал он негромко вслух, — то отчего? От болезни, которая разом поразила обоих в одном доме и не затронула сеньору Перлу? Возможно.

— Сеньор Исаак, — послышался знакомый голос. — Нет нужды разговаривать с самим собой. Его преосвященство будет очень рад поговорить с вами.

— Сейчас, сержант Доминго? — спросил Исаак, повернувшись в сторону голоса.

— В эту самую минуту, — ответил сержант. — Извините, что не пришел вчера вечером поговорить с вами, но я обнаружил нечто столь искушающее, что тут же пошел с этим к его преосвященству.

— Можете сказать что, пока мы идем к дворцу?

— Если обещаете слушать, как его преосвященство пересказывает это, так, будто до этого не слышали ни слова.

— Друг, это самое малое, что я могу для вас сделать. Если позволите мне сказать несколько слов дочери, я поспешу во дворец изо всех сил.

— Я подожду здесь, — сказал сержант.

Исаак быстро прошел по двору, негромко постучал в дверь кабинета и вошел.

— Ракель? — прошептал он. — Ты еще здесь?

— О, папа, — послышался нетвердый голос. — Я уснула, сидя на полу возле кушетки. Совсем, как деревянная.

Когда она с трудом поднималась на ноги, послышался шелест ткани.

— Даниель все еще тут?

— Извини, папа, да. Ничего не произошло, — добавила она поспешно. — Он так крепко спал, что я не могла…

— Не трать слов на оправдания. Пусть тайно остается здесь до моего возвращения. Непременно накорми его завтраком, если я задержусь дольше, чем предполагаю, но пусть никто — совершенно никто, ни мама, ни сеньора Дольса — не знает, что он вернулся. Ради себя и ради него, дорогая моя, сделай, как я прошу. А теперь мне надо идти.


— Жаль, что узнал это все не вчера, — сказал Исаак, когда сержант закончил рассказ.

— Почему? — спросил Доминго.

— Потому что где-то в этом, даже если вы не можете найти Раймона и арестовать, есть свидетельство, которое могло способствовать освобождению Луки. Сейчас я не верю, что это возможно.

— Возможно, если его преосвященство тоже поверит, что он не виновен, — сказал сержант. — Суд не соберется на заседание, пока его преосвященство не будет готов, а у судей есть какой-то способ предугадывать мнения его преосвященства, а потом решать, что это действительно верное мнение. Совсем как у судей его величества. Хорошо, что они оба в целом просто люди, — сказал Доминго в неожиданном порыве искренности.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Исаак. — Вы меня несколько приободрили.


— Я не уверен, что это всерьез связано с виной или невиновностью юного Луки, — сказал епископ, кратко изложив события предыдущей ночи, — но, кажется, касается их.

— У меня есть еще одна причина считать, что человек, которого мы ищем, — этот самый Раймон, ваше преосвященство, — неторопливо сказал Исаак. — И что он из Мальорки.

— Да? И вы скажете нам эту причину?

— Скажу, ваше преосвященство. Ребенок, который подвергся нападению у моста, прошлым вечером ненадолго пришел в чувство и вспомнил кое-что о предполагаемом посыльном. Сказал, что человек, с которым столкнулся под мостом, говорил совсем, как его мать, и употреблял те же самые выражения — насколько я понимаю, ваше преосвященство, он имел в виду грубые или богохульные — что и она, когда сердилась на него, и вспомнил, что почувствовал тоску по родным местам. Мать его была из Мальорки. Кроме того, описал толстый плащ с капюшоном и длинную, узкую корзину с ремнем, свисавшую с плеча, на которую обратили внимание другие, когда были доставлены яды. Все по отдельности не много значит, согласен, — сказал Исаак, пока никто не смог возразить, — но, взятое вместе, наводит на размышления.

— Но где этот парень? Откуда он внезапно узнал, что нужно уходить? — спросил епископ.

— Подозреваю, это моя вина, ваше преосвященство, — заговорил сержант. — С фермы я отправился прямиком к нотариусу и задал сеньору Хайме несколько вопросов. Он вызвал своего помощника, тот ответил на мои вопросы и ушел. Помощник мог отправиться в постель или совершить приятную вечернюю прогулку к финке, сообщить своему другу, что о нем наводили справки.

— Откуда ты знаешь, что они друзья? — спросил Беренгер.

— Не знаю, ваше преосвященство, — ответил Доминго. — Но это объяснило бы многое.

— Это объяснило бы одно, — заговорил Исаак. — Я задумывался, как мог сеньор Лука узнать, что сеньора Магдалена изменила свое завещание в его пользу, или что сеньор Нарсис сделал то же самое, или даже, что сеньор Мордехай вызывал нотариуса. Я знаю, что слухи в этом городе разносятся быстро, но условия завещаний обычно не известны всем, если человек не рассказывает друзьям, кому оставил свою собственность. Сеньор Хайме Ксавьер известен своей сдержанностью — его можно даже назвать упрямым и скрытным.

— Это верно, — сказал Беренгер и сделал паузу. — Конечно, эти подробности проще всего узнать секретарю сеньора Хайме. Потому что он делает копии всех завещаний.

— И если эти двое молодых людей дружат, — сказал сержант, — то вслед за ним проще всего узнать Раймону. Потому что если б секретарь Хайме болтал за кружкой вина в таверне обо всех клиентах, приходивших к нотариусу, их частные дела сейчас были бы темой сплетен. С разрешения вашего преосвященства я, пожалуй, выясню, кто друзья секретаря сеньора Хайме.

Он вышел в коридор и громко позвал Габриеля.

— И секретарь наверняка был бы сейчас безработным, — сказал Беренгер и сделал паузу. — Но все это не убеждает меня в невиновности Луки. Кто еще захотел бы отравить этих троих? У кого еще был мотив для этого? Мне трудно поверить, что человек может подвергнуть опасности свое смертное тело и бессмертную душу, совершая гнусное преступление только ради того, чтобы причинить вред кому-то, — продолжал он. — Кому-то, кого может даже не знать. И почему Лука не защищает себя?

— Потому что мы не задавали ему нужных вопросов, — ответил Исаак. — Он может знать обо всем этом меньше нашего. Спросите его об этом Раймоне и Хуане Кристиа.

— О травнике, который умер в Круильесе? Над этим стоит подумать. Вам известно что-нибудь о возвращении Даниеля? Я не уверен, что смогу еще долго откладывать суд, не вызывая вопросов.

— Кто будет задавать эти вопросы, ваше преосвященство? — наивным тоном спросил Исаак.

— В самом деле, кто? — ответил со смехом Беренгер. — Но если он не явится, чтобы жениться, нам придется подумать над этим более серьезно.


Исаак медленно шел в задумчивости от епископского дворца. Прятать Даниеля от епископа было нелегко, вывезти его тайком из города каким-то обычным путем было почти невозможно. Прятать от дяди и тети еще труднее, особенно от тети Дольсы, которая беспокоилась о нем, о бракосочетании, о его безопасности и о Ракели в равной мере. Но прятать его от Юдифи было внушающей трепет задачей.

— Не беспокойся, папа, — сказала Ракель с оптимизмом юности. — Мама так занята Вениамином, что многого не замечает.

Это было не совсем верно. Другим Юдифь оставляла мало дел; укрывалось от ее взгляда немногое. Но он удовольствовался ответом: «Напрасно ты недооцениваешь свою мать, дорогая». Так или иначе, они спрячут его даже от зорких глаз Юдифи.

И если прятать Даниеля было одной проблемой, другой было найти Раймона, который появлялся и исчезал, очевидно, с пагубной целью, быстро и бесшумно, как ласка. Но, пожалуй, существовал один способ заставить его покинуть свое укрытие.

Исаак вошел в ворота и позвал Юсуфа.

Когда рыночные ларьки торговали вовсю, улицы заполняли домохозяйки, торговцы, бездельники, подмастерья, беспризорники, служанки, ремесленники, остановившиеся перекусить и выпить стаканчик вина, Юсуф втискивался в толпу и принимался говорить. Начал он с северной части города, по ту сторону ворот, и когда дошел до реки Оньяр на юге, его новости уже опережали его. После того как четвертый человек рассказал ему об этом слухе, он вернулся к Исааку.

— Все сделано, господин, — спокойно сказал он. — Когда все сядут обедать, не будет ни кошки, ни младенца, не знающих этой новости.

— Превосходно, — сказал врач. — Теперь возвращайся к занятиям.


Весть о материальном состоянии ждущего одного из претендентов на положение сына двоюродной сестры Мордехая распространялась по городу, как лесной пожар. Раймон, если его звали так, услышал ее, как только вошел в северные ворота и увидел знакомого.

— Не хотелось бы тебе быть Рувимом? — спросил знакомый.

— Зачем? — ответил он. — Я всеми силами стараюсь быть самим собой.

— Ради денег, — сказал знакомый.

— Каких денег? — спросил Раймон.

— Целого состояния, как я слышал. Большого состояния. И все его оставляет Рувиму дядя, дедушка или какой-то родственник. Мордехай передает ему деньги, кажется, через неделю, только он не знает, кто этот Рувим.

— Где ты это слышал?

— Об этом все знают. Готовятся судить того парня, который приехал в город и выдал себя за Рувима, это выяснилось в расследовании, которое сейчас ведется. Думаю, кто-нибудь из стражников, тюремщиков или еще кто-то узнал об этом и рассказал жене.

— Никогда о нем не слышал, — сказал Раймон. — За что его судят?

— Он убил нескольких человек — своих пациентов, — а потом пытался убить Мордехая.

— Слушай, друг, мне нужно доставить кой-какие бумаги своему управляющему, а потом, может, пойдем за реку в тихую таверну, выпьем по чаше вина? Там расскажешь мне обо всем этом. Я так много работаю, что бываю в городе редко. Встретимся на поляне через час.

Они расстались, и Раймон медленно пошел в задумчивости прочь от реки.


Сержант явился к епископу, как только Габриель вернулся с результатами своего наведения справок.

— Ваше преосвященство, я отправил одного человека по тавернам, чтобы он попытался выяснить, с кем проводит свободное время секретарь сеньора Хайме.

— Добился он какого-то успеха? — бодро спросил епископ.

— Небольшого. Секретаря никогда не видели в обществе человека по имени Раймон или похожего на него, судя по описаниям, какими мы располагаем.

— Неудача, — заметил Беренгер.

— Но его видели несколько раз в таверне матушки Бенедикты с Лукой. Вот и все.

— Это ближайшая таверна к дому Ромеу, — сказал епископ.

— Да, ваше преосвященство. И там люди не особенно обращают внимание на других посетителей. Во всяком случае, если и обращают, то не говорят нам об этом с готовностью.

— Бывал когда-нибудь этот Раймон в конторе сеньора Хайме?

— По словам сеньора Хайме, только один раз. Он не позволяет секретарю принимать гостей во время работы или отдыха. И секретарь отрицает дружбу с юным Раймоном.


На другое утро четверо епископских стражников снова явились в дом Ромеу.

— Что они там делают на сей раз? — спросила жившая напротив женщина.

— Наверно, ищут еще кого-то, — ответила ее соседка.

— Как думаете, сколько людей может прятать Ромеу в доме такой величины? Большая часть его занята мастерской, — сказала первая.

— Даже его подмастерье спал наверху вместе с ними, — сказала вторая. — В своем доме я бы не допустила такого.

— Сеньора Ревекка, не знаете, что происходит в доме Ромеу? — спросила жившая напротив, обращаясь к молодой, хорошенькой женщине, вышедшей с четырехлетним сыном. — Там четверо стражников.

Все смотрели на Ревекку, ожидая ответа, так как ее муж, Николас, был писцом в соборе, а она была дочерью мудрого, образованного врача Исаака, хотя, как все знали, семья отвергла ее, потому что она вышла замуж за христианина. Однако соседи часто видели, что врач посещает дом сеньоры Ревекки, когда бывает поблизости, но почти не говорили об этом.

— Наверно, ищут улики для суда, — ответила Ревекка, — или пришли за нужными ему вещами. Должно быть так, — сказала она. — Смотрите — они уходят. И несут его вещи в узле. Сеньора Рехина идет вместе с ними и тоже что-то несет — суд задерживается, и ему нужны свежее белье и одежда. Знаете, ему дают возможность быть чистым, опрятным, — сказала она с уверенностью той, чей муж часто присутствует на заседаниях епископского суда. — Он не осужден.

— Да, верно, — сказала одна женщина.

— Узел очень велик только для его одежды, — сказала другая.

— Не думаю, — сказала Ревекка. — Когда его арестовали, на нем был ужасный старый камзол, в котором он помогал Ромеу, и наверняка не было рубашки. Наверно, в узле его хороший камзол, сапоги и пара рубашек.

Все согласно кивнули. Когда стражники скрылись из виду, женщины были уверены, что вместо девятилетнего мальчика, которого на их глазах вынесли из дома Ромеу закутанным в одеяло, там были завернуты длинный черный камзол и пара сапог.

Карлос, сын Ревекки, начал жаловаться на голод. Ревекка улыбнулась соседкам и, обильно потея от предпринятого усилия, повела ребенка обратно в дом.


Исаак встретил группу из шести человек — Томаса, четверых стражников и Рехину — во дворце епископа, где дожидался Ракель.

— Здесь он будет в безопасности, — сказал Бернат, наблюдавший за приготовлениями к размещению мальчика.

— Только теперь, должно быть, весь город знает, где он, — сказал Беренгер. — Нельзя пронести ребенка по улицам так, чтобы люди не заметили.

— Возможно, не заметили, — сказал Исаак. — Я устроил небольшое отвлечение. Будет гораздо лучше, если человек, который ударил этого мальчика, будет думать, что река унесла его к морю.

— Какое отвлечение? — спросил епископ.

— Мальчика завернули в толстое одеяло, и моя дочь Ревекка вышла на улицу. Она получила указание убедить всех зрителей, что они видят, как стражники несут узел с одеждой для сеньора Луки.

— Похоже, она преуспела, сеньор Исаак, — сказал один из стражников. — Я нес его на плече, будто узел с одеждой, но бережно, чтобы не повредить ему голову, и никаких проблем не возникло.

Часть пятая СУД

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Вкус горькой и сладкой любви отталкивает.

Даниель проснулся от шума большого дома. Плакал младенец; кто-то резко отчитывал служанку за невыполненную работу. Открыл глаза и замигал. Несмотря на очевидную деятельность, мир вокруг него был все еще погружен в темноту. Попытался сесть, запутался в непривычном постельном белье и на несколько секунд в испуге замер. Все было непонятно, только в голосе, отчитывающем служанку, было что-то знакомое.

— Мама, не беспокойся, — послышался еще более знакомый голос. — Я это сделаю.

Дверь открылась. В комнату хлынул солнечный свет, и с ним пришло воспоминание.

— Ракель, — произнес Даниель, — что я здесь делаю?

— Веди себя как можно тише, — прошептала Ракель, открывая массивные ставни, в окно проник свежий воздух, и стало еще светлее. — Я принесла тебе завтрак. На папином столе свежая вода и твой узел с бельем. Я скоро вернусь. Мы заняты уборкой. Никому не давай знать, что ты здесь.

— Тебе придется спросить папу, — сказала Ракель, когда вернулась. — Утром я разговаривала с ним несколько минут, он сказал, что тебе нужно скрываться от всех, даже от мамы, близнецов и слуг. Включая Наоми. Потом поспешил к епископу.

— Трудно поверить. Зачем мне прятаться? И как долго? — спросил Даниель.

— Папа сумеет объяснить причину лучше, чем я, — ответила Ракель с раздражением и недоумением.

— Не могу оставаться в кабинете твоего отца в темноте невесть сколько безо всякой причины, — сказал Даниель. — Я с ума сойду.

— Я составлю тебе компанию, — сказала Ракель. — Не волнуйся. И в темноте будешь только ночью.

— А как ты объяснишь матери, что проводишь все время в отцовском кабинете? — спросил он.

— Это просто. Мы занимаемся уборкой к пасхе, — ответила девушка. — Я обещала маме навести порядок в этой комнате. Уверяю тебя, что найду ее ужасно грязной.


У Беренгера только в пятницу нашлось время подумать о подробностях предстоящего суда над Лукой.

— Как себя чувствует мальчик? — спросил он Исаака.

— Ему гораздо лучше, ваше преосвященство, — ответил врач. — Он до сих пор время от времени страдает от боли в голове, несколько обеспокоен и очень слаб, правда, я склонен думать, что причиной слабости является отсутствие хорошей пищи все это время, пока он находил ее сам. Сейчас большей частью он кажется довольно бодрым, и подозреваю, что он начинает тревожиться.

— Распоряжусь, чтобы его привели сюда, — сказал епископ. — Для мальчика это будет разнообразием. И послушаем, что он сможет нам рассказать.

Рехина привела мальчика, слегка подтолкнула его в открытую дверь, а сама осталась ждать в коридоре. Для этого случая Томаса одели в приличный камзол и сапоги, а также другую чистую рубашку из какого-то источника в обширном мире собора и епископского дворца. Он огляделся с живым интересом и трепетом, а потом поклонился в сторону Берната, которого принял за епископа.

Беренгер стоял у окна, наблюдая, как входит мальчик. Он подошел к Томасу и, положив руку ему на плечо, подвел к стулу возле стола.

— Давай оба сядем, а? — сказал он. — Ты Томас? Я Беренгер, епископ. А этот человек, которого ты приветствовал при входе, — отец Бернат, он запишет то, что ты скажешь, потому что у него очень скверная память, и в противном случае он забудет важные вещи, которые ты будешь говорить. Сеньор Исаак позаботится, чтобы мы тебя не переутомляли.

— Да, сеньор, — сказал Томас.

Писец Берната, скромно сидевший у дальнего конца стола, мягко поднялся со стула и зашептал мальчику на ухо.

— Да, ваше преосвященство, — сказал Томас.

— Ты уже становишься воспитанным человеком, — сказал Беренгер. — Быстро, ничего не скажешь. Итак, ты говорил врачу, что тот человек, который оттолкнул тебя…

— Он ударил меня, ваше преосвященство, — возмущенно сказал Томас. — Вот сюда, по руке. У меня был синяк. И еще не совсем сошел.

Он поднял рукав камзола и показал пожелтевшую кожу на месте синяка.

— Интересно, — сказал епископ. — И, кажется, ты говорил, что человек, который ударил тебя под мостом, напомнил тебе твою мать. Он говорил, как женщина?

— Не совсем, — ответил мальчик. — Не так, как женщины здесь. Не как Ракель, Рехина и жена пекаря, которая дала мне булочку. Два раза давала.

— Тогда почему он напомнил тебе о матери? Расскажи, какая она была.

— Большей частью хорошей, — обеспокоенно ответил мальчик. — Тогда она пела мне песни, которые выучила на островах, о море, матросах, ветрах, бурях. Грустные, но красивые. А когда я сидел у нее на коленях и прижимался ухом к груди, то чувствовал ее голос. Но это, когда я был поменьше, — добавил он, словно отвергая эту детскую слабость.

— Значит, у нее был низкий голос, — сказал Беренгер. — Не высокий, как у мальчиков, поющих в церкви.

— Не такой, — неторопливо ответил Томас.

— Говоришь, она большей частью была хорошей, — сказал Исаак. — Значит, не всегда?

— Нет, — ответил мальчик. — Она становилась грубой и злобной, особенно когда выпьет слишком много вина, говорила отвратительные слова, как матросы, когда дерутся. Он тоже говорил такие слова, и голос звучал так же, хотя он был другим человеком… — Мальчик в затруднении умолк. — Не могу объяснить этого, — с отчаянием сказал он. — Очень трудно. Но он напомнил мне мать, когда она становилась такой, и я испугался, как в тех нескольких случаях, когда она угрожала мне ножом, она иногда поступала так с теми мужчинами. — На глаза его навернулись слезы. — Правда, она говорила, что никогда не причиняла им вреда, просто пугала.

— О чем он говорит? — негромко спросил Беренгер.

— Думаю, это никак не связано с тем, что нам нужно знать, — ответил Исаак также тихо. — Видимо, его мать жила среди грубых людей. — И обратился к мальчику: — А твоя мать приехала с Мальорки. Из города или из сельской местности?

— Наверно, из города, — ответил мальчик. — Отец говорил, что нашел ее у гавани и привез домой как боевой трофей. Шутил, видимо.

— Ваше преосвященство, мальчик как будто устает, — сказал Исаак.

— Неудивительно, — мягко ответил Беренгер. — Томас, хочу попросить тебя еще об одном. В коридоре должны разговаривать двое людей. Подойдешь к двери, которую кто-нибудь приоткроет, и послушаешь их? Потом скажешь, узнаешь в ком-нибудь из них того, кто ударил тебя. Сможешь это сделать?

— Он меня увидит?

— Нет. Он не будет знать, что ты здесь, — сказал Беренгер и кивнул.

Писец тихо поднялся и чуть приоткрыл дверь. Томас спустился со стула и подошел к ней, вид у него был бледный, усталый. Встал у щели и прислушался.

Вскоре мальчик повернулся, выглядел он смущенным и расстроенным.

— Кажется, второй человек говорит немного похоже на того под мостом, — сказал он, — но я не уверен.

На глазах его появились слезы.

— Ну, вот и все, — сказал Беренгер. — За тобой придет сеньора Рехина. Ты усердно потрудился, Томас. Спасибо. Боюсь, придется попросить тебя еще немного пожить во дворце. Мы не хотим, чтобы с тобой что-то случилось.

Бернат подошел к двери, поговорил с кем-то в коридоре, и в комнату вошла Рехина.

Взглянув на бледное лицо Томаса, она взяла его на руки, как младенца.

— Я отнесу его, — сказала она укоризненно. — Он выглядит очень усталым.

— Сеньора, позвольте нести его мне, — сказал писец, и все трое вышли.

— Я не уверен, что мы достигли своей цели, утомив мальчика, — сказал Беренгер. — Как думаете, узнал он по голосу в Луке того человека, который ударил его?

— Трудно сказать, ваше преосвященство, — сдержанно ответил Бернат. — Он был не уверен. Я думал, он даст более определенный ответ, слух у него, похоже, тонкий, как у музыканта. Интересно, может ли мальчик петь, — добавил он задумчиво.

— Бернат, ты не считаешь, что это было опознанием?

— Ответ его показался очень неуверенным, ваше преосвященство, хотя и полезным.

— Кстати, — спросил епископ, — как ты объяснил его присутствие во дворце?

— Я, собственно, не объяснял, ваше преосвященство, — ответил с беспокойством Бернат. — Почему-то разошелся слух, что это племянник вашего преосвященства, что он заболел, и его привезли сюда, чтобы его лечил сеньор Исаак.

— Бродяжка? Наверняка, сын матросской шлюхи, брошенный матерью? Мой племянник? — возмутился Беренгер.

— По его речи этого не скажешь, ваше преосвященство, — указал Бернат. — Как я уже сказал, слух у мальчика острый. Через несколько дней он заговорит так, будто воспитывался в лучшем из монашеских орденов. Что еще более важно, с ним обращаются, как с маленьким виконтом, и это убедило всех. Не думаю, что какой-то злоумышленник станет искать в одной из комнат для гостей вашего преосвященства.

— В какой?

Бернат сказал.

— Думаю, нет, — сказал Беренгер. — В этой комнате спала принцесса королевской крови. Это ты постарался, Бернат, так ведь? Поместил его в ту комнату и распустил слух, что это мой племянник?

— Может, какие-то из моих слов неверно истолковали таким образом, — дипломатично ответил Бернат. — И, пожалуй, я не позаботился должным образом о том, чтобы опровергнуть этот слух.

— Ну ладно, — мальчик будет в безопасности. К счастью, он похож на меня, — весело добавил Беренгер, — иначе к его комнате выстроилась бы очередь с подарками и лакомствами в надежде на мое расположение. — Снова подошел к окну и посмотрел на площадь. — А теперь я хочу видеть этого Луку. Пусть его приведут сюда.


— Расскажите нам о Раймоне, — сказал Беренгер, по-прежнему глядя в окно.

— О Раймоне, ваше преосвященство? Боюсь, не понимаю. Я знаю нескольких людей с этим именем, но не представляю, кого вы имеете в виду.

— О Раймоне с Мальорки, — сказал Беренгер, — у которого ангельское лицо, светлые волосы и который делает смертоносные яды.

— Раймон, ваше преосвященство? Изготовитель ядов? — Лука сделал паузу и нахмурился. — Я знаю о людях из моего города, которые, по слухам, умеют изготовлять медленнодействующие яды и противоядия от них, но никто из них, насколько мне известно, не носит этого имени.

— А Кристиа? Хуан Кристиа?

— Он не отравитель, ваше преосвященство, — поспешно ответил Лука. — Что бы о нем ни говорили. Он травник, очень сведущий в этом искусстве. Некоторые из его смесей содержат малые дозы опасных ядов, он этого не скрывает, но в микстурах, которые изготавливает, и в растворах, которые добавляет в них, яд исцеляет и укрепляет тело, а не губит его. В своем деле он замечательный мастер.

— Как вы с ним связаны?

— Я познакомился с ним, когда был учеником. Восхищался им, был ослеплен его искусством, ваше преосвященство. То, что он делал, казалось настолько значительным, что я очень захотел уметь то же самое, но, видимо, начал слишком поздно. Я научился у него кое-чему, путешествовал с ним. Потому что у него тогда не было помощника или ученика. Помогал ему собирать травы, старался запомнить их названия и их свойства. Но, думаю, раздражал его своей несообразительностью, и мы расстались. Я вернулся и приехал сюда, потому что один из его знакомых говорил о сеньоре Исааке как о замечательном травнике.

— А зачем вы назвались родственником сеньора Мордехая? — спросил врач.

— Думал, что в таком случае меня лучше примут, сеньор Исаак. Был слишком бестактным и невежественным, чтобы понимать, какая это глупая ложь.

— Когда вы вернулись в Каталонию? — неожиданно спросил Бернат.

— Этой весной, отец, — ответил Лука. — До начала войны. Я знал, что будет война…

— Вы были на Сардинии, — сказал епископ.

— Да, был, ваше преосвященство, — подтвердил Лука. — В Альгеро. Хуан Кристиа сказал, что поедем в Геную, но передумал, и мы поехали в Альгеро.

— Понятно. Откуда вы узнали, что будет война? — спросил Беренгер.

— Это все знали, ваше преосвященство. Делались приготовления, ходили слухи, люди принимали ту или другую сторону. Хуан Кристиа сказал, что при всем при этом я доставляю ему больше хлопот, чем помощи, поэтому я уехал.

— Как вы покинули этот остров? — спросил Беренгер.

— Нашел работу на судне, шедшем в Валенсию, — ответил Лука. — А оттуда шел пешком, находя по пути работу. Встречал интересных людей, и хороших, и плохих, много доброты и великодушия. У меня ушел почти год, чтобы добраться сюда. И вот, посмотрите, где я, — горестно добавил он. — Я не жалуюсь, ваше преосвященство. Господь посылает нам такие испытания за наши грехи, хотя люди и принимают причину за наказание.

— Значит, вы не отравляли сеньора Нарсиса Бельфонта?

— Нет, не отравлял.

— И сеньору Магдалену?

— Не отравлял.

— И не пытались отравить сеньора Мордехая?

— Нет-нет, ваше преосвященство. Все эти люди были добры ко мне, обходились со мной хорошо, как с другом. Как я мог причинить кому-то из них вред? И клянусь, микстура, которую я давал им, была той, приготовлению которой меня научил Хуан Кристиа для облегчения сильной боли и спазмов. Сказал, что это одно из самых действенных лекарств, какие он знает, и оно принесет мне состояние. Всякий раз, готовя эту микстуру, я сперва пробовал ее сам, убеждался, что она не слишком крепкая. Совершить ошибки я не мог, иначе бы умер первым.

— Мальчик опознал вас по голосу, — сказал епископ.

— Какой мальчик, ваше преосвященство?

— Тот, с которым встретились у моста.

— Ваше преосвященство, ребят очень много, и они собираются у мостов. Действительно, кое-кто из них знает меня, но я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Мы обсудим это попозже. Пока что все. Ваши показания будут представлены на суде, у вас будет возможность сказать что угодно в свое оправдание или для смягчения приговора, — сказал Беренгер, кивнул, и Луку повели в его камеру в епископской тюрьме.


Едва епископ сел за стопу документов, которые требовалось просмотреть и подписать, как его прервал легкий стук в дверь.

— Бернат, я думал, ты распорядился, чтобы до обеда меня не беспокоили, — сказал он угрожающим тоном.

— Я распорядился, ваше преосвященство, — сказал секретарь. — Минутку, ваше преосвященство. Я разберусь. — Бернат открыл дверь и сказал категоричным, не терпящим возражений тоном: — Его преосвященство беспокоить нельзя.

— Я знаю, что он здесь, и должна его видеть. — Дверь широко раскрылась, и Рехина прошла мимо удивленного францисканца. — Ваше преосвященство, мне нужно минутку поговорить с вами.

— Сеньора Рехина! — удивленно и обеспокоенно сказал Беренгер. — Мальчику хуже?

— Нет, с мальчиком все в порядке. Он очень доволен что разговаривал с таким значительным человеком, как вы, ваше преосвященство. Но скажите, говорил ли Лука что-нибудь, что может помочь… — Она умолкла, чуть не заплакав. Сглотнула. — Это очень важно для моего отца. Он привязался к Луке почти как к сыну, и ему сейчас тяжело.

— Боюсь, сеньора Рехина, что нет. Хотя. Лука по-прежнему утверждает, что не имеет к этим смертям никакого отношения, как ни странно, он как будто бы сдался и смирился со своей судьбой.

— Вы позволите мне увидеться с ним? Я уверена, Лука мог бы сказать вам многое, если б считал, что это поможет. Он не привык говорить о себе.

Тюрьма его преосвященства представляла собой часть нижнего этажа дворца возле кухонь и других служб, отличаясь от них главным образом тем, что между ней и остальной частью здания была толстая дверь с замком. Обычно там не бывало много людей; в течение многих лет ее заключенные представляли собой разношерстное собрание совершивших грех священников, мирян, покусившихся на церковную собственность, и нескольких людей, преступления которых пересекали границу между судами еврейской и христианской общин, потому что евреи сами судили и наказывали своих преступников, как и христиане.

Но кем бы ни были эти заключенные, суда они обычно дожидались один-два дня. Поэтому Лука был в некотором роде исключением. Рехина ожидала, что он будет в оковах, и с удивлением увидела, что он сидит за столом вместе с тюремщиком, между ними стояла прикрытая салфеткой корзинка, и то, и другое было доставлено с ее кухни.

— Сеньора Рехина, — произнес Лука, подскочив и покраснев. — Я не ожидал вас здесь увидеть.

— Его преосвященство разрешил мне прийти, повидаться с вами, — нервозно сказала она, бросив взгляд на дружелюбного вида тюремщика.

— Право, обедать нам еще слишком рано, — сказал тюремщик, тоже встав. — Добрый день, сеньора Рехина. Пойду поищу еще чего-нибудь в добавление к тому, что щедро прислал ваш отец. Вам здесь будет удобнее, — добавил он, — если хотите побыть какое-то время.

Рехина не дышала, пока не услышала лязг запираемого замка.

— Я пришла повидаться с вами, — сказала она.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Лука. — Не знаю, почему вы сочли, что это нужно. Как видите, благодаря вашему отцу я ни в чем не нуждаюсь, и добрый человек, который охраняет тюрьму, любезно составляет мне компанию.

— Почему вы не спасаете себя? — спросила Рехина. — Почему ничего не говорите, ничего не делаете, только дожидаетесь, когда вас повесят?

На глаза ее навернулись слезы и потекли по щекам. Она раздраженно утерла их платком и взглянула на Луку, безмолвно требуя ответа.

— Рехина, пожалуйста, не плачьте, — сказал он. — Я не могу этого выносить.

— Тогда поговорите со мной. Объясните, почему отдаетесь в руки палача.

— Это не так. — Слова его хлынули потоком. — Я не знаю, как объясниться, как защищать себя. Я не совершал этих убийств, хотя все выглядит так, что никто больше не мог их совершить. Сеньора Рехина, клянусь вам, я не мог этого сделать. Но как мне доказать это? По крайней мере, пока я здесь, больше никто не умер. Разве это не хорошо? А когда меня повесят… — Он умолк. — Я знаю, что меня повесят, хотя такие добрые люди, как Ромеу и сеньор Исаак, стараются помочь мне, но, когда я буду повешен, может быть, не умрет больше никто. Во всяком случае, я добьюсь этого.

— Не понимаю, — сказала Рехина. — Не понимаю, что происходит. Не понимаю вас. Вы хотите этой смерти?

— Сеньора Рехина, я сделал в жизни много дурного — лгал, предавал, был жестоким. Здесь я никого не предал, клянусь, и с первого дня в этом городе обнаружил, что утратил желание или умение лгать. Говорил правду или молчал. Но я много думал о том, что случилось со мной, и понял, что несу наказание. Это определенно наказание, раз Господь это допустил. Что еще я могу думать? Теперь вы знаете. Я не хотел говорить вам этого, потому что ваше хорошее мнение для меня кое-что значило, и говорить эти вещи, заслужить ваше презрение… — он сделал дрожащий вздох. — Заслужить ваше презрение для меня раскаленный меч. — Лука встал и отвернулся от нее, приложив ладонь к прохладной каменной стене. — Я надеялся, что смогу сойти в могилу так, что вы пожалеете о моей смерти и возмутитесь, что невиновный был несправедливо обвинен. Эта мысль утешала меня, но она была успокоительной ложью. Хорошо, что вы сегодня пришли. Прощайте, сеньора.

— Лука, вы слишком спешите прощаться, — сказала Рехина. — Я еще не решила уходить, и до возвращения тюремщика уйти не смогу. Дверь заперта.

— Извините, — сказал он. — Я уйду в свою камеру.

— Ее дверь тоже заперта, — сказала Рехина, — поэтому вам придется продолжать наш разговор. У вас нет выбора.

— Как вы можете разговаривать с таким, как я? — спросил он.

— Лука, вы умный, искусный человек, но иногда кажется, что совсем не знаете жизни.

— Почему вы это говорите?

— Почему вы говорите, что я презираю вас? Этого нет и никогда не было. Я знала, что вы не знаток трав — моя бабушка составляла лучшие лекарства, чем вы. Но вы никогда не называли себя знатоком. Это говорили другие люди, поскольку вы хотели быть травником — не знаю, почему, — и вы позволили им в это поверить. Но вы улучшали самочувствие людей своими двумя лекарствами и своей доброй натурой.

— Это не оправдание, — сказал он.

— Сейчас я судья, Лука, и говорю, что дурным это не было. Теперь послушайте меня. Многие люди говорят время от времени жуткую, злобную ложь, но друзья и члены семей по-прежнему любят их, восхищаются ими. Мы все иногда предаем людей. Кого вы предали? Свою страну? Своего короля? Скажите, что вы сделали, я скажу, безнравственны вы или нет, и, клянусь, буду молчать, если это было серьезное преступление. Скажите ради всего святого, что вы сделали?

— Вы не священник, чтобы я изливал вам яд своей души, — сказал Лука.

— Нет. Я целитель, посланный, чтобы вывести этот яд и вылечить вас.

— Какая разница?

— Не спорьте. Скажите.

Лука придвинул свой стул поближе к ее стулу, сел и негромко заговорил.

Спустя около получаса Лука впервые поднял взгляд на Рехину.

— Больше ничего вспомнить не могу, — сказал он и с удивлением увидел, что на губах у девушки дрожит улыбка, хотя глаза ее по-прежнему были подозрительно влажными.

— И это все? Ничего больше? — Она встала и обошла контору, прислушиваясь к звукам по ту сторону деревянной стены. — Если так, — сказала она очень тихо, — то каждого мужчину на площади, каждую женщину на рынке нужно повесить до наступления темноты. Вы бывали недобрым и бездумным, но и все мы тоже. Лука, вы очень добрый и очень глупый — либо так, либо я глупейшее существо на свете.

— Почему вы так говорите?

— Потому что я люблю вас, Лука, и если должна спасти вас от виселицы, я это сделаю.


Вернувшись, тюремщик зашел в соседнюю со своим кабинетом комнату.

— Привет, Пере, — сказал он человеку; работавшему там со счетными книгами. — Я зашел посмотреть, как там дела.

Подошел к стене и заглянул в небольшую дырочку от сучка.

— Они оба там, — сказал Пере. — Я слышу их голоса.

— Пожалуй, — сказал тюремщик, — в данных обстоятельствах дам им еще несколько минут. Он славный парень.


Даниель проснулся и обнаружил, что находится в кабинете врача и в среду; в воскресенье он все еще оставался в этом доме, тайком гулял рано утром или когда все укладывались спать, ел то, что приносила Ракель в разное время дня и ночи, и проводил долгие часы в негромких разговорах с будущим тестем.

— Я каждый день записывал происходящее, — сказал Даниель, — чтобы не забыть подробности, которые могут быть важными. Боюсь, многие из них совершенно незначительны, но если хотите, просмотрю их, посмотрю, что еще сумею там обнаружить.

— Превосходно, — сказал Исаак, — но я хотел бы, чтобы ты прочел мне свои записи, день за днем.

— С чего начать?

— С Мальорки, — ответил Исаак. — Думаю, то, что происходило на борту судна, можно пока оставить.

И Даниель читал, во многих случаях перечитывал, пока его голос не становился хриплым. Ракель металась туда-сюда, наблюдала за людьми во дворе, предупреждала об угрожающем приближении матери, приносила еду и питье, уносила тарелки, чаши и кувшины.

Исаак обращал мало внимания на подробности, которые казались Даниелю самыми значительными: сеньора Перла, Сара и нападение на него, женщина у сыромятен, которая встретила его расспросы так злобно. С другой стороны, проявлял большой интерес к тем, о которых Даниель не счел нужным упоминать: учитель, домохозяйка столяра, женщина и солдат на городской стене, когда он отплывал.

— Почему ты не упоминал о них раньше? — спросил Исаак, когда Даниель дочитал эту часть с ее затейливыми описаниями.

— Потому что они не имели никакого отношения к тому, что я должен был выяснить.

— Тем не менее они по-своему интересны, — сказал Исаак.

И разбор приключений Даниеля продолжался.


В течение пяти дней, когда все в доме Исаака, за исключением хозяина и его младенца-сына, готовились к пасхе — мели, оттирали, стряпали, чистили, вытряхивали и проветривали — Даниель прятался в кабинете врача. Наконец, когда день перешел в вечер, все надели лучшие свежевыстиранные одежды и собрались на пасхальный седер. Эфраим с Дольсой, хоть и были обеспокоены и огорчены тем, что Даниель не успел вернуться, присоединились к семье Исаака, как планировалось еще до поездки на Мальорку. Стол был накрыт самыми красивыми скатертями, блюда расставлены, и все, от хозяйки дома и ее гостей до кухонного мальчика-прислужника, готовы были занять свои места, когда наступила эта минута. Юдифь оглядела приготовления зоркими глазами.

— Хасинта, — сказала она, — нам потребуется дополнительное место.

— Но, сеньора, — возмущенно сказала девочка, — я его приготовила.

— Приготовь еще одно. Ракель, пока я не зажгла свечи, можешь привести Даниеля. Негостеприимно заставлять его сидеть одного в кабинете твоего отца во время празднества.

— Даниеля! — воскликнула Дольса. — Когда он вернулся?

— Вы знали, — сказала Ракель. — Юсуф, пожалуйста, сходи, приведи его. Откуда вам стало известно?

— Дорогая моя, может быть, тебе удастся спрятать в этом доме ложку так, чтобы я не заметила…

— Я не верю этому, — сказала Хасинта кухонному прислужнику, тот захихикал.

— Но спрятать взрослого мужчину в кабинете отца и думать, что я его не замечу, — это для меня оскорбление. А, Даниель. Рада видеть тебя. Я уже, разумеется, тебя видела, но у нас не было возможности поговорить. Давай немного подождем, а потом можно будет наговориться вдоволь.


Посреди великолепного ужина — самого лучшего, какой могли приготовить Наоми, Юдифь, Хасинта, Ракель с помощью мальчика, — наступил перерыв, какой обычно бывает за праздничным столом.

— Ну, Исаак, — сказала Юдифь, — поскольку здесь все присутствуют, скажи, почему вы с Ракелью сочли необходимым прятать Даниеля, скрывать его возвращение от меня и, хуже того, от Эфраима и Дольсы.

Исаак поднял голову и повернулся к жене:

— Ты права. Вина падает на мою голову, и я извиняюсь за причиненные страдания. Но у меня были очень веские причины. Главная заключается в том, что Даниель единственный, кто знает определенные подробности относительно смерти Нарсиса Бельфонта, еще одного человека не из этого города, и о покушении на жизнь Мордехая. В городе есть человек, которому очень хотелось бы, чтобы Даниель не вернулся.

— Кто он? — спросил Эфраим.

— Я не знаю этого, — ответил Исаак. — И потому он очень опасен. Знаю только, что в этой комнате его нет. По счастливому стечению обстоятельств Даниель вернулся в город через южные ворота самым незаметным образом и проезжал мимо наших ворот по пути к вашим, сеньора Дольса.

— И остановился сказать сеньоре Ракели, что вернулся, — сказала сеньора Дольса. — Я так и ожидала, — добавила она.

— Мы пригласили его ненадолго, — заговорил Исаак. — Но когда он по наивности сказал мне о важности того, что узнал, я решил, что его жизнь в опасности и что его нужно спрятать. Чем меньше людей знали бы этот секрет, тем обычнее все бы вели себя, и я хранил это в тайне только вместе с теми, кто видел, как он вошел в ворота. Я не учел наблюдательности Юдифи. Но теперь, когда все мы это знаем, прошу всех, как только покинете эту комнату, вести себя так, будто его не существует.

— Пока я не пообещала этого, какие еще у тебя были причины? — спросила Юдифь.

— Следующей по важности причиной было то, что я добился от епископа обещания не начинать суда над Лукой, пока Даниель не вернется и не сможет дать показаний.

— Исаак, но он же вернулся, — сказала Юдифь.

— Верно, только давать показаний не может.

— Почему? — спросила Юдифь. — На мой взгляд, он совершенно здоров.

— Потому что я не позволю ему покидать этот дом, — сказал Исаак и снова принялся за еду.


— Ваше преосвященство, я получил весть от моего будущего зятя, Даниеля. Он в Барселоне. Заболел лихорадкой, но уже поправился…

— Путешествовать опасно во многих смыслах, сеньор Исаак, — сказал епископ. — Знаю по опыту, что оно ведет к лихорадкам и другим всевозможным болезням.

— Совершенно верно, ваше преосвященство. Но как вы, несомненно, знаете, пасхальные празднества оканчиваются через четыре дня, в понедельник вечером. Даниель проведет это время у знакомых в Барселоне и выедет во вторник утром со всеми документами и материалами, которые нужны вашему преосвященству. Он надеется быть в городе до наступления ночи.

— Это хорошая новость, — сказал Беренгер. — Для вас и для епархии. Этот суд — который должен был пройти неделю назад и даже теперь постыдно задерживается — состоится. Я рад, что Даниель поправился и способен отправиться в путь. Как только он прибудет, сообщите мне.

— Непременно, ваше преосвященство.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Оно так тонко, что его не видно.

Был субботний день, второе мая. Почти весь город впал в состояние блаженной праздности. Работа прекратилась, солнце сияло, ветерок был легким, и поляны были усеяны цветами.

На поросших травой, благоухающих склонах сидело несколько юных парочек, настороженно высматривающих подозрительных матерей и гневных отцов. Там и сям женщины наблюдали за играющими детьми, увлеченные разговорами мужчины прогуливались по тропкам. Но, если хотелось, чтобы ваш разговор не стал темой рыночных слухов, было нетрудно найти укромное место, где незаметно подслушать могла бы разве что полевая мышь.

В одном из таких мест молодой человек с рассыпающимися золотистыми кудрями вел серьезный разговор с темноволосым молодым человеком, у которого был скверный цвет лица и нервозное повеление.

— Но епископ вызвал меня во дворец и долгое время расспрашивал. Я не знаю, что делать. Сеньор Хайме очень сердит, и если б не мой отец, я бы уже лишился этой должности.

— Епископ спрашивал обо мне?

— Да. Хотел узнать о тебе все — где ты живешь, откуда приехал и как мы познакомились.

— А ты знал ответы?

— Откуда, Раймон? Ты никогда не говорил мне, куда ходишь, и я до сих пор не знаю, — последовал недовольный ответ.

— И теперь ты понимаешь, почему. Чтобы уберечь тебя от неприятностей. Знаешь, Пау, думаю, я встречал всего одного-двух человек, которые умеют лгать. Я не умею. Если мне задают вопрос, я либо говорю правду, либо отказываюсь отвечать. Когда люди лгут, они говорят слишком много, слишком быстро и смотрят на тебя слишком искренне. Это легко заметить. Поэтому всего, что опасно или неприятно тебе знать — например, где я живу, когда делам нужно немного поулечься, — я тебе не говорил.

— Не представляю, откуда ты знаешь так много, — сказал Пау. — Как только ты выведываешь все эти вещи?

— Наблюдаю за людьми, — ответил Раймон. — В детстве я был тихим, боялся незнакомых людей, поэтому очень пристально наблюдал за людьми. Вот так и набираешься ума. А потом встречал нескольких очень умных людей, которые растолковали мне кое-что, например, о лжи, что я только что сказал тебе. И я мотал на ус.

— Но епископ думает, что я лгу, он так сказал сеньору Хайме.

— Послушай, Пау. Когда я получу свои деньги, должность эта тебе будет не нужна. Ты это знаешь.

— Но с какой стати сеньор Мордехай отдаст тебе это состояние? Разве оно не предназначается его племяннику или родственнику?

— Да, это так. Но тут дело довольно сложное. Я никак не могу назвать тебе всех подробностей, потому что они касаются другого человека — того, кто должен получить деньги. Рувима. Это тот родственник, о котором ты говорил.

— А с какой стати родственник Мордехая отдаст тебе деньги? — упрямо спросил Пау. — Какая тут может быть причина? Это неестественно — просто так отдавать большие суммы.

— Нет, дело обстоит совсем не так, — заговорил Раймон. — Это просто обычная сделка. Рувиму были очень нужны деньги, он знал, что скоро получит их, и я дал ему в долг. Он вернет их со дня на день, поверь мне. Мы поддерживаем связь, и сейчас он живет недалеко отсюда.

— А где ты взял столько денег?

— Я уже говорил тебе. Мои родители умерли.

— Когда Мордехай даст деньги твоему другу? Я должен знать, — сказал Пау.

— Когда я разговаривал с ним последний раз, он сказал, что лучше подождать, пока не закончится суд над этим Лжерувимом. Все?

— Нет еще, — ответил помрачневший Пау. — мне сказали, что дожидаются, когда вернется племянник Эфраима, Даниель. Кажется, он был на Мальорке. Говорят, сделал там любопытные открытия.

— Мальорка? Это далеко. Когда он должен вернуться?

— Я слышал, в понедельник, — ответил Пау. — Но двое стражников, пивших в таверне Родригеса, говорили, что не в понедельник — скорее всего, во вторник. Жаловались, что их заставляют искать повсюду свидетелей, хотя нужно только дождаться возвращения Даниеля. Тогда другие свидетели не понадобятся. Они могли бы избавиться от многих хлопот.

— Интересно, с кем этот Даниель держит путь, — небрежно сказал Раймон. — Он терпеть не может путешествовать в одиночестве — мой друг ездил с ним в Сант-Фелиу прошлой осенью, чтобы составить ему компанию.

— Не знаю, — сказал Пау. — Он должен был вернуться с дочерью и зятем Мордехая, но так не получилось. Думаю, на сей раз едет один.


— Все устроено, — сказал Исаак. — Его преосвященство дал разрешение, и капитан организовал. Больше всех похожий на тебя стражник оденется в твой старый камзол и плащ, которые предоставила твоя тетя Дольса. Он медленно поедет в город по барселонской дороге. Позади будет отряд, достаточно далеко, чтобы слышать, но не показываться, если или когда он нападет на стражника.

— А если этот человек, которого вы хотите схватить, знает меня?

— Откуда? — спросил Исаак. — Если я не ошибаюсь, он прибыл на судне с Сардинии в октябре. Его спутник, Хуан Кристиа, оставил его в Паламосе, перед тем как приехал в Круильес умирать. Кажется, он приехал в Жирону после того, как ты уехал на Мальорку.

— Будем надеяться, сеньор Исаак, — спокойно сказал Даниель, — что вы не ошибаетесь.


Капитан епископской стражи вернулся к Беренгеру уже после того, как колокола прозвонили к вечерне.

— Какие успехи? — спросил епископ.

— Никаких, ваше преосвященство, — ответил капитан. — Наш человек выехал в назначенное время. Самые зоркие люди были расставлены так, что заметили бы неожиданное дрожание листа где-то вдоль дороги. Они проделали это дважды, с тем же результатом. Сейчас уже совсем темно, ваше преосвященство, луна выйдет через несколько часов. Никто не может ожидать, что путник будет ехать в таких условиях. Я отозвал стражников. Это была хорошая мысль, ваше преосвященство, но не думаю, что тот, кого мы ищем, если он существует, думал так же.

— Видимо, нет, — сказал Беренгер.

— Продолжать завтра?

Епископ чуть подумал, потом повернулся к капитану и улыбнулся.

— Если имело смысл испробовать это сегодня, — сказал он, — то глупо отказываться от этого завтра. Начните с заутрени — это даст ему время спрятаться в своем укрытии, где бы оно ни находилось.


Исаак в тот вечер вернулся поздно. Юдифь уговорили лечь в постель вслед за близнецами, но Юсуф, Даниель и Ракель ждали его во дворе.

— Сеньор Исаак, схватили его? — спросил Даниель.

— Нет, — ответил врач. — Не видели ни следа этого человека. Либо его совсем не было там, либо их Лжеданиеля оказалось недостаточно, чтобы выманить его из укрытия. Завтра утром они сделают еще попытку. Я устал и, пожалуй, пойду спать. Ракель, твоя мать спит?

— Думаю, да, папа, — ответила она.

— Тогда всем доброй ночи, — сказал Исаак и пошел в свой кабинет.


Даниелю теперь отвели в доме спальню, но в тот вечер подниматься туда ему как будто не хотелось.

— Что-то не хочется спать, — сказал он Ракели. — Пожалуй, погуляю по свежему воздуху перед тем, как ложиться. Доброй ночи, моя дорогая.

Однако, вместо того чтобы гулять по двору, оставшись один, Даниель быстро пошел к комнате рядом с кабинетом Исаака, изначально отведенной Юсуфу. Негромко постучал в дверь.

— Юсуф, — позвал он, войдя, — ты спишь?

— Сплю, — ответил мальчик.

— Тогда просыпайся, — сказал Даниель, прикрывая дверь.

— В чем дело? — спросил Юсуф.

— Мне нужно одолжить твою кобылу завтра чуть свет.

— Зачем?

И Даниель объяснил.


Еще до восхода Юсуф был у конюшен епископа, где его кобыла жила в роскоши под пристальным наблюдением главного конюха его преосвященства. Этот исполненный достоинства служащий и его подчиненные привыкли к появлению Юсуфа до зари, чтобы устроить кобыле разминку и попрактиковаться в верховой езде. В то утро этот порядок не изменился с точки зрения дежурного помощника конюха, разве что Юсуф пришел чуть раньше обычного. Выехал он, как всегда, из северных ворот и скрылся.

Однако на сей раз Юсуф поехал на восток и по узким, заброшенным дорогам и тропинкам описал полукруг и оказался к югу от южных ворот, примерно в миле от городских стен. Там свернул к ферме с большой конюшней. Даниель вышел оттуда с маленькой, складной лошадью. Сел на нее и поехал по тропинке туда, где его ждал Юсуф.

— Я прихватил для нас кой-какой завтрак, — сказал мальчик. — Мне показалось, он может понадобиться. Никто не заметил, как ты уходил?

— Думаю, нет, — ответил Даниель. — Маленьким пролом в стене еще не заделан, и, видимо, никто не проснулся, чтобы заметить, как я им воспользовался. Хозяйка фермы сказала, что вторая тропинка слева поведет нас в нужном направлении. Туда, где на середине склона сухое дерево. Там мы найдем другие тропинки, которые выведут нас к главной дороге.


Когда они свернули на левую тропинку, Даниель оглянулся на своего спутника.

— Тебе не было нужды ехать со мной, — сказал он. — Я мог бы поехать сам, либо на твоей лошади, либо на этой.

— Не хочу позволять кому-то пытаться убить тебя, раз ты едешь на моей лошади, — возмущенно сказал Юсуф. — Думаю, нам нужно обогнуть этот холм.

— Кто-то еще выехал в такую рань, — сказал Даниель. — Я слышу стук копыт позади нас по ту сторону реки.

— Тогда подгони это животное, — сказал Юсуф. — Нам ни к чему объявлять о своем присутствии всему миру.

— Конечно, — сказал Даниель и перевел лошадь в галоп.


Епископский суд должен был начаться в час заутрени. Сперва подлежали слушанию несколько малозначительных дел, и секретарь суда рассчитал, что свидетели по делу Луки не соберутся, по меньшей мере, в течение часа после этого.

Последнее из кратких дел, несложный спор из-за собственности, было заслушано и решено к неудовольствию обеих сторон. Его преосвященство подался вперед и подозвал секретаря.

— Поступало какое-нибудь сообщение? — спросил он.

— Нет, ваше преосвященство, — ответил невозмутимый как всегда секретарь. Когда епископ принял решение провести суд, делом секретаря было систематизировать дела и провести их слушание как можно действеннее. Присутствие или отсутствие свидетелей, если ему не вменялось в обязанность выставить их, его не касалось.

— Тогда нужно продолжать, — сказал епископ.

Первое показание свидетеля обвинения было взято у сеньора Хайме Ксавьера, нотариуса. Секретарь зачитал его однотонным, бесстрастным голосом трем судьям, двум людям, сведущим в каноническом и гражданском праве, и епископу. Когда дошел до простодушного объяснения сеньоры Магдалены, почему она сочла, что юный Лука заслужил ее пятьдесят су, это вызвало легкий, быстро подавленный смех у тех людей, которые с помощью уговоров, лести или взяток сумели проникнуть в зал, но остальную часть показаний все слушали с серьезным видом.

— «Относительно сеньора Нарсиса Бельфонта, скончавшегося от отравления десятого апреля, — читал секретарь. — Сеньор Нарсис послал за мной и сказал, что хочет изменить завещание. Он знал, что его главный бенефициарий, дядя, состоявший в святом ордене, находится при смерти, и делал это изменение, чтобы орден его дяди не получил выгоды, объяснив мне, что орден дурно обращался со стариком в последние месяцы. По его предыдущему завещанию орден получил бы причитающуюся дяде часть наследства, если дядя умрет раньше него. Это новое завещание представляло собой временную меру, сказал сеньор Нарсис, поскольку он так хорошо оправлялся от телесных повреждений, что подумывал о том, чтобы найти себе жену. Когда это произойдет, он составит очередное новое завещание, но пока что хочет, чтобы его состояние было разделено между епархией Жироны и сеньором Лукой.

Относительно сеньора Мордехая, покушение на жизнь которого было совершено точно таким же образом вечером восемнадцатого апреля. Сеньор Мордехай попросил, чтобы я пришел к нему, и тогда он объяснит суть дела. Во всяком случае, когда я прибыл, попытка отравления была совершена, и сеньор Мордехай отменил вызов.

Все это я клятвенно подтверждаю и так далее, Хайме Ксавьер, нотариус Жироны».

Секретарь положил письменное показание перед судьями и сел.

— Какие еще есть у нас показания против обвиняемого? — спросил первый судья, сидевший по правую руку от епископа.

— Показания, должным образом взятые и засвидетельствованные двенадцатого апреля у сеньора Мордехая бен Аарона, еврея этой епархии, — заговорил секретарь, — в которых он утверждает, что «одиннадцатого марта, незадолго до часа вечерни, человек, известный как Лука, явился в гетто, в дом сеньора врача Исаака, чтобы найти меня, и назвался единственным сыном моей двоюродной сестры Фанеты, родившейся в Севилье. Я был очень недоверчив, поскольку это был второй раз в течение пяти месяцев, когда незнакомый молодой человек приезжал и назывался единственным сыном моей двоюродной сестры. Этот молодой человек сказал, что хочет только познакомиться со своими родственниками, указал, что является христианином, поскольку его родители давно приняли эту веру, и ушел после того, как выпил стакан вина и слегка поужинал в честь новорожденного сына врача.

Все это я клятвенно подтверждаю и так далее, Мордехай бен Аарон, еврей этой епархии».

Секретарь передал этот документ трем судьям. Третий судья, сидевший по левую руку от епископа, подался вперед.

— Сеньор Мордехай присутствует в зале?

— Да, ваша честь, — ответил Мордехай, поднимаясь на ноги.

— Этот молодой человек, обвиняемый, пытался получить от вас какую-то выгоду благодаря мнимому родству?

— Совершенно никакой, ваша честь, — ответил Мордехай. — Я несколько раз разговаривал с ним после того вечера, но только потому, что вызывал его в свой дом.

— С какой целью?

— Я очень хотел выяснить, действительно ли он сын Фанеты, потому что в таком случае он был бы надлежащим бенефициарием большой суммы денег и значительной недвижимости, которой я владею на правах доверительной собственности, ваша честь. Срок распоряжения этой собственностью истекает очень скоро, и моим долгом будет ее передать.

— Обвиняемый приводил какие-то доводы, дабы убедить вас, что является наследником этого состояния?

— Я вскоре выяснил, что он ничего не знает об этом состоянии, ваша честь. Когда я спросил его о прошлом, Лука сказал, что его родители умерли и что приехать в Жирону его убедили другие люди. Что не считал себя каким-то моим родственником и не ожидал от меня никакой помощи. Что его больше интересовало знакомство с врачом, о репутации которого он был наслышан.

— Очень странно, — пробормотал третий судья. — Вы делали другие попытки проверить эти утверждения?

— Да, — ответил Мордехай. — Я попросил Даниеля бен Моссе, который ехал на Мальорку по делам, выяснить, что сможет.

— И это принесло какую-то пользу?

— Не знаю, ваша честь, — ответил Мордехай. — Насколько мне известно, Даниель еще не вернулся.

Третий судья наклонился к епископу. Все трое немного посоветовались и снова повернулись к залу.

— Есть еще показания для зачитывания относительно этого преступления? — спросил первый судья.

Секретарь наклонился к столу и негромко произнес несколько слов.

— Давайте их непременно заслушаем, — сказал первый судья.

— Это показания Анны, служанки сеньора Нарсиса Бельфонта, должным образом взятые и засвидетельствованные тринадцатого апреля, в которых она утверждает, — заговорил секретарь, — что «вечером девятого апреля, в четверг, после того как я заперла дом, в дверь постучали. Когда я открыла, там был посыльный, он сказал, что пришел с новым лекарством для сеньора Нарсиса, которое прислал сеньор Лука, травник. Когда я хотела пойти за деньгами, чтобы заплатить ему, он сказал, что уже получил плату, и ушел. Он был высотой с мужчину среднего роста и двигался быстро, как юноша. Я не смогла разглядеть его лица, потому что было темно, а на нем был толстый плащ с опущенным капюшоном, поэтому я не могла понять, кто это.

Все это я клятвенно подтверждаю и так далее, Анна, служанка из Жироны».

— Сеньора Анна здесь? — спросил Беренгер.

— Да, ваше преосвященство, — ответила Анна из глубины зала.

— Можете сказать, в чем он нес сверток?

— В одной из этих корзин, ваше преосвященство. Длинных, узких, которые носят на ремне. Ему пришлось запустить в нее руку, чтобы достать сверток.

— Благодарю вас, — сказал епископ. — А что вы заметили в его речи?

— Он говорил, как нездешний, — ответила Анна. — Я подумала, что, возможно, он с побережья или еще откуда-то.

— Хорошо. Есть у нас показания слуги сеньора Мордехая, который открыл ворота?

— Они очень краткие, — недовольно сказал секретарь.

— Тем не менее мы их заслушаем, — сказал первый судья и взглянул на епископа, тот кивнул.

Показания начинались так, как и ожидалось, и поначалу мало чем отличались от показаний Анны. Привратник утверждал, что было поздно, дом был заперт, ночь была очень темная, и шел сильный дождь. «Я хотел заплатить ему, но он сказал, что уже получил плату, и ушел. Я не заметил, ни как он выглядел, ни какого был роста, и вообще ничего в нем из-за дождя».

— Привратник здесь? — спросил Беренгер.

Несколько человек вытолкнули привратника вперед.

— Здесь, ваше преосвященство, — сказал один из них.

— В чем посыльный нес лекарство? — небрежно спросил Беренгер.

— Как и говорила та женщина, в корзине. Одной из тех узких, из которых ничего нельзя достать.

— На ремне?

— Иначе ее носить невозможно. — Кто-то сзади сильно ткнул его в бок. — Ваше преосвященство.

— Большое спасибо, — сказал Беренгер.

Тут в зал вошел мальчик-прислужник и поспешил к судьям. Поклонился и негромко произнес сообщение епископу на ухо. Беренгер нахмурился. Посмотрел на других судей, и они принялись совещаться.

Присутствующие — особенно не столь важные, чтобы предоставить им место на скамье, — забеспокоились, зашаркали ногами, завели тихие и не очень тихие разговоры. В конце концов первый судья поднял холодный взгляд, а епископ сверкнул глазами. Воцарилась тишина.

— Теперь суд хочет заслушать показания обвиняемого, — сказал первый судья.

Секретарь торопливо поднялся.

— Они у меня здесь, — произнес он. — Зачитать?

Первый судья кивнул.

— Это показания Луки, сына Габриеля и Катарины, ныне покойных, из города Мальорка, взятые тридцатого апреля тысяча триста пятьдесят пятого года, в которых он утверждает, — заговорил секретарь, — что «я невиновен в отравлении сеньора Нарсиса и в попытке отравить сеньора Мордехая, еврея этой епархии, я не составлял никакой смеси, которая могла бы привести к их смерти, и не посылал им ядовитой смеси, составленной каким-то другим лицом. Все это я клятвенно подтверждаю и так далее. Лука из Мальорки».

— Это все? — спросил третий судья.

— Все, — ответил секретарь.

— Думаю, нам нужно допросить обвиняемого, — сказал первый.


— Что собираешься делать теперь? — спросил Юсуф, когда медленное, осторожное кружение привело их снова к дороге, на несколько миль дальше от города, чем то место, откуда они его начали. Они удобно лежали на животах в мягкой траве, частично скрытые от дороги большим камнем, и ждали. На востоке над холмами сияло солнце. Лошади их спокойно паслись за небольшой купой деревьев. Солнечное тепло, аромат цветов и гудение пчел убаюкивали их. Юсуф развязал большое полотенце и разложил еду, взятую на кухне перед уходом.

— Я думал, буду ждать, пока не проедут стражники, — ответил Даниель, взяв хлеба и сыра. — Они должны выслать вперед того, кто похож на меня, и следовать за ним на расстоянии. Когда произойдет нападение, прискакать ему на помощь.

— Тогда нужно надеяться, что нападающий не собирается пустить стрелу-другую ему в спину, — сказал Юсуф.

— Думаю, у стражника под плащом будет броня, — сказал Даниель. — Видимо, ему будет очень жарко. Но мне кажется, нападающий знает, что это не я, и даст им проехать. Я последую за ними на приличном расстоянии.

— А если этот человек нападет на тебя?

— Позову на помощь, — ответил Даниель. — Стражники будут невдалеке впереди. — Положил руку Юсуфу на плечо. — Вон там они едут, — прошептал он, глядя в южную сторону. — Я слышу.

— Нет, — прошептал Юсуф, — едут вон там. — И указал в сторону Жироны, там над дорогой поднималась туча пыли. — Едут прямо мимо его укрытия. Неудивительно, что он знает об этой хитрости.

— Думаешь, он уже в своем укрытии?

— Кто же еще мог скакать в эту сторону в такую рань?

— Верно, — сказал Даниель. — Мне в голову не пришло. Я принял его за курьера.

— Скачущего оттуда? — спросил Юсуф. — Вряд ли.

Оба притаились за камнем, когда отряд из пяти стражников проскакал мимо них на юг. Как только пыль улеглась, Юсуф перекатился и сел.

— Почему стражники выехали так поздно? — спросил он. — Человек, скачущий из Барселоны, приезжает вечером, если не заночует по пути. Тогда он выезжает на рассвете. Нападающий наверняка это знает.

— Они не верят, что он существует, — уверенно ответил Даниель. — А раз так, им все равно, когда выполнять задание.

— Кажется, они остановились, — негромко произнес Юсуф. — Или же скачут до самой Барселоны. Теперь они отдохнут, напоят лошадей, возможно, чего-нибудь поедят. Можно закрыть глаза, пока нас не коснется тень этого дерева, — добавил он.

— Юсуф, перестань хвастаться, — сказал Даниель. — Невозможно предсказать с точностью до минуты, что они будут делать.

— Может, и нет, — ответил Юсуф. — Но готов держать пари, им потребуется какое-то время, чтобы вернуться сюда. Чем дольше они будут оставаться вдали, тем меньше им придется делать сегодня. Когда эта тень дойдет до белого камня, пойду, приведу лошадей.

Он снова лег и закрыл глаза.

— Ты тоже не веришь, что он существует, так ведь?

— Нет, не верю. Думаю, он вымысел парня, который хочет найти новый дом, и девушки, влюбившейся в приятную улыбку и широкие плечи, — ответил Юсуф, не открывая глаз. — У кого еще была такая возможность отравить всех этих людей?

— Никто не смог найти того посыльного, — возразил Даниель.

— В городе полно ребят, которые будут хранить чей-то секрет годами, если им немного заплатить, — сказал Юсуф. — Разве что ты случайно знаешь, что они лгут, и дашь им су, чтобы они сказали правду, и пообещаешь еще.

— Но ты же сам говорил, что он ничего не знает о травах.

— Либо так, — сказал мальчик, открыв один глаз, — либо он основательно потрудился, убеждая меня, будто ничего не знает.

— Но сеньор Исаак и Ракель — они оба считают…

— Сеньор Исаак первым скажет, что совершает ошибки, что мы все совершаем ошибки. Вот почему он так осторожен. И поэтому легко прощает ошибки других. А что касается Ракели, спрашивал ты, что она на самом деле думает?

Даниель промолчал.

— Пожалуй, пора привести лошадей, — сказал Юсуф.

Они стояли в тени небольшой рощицы, дожидаясь, когда проедет Лжеданиель. Ждать пришлось недолго. Он проскакал галопом, не глядя ни налево, ни направо, и вскоре скрылся в северной стороне за холмом.

— Скачет слишком быстро для человека, который хочет навлечь на себя нападение, — заметил Юсуф.

— Я тоже обратил на это внимание. Пожалуй, я пойду пешком, поведу лошадь в поводу. Вот ветвь подходящей величины, — добавил он, достал нож, обрубил ее и быстро срезал маленькие веточки. — Ею можно будет отразить нашего призрачного нападающего.

— Подожди-ка, — сказал Юсуф. Снял шейный платок, сложил его и аккуратно повязал вокруг щетки над левым передним копытом.

— Зачем это?

— Каждый, увидевший тебя, подумает, что ты спешился, потому что лошадь повредила ногу. Возможно, она этого почти не почувствует. Но, может быть, если она не привыкла к повязке вокруг щетки, станет прихрамывать, это будет еще более убедительно. Если покажется, что платок ее беспокоит, — обеспокоенно добавил он, — сними его. Я завязал не туго.

— Ты больше беспокоишься о лошади, чем обо мне, — сказал Даниель.

— Ты можешь сам о себе побеспокоиться, — ответил Юсуф и повел свою гнедую кобылку по тропинке, шедшей более-менее параллельно дороге.

— Куда ты?

— Впереди есть узкое место с хорошим укрытием. Будь я нападающим, то спрятался бы там. Пожалуй, буду ждать неподалеку оттуда. Тебе может понадобиться кто-то, чтобы позвать на помощь стражников — они как будто собираются возвращаться домой, — ответил с усмешкой мальчик и скрылся в лесу.

Отряд стражников проехал мимо, Даниель сосчитал до ста, сделал паузу, потом еще до пятидесяти. Взял поводья кобылы и повел ее к дороге. Она опустила голову, посмотрела на платок, а потом пошла, осторожно ступая на левую ногу, пока не достигла дороги, там, очевидно, решила, что эта тряпка представляет собой просто-напросто бесполезное, ненужное украшение, и пошла ровно.

Через четверть часа, когда Даниель миновал два пологих холма, ландшафт неожиданно изменился. Дорога как будто резко сузилась, хотя Даниель понимал, что другими стали обочины. По обе стороны вздымались крутые каменистые склоны, поросшие деревьями и густым кустарником, с правой стороны крутой, с левой более пологий. Внезапно стало темно, прохладно, стук копыт кобылы по дороге казался странным, приглушенным. Ветерок, дувший то с востока, то с северо-востока, здесь совершенно не ощущался, словно кто-то закрыл ставни в громадном, заполненном деревьями доме.

Даниель крепко сжимал в правой руке самодельный посох и осматривался по сторонам, пытаясь уловить какое-то движение. Ничего. Даже птицы молчали в этой гнетущей атмосфере. Время от времени его внимание привлекал какой-то шелест. Он оборачивался, но ничего не видел.

Крутой, неприветливый склон справа казался более зловещим, и Даниель внезапно обнаружил, что перемещается клевой, более пологой стороне.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, дорога впереди посветлела. Еще один подъем, и он снова окажется под лучами солнца. Даниель сделал глубокий вздох, посмеялся над своими неразумными страхами и взглянул на лошадь, снова смотревшую на переднюю левую ногу.

— Это беспокоит тебя? — негромко спросил Даниель, и она раздраженно встряхнула головой. Приняв это за «да», остановил ее, зашел на левую сторону и нагнулся, чтобы развязать платок.

Кобыла тревожно заржала и вырвалась у Даниеля, некрепко державшего повод. В этот миг что-то величиной с валун обрушилось на его плечо и свалило на землю, еле переводящего дух, неспособного ни говорить, ни двигаться.

Даниель всеми силами боролся против скользящей по его спине необъяснимой тяжести и своей неспособности дышать. Потом осознал, что эта тяжесть живая и двигается целеустремленно. Внезапно она схватила его за волосы и приподняла голову. Он издал крик удивления и боли, попытался высвободить голову из этих ужасных пальцев. Уголком глаза увидел блеск ножа и замер.

— Брось нож на землю, а то проколю насквозь.

Эти слова прозвучали странно, произнесший их голос, казалось, донесся откуда-то издали, но были первыми понятными вещами, проникшими в сознание Даниеля. Пальцы, державшие его волосы, разжались, голова упала на каменистую, пыльную поверхность дороги, и он потерял всякое, представление о происходящем.

Потом гнетущая тяжесть на спине внезапно исчезла, и Даниель пошевелился, обнаружив, что способен дышать и двигаться.

— Даниель, подними этот нож и помоги мне.

Это был голос Юсуфа, и звучал он недовольно.

Даниель открыл глаза и подскочил. Юсуф с мечом в руке стоял над парнем шестнадцати-семнадцати лет с рыжевато-золотистыми волосами, темно-рыжей бородкой и запыленным лицом. Юсуф стоял одной обутой в сапог ногой на запястье парня, острие его меча было плотно вдавлено в горло лежащего.

Даниель поднял нож. Потом развязал пояс на камзоле пленника.

— Давай свяжем ему руки.

— Почему бы просто не убить его? — спросил Юсуф.

— Потому что он нужен нам в доказательство того, что произошло, — ответил Даниель.


Через несколько секунд они крепко связали парню руки за спиной, Даниель нашел свою кобылу, которая оправилась от зрелища какого-то существа, падающего с ветви дерева почти ей на голову, и искала на обочине что-нибудь аппетитное, Юсуф подвел лошадей, свою и парня.

— Откуда ты появился? — спросил Даниель. — Я высматривал тебя и ничего не видел.

— Я вырос, учась прятаться, — ответил Юсуф. — И это оказалось кстати. Он, как только увидел, что ты переходишь на левую сторону, влез на дерево с нависающей над дорогой ветвью и дожидался, когда будешь проходить мимо. Но ты оказался не на том месте, где он ожидал, когда спрыгивал, поэтому у него ничего не вышло.

— Кобыла заметила его раньше меня, — сказал Даниель. — Заржала, и я, наверное, подскочил.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Я как человек, думающий, что умрет.

В судебном зале стояла пауза, пока не привели подсудимого. Присутствующие, подавшись друг к другу, обменивались взглядами, мрачно покачивали головами, обсуждая наглость человека, который пытается защищаться от таких веских улик в совершении столь ужасающих преступлений. Короче говоря, все уютно облеклись в мантию самодовольства и очень наслаждались.

Только одна небольшая группа не наслаждалась. В углу, в отдалении от зрителей, сидели Томас, Ромеу и Рехина, пришедшие говорить в защиту Луки.

— Папа, почему нам не позволяют ничего говорить? — спросила Рехина.

— Может быть, скоро позволят, — ответил ее отец, выглядевший от беспокойства нездоровым. — Его преосвященство знает, как делаются эти дела, — добавил он. — Не нужно делать ничего, чего не следует.

— Его преосвященство не думает ни о нас, ни о Луке, — сказала Рехина. — Он думает о своем обеде.

В этом она была отчасти права, но очень несправедлива к Беренгеру де Круильесу. Он думал об обеде, но в связи с делом. И как раз говорил первому судье, что, если они не смогут собрать всех свидетелей до обеда, когда толпа разойдется, возникнут серьезные затруднения.

— Ты не должна так говорить, — с отчаянием сказал Ромеу, совершенно подавленный атмосферой суда.

— Должна и буду, — сказала Рехина. Поднялась со скамьи и, прежде чем ее кто-то успел остановить, быстро подошла к столу, где судьи все еще были поглощены разговором.

— Ваше преосвященство, почему у тех, кто предоставил бы свидетельства в защиту обвиняемого, не взяты показания? — спросила она. — Несправедливо выслушивать только обвинителей. Прошу вас позволить говорить тем, кто будет защищать его. У него есть право на справедливость, так ведь?

Щеки ее раскраснелись от придавшего смелости гнева.

— Дочь моя, — ответил Беренгер, — прежде мы хотим заслушать самого Луку. — Понизил голос почти до шепота: — Но то, что он говорил до сих пор, видимо, не поможет ему, поэтому я не хочу, чтобы он говорил последним. — И снова повысил голос до нормального уровня: — Потом, чтобы все было справедливо, мы заслушаем тех, кто будет говорить в его защиту, как ты. Обещаю, дочь моя, что ты будешь выслушана. Теперь сядь на место, я вижу, что обвиняемый вот-вот войдет.

Тут ввели Луку. Он бросил недоуменный, грустный взгляд на Рехину и поклонился судьям.

— Хотите добавить что-нибудь к тем показаниям, которые вы дали и подписали? — спросил первый судья.

— Если б знал, что добавить, я бы охотно это сделал, — ответил Лука, — но я не знаю.

— В таком случае, — заговорил первый судья, глядя на лежащий перед ним документ, — у суда есть к вам несколько вопросов. Помогут ли вам ответы, мы не можем знать, но они должны кое-что прояснить.

Высказав это наставление о целях закона, он кивнул своему собрату, третьему судье, изучавшему с беспокойным видом лежащий перед ним материал.

Причиной озабоченности третьего судьи было то — некоторых причин он не мог понять, — что это дело казалось очень важным для его преосвященства. Придя к этому выводу, он приготовился уделить этому травнику — какими бы ни были его прошлое и нынешнее положение — не меньше внимания, чем дворянину или даже аристократу. Смущало его только то, что вопросы, которые поручил ему задать епископ, как будто не имели никакого отношения к рассматриваемому делу.

— Можете объяснить, почему вы приехали в город Жирону с утверждением, что вы родственник сеньора Мордехая? Насколько я понимаю, это было неправдой.

— Это было неправдой, ваша часть, — ответил Лука. — С моей стороны говорить это было не только дурно, но и глупо. Я сделал это, чтобы получить больше работы как травник, в надежде, что сеньор Мордехай представит меня людям, которым могут понадобиться мои услуги.

— Ваш мотив, — сказал третий судья, — не вызывает восхищения, но понятен. Почему вы обратились к сеньору Мордехаю, а не к кому-то из других состоятельных людей в городе?

— Я знал парнишку Рувима, ваша честь. Настоящего сына Фанеты. Он был одиноким, несчастным, жил в городе Мальорка и приходил в мастерскую, где я был учеником…

— Травника? — спросил первый судья.

— Нет, ваша честь, — ответил Лука, покраснев. — Столяра.

— Я так и знал, — удовлетворенно прошептал Ромеу дочери.

— И рассказывал нам…

— Нам? — переспросил первый судья.

— Да, ваша честь, мне, моему учителю и иногда еще одному парню, он был бедным, ему было некуда пойти, и он время от времени приходил к нам. Мой учитель был очень добрым человеком. А Рувим рассказывал нам о своих баснословно богатых родственниках в Жироне, о том, что его бездетный дядя написал его матери письмо, так как искал наследника. Но, перед тем как завещать деньги племяннику, его дядя хотел познакомиться с ним. Рувим собирался отправиться в Жирону. Он говорил, что не хочет расставаться с нами. Но, видите ли, ваша честь, я хотел уехать, когда мое ученичество окончилось, и тот парень тоже говорил о том, что намерен покинуть остров, поэтому Рувим собирался подождать до тех пор, потом поехать в Жирону и получить наследство. Он говорил, что его родственники в Жироне пьют из золотых чаш и едят золотыми ложками, что у них витражные окна, как в церкви, дома величиной с Альмудайну, в них полно слуг и рабов, там громадные фонтаны, и никому не приходится работать.

Пораженных присутствующих заставило изменить мнение об их городе как сокровищнице и рае праздности.

— Приехав сюда, вы, должно быть, были удивлены, — сухо сказал Беренгер.

— О, я не ожидал, что здесь будет так, ваше преосвященство, — сказал Лука. — Мальчику нравилось рассказывать чудесные истории, чтобы произвести на нас впечатление.

— Значит, вы не собирались унаследовать большое состояние? — спросил третий судья.

— Оно не мое, ваша честь, — ответил Лука. — Оно принадлежит Рувиму. Я только хотел найти работу.

На последние несколько заявлений подсудимого почти никто не обратил внимания, кроме писцов и судей, потому что, пока Лука говорил, один из секретарей вошел в дверь в боковой части зала, которой во время судебных заседаний пользовались судьи и другие служащие. Подошел прямо к судейскому столу, пригнулся позади Беренгера, негромко сказал ему несколько слов и выпрямился. Однако, вместо того чтобы выйти, секретарь пошел туда, где собрались свидетели, и похлопал по плечу Томаса. Томас поднялся и последовал за секретарем к выходу. Как только Лука договорил, Беренгер посмотрел на судей, кивнул и тоже вышел.

— Теперь, — сказал третий судья, — я бы хотел еще раз заслушать ваши показания относительно визитов к сеньору Нарсису Бельфонту.


Когда секретарь, Томас и Беренгер вышли в дверь, Даниель и его пленник сидели за столом в вестибюле спиной к вошедшим. Даниель, как мог, привел себя в порядок за то короткое время, что у него было. Молодой человек, который прыгнул на него с ветви, был поцарапанным, запыленным, но держался с видом оскорбленной невинности.

Секретарь сел в конце стола, к нему присоединился таившийся в тени писец. Потом капитан стражи сел рядом с молодым человеком и стал его допрашивать.

— Говоришь, тебя зовут Раймон? — спросил капитан.

— Да, — ответил молодой человек.

— Ты тот самый Раймон, который работал у управляющего имениями, расположенными северо-западнее дороги на Фигерес?

— Я по-прежнему у него работаю. Я его секретарь и доверенное лицо.

— Это он? — негромко спросил Беренгер у Томаса.

— Нет, — прошептал мальчик. — Этот говорит не так. Будто дворянин, воспитанный и богатый.

— Я должен буду вернуться в зал, — тихо сказал епископ, — а ты после моего ухода останься здесь, где он тебя не видит, и продолжай слушать. Когда будешь нужен, секретарь приведет тебя в зал.

— Могу я узнать, что происходит? — твердо спросил Раймон. — Я добропорядочный человек, ехал по делу своего нанимателя. На минутку вошел в лес по естественной надобности, и когда хотел прийти на помощь человеку, подвергшемуся нападению на пустынном, узком месте дороги, меня схватили и притащили сюда как преступника.

— Кто напал на него? — спросил капитан.

— Какой-то ненормальный, прыгнувший на него с ветви дерева. Видимо, хотел завладеть его лошадью. Я только подбежал к ним, как откуда ни возьмись появился какой-то невоспитанный мальчишка, размахивающий мечом — наверняка краденым, — и стал угрожать мне смертью. Он явно не понял, что происходит.

— Мы сожалеем об этом, — вкрадчиво сказал епископ, выйдя вперед, чтобы молодой человек его видел. — Возможно, произошло недоразумение. Но по странному стечению обстоятельств мы считаем, что ты сможешь помочь нам опознать преступника на этом процессе. Он или его сообщники могут даже быть причастны к этому нападению на дороге, мы надеемся, что ты его видел раньше.

Беренгер быстро вышел из вестибюля и вернулся за судейский стол.

Капитан резко толкнул Раймона. Молодой человек настороженно огляделся, потом поднялся, чтобы идти под конвоем в зал.

Лука еще продолжал говорить, подробно описывая, как лечил сеньора Нарсиса Бельфонта, когда Раймон, сопровождаемый капитаном, вошел в зал и остановился у двери.

Беренгер поднял руку, чтобы остановить поток слов.

— Сеньор Раймон, — спросил он вкрадчиво, — это тот человек, который напал на вас на дороге сегодня утром?

— Трудно сказать, ваше преосвященство, — ответил молодой человек, резко отвернувшись от подсудимого к судьям, — потому что я не успел разглядеть его до того, как на меня напал этот мальчишка, но, возможно, он.

При звуке голоса Раймона Лука повернул голову и уставился на него в изумлении.

— Иосиф, — спросил он, — что ты делаешь в Жироне? Я думал, ты на Сардинии с Хуаном Кристиа. Он посылал за тобой — он тоже здесь? Если да, сеньоры судьи, он может дать показания в мою пользу. Он знает, как мало я умею и что я ничего не знаю о ядах.

Лицо Раймона побелело как мел.

— Я ни разу в жизни не видел этого человека.

— Неправда, — сказал Лука. — Это тот парень, о котором я вам говорил, — искренним тоном обратился он к судьям. — Что приходил и слушал рассказы и выдумки Рувима в мастерской моего учителя. Прошу вас, заставьте его сказать, где Хуан Кристиа. Он даст показания в мою пользу.

— Этот человек ошибается, — сказал Раймон. — Я в жизни не бывал на Мальорке. Я из Валенсии.

— Это любопытно, сеньор Раймон, — сказал третий судья. Глаза его недобро сузились. — Я тоже из Валенсии. Кто члены вашей семьи? Я наверняка должен их знать.

— Я никогда не встречал этого человека, — ответил он высоким от страха голосом, указывая на подсудимого.

— Это неправда, — сказал Лука. — Его зовут не Раймон, а Иосиф. И он помогал нам подметать пол мастерской, за что получал обед, потому что его мать…

— Не вмешивай сюда мою мать, — выкрикнул Иосиф. — Ты паршивый ублюдок, сын шлюхи, ты…

И это были последние из ругательств, какие поняло большинство завороженных зрителей. Остальные продолжали изливаться из его рта все ускоряющимся, почти нечленораздельным потоком.

— Да, это он, — крикнул в сильном волнении стоявший в двери за спиной капитана Томас. — Это он. Тот человек в плаще с капюшоном и с корзиной, который ударил меня под мостом в тот вечер, когда шел сильный дождь. Видите? — спросил он, выйдя вперед и оглядывая суд с торжествующим подтверждением. — Он говорит совсем, как моя мать, когда разозлится.

Стоявший позади него Даниель кивнул.

— Так все говорят возле сыромятен в городе Мальорка.

Но его за общим шумом расслышали только судьи.

— Молодой человек, — спросил первый судья, подавшись вперед, чтобы лучше видеть Томаса, — ты уверен, что это тот человек, который тебя ударил?

— Да, сеньор, — ответил Томас, — это тот человек, который ударил меня под мостом, который был в плаще с капюшоном и с корзиной.

— Тогда это тот самый посыльный, который приносил ядовитые смеси сеньору Нарсису и сеньору Мордехаю, — сказал первый судья. — Молодой человек, — вежливо обратился он к Иосифу, — кто нанял вас отнести эти склянки?

— Я не доставлял никаких склянок, — ответил Иосиф, голос его стал еще выше. — Я ничего об этом не знаю.

— Очень любопытно, — сказал третий судья. — Пожалуй, поговорим об этом попозже. Но кто этот Хуан Кристиа, который может дать показания в пользу обвиняемого? Он присутствует в суде?

Сквозь поднятый взволнованными зрителями шум послышался голос:

— Сеньоры, можно я отвечу на поднятый вопрос о личности Хуана Кристиа?

— Выйдите вперед, сеньор Исаак, — сказал секретарь, поднявшийся в возмущении. — Требую тишины в зале суда.

Исаак пошел вперед, держа руку на плече Юсуфа, который вел его. Поклонился судьям.

— Сеньоры судьи, я лечил Хуана Кристиа во время его последней болезни. Он умер в замке Круильес, где был в высшей степени гостеприимно принят его преосвященством и слугами его преосвященства.

— Что было причиной его смерти? — спросил третий судья.

— Яд, сеньор, — ответил Исаак. — Как только я заговорил с ним в замке, он сказал, что был отравлен и знает, кто его отравил.

— Как он мог знать это наверняка? — спросил первый судья.

— Кажется, только один человек знал, как составить яд, который он выпил, и только один человек имел возможность дать ему этот яд. Этого человека он описал как вероломного ученика, которому открыл рецепт этой смертоносной смеси. Приехав в Круильес, он прописал себе противоядие от принятой смеси. Мы изготовили это противоядие и дали ему, но он знал, что оно вряд ли поможет, поскольку между отравлением за завтраком и его приездом в Круильес прошло слишком много времени.

— Как думаете, сеньор Исаак, — спросил третий судья, — на его мнение можно было полагаться?

— Можно, сеньоры судьи. Он определенно был знатоком всех этих дел. Когда почувствовал симптомы, понял, что невольно выпил. И то, как он умирал, сеньоры судьи, важно на этом процессе, потому что симптомы и наступление смерти были точно такими, как у сеньора Нарсиса, когда я пытался его спасти. Они также совпадают с теми симптомами, которые ощущал сеньор Мордехай от крохотной дозы яда, которую взял в рот, но потом осознал что-то неладное и выплюнул эту смесь.

— Вы знаете, из чего состоял этот яд?

— Теперь знаю, — ответил Исаак. — К сожалению, не узнал этого вовремя, чтобы помочь сеньору Нарсису. Сеньор Мордехай сохранил содержимое доставленной ему склянки, и я смог провести несколько проб, изучая его. Большинство ядов, сеньоры судьи, представляют собой простые экстракты из одной смертоносной травы и обладают характерным запахом, вкусом, даже ощущением, когда коснешься их кончиками пальцев, но это не обычное лекарство, которое вы ожидали бы найти. Я обнаружил, что это искусная смесь парализующих и спазматических средств, которые в известной мере уравновешивают друг друга. И решил, что в этом заключался принцип подбора ингредиентов.

— В таком случае, каково предназначение этой смеси, если противоположные составные части нейтрализуют друг друга? — спросил третий судья.

— Полагаю, отравитель, составивший этот рецепт, хотел запутать первоначальные воздействия различных ядов.

— С какой целью? — спросил третий судья.

— Чтобы скрывать происходящее, ваша честь. Если воспользоваться домашним примером, сеньоры судьи, кухарка смешивает сладкие фрукты и горькие апельсины для приготовления мясного блюда. Ощущается тот и другой вкус, но они кажутся одним вкусом, не сладким и не горьким.

— Значит, человек не может определить по вкусу, что выпил яд? — спросил третий судья. — Благодаря этой смеси?

— У нее очень неприятный вкус, даже если ее сильно разбавить водой. Видимо, его можно скрыть медом и специями. Но, думаю, создатель этой смеси был больше озабочен тем, чтобы жертва не знала точно, какой яд ей дали, так как существуют противоядия, которые недоверчивые люди могут держать при себе. И, кроме того, отравитель хотел, чтобы жертва не понимала, что происходит, пока не будет слишком поздно.

— Кто был создателем этой дьявольской смеси? — спросил Беренгер. — Он не сказал?

— Вне всякого сомнения, ваше преосвященство, сам Хуан Кристиа, — ответил Исаак. — Вот почему он был так зол.

— Человек, которого я приютил в Круильесе и которому мы устроили там христианские похороны? Поистине, в жизни много странных поворотов.

— Тогда похоже на чудо, что сеньор Мордехай остался жив, — заметил первый судья.

— Ничего подобного, ваша честь. Он был предупрежден о возможности отравления, и вкус наряду с некоторой онемелостью во рту насторожил его. Но я совершенно уверен, сеньоры судьи, что та же самая рука, следуя рецепту своего учителя, составила три или, возможно, четыре порции этого яда: те, что убили Хуана Кристиа и Нарсиса Бельфонта, ту, что представляла опасность для Мордехая бен Аарона, и, возможно, та, что убила сеньору Магдалену.

— Мог это быть обвиняемый? — спросил первый судья.

— Я не верю в это. С Хуаном Кристиа, когда он был отравлен, находился молодой человек, который именовал себя Раймоном. По разным рассказам, у этого Раймона рыжевато-золотистые волосы и ангельское лицо. Я не могу видеть человека, который пришел в суд, но присутствующие здесь могут сказать, подходит ли к нему это описание.

— Чтоб ты сдох в муках и гнил в аду, слепой, паршивый ублюдок! — выкрикнул Иосиф.

— Это проклятье Хуан Кристиа призвал в последней агонии на голову своего убийцы, — сказал врач.

— Он мертв? Хуан? — спросил Лука с потрясенным видом. — Бедный Хуан Кристиа. Что бы ни говорили о нем, он вылечил много людей.

— Похоже, и убил многих. Или, что еще хуже, предоставил многим другим средство убивать своих соперников и врагов.

— Не могу в это поверить, — сказал Лука. — Хуан был умным человеком и великодушным. Когда он скончался?

— По-моему, двадцать третьего или двадцать четвертого октября, когда его преосвященство был очень болен, — ответил Исаак.

— Кажется, вы говорили, — заметил епископ, — что в то время путешествовали по провинции в поисках работы.

— Я тогда не путешествовал, ваше преосвященство, — заговорил Лука. — Со дня святого Михаила в сентябре я находился в Вилафранка де Пенедес, уехал оттуда уже после дня всех святых. Мне посчастливилось найти работу у столяра, город нанял его сделать превосходный резной сундук для королевского дворца. Сундук преподнесли его величеству уже в этом году. Уверен, что в Вилафранке есть люди, которые меня помнят — я жил и столовался у вдовы, имя которой могу вам назвать. Это в высшей степени почтенная, честная женщина. Если беднягу Хуана не отравили где-то поблизости, я не мог находиться там, где он был, чтобы совершить такой ужасный поступок.

— Его отравили далеко от Вилафранка де Пенедес, — сказал Исаак. — Но, думаю, сержант вашего преосвященства, который тщательно наводил справки в связи со смертью этого человека, сможет дать более подробные показания, чем я.

— Можно мне сказать? — послышался голос из зала.

Секретарь что-то пробормотал судьям.

— Конечно, сеньор Мордехай, — ответил первый судья.

— Судя по письмам, которые я получил из Мальорки, этот Иосиф — сын некоей Сары, которая время от времени работала в доме моей родственницы, Перлы, матери моей двоюродной сестры Фанеты. Он очень напоминает мне молодого человека, который приехал ко мне в октябре и назвался Рувимом, сыном Фанеты. Волосы у него те же самые, но он подрос, пополнел и отрастил бородку.

— Тогда подойдите, сеньор Мордехай, и посмотрите на него повнимательней.

Мордехай протиснулся через толпу и подошел к Иосифу.

— Так, Иосиф, — сказал он. — Это ты. Уже не называешь себя Рувимом. Я так и думал. Бородки недостаточно, чтобы ввести меня в заблуждение.

— Я никогда не встречался с вами раньше, — сказал Иосиф. — И очень рад этому.

— Каким ядом ты отравил мою двоюродную сестру Фанету и ее несчастного сына? — негромко спросил Мордехай. — Перла описала мне их смерть таким образом, который не оставляет сомнений, что они были отравлены, но как это сделал после отъезда с острова? Потребовалось много дней, чтобы они умерли? Или яд дала им твоя мать? Вот почему ты пытался убить сеньора Даниеля, так ведь? Чтобы он не успел никому сказать, что Фанета и Рувим мертвы. Потому что ты верил рассказам о золотых чашах и ложках, о том, что родные твоего друга обладают богатством, какое и не снилось воплощенной алчности.

— Уведите меня от этих людей! — крикнул Иосиф, пытаясь вырваться из рук крепко державших его стражников. — Вы не можете заставлять меня слушать их.

Беренгер махнул рукой, и стражники увели Иосифа.

— Сеньора Рехина, — сказал епископ так спокойно, словно ничего неуместного не произошло. — Вы хотели дать показания в защиту сеньора Луки?

— Я хотела сказать, что сеньор Лука не мог доставить склянки с ядом и не мог изготовить яд так, чтобы я не знала этого.

— Нам бы хотелось получить от вас объяснение, — сказал первый судья.

И Рехина ясным, уверенным голосом изложила свои показания.

— А вы, сеньор Ромеу, — спросил Беренгер, — можете сказать, что знаете о передвижениях обвиняемого?

Ромеу сперва нерешительно, но обретая уверенность, поскольку судьи слушали его с серьезным видом, сообщил, что Лука проводил свободное время в его мастерской, и он, Ромеу, всегда точно знал, где находится Лука и чем занят. Несколько раз он ходил в местную таверну, но Ромеу ходил вместе с ним. А поскольку им не хотелось оставлять Рехину в одиночестве, они быстро прекратили это.

Зрители, теперь уже сбитые с толку; слушали ободряющие, напыщенные голоса соседей и согласно кивали. Они никогда не думали, что такой приятный молодой человек мог совершить такие жуткие преступления, негромко говорили зрители друг другу, отнюдь не разочарованные, поскольку, казалось, есть другой порочный человек — и притом такой хорошенький, — которого можно презирать за его злые дела. И которого почти наверняка повесят в ближайшем будущем.

Беренгер взглядом призвал судей к принятию решения. Первый судья обратился к секретарю, секретарь освободил обвиняемого, и все покинули зал. Или почти все.

В глубине зала стояли Ромеу, Рехина и Томас. Неподалеку от них находились Исаак, Ракель, Даниель и Юсуф.

Колокола прозвонили полдень. Когда последнее эхо замерло в холмах, Ракель взяла отца за руку.

— Папа, — сказала она, — тебе нужно поговорить с Лукой. Он выглядит таким одиноким.

— Рехина и Ромеу еще здесь? — спросил Исаак.

— Да, — ответила девушка. — Я собралась подойти к ней…

— Нет, Ракель. Оставь их наедине. Так гораздо лучше. И нам нужно еще многое сделать, дорогая моя. Не пойти ли домой?

— Что нужно делать? — спросил Даниель. — Сегодня как будто бы уже достаточно завершенных дел.

— Даниель, — сказала Ракель. — Ты забыл, что завтра мы должны поженится? Теперь, когда все знают о твоем возвращении, тебе нужно пойти домой. Там поймешь — у тебя дома сейчас вряд ли найдется место для кошки, тем более человека, из-за стряпни и прочих подобных дел.

— Разумеется, я не забыл, — возмущенно сказал он. — Никак не мог забыть после такого долгого ожидания. Юсуф, пошли со мной, объясни, как ты ухитрился не выступить в епископском суде.

— Его преосвященство счел, что это будет выглядеть не очень подобающе, — ответил Юсуф. — И, кажется, я не был нужен.

Лука остался стоять на месте, когда суд разошелся, и оглядывал почти пустой зал, будто одинокий, сбитый с толку человек. Рехина откинула с лица вуаль и быстро прошла по разделяющему их пространству.

— Лука, пора идти домой, — сказала она. — Не заставляй нас ждать слишком долго. Я утром поставила на огонь тушиться баранину, нужно присмотреть за ней.

— Домой? — переспросил Лука. — Я думал, что к этому времени буду уже мертв.

Рехина взяла его за руку и подвела к отцу, стоявшему с мальчиком.

— Это Томас, — сказала она. — Он нашел человека, который отравил сеньора Нарсиса. Томас, ты тоже идешь домой.

— Я больше не болен? — спросил мальчик.

— Теперь, когда этого человека нашли, — ответил Ромеу, — не болен.

Он молча взял Луку за локоть и повел к двери, ведущей к входу во дворец. Они вышли на яркое майское солнце, прошли по площади и стали спускаться по склону к воротам.

— А теперь, Лука, скажи, — заговорил он, не обращая внимания на пристальные взгляды проходящих горожан, — какого рода столярными работами занимался твой учитель? Как ты видел, работы у меня столько, что одному не справиться, и думаю, мы могли бы хорошо работать вместе. Да и Томасу пора учиться ремеслу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Пришло время, когда моя радость полна.

Рано утром в день свадьбы Ракели к воротам Исаака пришел мальчик-посыльный с вызовом от епископа. Исаак без раздумий позвал Юсуфа, пошел во дворец и с удовольствием вступил в его прохладную тишину. Они пошли за посыльным не в кабинет епископа, а в одну из маленьких комнат на первом этаже. Мальчик постучал; дверь тут же открылась.

— Сеньор Исаак, — сказал Беренгер, — спасибо, что быстро пришли. Прежде чем приниматься за наше дело, нужно завершить небольшой разговор с Пау, секретарем сеньора Хайме. Может, вы присоединитесь к нам.

— Конечно, ваше преосвященство, — сказал Исаак и сел.

— Юный Пау говорит, что рассказывает нам об Иосифе все, что знает. Только, говорит, знает он очень мало.

— Это так, ваше преосвященство, — сказал Пау. Врач чувствовал запах страха, исходящий с потом из пор молодого человека. — Раймон сказал, что если я не буду знать, как его найти или где он живет, то не запутаюсь во лжи и не вляпаюсь в беду.

— Он ошибался, не так ли? — сказал капитан стражи. — Потому что теперь ты оказываешься в худшей беде, чем можешь себе представить.

— Я знал, что лишусь своей должности, если сеньор Хайме узнает, что я помогал ему с письмами и прочим, — сказал Пау.

— Ты можешь лишиться не только должности, парень, — сказал капитан. — Твоего друга, полагаю, повесят до конца этой недели, так что думай, хочешь ли быть верным другом и висеть рядом с ним.

— Висеть! — произнес Пау, голос его поднялся до писка. — Я не сделал ничего дурного, только доставлял ему письма. Притом всего два.

— От кого были эти письма? — спросил Беренгер.

— От его матери, и только. Она бедная вдова, посылать письма ей не по средствам, поэтому она отправляла их в Барселону с кем-нибудь из знакомых, а потом я забирал их, когда нам… когда сеньору Хайме приходили документы, которые требовалось доставить сюда.

— Бедная вдова, вот как? — сказал епископ. — Думаю, ее можно описать и по-другому, но ладно. Значит, он приходил и забирал их?

— Нет, — ответил Пау, — не приходил. Я относил их Раймону. В городе был какой-то его знакомый, с которым они поссорились, и он больше не хотел его видеть.

— Значит, ты относил ему письма в финку?

— Один раз. Или мы встречались на склоне холма, прямо за мостом.

— И там ты рассказывал ему о всех завещаниях, которые составлял сеньор Хайме, — сказал капитан.

— Нет, — возмущенно возразил Пау. — Я рассказал ему только о завещании сеньоры Магдалены, так как нашел странным то, что в нем говорилось, а Раймон сказал, что на месте Луки поддался бы искушению добавить белены в очередную порцию лекарства для желудка, и мы посмеялись над этим, потому что, разумеется, он бы ни за что этого не сделал.

— А потом она умерла.

— Но ведь все знали, как она больна, — сказал Пау. — Просто умерла, вот и все.

— А потом ты рассказал ему о сеньоре Нарсисе, — сказал капитан. Это был не вопрос. Это было утверждение, холодное, жестокое.

— Я не рассказывал, — сказал Пау. — Просто проговорился, когда вел речь о чем-то совсем другом. Я не собирался говорить этого, и он пообещал, что никому не скажет, что узнал об этом от меня. Но заключил со мной пари, что с сеньором Нарсисом что-то случится. А когда случилось, взял у меня проспоренные деньги и сказал, что если кто-то завещает деньги человеку, умеющему готовить яды, то получает то, чего заслуживает, особенно если говорит ему.

— Как это понять — если говорит ему? — спросил Беренгер.

— Он, должно быть, сказал, разве нет? — ответил Пау. — Иначе как он мог узнать? Я не говорил сеньору Луке. Раймон сказал, что я должен это сделать, но я не говорил. Все думали, я рассказываю каждому, что говорится у людей в завещаниях — его преосвященство обвинил меня во лжи и сказал сеньору Хайме, что я, должно быть, рассказывал людям об этих завещаниях, иначе как же люди могли узнать. Но Раймон сказал, что мне нечего беспокоиться, потому что, когда получит свои деньги, поделится со мной, и я тоже буду богатым.

— Какие деньги? — спросил капитан. — Я не знал, что твой друг должен был что-то получить.

— Должен был, — сказал Пау. — Он дал взаймы этому Рувиму, который унаследовал бы деньги, которые сеньор Мордехай хранил для него. Это было правдой, документы хранились в наших архивах, и я нашел их. Сумма была громадной, — сказал он, расширив глаза. — Более…

— Пау, — сказал Беренгер. — Опять ты. Здесь восемь человек, а ты собираешься сообщить нам секретные сведения, большинство из нас не имеет права знать их.

— А, — произнес Пау. — В общем, как только сеньор Мордехай передал бы Рувиму эти деньги, Рувим отдал бы большую часть Раймону, так как был должен ему. Они росли вместе, были большими друзьями. И тогда мы оба стали бы богаты. Ему требовалось многое сделать, потому что ожидалось получение денег, и он оставил на время работу, чтобы сосредоточиться на этом.

— Где он оставил работу? — спросил Беренгер.

— В финке, — ответил Пау. — Экономка и хозяйка были всегда готовы спрятать Раймона где-нибудь, если кто-то станет его искать. Он всем нравился, ваше преосвященство. Понимаете? Раймон никогда не делал ничего дурного.

— Уведите его, — сказал Беренгер. — Может, кто-нибудь постарается объяснить ему, что натворил его друг? Видеть не могу такую глупость в современном мире.

Когда остальные ушли, Исаак обратился к своему пациенту.

— Вы здоровы, ваше преосвященство?

— Здоров, сеньор Исаак. И чувствую громадное облегчение из-за того, что суд над юным сеньором Лукой прошел и его не пришлось передавать гражданским властям для повешения. Несмотря на логику и улики, мне было трудно поверить, что он способен отравить кого-то — хотя бы крысу.

— Думаю, сеньора Рехина тоже чувствует облегчение, — сказал Исаак.

— Конечно. И Ромеу, берущий Луку в свое дело. Очевидно, каким бы хорошим или плохим травником Лука ни был, по дереву он работает отлично. И Ромеу спрашивал, можно ли ему взять Томаса в ученики, поскольку у него, как будто, нет родных — даже я ему не родственник.

— Я слышал этот слух, ваше преосвященство, и надеялся, что вы не сочтете его слишком неприятным.

— Слух этот представлялся полезным, поэтому я не предпринимал шагов, чтобы опровергнуть его, — сказал Беренгер. — Томас славный парнишка, хотя его мать могла быть и получше. Но он исправит свою репутацию. Многие богатые, могущественные люди в нашем королевстве уже сделали это, — добавил он со смехом человека, род которого был древним, безупречным, славным.

— Будете вы судить Иосифа? — спросил Исаак.

— Я передал его городским властям, — ответил епископ. — С меня хватит этого неприятного дела, а они быстро покончат с ним.

— Оно неприятное, ваше преосвященство, — сказал Исаак. — Меня беспокоит, что эти люди были отравлены после того, как я отправил Даниеля на Мальорку выяснить, кто такой этот Рувим. Словно бы я ускорил их.

— Исаак, друг мой, должно быть, мысли о бракосочетании дочери затуманили ваш разум. Отравления начались, когда Иосиф вернулся в этот город, — сказал Беренгер.

— И все-таки мы медлили, — упрямо сказал врач.

— Ничего подобного. Подумайте. Сперва умирает больная, старая женщина, потом инвалид. Завещания вызвали у нас подозрения, хоть мы и шли по ложному следу. Нас сбили с толку порочные мотивы этого молодого человека и его своенравное пренебрежение к жизням других.

— Это так, ваше преосвященство. Он мечтал есть на золоте и одеваться в шелка, — сказал Исаак. — А сила мечтаний молодого человека может быть страшной.

— Капитан спросил его, зачем он составил такой тщательный план, чтобы впутать юного Луку, — сказал Беренгер.

— И что он ответил, ваше преосвященство?

— Ничего. Он смеялся. Смеялся, потому что едва не заставил нас повесить невиновного человека. Старого друга.

— Думаю, он видел в Луке скорее соперника, чем друга, ваше преосвященство, — сказал Исаак. — И ему было нужно, чтобы вы повесили кого-то за смерть Мордехая. Он твердо вознамерился получить наследство и понимал, что Мордехай рано или поздно начнет наводить справки. Иосиф не мог допустить, чтобы ему стало известно о смерти Рувима.

— А Лука, разумеется, знал, кто он такой. Поэтому на виселицу нужно было отправить Луку, — сказал епископ. — Но я нахожу смерти на Мальорке столь же тревожащими, как все в этом деле, и, однако, сомневаюсь, что смогу что-то предпринять в связи с ними.

— Если мать Иосифа действительно отравила Фанету и Рувима, — сказал Исаак, — найти доказательства этому будет трудно. И если она это сделала, то по наущению сына.

— На мой взгляд, это заводит материнскую любовь слишком далеко, друг мой. Но, боюсь, в данном случае придется предоставить кару этой матери небесам.


Как только вечерние тени начали сгущаться над гетто, женщины собрались во дворе, чтобы сопровождать Ракель в синагогу на бракосочетание. После целого дня свадебных приготовлений она надела вышитую шелковую сорочку, потом шелковое коричнево-золотистое, отороченное зеленым платье. Поверх него мантию из зеленого шелка, расшитую золотой нитью. Вуаль спускалась почти до ступней, покрывая благоухающие волосы.

— Мама, — сказала она. — Я странно себя чувствую. Будто это и не я. Как я могу что-то делать в таком одеянии?

— Ты выглядишь невероятно красивой, дорогая моя, — сказала ее мать. — И никто не ждет, что ты будешь что-то делать кроме того, что краснеть, улыбаться, немного танцевать и ходить в этих шелках очень осторожно. Клянусь, ты еще красивее, чем я, когда была невестой, и все говорили, что еще не видели такой красоты.

Она вздохнула.

— Мама, ты до сих пор красивая, — сказана Ракель. — Иногда это едва не раздражает.

— Я пониже тебя, — сказала Юдифь с тем холодным суждением, которое у нее сопровождало подобные вопросы. — Пошли, пора.


После бракосочетания один мальчик с острым слухом утверждал, что когда Даниель стоял рядом с невестой, завуалированной как никогда, он прошептал.

— Я не женюсь на тебе такой закутанной, если не дашь слова, что твое имя Ракель.

На это она ответила:

— Сорви вуаль и посмотри.

— Теперь я знаю, — сказал Даниель. — Никто, кроме тебя, не мог сказать этого.

И после нескольких часов веселья, пиршества, танцев и песен, религиозных, сентиментальных и, увы, непристойных, невесту повели в дом Даниеля укладывать на брачное ложе.


Исаак сидел рядом с Эфраимом, когда к ним присоединился Мордехай.

— Исаак, — сказал он, — я заходил в дом.

— В какой? — спросил Исаак.

— В соседний с вашим. У них даже общая ограда. Будет нетрудно вделать дверь в эту ограду и соединить оба дома.

— Мордехай, если Юдифь не начнет мне ежегодно дарить по сыну, думаю, другой дом нам не понадобится, хотя он хороший, крепко выстроенный.

— Вам не понадобится, — сказам Мордехай, — но Даниелю и Ракели он пригодится, особенно прилегающий к отцовскому дому. На приданое Ракели можно будет купить этот дом.

— Приданое у нее не настолько велико, — сказал Исаак.

— Исаак, дом не так дорог, как вы можете подумать. Я знаю размер приданого Ракели, знаю, что оно покроет стоимость дома, и еще кое-что останется.

— Мордехай, это слишком дорогой свадебный подарок даже для моей Ракели. И никто не знает лучше меня, как она его заслуживает.

— Только подумайте, сколько они страдали из-за меня, когда я отправил Даниеля на Мальорку, где он был вынужден жить у Маймо, спать на шелковых простынях и каждый вечер есть, как принц, — сказал Мордехай. — Кто-то должен отблагодарить его за эту жертву.

— Простыни в самом деле были шелковыми? — спросил Эфраим.

— Должно быть, — ответил Мордехай.


Однако в приготовленной для них комнате Ракель и Даниель совершенно не думали о домах, семье или приданом.

— Мой любимый принадлежит мне, — негромко сказала Ракель хриплым от страсти голосом. — А я уж начала думать, что этого никогда не случится, — добавила она со смешком. — Гаси свечи и иди сюда, Даниель.

— Не погашу ни за что, — ответил он. — Наша спальня всегда будет полна восковых свечей — они своим светом открывают твою красоту.

— Ты будешь расточительным мужем.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

— Я получил письмо от Перлы, — сказал Мордехай, садясь в тени плодовых деревьев во дворе Исаака.

— Она здорова? — спросил Исаак.

— Расстроена, но здорова, — ответил Мордехай. — Прочесть вам кое-что из него, мой друг? Я хочу узнать ваше мнение, прежде чем писать ответ.

— Конечно, — сказал Исаак. — Мне будет очень интересно.

— Она пишет: «Твои сообщения обеспокоили меня, боюсь, что мое молчание позволило Иосифу отравить этого несчастного человека», — хотя, — добавил Мордехай, — если б Перла знала всю эту историю, так бы не писала. Я сообщил ей только об убийстве сеньора Нарсиса. Думаю, с моей стороны это была неуместная доброта.

— Возможно, — сказал Исаак. — Но я понимаю ваш мотив.

— Дальше она пишет: «И Сара была бы избавлена от большого горя. Я оплакивала этого милого мальчика, которого знала и любила, но бедная Сара обезумела от горя при вести о суде и его смерти. По крайней мере, страдание ее было недолгим».

— Недолгим? — переспросил Исаак.

— Да, — сказал Мордехай. — «Не прошло и недели после получения этой вести, тело Сары было обнаружено у основания крепостного вала. Никто не знает, бросилась ли она вниз в отчаянии или случайно оступилась — от нее, увы, сильно пахло вином, — или ее сбросили умышленно. Как бы то ни было, никто не возьмет на себя труд разбираться в причинах смерти прачки, и я одна оплакиваю ту красивую Сару, которую знала.

Главным образом я обеспокоена тем, что перед тем, как пришло твое письмо, она попросила у меня громадную сумму денег — тысячу су, — сказав, что ей нужно вернуть долг знакомому, который стал ей угрожать. Клялась, что это ненадолго, что она ждет более крупной суммы от Иосифа, который преуспевает на новой работе. В течение многих лет я давала ей различные суммы, она никогда не возвращала их, и на сей раз я ей отказала. Сумма была слишком большой, и я боялась, что она тут же достанется Иосифу. Теперь я не знаю, был ли за ней долг и угрожал ли ей заимодавец. У нее были грубые друзья, вполне способные на такую месть.

Как бы я ни относилась к этой истории, понимаю, что ошибалась. Если будешь так любезен, что напишешь мне, для меня это будет большим утешением». Вот и все, что она пишет об Иосифе и Саре. Что вы думаете?

— Что думаю, Мордехай? Думаю, тысяча су позволила бы сыну прачки путешествовать из Мальорки в другие места. Откуда он мог взять денег на все эти путешествия, не представляю.

— Он мог бы и купить себе одежду, подобающую знатному дворянину, — сказал Мордехай.

— Несомненно, — произнес Исаак. — Однако прежде всего я верю, что Господь избавил всех нас от поисков возмездия глупой, порочной женщине. И на вашем месте, Мордехай, я написал бы сеньоре Перле учтивый, добрый ответ.

Примечания

1

Все эпиграфы к главам взяты из стихов валенсийского поэта Аусиаса Марча (1397–1459) (примеч. автора).

(обратно)

2

Конверсо — испанский еврей, обращенный в христианство (XIV–XV вв.).

(обратно)

3

Михайлов день — 29 сентября.

(обратно)

4

Finca (исп.) — усадьба, владение.

(обратно)

Оглавление

  • Список действующих лиц
  • Историческая справка
  • Часть первая ГРОЗА
  •   ГЛАВА ПЕРВАЯ
  •   ГЛАВА ВТОРАЯ
  •   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТАЯ
  • Часть вторая ЗИМА
  •   ГЛАВА ШЕСТАЯ
  • Часть третья МАРТ
  •   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
  •   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
  • Часть четвертая МАЛЬОРКА
  •   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
  •   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
  • Часть пятая СУД
  •   ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
  •   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
  • ПОСЛЕСЛОВИЕ
  • *** Примечания ***