КулЛиб электронная библиотека 

Майами [Пат Бут] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Пат Бут Майами

С ЛЮБОВЬЮ К ДИДУ.

С МЕЧТОЙ, ЧТОБЫ ТЫ СНОВА КОГДА-НИБУДЬ ОКАЗАЛСЯ ЗДЕСЬ.

1

Ноябрь 1991 года, Майами.
Криста была львицей. Так она выглядела. Таковой она ощущала себя. Туго закутанная в рокочущий покров хард-рока, она вкрадчивыми шагами двигалась в ограниченном пространстве за сценой, словно узнавая пределы клетки. О, скоро она станет свободной, чтобы вселять ужас, свободной, чтобы опустошать все вокруг, свободной, чтобы сеять панику. Но сейчас, пока в груди нарастало удивительное чувство свободы, не существовало ничего, лишь возбуждение, предвкушение и лазерная мощь ее концентрации. Там, в зале, сидели мужчины с мегабаксами… с эверестами денег. И нужно было заставить их отдать эти деньги ей. При восьмидесятиградусной жаре ее била дрожь. И вот она выгнула спину дугой и выдвинула вперед и прямо бедро, послав мускульную рябь по животу, прогнав зевком напряжение за минуту до своего появления перед залом, которое — и она знала это — должно стать ее триумфом.

— Два, — произнес ассистент, швырнув слово в звуковую бурю. Он поднял два пальца. Криста сделала глубокий вдох. Она тряхнула львиной гривой волос, пробуя, как та будет тяжело колыхаться, когда она выйдет на подиум своей кошачьей поступью. Она потверже поставила ноги, ощущая восхитительное напряжение в тугих мышцах ягодиц, напряжение в животе, волнующую аккумуляцию энергии, нескрываемо сексуальной. Она скосила глаза в зеркало и критически оценила отражение. Из зеркала сверкнули зеленые глаза, глаза хищного зверя, страшные, острые, опасные. Она вновь тряхнула головой и прорычала короткий смешок… Руки на верхних квадрантах туго натянутых, как барабан, ягодиц, груди торчат вперед, чтобы колоть глаза мужчинам и будить их вожделение к ней. Губы полуоткрыты в рыке чувственного голода, она полоснула по ним языком, чтобы ярче сверкали в свете прожекторов, которые скоро станут огнями ее леса.

— Один, — сказал палец ассистента.

Криста тяжело дышала, как львица, видящая близкую добычу. Она специально изгоняла двуокись углерода из своей крови, гипервентилируясь, чтобы еще больше увеличить напряжение, которое она через секунды трансформирует в визуальное возбуждение. Ее грудь вздымалась и опускалась. Криста пыталась взять под контроль свои эмоции. Ее способность к концентрации была тотальной. Она и впредь должна чувствовать себя богиней, чтобы мощь циркулировала по всему телу, сводя с ума мужчин и приводя женщин в состояние дикой, зеленой как джунгли, ревности. Вскипающие как шампанское, опаляющие воспоминания о Кристе Кенвуд будут будоражить их тусклое, бесцветное существование, и у мужчин не останется иного выбора, как домогаться той части ее, что предназначалась для продажи. Но только тогда им придется обнаружить, что у них имеются конкуренты, а в том аукционе, вернее, битве, что последует за этим открытием, не будет ни пощады, ни пленных.

Рука ассистента зависла в воздухе. В оглушительной тишине набухало возбуждение. Криста напряглась перед стартом. Весь ее вес ушел в пальцы ног. Она ощущала нетерпение аудитории. Там, в Звездном зале отеля «Интерконтиненталь» Майами никому не хотелось ни двигаться, ни кашлять, ни дышать.

Рука упала вниз, и Криста выстрелила своим телом вперед, как стрела, нацеленная в трепещущее, всеобщее сердце.


Питер Стайн никогда не шел на поводу у толпы. Штучное изделие с независимым мышлением. Однако на этот раз он изменил своей натуре.

Все находившиеся в зале как один сделали короткий, резкий вдох при появлении Кристы. А вместе с ними и писатель, лауреат премии Пулитцера. Однако его мозг тут же занялся привычной работой — анализировал, просеивал факты, осмысливая переживаемое… перерабатывая чувства в слова. Питер откинулся в кресле и попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь прежде что-либо подобное. Дело было даже не в поразительной красоте лица: выразительные, слегка выступающие скулы, подчеркнутые косметикой, придавали ее облику что-то кошачье; губы открывали молочно-белые зубы, зеленые глаза сверкали огнем. И дело было не в гибкой кошачьей грации ее тела, когда она двигалась по сцене — мышцы плавно перетекали в ритм ее походки, сухожилия упругие, словно стальные струны, загорелая кожа с орехово-медовым отливом на черном фоне усыпанного бриллиантами леопарда — платья-трико из лайкры. И дело было даже не в ее грудях, дерзких и амбициозных, которые четко вырисовывались под благосклонным материалом. Дело было в ее животном магнетизме. Эта девушка владела гипнозом.

Питер Стайн улыбнулся. Он кое-что смыслил в амбициях, но еще никогда не доводилось ему встречать их в столь откровенном, ничуть не завуалированном виде. Последние года три Криста считалась моделью номер один. Почти одна, без посторонней поддержки, она испытала всю боль пути, начавшегося от должности контролерши в супермаркете. О, были и другие великолепные модели, однако только Криста неподражаема и уникальна. Несколько лет назад она сняла фильм, сделавший бешеные сборы, а затем разозлилась на Голливуд, когда там отказались снять еще один. И вот теперь она приехала сюда, в Майами, чтобы продать книгу на книжной ярмарке. Книга, называвшаяся просто «Криста», рассказывала о том, как быть красивой. От книг подобного рода она отличалась тем, что включала в себя все, что узнала девушка, взбираясь на вершину модельного Олимпа. В ней содержалась философия Кристы Кенвуд, советы по косметике, диета, модная новинка — костюм для занятий гимнастикой, отделанный бриллиантами, который вечером дополнялся аксессуарами и преображался в вечерний туалет. Она советовала, как превращать шлак в золото — как сделать свою внешность привлекательной, как поступить в модельное агентство, как использовать свои козырные карты при заключении сделки. Ходили сплетни, что Криста сама себе агент. Эту презентацию она, видимо, устроила при помощи одной рекламной фирмы из Нью-Йорка, и все, кто из себя хоть что-то представлял, включая мистера Питера Стайна, мэтра от литературы, явились на это шоу, в котором участвовала одна-единственная женщина, благодаря ее имени и репутации.

Она продемонстрировала им всего понемножку — себя до и после макияжа, вложив в это забавную, ненавязчивую и удивительно мудрую диссертацию на тему, что такое жизнь и как ее прожить. А теперь в бьющем по гормонам финале она демонстрировала и свою одежду для упражнений и то, как с ней управляться. В ближайшие несколько дней ее книга будет выставлена на аукцион перед издателями, съехавшимися на книжную ярмарку в Майами, одну из крупнейших в стране. Возбуждение, генерированное Кристой, было огромным. Питер был уверен, что она уедет отсюда с самой крупной книжной сделкой десятилетия. Впервые на его памяти для деланья денег потребовался столь чарующий антураж. Но этого ли она добивалась? Деньги ли были магическим заклинанием «сезам откройся» к сердцу Кенвуд? Ведь она совершенно явно чего-то добивалась. От сияющих, зачесанных назад волос до покрытых красным лаком ногтей на ее босых ногах она являла собой неистовый, чувственный узел амбиций. Так о чем же она мечтала? Чего она добивалась так упорно, если и без того обладала столь многим? Он улыбнулся, потому что внезапно понял, что ему необходимо это узнать, ему — Питеру Стайну, чей интерес к собратьям по человечеству не снижался даже в часы его сна.

Криста проделала небольшой пируэт, выйдя на середину сцены своей кошачьей поступью, и ее глаза устремились на освещенную прожекторами аудиторию в поисках того единственного лица, на котором она могла бы остановить свой взгляд. Ее старый трюк. Она выбирала какого-нибудь человека из зала и затем выполняла всю свою программу только для него. Она следила за обратной связью, за реакцией на завороженном его лице и посылала туда флюиды, это поднимало и ее собственное состояние и настроение жертвы. Свершалось взаимное позитивное подкрепление в этом круговороте, устремленном к пику эмоционального настроя. Лучше всего было выбирать кого-то из передних рядов. Не обязательно мужчину. Иногда женщины подходили больше.

Вот он. Он сидел в первом ряду, и его улыбка сказала ей, что он попал под ее власть. Несмотря на напряжение момента, у нее нашлась пара секунд, чтобы подумать о нем. Его глаза были большими, глубокими, и Криста погрузилась в них. Она инстинктивно знала, что красивая, мужественная внешность, орлиные черты лица, чувственный рот, выступающие скулы — все это не было главным в этом мужчине. Главной его чертой был ум, а путь к мозгу шел через глаза. Ей потребовалась секунда, чтобы почувствовать его, и вот она уже начала работать над ним. Она буквально впилась в него, промчавшись мимо, но не отводя от него взгляда; ее голова повернулась вбок, а затем еще дальше назад, чтобы не отрывать от него глаз. На его лице играла улыбка, говорившая о том, что он уже не властен над собой. Казалось, он отпрянул назад, чтобы скрыть свой интерес, и в то же время его внимание было неотрывно приковано к ней. Поза выражала амбивалентность его состояния. Ха! Она пробежала до конца дорожки, отвернулась, намеренно теряя его из виду.

Глубоко в душе, под слоями лихорадочной фантазии Криста знала, что это не она. Это образ, роль, которую она надевала, словно маску. При некотором везении и достаточно жестких усилиях это могло включаться, вот как сейчас. И тогда это можно было использовать, чтобы спускать с привязи мечты, те, что приносили доход. Правда о ней никого не интересовала. Никому не нужна была ее реальная жизнь. Такие вещи признавались лишь на словах. Заинтересует ли кого-нибудь настоящая Мадонна? Понравится ли настоящая, искренняя Мерилин? Нет, публика никогда не простит, если наскучишь ей, если дашь понять, пусть на долю секунды, что в тебе есть что-то похожее на них. Потому-то она отодвинула правду подальше, чтобы не мешалась на пути, и вызвала иллюзию кошачьей походки на четырех упругих лапах, взглядом вампира обшаривая зал в поисках жертвы.

Бум! Она выстрелила в него с двадцати, пятнадцати, десяти футов. Ее флюиды взрывались вокруг него, разбрызгивая искры и фосфоресцируя. Она остановилась напротив него, совсем близко. Встала на колено. Ее глаза впились в него, улыбка, полная расплавленного секса, играла в уголках прелестного рта. Она тряхнула львиной гривой и поцарапала воздух перед своим лицом, так, словно ее рука стала лапой, а кончики пальцев когтями. И все это время ее зеленые глаза не отрывались от него, а тело нависало над ним, раскачиваясь, угрожая поглотить свою добычу на этом пиру похотливого желания. Однако в тот самый момент, когда ему уже полагалось извиваться от ошеломленности и страсти, глаза Питера Стайна стали непроницаемыми для нее.

Криста потеряла его. Вначале он резонировал в унисон с ее телом, как бокал из тонкого стекла. Затем, словно осмыслив опасность, которую таила в себе ее притягательность, он отступил куда-то на безопасный участок своего сознания и заблокировался там. Это был трюк, на который мало кто оказывался способен, и трюк этот оставил ее висеть на суку, стоять на сцене, излучая свое обаяние на кого-то, кто уже не отзывался на все ее намерения и цели. Она выпрямилась, все еще покачиваясь в такт музыке; в ее душе теснили друг друга интерес и разочарование. Представление продолжалось, она выполняла какие-то движения, но в ее сознании стояло его лицо… Вокруг бушевали аплодисменты, однако Криста уже не думала больше о тех мегабаксах, что хотела получить от книжной сделки, о своем триумфальном выступлении и о той нервной дрожи, которая охватывает, когда успех кажется близким… Она думала о незнакомце из первого ряда.

2

Криста стояла в очереди, стараясь держаться как можно незаметней. На ней были синие джинсы, простая белая майка, поношенные кроссовки и никакой косметики. В общем, сейчас она была настоящей Кристой Кенвуд, а в нескольких шагах от нее за столом, заставленными высокими стопками книг, сидел настоящий Питер Стайн. Кристе не потребовалось много времени для выяснения имени незнакомца из зала. Еще меньше времени ей потребовалось на то, чтобы обнаружить, что знаменитый автор на следующий день должен подписывать свою книгу, а затем держать речь в муниципальном колледже «Майами-Дейд», где разворачивались основные события его книги. Она даже почувствовала некоторый шок, узнав об этом, потому что уже давно восхищалась этим автором. Она прочитала его книгу «Затмение сердца», наслаждаясь чтением, как наслаждаются холодным душем, быстрой ходьбой или телепрограммой, что пришлась по душе. Она немедленно приняла решение встретиться с ним лицом к лицу, и ее вовсе не беспокоило то обстоятельство, что она, можно сказать, почти публично занималась с ним любовью во время своего шоу. Подобные мысли годились для простых смертных. А она даже не побеспокоилась о том, чтобы отыскать кого-либо из общих знакомых, которые представили бы их друг другу честь по чести. Вместо этого она просто решила встать в очередь за автографами, чтобы он подписал для нее свою книгу. Лобовая атака для Кристы Кенвуд всегда была излюбленным средством ведения боевых действий.

И вот она стояла в пятнадцати футах от него. При взгляде на его лицо ей подумалось об Иисусе, только не распятом, а несущем крест. Было видно невооруженным глазом, что подписывать свою книгу и вести беглый разговор с пораженными благоговением читателями не очень-то по вкусу Питеру Стайну. Вот к столу подошел какой-то мужчина. Он выудил из стопки нужное ему название и почтительно положил книжку перед автором. Криста оказалась уже достаточно близко, чтобы уловить обрывки беседы.

— Кому я должен посвятить надпись? — Голос Стайна был хорошо модулирован и тщательно контролировался. Было ясно, что даже этот простой вопрос нелегко дался лауреату Пулитцеровской премии. Его голос томился за решеткой самоконтроля. Создавалось впечатление, что Питеру Стайну легче было бы швырнуть книгу, чем поставить на ней свой автограф. Криста почувствовала, как в животе у нее заплясали мотыльки. Напряженность окружала Стайна, словно аура. Она ощущалась даже в десяти футах от него.

— Лоре… — выдавил мужчина.

Фломастер Стайна пробежал наискось страницы.

— Нет… то есть… я имел в виду «Джону и Лоре», — сказал мужчина, переменив свое решение.

— А нельзя ли «Лоре и Джону»? — Губы Стайна скривились.

— «Джону и Лоре» будет лучше. Я, знаете ли, немного старомоден. — Мужчина виновато улыбнулся.

— Но я уже написал «Лоре». — В словах Стайна звучала растерянность.

Молчание.

— А вы достаточно старомодны, чтобы купить еще одну книгу? — спросил, наконец, ледяным голосом Питер Стайн.

Мужчина нервно задергался. Криста улыбнулась. Питер Стайн для писателя выглядел физически крепким. И здоровым, по крайней мере, загорелым, что здесь, в Майами, было одно и то же. Его торс казался тугим, словно тетива лука. Широкие плечи образовывали платформу для длинной шеи, которая, в свою очередь, держала голову с неприязненным, умным лицом. Карие глаза остро глядели из-под растрепанных кудрявых волос, а черты лица искажались так и эдак, в завораживающей демонстрации внутренних эмоций.

— Ну? — сказал он.

— «Лоре и Джону», вроде бы, неплохо, — произнес неуверенно мужчина.

— «Лоре и Джону», — протянул Питер Стайн, нацарапав надпись. — Леди идут впереди, — пробормотал он сам себе. Его комментарий был кратким, однако, услышав его, Криста внезапно поняла очень многое в Питере Стайне. Для него леди обязательно идет впереди. Далеко не ловец юбок, он показался ей тем не менее мужчиной, который любил женщин, любил их общество, их нежность, их здравый смысл. Он казался жестким и решительным, абсолютно не женоподобным, и все же в нем ничего не было от мачо[1]. Он был человеком, для которого раздевалка в спорткомплексе показалась бы камерой пыток, субботняя игра в футбол невыносимой скукой; волосатое, мозолистое, хлопающее друг друга по спине братство самцов отвратительным. Хорошо! Замечательно! Криста сделала еще один шаг вперед. Перед ней оставалось четверо или пятеро.

Она разглядывала его, пока ждала своей очереди. Забавно наблюдать за знаменитым человеком, когда он не замечает твоего взгляда. А в тот момент, когда их взгляды встретятся, правила игры переменятся. Он мгновенно узнает ее, несмотря на резкую разницу в ее внешности. Он вспомнит ее кошачью походку, последовавшую за этим их «встречу», и тогда начнется новая, гораздо более сложная игра.

— В «Моментах одиночества» я уловил влияние Джойса, — сказал следующий мужчина, подходя к столу, где сидел Стайн.

Питер поморщился. Стало ясно, что он терпеть не может претенциозности. Неожиданно его губы искривились, озорная, злая ухмылка заиграла в уголках рта.

— Какого такого Джойса? — спросил он. Криста громко засмеялась. Его глаза сразу же метнулись в ее сторону, остановились на ней. Она попала в его поле зрения. Его черты смягчились в тот миг, когда он увидел ее. На том коротком расстоянии, что разделяло их, ее смеющееся лицо растопило ледяную суровость его черт. Она заметила это. Почувствовала это. Ее красота нахлынула на него, подобно прибою на пляже, смыв и унося прочь его замешательство. Он улыбнулся ей, и они оба порадовались шутке. Затем он вернулся к прерванному занятию. Одна ведь была кристально ясна. Он знал, что она красивая женщина, но не имел представления, что она Криста Кенвуд. Ее мысли замерли, словно пораженные громом. Кристе никогда не приходило в голову, что он может не узнать ее. Черт возьми, ведь узнала его она. Криста попыталась осмыслить это. В конце концов, она была в сценическом гриме и в усеянном бриллиантами леопарде. Она пряталась под маской своей славы, играя ту часть своей личности, что предназначалась для публики. А сейчас она была сама собой, и разница получалась такой огромной, какой она и добивалась. И все-таки она не могла подавить в себе разочарование. Она направила в этого парня свой лучший выстрел и, видимо, промахнулась. Она уныло улыбнулась, получив два урока. Первый — что существует одна вещь, которая хуже, чем опасность быть узнанной повсюду — это остаться неузнанной. И второй — из мистера Питера Стайна, мозгового ящика, остроумного шутника и любителя женщин, невозможно было сделать слабовольного противника, Джонни, какие торчат обычно у служебного входа в театр.

Она снова прислушалась к его беседе.

— Вопрос о влиянии всегда очень сложно решать, не так ли? — сказал он более мягким тоном. — Разумеется, я читал Джойса. Правда никогда особенно им не увлекался. Но ведь неприязнь тоже можно определить, как влияние, вы согласны? Почти все вокруг нас можно счесть влиянием.

— Это вы очень хорошо сказали, — ответил мужчина, весьма удовлетворенный.

— Благодарю вас, — улыбнулся Питер, позволив себе добавить в голос каплю иронии.

Он взглянул вверх. И вновь поймал взгляд Кристы. Его карие глаза сверкнули. Ее зеленые сверкнули ответным огнем.

Криста уже почти подошла к столу, и знала, что Питер Стайн помнит об этом. Он мог не знать в точности, кто она такая, но ее красота глубоко затронула его. Уж это-то Криста знала точно. Он проходил тернистый путь беседы со своими читателями, но за высоким, ясным лбом его блестящий мозг, должно быть, был полон мыслями о ней. Сердце Кристы забилось учащенно. Она вздохнула. Женщина, стоявшая перед ней, пролилась на Стайна словно римский фонтан.

— О, мистер Стайн, вы даже представить себе не можете, какая честь для меня поговорить с вами, и я никак не могу дождаться вашей речи. Я прочла все, что вы написали, и моя любимая книга…

Он не перебивал ее. Он был так мягок с ней, каким не бывал с мужчинами. Он галантно поблагодарил ее, сказал, что писатели ведут одинокое существование, и им не хватает обратной связи с читателями, и что с ее стороны было весьма любезно найти время на то, чтобы сообщить ему, как ей нравится его творчество. И он говорил это вполне искренне. Криста видела это. Еще одна грань натуры Питера Стайна проступила для нее… одинокий художник, мучимый неопределенностью, мечет бисер перед свиньями; чувствительный творец, который благодарен за то, что кто-то побеспокоился поблагодарить его.

Криста стояла возле стола. Он взглянул на нее снизу вверх. Улыбка осветила его лицо.

— Почему у меня такое чувство, словно я с вами уже знаком? — сказал он. Его зубы казались белыми как алебастр на фоне махагонового загара. Она разглядела узенькую полоску волос возле уха, которую он забыл сбрить. Один лучистый глаз заметно крупней другого.

— Я читала «Затмение сердца», поэтому мне кажется, что я вас тоже знаю, — не замедлила Криста с ответом. Она взглянула на него в упор, не позволяя ему отвести глаза. Он старался выдержать ее взгляд, но моргнул первым. Он опустил глаза, затем снова взглянул на нее. Теперь к его улыбке примешалось немного тревоги.

— Разве можно судить о писателях по тому, что они пишут? — спросил он. И это не прозвучало как вопрос.

— Ну, во всяком случае, мне это понравилось. — Криста не собиралась углубляться в дебаты. Здесь происходило нечто, не имевшее отношения к англоязычной литературе.

— Может быть, вы хотите, чтобы эту книгу я и надписал? — спросил Питер, протягивая руку к «Затмению сердца».

— Нет, я хочу другую. Посоветуйте мне, какую.

Она брала ситуацию под контроль. Черт побери! Почему она автоматически проделывала это с мужчинами? Сильному это не понравится. Или, скорее, такому, которому хочется, чтобы его считали сильным. Тут есть разница.

Его рука повисла над стопкой книг. Она легла на одну книгу, потом передвинулась на другую, затем снова вернулась к первой.

Он пристально посмотрел на нее, голова слегка по-петушиному склонилась набок.

— Не так-то просто угадать, что может понравиться другому человеку, — заметил он.

— Не беспокойтесь, — рассмеялась она. — Если мне не понравится рекомендованная вами книга, я не буду подавать на вас в суд.

— Какое облегчение слышать это! — Он выбрал «Смерть дружбы» и раскрыл ее. — Кому надписать..?

— Кристе Кенвуд.

Она швырнула свое имя вниз, словно перчатку, словно вызов на дуэль. В наказание за то, что он не узнал ее. Но даже в том, как она это сделала, можно было найти повод для удивления. Она едва знала парня и уже хотела наказать его?

Его глаза прищурились. Он пристально поглядел на нее.

— Бог ты мой, — сказал он. — Вы Криста Кенвуд? Вы выглядите…

— Моложе, — быстро договорила Криста. — Модели всегда выглядят так, когда они без грима.

Он улыбнулся. Теперь ждать настала очередь Кристы. Мяч находился на его половине.

— Я был вчера на вашем выступлении, — сказал он. Это был минимальный ответ. И, может, ей показалось, что его скулы слегка тронула краска?

— Я знаю. Вы сидели в первом ряду. Я тогда выбрала вас. Надеюсь, что вы не в обиде. Всегда проще обращаться к одному человеку, чем ко всему залу. — Она улыбнулась ему. Жестко. Он получил свое наказание. Она обрушила на него свое показное, сценическое «я» и в то же время снизила важность той «встречи» на людном шоу.

— Я весьма рад, что смог чем-то оказаться вам полезным, — ответил Питер Стайн сухо.

— А потом я постаралась разузнать, кто вы такой.

— А! — произнес Питер Стайн.

Его сухость исчезла.

— И после этого вы прочли «Затмение сердца»?

— Нет, я читала его еще в прошлом году. Так что я в общем-то представляла себе, кто вы такой.

Она выдвинула ногу вперед, так, что материя плотно обтянула ее ягодицы, и выставила грудь. Рука коснулась прически. Жест был совершенно бессознательным, но действовал всегда безотказно. Не подвел он и на этот раз.

— По-моему, ваше шоу было просто потрясающим, — признал Питер Стайн, стараясь не смотреть на ее тело. — Уверен, вы можете рассчитывать на высокую котировку книги.

— Благодарю вас, — сказала она с улыбкой и потрясла головой. Господи, он был очень привлекательным. Он полностью владел собой и в то же время казался жутко уязвимым.

Он наклонил голову набок, словно решая, говорить или не говорить что-то.

— Но я никогда бы не подумал, что Криста Кенвуд будет стоять в очереди за моим автографом, хотя некоторым образом это делает нас равными. Когда-то я стоял в очереди, чтобы посмотреть ваш фильм. Он был великолепен.

— Одна обезьянка «не могёт» остановить представление, — сказала Криста.

— Вы еще слишком молоды, чтобы помнить Джо Текса, — сказал Питер, рассмеявшись.

— Хм… хм… — женщина, стоявшая в очереди за Кристой, нетерпеливо кашлянула.

Питер и Криста обменялись взглядами. Продолжать беседу не представлялось возможным.

Питер подвинул книгу поближе и быстро написал.

«Кристе Кенвуд, которая „могёт“ остановить любое представление, в любое время, в любом месте… и которая при этом не похожа на обезьянку. С самыми теплыми чувствами. Питер Стайн». — Он подвинул книгу через стол Кристе.

— Вы останетесь на мое выступление?

— Непременно.

Он помолчал. По его лицу скользнула нерешительность. Затем он все-таки сказал:

— Послушайте, после этого состоится что-то вроде приема… его дают люди из Майами…

— Знаю. Я приглашена. Мы увидимся там, — кивнула Криста.

Он казался удивленным, потом обрадованным, а потом снова смутился. Было ясно, что человек, живший за счет слов, совершенно растерял их и не может ничего отыскать.

— О, хорошо, — только и смог он сказать.

Криста извлекла из своего арсенала обворожительную улыбку, взяла книгу и пошла прочь от стола. Она даже не посмотрела название книги, ее это не интересовало. Она знала лишь то, что адреналин с ревом циркулировал в ее теле и что ее охватило ощущение абсолютной нереальности всего происходящего. Что же все-таки произошло? Ее ладони были влажными от пота. Сердце бешено стучало. Черт возьми, во рту все пересохло. Она попыталась сосредоточиться и осмыслить последние события. Мужчины никогда не представляли для нее проблему. Это она была для них проблемой. Так было всегда. И вот теперь она шла к выходу по полному народа помещению в такой очаровательный вечер, и в ее животе трепетали мотыльки своими крылышками. Она вздохнула, не сомневаясь, что его глаза смотрели ей в спину. Она вдруг поняла, как все удачно складывается. Писатель и интеллектуал — как раз то, что требуется для Кристы Кенвуд. В свое время ее приняли к Брауну, однако в последний момент она сделала выбор не в пользу колледжа. Ей показалось безумием тратить время и деньги на учебу, когда ей уже предлагали контракты в сотни тысяч долларов за работу моделью. Так она променяла книги на баксы и оказалась в итоге обладательницей великолепного компьютера в голове, но с явно недостаточным программным обеспечением. И никакое самообразование не могло перебросить мост через эту зияющую пропасть. Отсюда ее завороженный интерес к людям вроде Питера Стайна. Однако все это лежало в области сухого рационализма. Ее интересовал вопрос — что она будет делать со всем этим? Голос, прозвучавший из динамика, прервал ее размышления.

— Добро пожаловать в кампус Митчелла Вольфсона в муниципальном колледже «Майами-Дейд». Пожалуйста, занимайте места в аудитории, где к вам обратится с речью мистер Питер Стайн. Благодарю вас, леди и джентльмены.

Криста затерялась в толпе. Она чувствовала дорожку пота меж лопаток, влажное пятно между грудями. Слава Богу, что тут еще работал кондиционер, а в аудитории освещение горело в полсилы. Ей требовалась некоторая анонимность, чтобы собраться с мыслями. Она села на свое место. Вокруг гудела аудитория, предвкушая выступление. Питер Стайн был звездой, главной достопримечательностью нынешней книжной ярмарки в Майами, самой крупной ярмарки за все годы. Не так уж много писателей способны были собрать такую толпу — Майлер, Мичнер, может, еще несколько — здесь тяжеловесы издательского мира терлись плечами с горсткой местных жителей, которым повезло, коли они смогли достать билеты на главное событие. Аудитория затихла, когда на сцену вышел ведущий.

— Леди и джентльмены, в нашей жизни редко бывает, чтобы кого-нибудь не требовалось представлять. Именно такой человек Питер Стайн. Он вызывает у нас нервную дрожь своими словами. Он держит нас под гипнозом своим блестящим воображением. Он не оставил никого из нас равнодушными изысканным изяществом своего сострадания. Сегодня многие из нас получили возможность встретиться с ним лично и собственными глазами посмотреть на человека, сделавшего так много, чтобы обогатить нашу жизнь. Мы благодарны ему за то, что он позволяет нам заглянуть в свой мир сегодня вечером, и мы гордимся тем, что он живет среди нас во Флориде, в Ки-Уэсте, как живое напоминание о том, что большая литература может процветать и процветает здесь, в штате Солнечного Света. Леди и джентльмены… Мистер Питер Стайн.

Криста присоединилась к аплодисментам. Мужчина на сцене поглядел за кулисы. Он вытянул руку в приветствии, его лицо надело доброжелательную улыбку. Аплодисменты бушевали. Однако Питер Стайн не появлялся. Ладони Кристы утратили свою первоначальную энергию. Улыбка на лице мужчины стала замораживаться. Его приветственно протянутая рука начала поникать. Так где же писатель? Некоторые перестали аплодировать. Гул затихал. Нарастало беспокойство. Криста тоже почувствовала напряжение. В любую минуту аудитория могла погрузиться в какое-то преждевременное молчание. Мужчине на сцене нужно было бы что-нибудь сказать. Он должен был выкопать откуда-нибудь подходящие фразы. Еще несколько секунд назад Питер Стайн не нуждался в представлении. А теперь начинало казаться, что ему может потребоваться очень долгое представление.

— Мистер Питер Стайн, — громко объявил мужчина во второй раз. И в его голосе уже не звучала приветственная нотка. Там слышалось отчаянное требование. Все глаза в аудитории сфокусировались на правых кулисах. И они ошиблись.

Питер Стайн вышел на сцену слева. Он шагал быстро, опустив голову, словно намереваясь избежать уличных знакомств. Он направился к объявлявшему, к центральной кафедре. Криста увидела его боковым зрением. Питер Стайн подошел к мужчине и хлопнул его по плечу. Тот резко обернулся, его лицо выразило испуг, смущение, облегчение.

— О, вот вы где, — сказал мужчина.

— Вот я где, — проговорил Питер Стайн.

Криста прижала руку ко рту. Получался чистой воды мюзик-холл. Так забавно, и ей с трудом верилось, что все было разыграно не нарочно. Несколько зрителей присоединились к ее смеху, а те, у кого не хватило смелости смеяться открыто, широко заулыбались. Однако Питер Стайн не смеялся. На его лице не мелькнуло даже тени улыбки. Он положил единственный листок бумаги на кафедру и сказал объявлявшему:

— Благодарю вас.

Криста могла бы поклясться, что он сказал «До свидания». Мужчина был отпущен. Он поспешил уйти со сцены, испытывая явное облегчение, что его муки закончились.

— Пожалуй, самая важная вещь, какую может совершить повесть, — произнес Питер Стайн громким, чистым голосом, — это вызвать удивление.

Он владел ими. Всеми. Он не объяснял, что и почему он сделал. Он не нуждался в этом. Промедление с выходом на сцену служило иллюстрацией к его вступительным словам. Его повести удивляли читателя. Как и сам писатель. И это было великолепно. Криста едва могла поверить в происходящее. Она огляделась вокруг. Еще не появившись на сцене, он уже играл аудиторией, как с рыбой, попавшей на крючок. Легкое предвкушение и удовольствие от сознания близящегося выступления переросли в беспокойство. Беспокойство сменилось юмором. Юмор ненадолго перерос в некоторую снисходительность. Затем, после того как укротитель львов щелкнул бичом, все читатели единым махом прыгнули сквозь огненный обруч. И теперь он делал с ними все, что хотел, заставив внимать с благоговением звукам голоса их укротителя и властелина.

— Ого! — пробормотала Криста себе под нос. Она анатомировала его взглядом. Он стоял совершенно прямо, словно часовой на посту, и смотрел куда-то в глубину аудитории, в какую-то одну точку, которая, как она инстинктивно ощущала, не была чьим-то лицом. Он был там, и его там не было; так же как не было Моисея, когда он принес с горы скрижали. Он явился как посланник от Бога, как медиум, говоривший от Имени какой-то далекой и более развитой цивилизации. Это впечатление придавало необычайный вес его словам, облекая их в безусловные харизмы, делавшие их абсолютно незабываемыми.

— Мы все боимся каких-то неожиданностей и удивления в жизни, но одновременно мы и хотим того, чего боимся, и поэтому ищем удивления в книгах.

Криста кивнула. Неважно, было ли его утверждение правильным или нет. Главное, она знала, что запомнит его. И это была функция, только не слов, а личности человека, произнесшего эти слова. Он находился в ее черепной коробке. Это был высший тип учителя. Питер Стайн заботился. Питер Стайн верил. Концентрация Питера Стайна на своей речи была тотальной. У Кристы ползли по спине мурашки от восхищения, когда она слушала его.

— А удивление может принимать разнообразнейшие формы. Неожиданные. Непривычные. Выпадающие из контекста. Удивление может оказаться знакомым, если человек уже предчувствует экзотику. Оно может оказаться покоем, если вы были настроены на бурю. Удивление может оказаться различной интенсивности, — сравните шок от удара острием топора по затылку или мягкий шок от необычного слова.

Он искал взглядом ее. Каким-то образом он найдет ее в этой огромной аудитории. Она была уверена в этом, хотя и знала, что это неосуществимо. Слишком темно. Слишком много народу. Однако его глаза сверкнули, встретившись с ее глазами. Он ей рассказывал про удивление, ей и никому больше. А может, он направил на нее свой взгляд, чтобы отплатить за ее обращение с ним на ее шоу? Тогда она стала смотреть в другую сторону. Сидевшая справа рядом с ней женщина подалась вперед, обратившись в слух. Девушка слева тоже. Криста тяжело вздохнула. Было очевидно, что они чувствовали то же самое, что и она. Питер Стайн мог говорить одновременно с каждым. И дорога к его чувствам тоже может оказаться изрядно наезженной, по которой проехал не один женский экипаж.

— Удивление может оказаться таким же дешевым и глупым, как возглас «пожар» в переполненной аудитории. И может стать таким же бесценным и поднимающим дух, как внезапное осознание того, что ты сам замечательный человек и чего-нибудь стоишь…

— Я хочу узнать тебя, — сказал голос внутри Кристы. — Я хочу узнать тебя и быть с тобой рядом до тех пор, пока ты сможешь удивлять меня, а я удивлять тебя. Я хочу ложиться рядом с тобой и погружаться в твои мысли, в твои идеи, в твое творчество.

Она тяжело вздохнула, но ее внутренний голос продолжил:

— Смотри, Криста, — предостерег он. — Будь осторожней. Ты влюбляешься.

3

Звуковой шквал ударил Кристу в лицо, когда она шагнула из коридора на верхнюю террасу отеля «Парк Сентрал». Она встала под цветущим деревом, которое поставили при входе, и дышала теплым воздухом, напоенным тяжестью ночного жасмина. Казалось, Господь забыл, что уже наступил ноябрь. И чудилось, что стоишь на пороге лета, а все вокруг, все эти безумные, избыточные цвета одежды участников вечеринки своей резкостью гармонировали с кроваво-оранжевым солнцем, которое садилось за мерцавшими небоскребами, что высились в центре Майами.

Ее привычный глаз оценил обстановку. Она находилась здесь уже три месяца и стала привыкать к не знающей никакого удержу энергии вечерних приемов на Саут-Бич, но этот выглядел по-особому, в духе Луи Каналеса и Тони Голдмана. Звучала музыка Веспера Спарроу. Неряшливый рок-ансамбль, состоявший из одних девушек, играл ее на приподнятой эстраде, находившейся в центре зала, и звуковые волны сплетались с волнами жары, поднимая температуру, и ожидания, курсировавшие среди гостей, когда молодые атлеты из СаБи[2] скользнули в механизм этой престижной вечеринки. Криста взяла под прицел толпу. Томные артисты и художники развалясь сидели возле публицистов с хвостами, как у пони. Неистовые антрепренеры говорили что-то в лица потеющих журналистов. Нью-Йоркские издатели с совиными лицами заинтересованно и возбужденно бродили среди мускулистых экземпляров мужского пола и загорелых, суперподтянутых девиц с модельной сцены Майами. Земные тона были под запретом. Цвет правил всем. Поощрялись только крайности. Юбки стали поясами, мальчики обнажили торсы, а танец превратился в состязания по аэробике. Все выглядело, как показалось Кристе, словно экспресс, мчащийся на большой скорости.

К запаху жасмина, жаре и нервной дрожи примешивались и ароматы пищи, вызвавшие обильное слюноотделение. Угол террасы был занят небольшими «казитас» — ларьками, предлагавшими обильный выбор деликатесов Майами. Все они представляли собой новое слово в кулинарном искусстве. Некоторые называли этот стиль «Кухня Нового Света», другие «Флориббин», но как бы он ни назывался, он отличался от всего. Криста подошла к одному из столиков. Настоящая Маленькая Гавана: такого сорта «казитас» можно было видеть во время фестиваля улицы Калле Очо, когда миллион кубинцев ели, пили и танцевали в течение целой недели. Тут виднелись и подорожник, и говяжий язык по-креольски, и горшочек с кипящими сосисками, жареные телятина и свинина; паеллас, запеченные в духовке цыплята и горки ассорти с черными бобами. Дальше фантазия кулинаров разыгрывалась еще сильней. Меланж из манго, причудливые комбинации из фруктов, а к ним кружочек цитрусовых. Складные столики ломились от тяжести подносов, на которых экзотические фрукты из тропиков кричали о себе, требуя внимания, чтобы покорять нёбо и плавить рассудок. Папайя, гуайаба, кумкуат, плоды хлебного дерева и юкка сливались в счастливые, но необычные комбинации с цыплятами и фазанами, с олениной и морским окунем соте. Желудок Кристы застонал в предвкушении, но прежде всего требовалось что-нибудь выпить.

Официанты явно были набраны в одном из вечерних сборищ гомосексуалистов у Сюзанны Барч в «Варшаве», в самом знойном клубе Побережья. «Девушка», которая возникла возле плеча Кристы, носила в ушах кольца «поп-арт» и экстравагантное платье от Кармен Миранды. «Ее» желтые волосы были высоко зачесаны и полны кусочками и обрывками безделушек, которые поблескивали в свете огней, мигавших над оркестром.

— Вы не могли бы мне сделать банановый дайкири? — попросила Криста.

— Я могу тебе сделать дайку[3] с бананом, милочка, если тебе это по вкусу, — произнесло существо, тряхнув лебединой шеей.

Криста рассмеялась, расслабившись от непочтительности города, который она считала теперь своим. Напиток оказался прохладным и искристым. На его поверхности плавала белая гардения, распространяя знойный, томный аромат. Она оглянулась по сторонам. Увидела несколько знакомых, но они могли и подождать. Ей хотелось побыть наедине со своими мыслями еще немного, одной в толпе, наблюдая, подбирая и выбирая. Она пошла в угол террасы и высунулась наружу, заглянув за угол здания. Перед ней протянулись крыши отелей «Арт Деко», залитые снизу обильным неоновым светом множества пастельных оттенков. Теперь солнце превратилось в горящее воспоминание, но там, на материке, остатки его красоты опаляли абрис громадной башни Сен-Траст и Юго-Восточного здания, подчеркивая их силуэты на фоне потемневшей синевы неба. Автомобили, словно светлячки в темноте, извивались по дамбе, соединявшей Побережье с Майами; волшебные огни мигали и на пассажирских лайнерах, когда они скользили к Правительственному каналу. Дома на Стар-Айленде, где находился и новый дом Кристы, мерцали окнами на фоне темных вод Бискейнского залива. Она посмотрела в другую сторону — с океана веял теплый бриз. Взошла луна, ее лучи плясали на широкой береговой полосе, окрашивая перья пальм фосфоресцирующим светом. Два светящихся воздушных змея двигались синхронно, словно обладали разумом, над карамельным песком, и Кристе удалось даже разглядеть двоих мужчин, управлявших ими, Они стояли рядом, их руки двигались в запутанном, сложном ритме, мышцы и суставы, казалось, контролировались одним, общим сознанием. Вдоль дорожки парка «Луммис» проехала девочка на пурпурных роликовых коньках. Она двигалась медленно, гибко и плавно, ее длинные ноги чиркали по тротуару, словно лаская его. Ее рассудок затерялся в звуках наушников, пока она скользила вдоль изгибов пляжа, и Криста знала, что она, должно быть, грезит мечтой Майами и что ее красота поможет мечте осуществиться.

Не без труда Криста оторвалась от своего визуального пира. Почему в мире не знают правды о Майами? Почему все сразу думают о кубинцах, преступлениях, наркотиках и пенсионерах? Все уже изменилось. Майами уже давно не такой, каким его описала Джоан Дайдион. Это давно уже не Город Будущего для всех. Будущее уже пришло. Майами уже пробудился и, трепеща в свете зари этого дерзкого, нового мира, робко ожидает, когда же проснется от дремоты Америка, чтобы встречать с ней вместе эту зарю. Но какой-то частью своей души Кристе хотелось, чтобы это оставалось тайной. Пока разворачивалась неузнанная революция, она, как одна из посвященных, могла наслаждаться ею. А когда новость превратится в общее достояние, тогда энтузиасты и бизнесмены сбегутся толпами, и все очарование рассеется, наступит пресыщение и смерть, город задушит собственный бешеный успех. Но все это будет потом, а сейчас еще можно наслаждаться, и она понимала это и ценила. А где-то там, впереди толпы, шел поэт с затравленными глазами, в ее городе, на ее земле, и в какой-то восхитительной степени он находился в страдательной позиции по отношению к ней. Она подошла к танцевальной площадке, зная, что не встретит его здесь, среди ночных атлетов. Как ни парадоксально, но ей не хотелось пока еще этой встречи. Ей хотелось лелеять мысль об этом моменте, наслаждаться ожиданием его, как особым лакомством. Она не хотела срывать обертку с только что полученного подарка. Наоборот, приятно было покрутить его в руках, погреметь им, погадать несколько сладких минут, что она обнаружит, когда развернет. Она улыбнулась. Питер Стайн в качестве подарка — что за странная фантазия. Умей он читать ее мысли, он бы ужаснулся. Или нет? Ведь так мало знаешь о людях… почти так же мало, как и о самом себе.

Пора было подумать и о том, чтобы перекусить, но когда она направилась к яствам, ее взгляд задержался на столике, предлагавшем не еду, не напитки, а будущее. ЗВЕЗДНАЯ ЛЕДИ — гласила надпись сверху, а под ней находилась персона, которая жила согласно провозглашенным ею принципам. Криста сразу же узнала ее. Она видела, как та плавала с маской и трубкой в океане, громадная женщина-кит, курсировавшая вдоль берега в поисках несуществующей рыбы на песчаной отмели за Саут-Бич. Видела она ее и катающейся на велосипеде — та прошелестела мимо нее как голландская парусная барка, широкополая шляпа словно обширный кливер, а необъятные пространства огромной фигуры как более чем адекватный главный парус в ее океанском путешествии. Еще Криста видела ее в «Семперсе» на вечере караоке, ее огромные легкие надувались, как у примадонны из «Карнеги Холла», когда она шпарила музыкальную комедию, которую ей хотелось, чтобы слушатели приняли серьезно. И вот она появилась уже в своей новой роли. Звездная Леди.

— Привет, — сказала Криста.

— Ну здравствуй, милая. Боже мой, сегодня вечером тебя подстерегает опасность.

— Меня?! — воскликнула Криста со смехом. — Ты намекаешь на то, что я осмелилась сказать «привет» Звездной Леди?

— Осмелилась сказать «привет» кое-кому поинтересней меня, вот что.

Ее руки были толще, чем ляжки у Кристы. Шляпа украшена кисточками, словно бра фабричного производства. Однако улыбка была настоящей. И ее умение читать мысли таинственным образом попало в цель.

— Ты предсказываешь мне высокого незнакомца-брюнета? — засмеялась Криста.

— Мы больше не занимаемся такими вещами в эпоху СПИДа, милочка. Такие предсказания остались в шестидесятых, когда два очень красивых человека замыслили создать тебя.

— Спасибо. А ты можешь погадать мне? Сказать тебе мой знак?

— Господи, да нет же. Я не занимаюсь солнечной астрологией, милочка. Это все дерьмо коровье. Да и вообще, любой старый идиот сразу скажет, что ты телец.

— Неплохо… шанс один к двенадцати, — сказала Криста, внезапно почувствовав себя неуютно. К подобной метафизике она обычно относилась, как башмак к заду, но тут Звездная Леди дважды попала в цель.

— А, сомневаешься. Тогда это еще интересней, — сказала Звездная Леди с доброй усмешкой.

— Так что же ты все-таки делаешь? Каким образом предсказываешь будущее?

— Я говорю о возможном, вероятном, о влияющих силах. Я уверена, что мы в состоянии изменить свое будущее, но для этого должны постараться. Мне позволено видеть будущее через стекло, правда, смутно. Это мой дар.

— О, — вздохнула Криста. Она занервничала. Разумеется, все это было вздором. Однако вздор тоже может вызвать тревогу. Стоять здесь и беседовать с кем-либо, подобным Звездной Леди, было само по себе упражнением в суеверии. Если тебе предсказывают будущее, не становишься ли ты заложником этого пророчества?

— Я могла видеть тебя в Ки-Уэсте? — спросила Звездная Леди, и выражение ее лица было насмешливым.

— А при чем тут Ки-Уэст? — отрезала Криста, слишком торопливо.

— Да ничего особенного, милая. Просто я жила там, вот и все. Впрочем, нет, подожди минутку, это еще не все. Это далеко не все.

Криста остолбенела и замерла.

— Послушай, милая. Я не хочу, чтобы это прозвучало драматически, но я чувствую, что для тебя в Ки-Уэсте таится опасность.

— Опасность? Что ты имеешь в виду? — Вовсе не это Криста ожидала или, скорее, хотела услышать.

— Ты бывала там когда-нибудь?

— Один, нет, два раза. Весной, на Пасху. На уик-энде в «Пир-Хаусе».

— Я занималась предсказаниями в «Пир-Хаусе».

— А что за опасность?

— О, не тревожься об этом. Возможно, обожжешься о медузу или наткнешься на каменного краба. Опасность покрывает широкий спектр в моей астральной душе. Просто будь немного повнимательней в Нижнем Ки. Боюсь, что моя душа не слишком-то разбирается, где проходят границы города.

Она бодро засмеялась, однако Криста могла поклясться, что гадалка что-то хотела скрыть.

А может, это тоже была часть деятельности мартовских Ид? Криста не теряла присутствия духа, хотя озабоченная улыбка появилась на ее лице. Ей, разумеется, хотелось бы получить номер главы и стиха об опасности. Хотя, впрочем, предполагалось, что она этого захочет. Задав еще вопросы, она обнаружит свою заинтересованность, и это поставит ее в зависимое положение. Она решила оборвать разговор об опасности, грозящей ей в Ки-Уэсте… где, как она знала, жил Питер Стайн. Она заставила себя отвернуться от столика.

— Криста Кенвуд? — произнес голос за ее плечом.

Она обернулась и увидела мужчину в дорогом костюме.

— Льюис Геллер! Какой сюрприз! Вот уж никогда бы не подумала, что ты приедешь в Майами. Какого черта ты не приехал на день раньше? Пропустил мою презентацию.

— Но только не ажиотаж, который она вызвала, моя дорогая. Судя по тому, что я услышал, ты очень скоро получишь бешеные деньги.

— Деньги никогда не могут быть бешеными, Льюис, — засмеялась Криста.

Геллер улыбнулся в ответ. Он потер руки. Внушительно-гладкий, всеобщий брат Исав, от патентованной прически до подошв явно покрытых лаком черных ботинок со шнурками. В издательском деле он играл роль хищного разбойника-барона, и кто-то назвал его «нефтяной скважиной, ждущей случая». Криста встречала его несколько раз в Нью-Йорке, где он подсовывал ей несколько посредственных издательских проектов в качестве дымовой завесы к основному мотиву, который можно было суммарно определить как «постель». Она никогда особенно не жаловала его, однако он был забавным и всемогущим, и вследствие этого потенциально полезным. Люди, обладавшие этими качествами, никогда не казались Кристе Кенвуд слишком плохими.

— Что-то ты не очень назначаешь цену, Льюис, — заметила Криста.

— Меня уже оттеснили, моя дорогая. Сейчас время нахала Гадарена. Как мне стало известно, мои коллеги из «Глоуб» готовы выставить себя закопченными дураками. Семизначное число, дорогая моя. Просто бред… Но я искренне рад за тебя.

Криста весело захлопала в ладоши. Она уже знала, что интерес к ее книге феноменальный, но ей приятно было услышать об этом из уст Льюиса Геллера, все равно что «от морды лошади». И миллион баксов определенно превысил все ее самые смелые ожидания.

— Ну, завтра я все узнаю. Последний срок — пять часов.

— Поставь шампанское на лед и жди крупных предложений без пяти пять, — сказал Льюис. — Ты была на выступлении Стайна? — добавил он, меняя тему.

— Да, а ты? — Не время было смущаться, однако Криста все же почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. К счастью, это осталось незамеченным для снайперских глаз издателя среди бушевавших в зале ярких красок.

— О, да! Мистер Питер Стайн умеет оперировать словами, не так ли? Я уже слышал его как-то раз и прежде. Неглупый человек… ничего не скажешь, однако… какой-то пугливый, тебе не кажется? Я имею в виду, неустроенный. Такие люди, как он, препятствуют выделению желудочного сока за обедом.

Льюис Геллер скорчил гримасу отвращения. Все, что могло нарушить жирную, маслянистую прогрессию его знаменитых ланчей в «Четырех Сезонах», должно было представляться ему опасным.

— Я встретилась с ним, когда он подписывал книги, еще до выступления. И нашла его приятным, — сказала Криста, тщательно стараясь скрыть свой энтузиазм.

— Боже милостивый! «Приятным»?! Я уверен, что Питера Стайна так еще никто не называл. Приятный! Боже, Криста! Только ты можешь пребывать в подобном заблуждении!

— Ты это о чем? — Криста одарила собеседника одной из своих особенных улыбок.

— Ну, он хитрый, не так ли? Сложный человек. Всем это известно. Живет только своей работой и все такое прочее. Видишь ли, страдает ради своего искусства. Очень честолюбив. Не слишком богатое чувство юмора. Я как-то сидел рядом с ним на одном обеде и что-то сболтнул по поводу одной из его книг… совершенно безобидное, ничего грубого… так он повернулся ко мне и изрек: «Знаете ли, что сказал Марсель Душамп? Он сказал: „Те из вас, кто не может видеть, сэкономьте мысль для тех из нас, кто может“». Именно так и сказал — чертовски грубо и раздраженно, как мне показалось. И все-таки я бы не возражал, если бы он числился в моем списке. Те болваны, которые издают его, не заметят и не оценят даже супербоевика, если он сядет им на нос. Я мог бы удвоить его тиражи. Только он не дает мне этой возможности… помпезный мужлан.

— А мне, пожалуй, нравятся люди, одержимые манией, — заметила Криста.

— Тогда я должен тебе нравиться. Я одержим тобой. — Геллер непринужденно рассмеялся.

— Конечно же ты мне нравишься, Льюис. Ты всем нравишься. Я уверена, что даже мистеру Стайну. — Она не могла удержаться, чтобы не произнести его имя.

— Ну, я умираю от голода. Пошли поищем что-нибудь интересненькое! — Льюис Геллер с подозрением поглядел на маячившего официанта непонятного пола. Он непрочь был бы выпить что-нибудь, однако неприязнь одного экстраверта к другому оказалась настолько сильной, что привела его к ближайшему киоску с кушаньями.

Тут царствовали моллюски. Огромные, клубящиеся паром кастрюли с густой багамской похлебкой из моллюсков, шипящее жареное мясо моллюсков, лежащее на дольках местных лимонов, отбивные из устриц с соусом «чили», салаты с устрицами в половинках авокадо, горы устриц «севиш» на коврах из салата-латтука, огурцов, люцерны, брюссельской капусты и бермуского лука.

— Боже мой, я сейчас сам превращусь в устрицу, — засмеялся Льюис. — Подозреваю, что все это устроено в честь того, что мистер Стайн живет в Ки-Уэсте.

Криста положила на тарелку горку маринованных устриц.

— Почему столько писателей связали свою жизнь с Ки-Уэстом? — сказала она, заставив себя не спросить: «Почему Питер Стайн живет в Ки-Уэсте»? Слово «опасность» скреблось в ее мозгу, словно мышь.

— Это конец той дороги, где зарождаются мечты.

— Как поэтично, Льюис.

— Я украл это у Томаса Санчеса.

— Интересно, а он у кого это позаимствовал?

— Это похоже на мой собственный взгляд на искусство, Криста. Что-то заимствованное, что-то новое. Никогда точно не знаешь, ради чего устраивается вся шумиха. А в конце дня понимаешь, что все сказанное слышал уже и до этого.

— А на самом деле Санчес сказал следующее: «Ки-Уэст это конец американской дороги и одновременно начало американской мечты», — произнес едкий голос Питера Стайна. — Я нахожу, что версия Санчеса гораздо лучше, не так ли?

Они обернулись. Писатель стоял позади них. Он смотрел на Геллера, и его лицо было исполнено презрением. Потом он отвернулся и поглядел на Кристу, его черты смягчились, как смягчились они и во время раздачи автографов, когда он в первый раз увидел ее.

— А, мистер Стайн, — сказал Льюис Геллер. — А… А… — Он иссяк, не находя слов, что было для него характерно. Упоминание об их последней встрече не могло бы поддержать разговор. Что касалось формы, не говоря уж о содержании, то такой обмен «любезностями» обещал стать повторением их предыдущего столкновения.

Стайн проигнорировал его.

— Вам следует попробовать «севиш». Сам я готовлю это блюдо примерно так же. — Он внезапно кашлянул и приложил ладонь ко рту. И это было экстраординарно. Говоря с Геллером, он полностью контролировал себя и держался высокомерно и заносчиво. За секунду, которая потребовалась ему, чтобы перевести свой взгляд, он неожиданно превратился в неловкого, уязвимого, трогательно-беспомощного. Словно желая скрыть свое смущение, он протянул руку за тарелкой Кристы. Затем подошел к выставленным блюдам, положил большую порцию «севиш» на ее тарелку и принес ей.

— Оп-ля! — сказал он.

Она улыбнулась и поспешила отведать незнакомое блюдо.

— Ммммм. Восхитительно. Лимонный сок, красный перец, соль… сахар?

— Ключом ко всему служат лимоны из Ки, а также табаско, ялапа, чашка кокосового молока.

— А вы еще и кулинар?

— О, да. Кулинария стоит у меня на втором месте. — Он улыбнулся как маленький мальчик, довольный, что ей понравился «севиш», довольный, что ему представилась возможность похвастаться ей своими поварскими навыками.

— Еще Пруст предостерегал, — сказал Геллер с мстительной улыбкой. — Помните? «Все мужчины кончают тем, что начинают заниматься делом, в котором они вторые по мастерству». — Он не стал дожидаться ответного укола. — О… Мне нужно пойти поздороваться с Сьюзен Магрино и посмотреть, кто еще явился на прием. Увидимся позже, Криста. Прощайте, мистер Стайн. Вы прекрасно выступили сегодня с речью. О, да, да… — Льюис Геллер унесся прочь от потенциального конфликта.

— Вы знаете этого человека? — спросил Питер.

— Немножко. А вы? Он издатель, причем процветающий.

— И делает кучу денег…

— У меня возникло ощущение, что вы не очень-то одобряете это?

— А вы? Ведь вы повернулись спиной к Голливуду?

— О, да. Я отпихнула ногой «американскую мечту», которую Санчес обнаружил в конце «американской дороги».

— Не следует путать грезы с кошмарами.

— А разве плохие грезы это не кошмары?

Питер Стайн улыбнулся семантическому жонглированию. Эта девушка оказалась не только импозантной, но и умной.

Не такое уж и редкое сочетание, как принято думать, но обнаружить его всегда бывает приятно.

— А вы живете здесь, в Майами? — Он резко переменил тему. Ему хотелось больше узнать о Кристе Кенвуд.

— Да. У меня дом на Звездном острове. Я здесь уже около трех месяцев.

— Ну, вы уже совсем стали аборигеном. Вы прибыли сюда вовремя. Майами сейчас на подъеме.

— Я вижу. Он преображается, масса перспектив. Наблюдать за этим — огромное удовольствие, хотя боюсь, что я уже достигла такого возраста, когда «удовольствие» предполагает весьма суровую работу.

— Замечательно, когда кто-то вроде вас говорит подобные вещи. Я не могу не согласиться с вами целиком и полностью. Если подобные слова говорю я, все думают — «жалкий идиот». А вот о вас так никто не смог бы подумать.

— Благодарю вас, — сказала Криста. Она была смущена. Ее щеки пылали. — А вообще-то сегодняшний вечер на редкость хорош. И прием удался. Я просто всем наслаждаюсь.

— Пожалуй, я тоже. — Он засмеялся каким-то горловым смехом, и широкая улыбка осветила его лицо.

Они говорили друг другу простые вещи, однако чувствовали какой-то дополнительный смысл в словах друг друга.

Криста старалась разобраться в своих мыслях. Она беседовала с этим человеком от силы минут пять, но ей казалось, что она способна написать о нем целую главу. Ее не оставляло ощущение, что Питер Стайн был родственной душой. Внешне они казались противоположностями, но где-то в глубине, где протекала его сущность, река ее жизни сливалась с его. Оба они были людьми, одержимыми своими целями, желанием выиграть и продемонстрировать победу окружающим. Это делало их похожими. Она видела это по его беспокойным глазам и по тем подспудным значениям, которые льнули к его словам. И, разумеется, все это содержалось в его книге, которую она прочла, в его репутации и в тех вещах, которые рассказал про него Льюис Геллер. Его замечания делались специально, чтобы унизить Питера Стайна в глазах Кристы, однако вместо этого они усилили его обаяние. Однако, если в своих душах Криста и Питер и играли одинаковую мелодию, то все же играли ее в различном темпе и на разных инструментах. И это служило источником восхитительной напряженности. Каждую секунду Криста ощущала, что балансирует на грани спора с ним. Достаточно одного ошибочного или неосторожного слова, одного неуместного предложения, одной неподходящей эмоции, и мистер Питер Стайн не пропустит этого. Он, может, и не хотел этого, однако во время разговора все равно не удержится. Потребность говорить то, что думает, возможно, и не составляла для него удовольствия, но была абсолютной необходимостью. И, странное дело, она не боялась ни его самого, ни его острого языка. На самом деле какая-то частица ее стремилась испытать себя, общаясь с ним. А порочная, капризная частица ее «я» не могла никак дождаться, когда увидит вспышку огня и искры здесь, на крыше, когда пылающее солнце исчезнет в мармеладной дымке, и рок-музыка загремит в теплом ночном воздухе.

— А, Питер, вот ты где! — воскликнул мужчина в белом жилете и с нервным лицом. Короткая и пухлая рука схватила писателя за локоть, словно пришедший инстинктивно понимал, что его жертва может попытаться сбежать. — У меня там несколько человек из художественного совета, и все умирают от нетерпения, желая встретиться с тобой, я им обещал, так что уж не подведи меня, о'кей?

Криста увидела, как ужас промелькнул на лице Стайна. Нелегко сказать, чем именно был он вызван — прикосновением мужской плоти, всегда отвратительным для человека, глубоко любящего женщин, мыслью о членах художественного совета, дюжинами умирающих от своего абсурдного желания встретиться с ним сознанием того, что ему придется сейчас расстаться с ней? Последнее предположение импонировало ей больше остальных. Она улыбнулась ему.

«Я надеюсь, что вы отыщете меня снова, — сказал ее взгляд. — Мне хотелось бы завершить начатое».

Он протянул ей руку, вынуждая своего пленителя отпустить его. Она протянула в ответ свою. Его глаза испытывали ее, говорили с ней, и Криста затрепетала от запретного удовольствия этого невинного прощания. Он сжал ей руку, насколько позволяли приличия, и долго не отпускал. Криста молилась, чтобы он не уходил. Она попыталась сделать собственную руку такой же красноречивой в пожатии, как и его, старалась пообещать ему такие вещи, о которых сама едва осмеливалась подумать. Ее сердце бешено стучало. Горячее дыхание обжигало губы, раскрывшиеся в прощальной улыбке, которая была одновременно и обещанием на будущее. В глубине души, в самой сердцевине, в сердце, да и в других местах, которые знали толк в таких вещах, Криста Кенвуд была до краев наполнена сознанием того, что в один прекрасный день они станут любовниками.

4

Начало лета 1992 года, Палм-Бич
— Стив, ты можешь сосчитать до трех и щелкнуть? Я не могу долго держать глаза открытыми.

Криста сделала глубокий вздох, и ее груди прорвали морскую поверхность. Она подставила лицо солнечным лучам, закрыв глаза, и ощутила их тепло на своей коже. Песок под ее ногами был твердым, а океан, в котором она стояла, теплым, как молоко для грудного ребенка. Она старалась справиться со своим замешательством, сосредоточившись на утешительных ощущениях, которые окутывали ее тело, словно лоно матери. Фотографы часто допускают подобные ошибки. Они так увлекаются композицией кадра, что забывают о проблемах людей. Прямой солнечный свет заставлял ее косить, что означало напрасно сделанный кадр, не говоря уже о дискомфорте.

— Прости, дорогуша, все время забываю, что ты такое же земное существо, как и все мы, — рассмеялся Стив Питтс. Криста была единственной моделью в мире, которая могла сказать ему, что он должен делать, не рискуя своей головой. И не только из-за того, что модель «номеро уно». А потому, что была умна, отважна и чертовски красива, более талантлива, чем имела право, а еще потому, что не боялась его. Почти все остальные боялись, и Стиву это нравилось.

— Ну, и чего же ты хочешь? — продолжал он. — Раз, два, три, и гляди, как вылетает птичка? Господи, разве это не смешно? Фотографировать по счету. Подумай, где бы я был сейчас, если бы занимался этим с самого начала. — Сарказм зазвучал в его голосе. Криста была его другом, а их у него было немного, но и друзей нужно держать в рамках.

— Ты мог бы считать по-мандарински, милый, если хочешь быть менее банальным, — засмеялась Криста, отбив его атаку.

— Не говорю на иностранных языках, ангел мой. У меня никогда не было мальчиков-китайцев. Некоторые считают, что Африканская Королева была моим звездным часом.

Самый знаменитый фотограф в мире возложил руку на бедро и встал в позу. Все засмеялись: редакторша мод из «Вога», не отличавшаяся большим чувством юмора; два ассистента, которые держали отражатели, направляя свет раннего утра на умопомрачительный профиль Кенвуд; разные парикмахеры, гримеры и костюмеры, толпившиеся на краю пляжа в Норд-Энде.

Криста улыбнулась. Она наслаждалась всем этим. Она уже начинала забывать это братство, тяжелую работу, от которой разламывается спина, чисто физическое удовлетворение от сделанного снимка. Ты отдаешь себя целиком в какой-то определенный отрезок времени, и радость от работы заключается еще и в том, что у нее есть начало, середина и конец. Модель действительно имела возможность увидеть плоды своего труда в готовом снимке. Не то что заключение под стражу с неясным концом, на которое походил бизнес. С тех пор как Криста оставила ремесло модели и основала свое собственное агентство, она погрузилась в однообразный, изнурительный труд, от которого, казалось, нет спасения. Одна из ее девушек заболела, и в оставшийся срок не было никакой возможности подыскать ей замену. Так что волей-неволей Криста согласилась тряхнуть стариной. И сейчас радовалась, что не отклонила отчаянный призыв Стива Питтса.

— Может, я слишком глубоко зашла в воду? — спросила она. Минута расслабления закончилась. Будучи суперпрофессионалом, Криста снова сосредоточилась на работе и попросила уточнить задачу. Модели были немыми актрисами экрана.

— Нет, ты прекрасна такая, какая есть. Смотри горделиво. В океанскую даль. Как носовая фигура на паруснике. Чуть выше подбородок. Лови свет. Вот так. Превосходно. Раз, два, три.

Стив Питтс низко пригнулся в прибое, отыскивая подходящий для съемки угол. Солнечный свет волшебного часа струился на них, копья лучей отбрасывались надменными чертами Кристы. Отсветы плавно скользили по сияющей влажности ее светлых волос. Каскадом падали с ее скул, омывали крепость нижней челюсти и любовно касались влажных, блестящих губ. Девушки не являлись страстью Стива Питтса, а сейчас к одной из прекраснейших из них он находился ближе, чем любой другой мужчина на земле, и не мог не признать, что Криста Кенвуд на рассвете побивала все рекорды. Она казалась чудесной мечтой на мерцающей поверхности океана. И дело было не в мощных плечах пловчихи, не в поразительном контрасте полной, крепкой груди, твердых как камень ягодиц над крепкими ногами — дело было в ее обаянии. Вы понимали, что девушка наделена всем — и обжигающим сиянием улыбки, платиной медовой кожи, танцующей элегантностью движений, и что все это только упаковка для личности, мимо которой так просто не пройдешь, благодаря которой журналы сметались с прилавков книжных магазинов и супермаркетов во всем мире. День, когда она ушла из моделей, стал черным днем для всех любителей красоты, и Питтс все еще поздравлял себя в душе с тем, что ему удалось уговорить ее вернуться к работе для разворота в «Воге», посвященного купальным костюмам, и этим предотвратить кризис, связанный со сроками. Это походило на смерть, после которой ты получаешь от Бога разрешение вернуться на один день к жизни. Десять лет съемок Кристы Кенвуд сконцентрировались в этой последней, памятной фотосессии.

— Не слишком ли много от «Спортс Иллюстрейтед», Стив? — произнес сзади тонкий, нетерпеливый голос.

Плоскогрудое чудо, которое произнесло эти слова, было самой грозной редакторшей мод из наиболее престижного журнала мира. Ее измученное диетой, похожее на жердь тело заставляло Олив Ойл казаться по сравнению с ней рубенсовской дамой; сквозь злобно искривленные губы она произнесла свое замечание, словно ругательство в церкви.

Недовольство, скользнувшее по лицу Кристы, напомнило облачко в ясном, голубом небе. Она ничего не имела против «Спортс Иллюстрейтед», потому что в свое время украсила собой четыре обложки этого журнала, больше, чем Элл Макферсон. Все дело заключалось в подоплеке этого замечания, в том, как оно прозвучало. Она прекрасно понимала, что в фотоделе, занимающемся модой, имелись свои лошади для забегов. В своем ежегодном выпуске, посвященном купальникам, «Спорте Иллюстрейтед» прибегал к откровенной, грубой сексуальности, адресуясь к солдатам и спортсменам, составлявшим большинство среди подписчиков. «Вог», напротив, гордился своим авангардистским подходом к тому, что ему хотелось считать визуальным искусством. Он охотно платил сотни тысяч долларов суперменам от фотодела, вроде Стива, поскольку получаемый результат находился на острие современного фотоискусства и в тысячах миль от банальности, от пирога с сыром. Инсинуация состояла в том, что Криста якобы забыла, для кого работает. Либо, что еще обидней, утратила вкус за этот год, перестав работать моделью, и теперь не в состоянии подняться до того уровня изысканности, которого «Вог» требовал от своих моделей.

Стив Питтс завертелся в воде словно водоворот. Его лицо исказилось мгновенной вспышкой ярости. Он был оскорблен. Криста была оскорблена. Теперь должна была пролиться кровь. И не имело никакого значения, что «вогетта» обладала большим влиянием в их деле. Он был слишком талантлив и слишком знаменит, чтобы обращать внимание на такие вещи.

Однако Криста опередила его.

— Тебя беспокоят мои груди? — осведомилась она с ядовито-невинным видом гадюки.

Редакторша действительно была обеспокоена грудями Кенвуд, но не потому, что они выглядели бы в «Воге» неуместно. Беспокоило ее то, что сама она такой роскошью не обладала. Служащие в магазинах часто по ошибке называли ее «сэр», и жить с этим было немного обидно. Большинство моделей имели какие-то изъяны. Если они и обладали безукоризненной красотой, что случалось редко, зато оказывались глупы, либо им не везло в жизни, либо были бедны, либо не имели положения в обществе. Сосредоточиваясь на их недостатках, ей удавалось как-то ввести в рамки ревность. Однако Криста пробудила красноглазого монстра, и теперь он бесчинствовал в голове «вогетты». Криста набирала в физическом плане полные десять баллов, включая «фирменное» родимое пятно чуть ниже аккуратного пупка. Богата. Контракт с Ревлоном давал ей три миллиона долларов в год, а аванс за книгу составил добрый миллион. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы финансировать открытие собственного модельного агентства, которое в скором времени обещало стать конкурентом «Форду», «Вильгельмине» и «Эль». По социальному регистру она числилась в ряду аристократов. Ее родители принадлежали к «старой гвардии» на Палм-Бич, а сдающийся в настоящее время в аренду дом на Северном Океанском бульваре был виден даже с пляжа, сквозь травы дюн. Но мало того, что она была богатой и красивой аристократкой. Ее искрометность, жизнерадостность освещали все вокруг. И это стало самой невыносимой ношей из всех, какие доводилось выдерживать невзрачной гуру от моды с ее холодной, как брокколи, личностью.

На пляже воцарился сибирский мороз. Мгновенно редакторша осознала свою ошибку. В ее груди запульсировал страх, еще до того, как мозг сумел взять его под контроль. Она сделала попытку к отступлению.

— Да нет, разумеется, меня не беспокоят твои груди, Криста. Просто со всеми этими плавательными нарядами приходится быть поосторожней, а так ты… ну… очень подходишь… я имею в виду, как ты работаешь…

Криста рассмеялась над ее смущением.

— Не беспокойся. Никаких обид. Я просто работаю в своей обычной манере, и давай предоставим старине Стиву позаботиться о том, чтобы уровень снимков получился выше, чем в постерах и у фотографов, работающих для «Спортс Иллюстрейтед». Как ты думаешь, Стив, ты сможешь снизить мою сексуальность? Ты ведь уже много лет проделываешь это с другими девушками.

Криста пощадила «вогетту». Стив мог взорваться, и тогда с ним могли справиться лишь сильные и храбрые. Она решила как-то отвлечь его.

— Послушай, дорогуша, чтобы залить водой твою сексуальность, потребуется больше жидкости, чем в этом проклятом океане. Ты даже Дика Виттингтона способна заставить обернуться. Ты, любовь моя, единолично отвечаешь за распространенность греха святого Онания в Западном полушарии. Я просто удивляюсь, как это весь мужской состав колледжей до сих пор еще не ослеп или, по крайней мере, не ослаб настолько, чтобы вставать с постели при помощи веревки. А теперь, маленький, жуткий вампир… подбородок выше и раз, два, три…

Криста хихикнула от восхищения. Стив не мог без стеба. Он любил побалагурить. В отличие от многих других фотографов, он ценил остроумные ответы, они помогали ему расслабиться. Его талант нуждался в разбавлении, некотором снижении концентрации. Вот почему она чувствовала энергию, которая всегда присутствовала в его лучших работах. Он подпитывался от нее. Она же всегда заряжалась током, который исходил от него, когда его щелкающий аппарат ловил и аранжировал плавные движения ее тела. Она растворялась в этом миге, извиваясь в лучах солнца, забывая себя, едва ли сознавая ту красоту, которую творила. За многие годы она натренировалась в мимике и отработала пластику всех поз. И сейчас могла имитировать искренность и создавать видимость естественности, не потратив и секунды на обдумывание задачи. Немногие люди понимали, какая тяжелая работа предшествовала этой кажущейся простоте. Это и было причиной того, что на вершине маленького Олимпа, где обитала Криста, было довольно пустынно.

Когда взошло солнце и тени обозначились резче, нежный и таинственный свет раннего утра стал пропадать. Стив Питтс не был Гельмутом Ньютоном. Жесткий реализм прямого дневного света не устраивал его, он предпочитал ткать свои визуальные чары на закате и в сумерках, когда Всевышний брался за палитру и все вокруг наполнялось неземным сиянием. Криста знала почти с секундной точностью, когда он объявит дневной перерыв.

— Я полагаю, что мы потеряли свет, мальчики и девочки, — сказал он наконец.

Его плечи обвисли. Тонкая рука упала вниз, линзы «Никона» покоились на синей ткани его выцветших, закатанных джинсов. Творческая энергия иссякла, и он внезапно показался опустошенным, когда улыбнулся Кристе с расстояния в десять футов из стеклянного моря.

Она улыбнулась в ответ, понимая, что он ощущал, потому что сама ощущала это, микросмерть в конце творческого акта. Она знала, что все было сделано хорошо, даже очень хорошо, но получится ли это на пленке? Сейчас имело значение лишь это, но контактные кадры можно будет увидеть только завтра.

— Как ты думаешь, что-нибудь получилось, Стив?

— Моя дорогуша, ведь работали мы с тобой. Разве тут могут быть сомнения?

— Ни капельки.

Криста засмеялась, направляясь по, воде к нему. Их команда все еще находилась на своих местах, однако теперь присутствие главных действующих лиц уже не требовалось. Криста и Стив, два старинных приятеля, срослись воедино в своих воспоминаниях. В работе же все было по-другому. Для Кристы это последнее выступление в качестве модели, и она дала себе клятву, что следующего не будет. Она не хотела ни «финальной корриды» тореадора, ни «последнего выхода» боксера, ни замшелого от старости «прощального» массового балдежа поп-групп. Вот таким и должен быть конец веревочки… и Криста не могла себе представить лучшего финала. Она шла по Палм-Бич, где провела детство, с блестящим фотографом, показавшим ей когда-то всю прелесть мира, которую ее «васповское»[4] семейство никогда так и не смогло понять.

Стив крепко обнял ее. В былые дни она, новичок, считалась его протеже, а он ее ментором. Но в те дни и он тоже взбирался по нижним ступенькам лестницы карьеры. Они росли вместе, учась друг у друга, и теперь трудно было даже определить, кто больше способствовал успеху другого. Была Бейли творением Шримптона, или наоборот? И создал ли Пенн Лайзу Фонсграйвс, или такие связи представляли собой симбиоз, синергизм, где каждый давал что-то другому, каждый играл свою важную роль, причем совокупность оказывалась бесконечно значительней, чем простая сумма индивидуальных вкладов.

— Прямо как в старые добрые времена, а? — вторгся Стив в ее размышления.

— А ты думал, что все станет проще? — сказала с кривой усмешкой Криста. В течение многих лет она и Стив стояли по колено в семи морях. Не было позы, которой она бы ни принимала, выражения лица, которое бы она ни пробовала. А он оценивал всяческие возможные положения света и тени, экспериментировал со всеми мыслимыми комбинациями объективов, пленки и фотокамеры. И все равно давалось это нелегко. Работа была адской. И всегда оставались сомнения, находится ли в камере снимок и удалось ли запечатлеть красоту на целлулоид. Это казалось такой несправедливостью. Несомненно, опыт должен означать, что тебе не нужно работать столь тяжело и упорно. Но в этом-то и заключалась одна из коварных и жестоких шуток жизни. Момент твоего расслабления отражался на качестве работы, а это означало, что ты достиг предела, и перспектива, простирающаяся перед тобой, уже больше не будет зовущим вверх склоном горы. Вместо этого будет обрывистый спуск в долину забвения, где заканчивается карьера.

— Что становится проще, — сказал Стив, — так это тратить добычу, дорогуша. Помнится, прежде всякие там УЗИ, пластические хирурги и врачи, что лечат ноги, были всего лишь слабым отблеском в моем сознании.

— Стив, не может быть! Я имею в виду пластическую хирургию…

— Уверяю тебя, что я сделал это. Без операции ты теряешь трепет и биение сердца. А коли потерял, надо постараться это вернуть. Я зашит туже, чем почтовая сумка в Сан Квантине. Ну, что ты думаешь?

Он откинул голову и убрал с висков седеющие волосы. Два крошечных шва сказали, что он не шутит. Криста внимательно разглядывала их.

— Иисусе! Стив! Но внешне ты не изменился.

— Вот почему я заложил свой дом, чтобы заплатить за эту проклятую хирургию. Предполагается, что ты не должен меняться внешне. Вообще-то, я не стараюсь убежать от убийцы номер один и морочить голову зрителям «Неразгаданных тайн». Просто пытаюсь не сдаваться в битве против enno domini и хочу продолжать устраивать тошниловки со своими молодыми приятелями на берегу океана. Это самое малое, что может сделать старый пудель-аферист.

— Какой еще к черту пудель-аферист?

— Э… знаешь ли… это британское выражение для такого рода парней, что посылают цветы, пахнут слишком уж хорошо и носят шелковые полумаски, чтобы быть неузнанными в ночи.

Криста рассмеялась.

— А это больно?

— Да, но не операция. Ее обезболили Стив Хёфлин и молодое красное вино в «Эрмитаже». Но вот денежные расчеты превратились в настоящую агонию.

Они брели вдоль берега, рука об руку, распугивая суетливых крабов.

— Стив, ты сейчас занят? Что скажешь о позднем завтраке, то бишь раннем ленче у «Грина»? Сейчас там не должно быть католиков. У меня есть кое-что, о чем хотелось бы поговорить с тобой.

Криста подавила в себе угрызения совести. Согласившись выйти из отставки и сняться у Питтса для «Вога», она сделала это не без задней мысли. Пусть девушка, которая была запланирована, не смогла выйти, но ведь всегда есть и другие модели. Она намеревалась подлизаться к своему старому другу, поскольку хотела огорошить его деловым предложением. Беда состояла в том, что от этого предложения он легко мог отказаться. Чтобы побудить Стива согласиться на сделку, которую она задумала, ей приходилось обращаться к самым глубинам их давней дружбы.

— Только не говори мне, что хочешь, чтобы я снимал всех тех заезженных кляч, которые считаются моделями в твоем агентстве.

— Стив, не нужно даже шутить по адресу моих девушек. — Криста произнесла это с улыбкой, но в ее словах послышался металл. В меню юмора Стива могло быть все, что угодно, но только не ее агентство. Она была просто одержима им. Много лет она строила свою карьеру супермодели, даже выдержала экскурсию в джунгли Голливуда, имевшую дикий успех, но глубоко разочаровавшую ее, однако всю жизнь ее действительно завораживал только выигрыш, причем деньги она рассматривала лишь как способ вести счет. Ремесло модели где-то удовлетворяло ее амбиции, но им нельзя было заниматься долго. Появлялись новые девушки, более молодые, более «теперешние», с лицами «в струе моды» и телами, которые могли проделывать вещи, которых не могла она. Усвоила она одно: для процветания нужно использовать знания и навыки, которыми ты уже обладаешь. Вот она и решила уйти из «Эль» и, к ярости владельца, Джонни Россетти, основала свое собственное. Однако она не была намерена вести дело так, чтобы оно стало точной копией всех других. За многие годы она придумала абсолютно оригинальную схему. Стив Питтс был жизненно важен для ее успеха.

Несколько пеликанов, построившись в боевой порядок, устремились в королевскую голубизну неба, когда Стив осторожно поглядел на нее. Он знал эту девушку, как дочь или сестру, которых у него никогда не было. Она была удивительной во всех отношениях. Ее родители позаботились об этом. Криста часто с кривой усмешкой рассказывала про их подход к воспитанию ребенка — «узкая тропинка или широкая дорога», «формируйся или убирайся», что привело к тому, что девочка стала сильной в желаниях, но не в чувствах. Если ты встанешь на пути амбиций Кристы Кенвуд, она переломает тебе ноги, словно сухие ветки на дереве, и ее глаза останутся при этом сухими. Красивая оболочка, которая окутывала ее душу — нежная, сочная, чувственная — вводила в заблуждение относительно ее сущности, потому что в глубине своей натуры Криста была победителем, который никому не позволял перебегать себе дорогу.

— О'кей, — сказал он в конце концов. — Пошли позавтракаем. Мои артерии в состоянии одолеть еще одну порцию холестерина. А у «Грина» все так же приятно?

— Да. В прошлом году у них был ремонт. Несколько месяцев все было закрыто, а кончилось все тем, что декор остался абсолютно таким же, что и прежде. Пожалуй, что-то вроде твоей пластической операции.

— Слышишь, дорогуша, оставаться в форме, в то время как твои враги стареют — это сладчайшая месть. Знаешь, как это называется… Стежок во времени.

— А ты помнишь нашу первую встречу, Стив? — перебила его Криста, внезапно проявив жадность к воспоминаниям.

— Разве забудешь тот миг, когда на тебя наезжает паровой каток?

— Паровой каток? Стив, я не была такой тяжелой.

— Поверь мне, дорогуша, ты была-таки тяжелой. Ты напоминала сахарный пудинг — жирненькая, вся в ямочках, сочненькая, и ни разу за всю свою жизнь я не встречал ничего более летального.

— Стив! — Она ударила кулаком по его руке, хохоча над тем, какой она была, способная смеяться над этим благодаря тому, какой теперь стала.

— Ты подкатилась ко мне, а я тогда вел съемку, дорогуша, и заявила: «Я могу делать это». У бедной фордовской девушки чуть не случился апоплексический удар. Никогда не забуду ее лица. Cerise[5]. Такой цвет я никогда не видел ни до, ни после.

— Неправда! Я сказала что-то вроде… «Мне очень хотелось бы уметь делать это».

Стив махнул рукой, опуская детали.

— Соль в том, милочка, что тогда ты была так же далека от модели, как я от состояния благосклонности.

— Ты сказал, что я слишком коротконогая, слишком толстая и слишком тупая, чтобы стать моделью. — Тон у Кристы был насмешливо-прокурорским.

— Я был еще мягок, дорогуша.

— Ну, и ты ошибся, не так ли, мистер Свенгали?

— Я не ошибся… просто до встречи с тобой я всегда полагал, что слова о вере, сдвигающей горы, всего лишь благочестивая мечта. Если бы мы запантетовали ту диету, которой ты придерживалась, мы бы наслаждались жизнью, покупая «Доналд Трамп» по десять штук на доллар, а не потели бы кровавым потом на этом горячем пляже.

— Я не садилась ни на какую диету. Просто перестала есть.

— Это я еще могу понять. Но никогда не смогу постичь, как это ты подросла.

— Оптическая иллюзия.

— Созданная скорее решительностью, чем зеркалами.

— Совершенно точно. — Криста сделала пируэт на песке. Она чувствовала себя хорошенькой. Нет, неправда, роскошной. И на девять десятых благодаря силе воли. — А ты помнишь, как я обычно заставляла тебя снимать меня в кадре по колено, чтобы прибавить дополнительный рост?

— А еще нам приходилось бинтовать твои титьки, когда они чересчур выпирали.

— Но я не смогла заставить себя вытащить задние зубы, когда все другие это делали.

— Пожалуй, это единственное, перед чем ты спасовала.

— Да еще в тот раз, когда заявила, что умею водить машину, а сама не умела, и пришлось снимать весь рекламный ролик задом наперед, а потом прокручивать пленку наоборот.

— А съемка во Франции, когда ты отказалась курить, и пришлось сосредоточить всю тему на каком-то журчащем ручье?

— И это оказалась самая успешная реклама, какая когда-либо получалась у Гайтена.

— Да-а, и «Инфинити» позаимствовала идею использования природы, когда рекламируемый товар убирается из кадра. Черт побери, у тебя в те дни было больше мастерства, чем у Вайкики.

— Чепуха. Я просто знала, чего хочу.

— Ты Чингисхан и Атолла Гунн.

— Я была наивной и впечатлительной.

— Ты напоминала наконечник томагавка с нимбом и ангельскими крылышками.

— А ты был словно Господь с похмелья.

— Кто-то же должен был остановить тебя, чтобы ты не завоевала весь мир.

— А разве это плохо?

— Догадываюсь, что хорошо. За всю свою жизнь я не знал никого, кто желал бы столько, сколько ты. В этом заслуга родителей, не так ли?

Стив оставил юмор в стороне. В былые дни они обсуждали вещи вроде этих. Тогда успех, казалось, делал эти детские обиды ничего не значащими. Однако боль детских лет никогда не проходила. Она задерживалась в потаенных уголках души, и никакой «взрослый» никогда полностью не освобождался от нее, и уж точно не Криста и не он.

— Мои родители… моя милая Мери… Я потеряла их. Потеряла всех разом.

Неожиданно глаза Кристы наполнились слезами. Она боролась с собой, стараясь не давать волю эмоциям. Эмоции ведь такая вещь, которую иметь не полагалось. В ее детстве слезы были уделом проигравших. Они считались проявлением слабости, не делавшей чести твоей семье и уж тем более тебе.

— Родители — занятная штука, — произнес Стив с грустной задумчивостью. — Ты мог и не любить их, но всегда грустно, когда они уходят.

— Оскар Уайльд определил очень точно. Ты начинаешь с любви к ним. Позже осуждаешь их. Редко забываешь их. Да-а, мне их не хватало. Но Мери больше всех.

— Что она из себя представляла?

— О, младшая сестра, само воплощение этого понятия. Смышленая, искрометная, надоедливая, когда она все время висела на тебе. Однако, о, друг мой, как я ее любила. Такая маленькая и такая невероятно живая. Пожалуй, мои родители никогда и не были действительно живыми. Они жили в каком-то благовоспитанном состоянии умеренной реанимации, а вот Мери была… о, я даже и не знаю… я хочу сказать, что у нее было многое впереди… Господи, как бы мне хотелось, чтобы она была теперь со мной! Я бы делилась с ней всем, показывала ей свою программу…

— Ну, а потом автомобильная авария и финансовый крах? — спросил Стив, включаясь в воспоминания Кристы.

— Да-а, невинные шестнадцать лет и полное неумение обращаться с деньгами. Да и к тому же выяснилось, что баксы уже давно улетучились, только мама с отцом всячески скрывали это.

Стив горько улыбнулся. Он знал, что она чувствовала. Формально его детство проходило совершенно в другом мире, чем ее. Скандалы, побои, алкоголизм, заброшенность. А у нее пышные котильоны, праздность, пикники. Однако, эмоциональная обделенность Кристы, хотя и трудно уловимая, оказалась не менее болезненной, чем его, и это сделало их похожими. И теперь их нежные, уязвленные сердца бились в жесткой упаковке самоуверенности, позволявшей им безжалостно прорезать дорогу среди простых смертных, стремясь осуществить свои мечты. Теоретически они должны были бы стать неудачниками, но каждый из них решил считать ту пустыню, лишенную любви — свое детство — скорее побуждением к действию, чем помехой. Возможно, поэтому они так любили друг друга.

— Кстати, дорогуша, тебе ведь не понадобилось много времени, чтобы снова наполнить фамильные сундуки. Но я не могу представить, чтобы твои родители когда-нибудь одобрили, что ты проводишь свою жизнь, извиваясь перед фотокамерой.

Криста засмеялась, полная чувства вины.

— Они пришли бы в ужас. Они ведь так отгородились от действительности. Даже дом в Новой Англии не стали покупать, как все их друзья. Можешь ли ты поверить, что они были вместе еще в детском саду? Вы бы ужаснули друг друга, если бы могли встретиться. Ты бы пошатнул ихнюю картину мира.

— Не ихнюю, а их, дорогуша. Господи, и это после всех тех денег, что я затратил на твое образование. Кстати, дорогуша, они, видно, были не такими уж и плохими, раз произвели на свет такую умницу и красавицу, как ты.

— О, Стив, — засмеялась Криста. — Могу поклясться, что ты говоришь это всем мальчикам.

— На самом деле, — пробурчал Стив, изображая в шутку, что обиделся, — ты была единственной, кто мог бы меня спасти. Если бы ты только обратила свет своего лица на меня и дала мне кусочек…

— Ты бы пришел в ужас, Стив Питтс, — сказала Криста, играючи ударив его по руке, когда он договорил фразу. — Тот дизайн, который ты проводил с моим телом, всегда был строго коммерческим.

— Порой я подозреваю, что перегородка между коммерцией и похотью поразительно тонка, — заметил Стив.

— Иногда я согласна с тобой, — улыбнулась Криста.

Они молча шли, и молчание не казалось неловким. Криста оглянулась вокруг. Ничего не изменилось. Время не оставило своих следов на Палм-Бич, традиции тоже не повредили ему. Пляжные дома, стоимостью в мультимиллионы долларов, продутые океанскими ветрами, что злее наждачной бумаги, были так же разорены, как и всегда, краска пошла клочьями, ставни оторваны и хлопают на ветру, обломки детских игрушек валяются на лужайках. Каждый десятый дом был исключением, подтверждавшим правило… лощеный дворец, сооруженный каким-нибудь безвкусным парвеню, который не имел ни малейшего понятия, что такое Палм-Бич, и биржевой бизнес которого, вероятно, лопнет еще до того, как он сможет прижиться здесь. Она улыбнулась, когда они проходили мимо дома Молли Вильмот. Несколько лет назад бедная Молли, проснувшись как-то утром, обнаружила в своем плавательном бассейне старый пароход, принесенный сильным ветром и приливом. Положение обязывало, и ухмылявшиеся латиноамериканские кочегары были приглашены на шикарный завтрак под картиной Пикассо, принадлежавшей Вильмот. Такое возможно только на Палм-Бич! Криста посмотрела на океанскую даль. Вдали от берега с легших в дрейф лодок ловили рыбу. Пара аквалангистов плавала вокруг красного флажка на отмели. В миле или двух впереди, на острове Сингер, отделенном от Палм-Бич узкой бухтой Лейк-Ворт, стоявшие там небоскребы напоминали плутократам с безопасного расстояния, на что похож действительный мир.

Бетонный бастион проходил вдоль береговой полосы, и Криста почувствовала внезапный шок от воспоминаний. Это был дом Роуз Кеннеди, старый, хлопающий ставнями, прозванный «компаунд Кеннеди». Он никогда не стоял в стороне от жизни. Стойкий васповский республиканский городок ужаснулся, когда демократ и католик Джон Ф. Кеннеди получил разрешение построить вертолетную площадку в компаунде, чтобы устроить здесь зимний Белый Дом. Они гораздо меньше ужасались за несколько месяцев до этого, когда девушка из «Юпитера» заявила, что ее изнасиловал племянник Кеннеди, Тедди. Мнение Палм-Бич было таково, что это костлявое создание, нырявшее в океан в четыре часа утра вместе с набравшимся Тедди, могло согласиться на все, что угодно. Калитка, выходившая на пляж, побелела от соленого ветра и сейчас была закрыта для всего мира. Но Криста помнила те времена, когда она была широко распахнута.


— Давай, Мери! Или тебе не хочется получить хот дог? Хочется или нет, я спрашиваю?

— Я иду, только у меня заноза в ноге, больно же, Криста!

— Так вы обе идете или нет? — Четыре кузена Кеннеди стояли на бетонном волноломе, глядя вниз на двух сестер, стоявших на берегу.

— Господи, да мы идем. Не можете подождать? У Мери болит нога.

— А у Тедди нога отрезана, — сказал Патрик со всей иронией, какую мог изобразить восьмилетний мальчишка.

— Возможно, Патрик, — резко бросил Тедди. Только ему самому позволено было шутить насчет своей отрезанной ноги.

— Мы ведь ждали тебя, когда у тебя был приступ астмы, — завыла в ответ Мери с берега. Она сидела на песке и старалась разглядеть занозу, поднеся ступню к лицу.

Криста подошла и наклонилась к ней.

— Дай-ка я погляжу.

— Смотри, вон заноза.

— Да, ты права. Ну, опирайся на меня. У них в доме должна найтись иголка.

Они вместе ковыляли через деревянную калитку, выходившую на пляж, по зеленому коридору из кустарника, вверх по ступенькам на лужайку. Вечерами, во время пикников на пляже, всегда кто-нибудь из Кеннеди, Шрайвер или Смит прятались тут, чтобы выпрыгнуть на тебя в лунном свете. Криста содрогнулась от неприятных воспоминаний.

На лужайке их встретил Крис Кеннеди с озабоченным лицом.

— Это серьезно?

— Да нет, это заноза. Только ушла глубоко. Мне нужна иголка, чтобы ее вытащить.

— Сейчас, сейчас… Макс, ступай и найди иголку и спички. Лучше, если мы ее простерилизуем.

Мери села на траву. Мальчики столпились вокруг.

— Может, я лучше позову маму? — предложил Тедди.

— Нет, не надо, я сама справлюсь, — отрезала Криста. — А ты будешь терпеливой, ведь правда, Мери?

Мери закусила губу.

— Думаю, что буду, — пообещала она.

Игла прибыла, большая и сверкающая. Последовала церемония стерилизации. Ее водили взад-вперед над пламенем, пока кончик не почернел как смоль.

— Она обожжет меня. — На глазах у Мери выступили слезы.

— Нет, не обожжет. Я подую на нее. — Криста подула. Глаза четверых мальчишек остановились на ней. Она получила аудиторию, к тому же весьма высокопоставленную. Пожалуй, она станет хирургом, когда вырастет.

Это была ее первая операция.

— Мне не нужно было дуть на нее. Ведь я могла занести на нее бациллы. — Криста упивалась ролью доктора.

— Давай, Криста. Папа делает хот доги возле бассейна. Они уже сто лет как готовы. — Патрик был голоден.

— О'кей, о'кей. — Криста тяжело вздохнула и воткнула иголку в ножку своей маленькой сестренки, туда, где чернела заноза.

— Ай! — закричала Мери. Это оказалось слишком тяжело для семилетней — возбуждение, боль, всеобщее внимание, мысль о том, что они прозевают хот доги. Она разразилась слезами.

— Перестань, — резко приказала Криста. — Перестань, Мери!

— Кеннеди не плачут, — заявил Патрик.

Криста резко обернулась к нему. Только ей разрешалось критиковать свою семью. И больше никому.

— Моя сестра не Кеннеди. Она Кенвуд, а Кенвудам позволено плакать, — отрезала она.


Кенвуды могут плакать. Кенвуды могут плакать. Много лет Криста вспоминала гнев, с которым она произнесла эти слова. Поскольку, разумеется, Кенвудам, как и Кеннеди, плакать не полагалось. Это было правилом ее родителей, и это суммировало в себе все, что только было тяжелого в ее детстве. Мать с отцом никогда не понимали простой истины, которую она поняла еще тогда: подавляя эмоции, ты не избавляешься от них. Они продолжают жить, бурлят под поверхностью и морщат обои на тщательно разглаженном фасаде. Они болезненны, подобно занозе в маленькой ножке ее сестренки, и они сделали Кристу жестокой, хотя она могла бы стать мягкой, нежной и заботливой. Бедная, бедная Мери. Если бы она могла обнять ее сейчас. Если бы только в эту минуту Мери могла оказаться здесь, задавать вопросы, требовать внимания старшей сестры, которую обожала. Самая сладкая маленькая сестренка в мире увидела после того случая еще только четыре лета.

Криста пыталась отогнать воспоминания, но не смогла.


Полицейский автомобиль провыл на подъезде к дому, объехал на скорости вокруг фикуса, который возвышался в центре лужайки так, что гравий разлетелся из-под колес в стороны. Криста слышала сирену, когда он находился еще в миле от нее, и равнодушно подумала, что у кого-то из соседей случился сердечный приступ. Она стояла в дверях, глядя на мигающий синий свет и готовя фразу о том, что они перепутали адрес. Полисмен выскочил, оставив дверцу открытой, и когда направлялся к Кристе, она внезапно поняла, что он не ошибся адресом. Лицо его было бледным, и хотя он ничего еще не сказал, его нахмуренные брови говорили о том, что он обдумывает, какие ему подыскать слова.

— Что случилось?

— Мисс Кенвуд? — Он тянул время. Он знал ее. Он всегда завтракал у «Грина». Холодные и липкие пальцы впились в плоть Кристы. Она почувствовала, как в ее желудке провалилось дно. Она шагнула ему навстречу.

— Произошла авария возле поворота к Кеннеди. Ваша семья…

— С ними все в порядке? Они живы? — закричала Криста. Ее мама, папа… Мери. Они все поехали в гости на ланч. Криста осталась дома. У приглашавших не было детей ее возраста.

— Все плохо, — ответил полисмен, а его лицо сказало, что все было еще хуже. — Ваши родители погибли. Оба. Ваша сестра сидела сзади. Она еще жива. Она спрашивает про вас. Я отвезу вас туда. Нам нужно спешить.

— О Боже… О, Боже! — Криста побежала к автомобилю, спрятав лицо в ладони. Почему-то шок заглушил все ее мысли о родителях. Но Мери, маленькая Мери жива и зовет ее.

Они с ревом пронеслись по Северному Океанскому бульвару. Сирена надрывалась.

— У нее все в порядке? — Голос Кристы раздавался словно издалека.

Полицейский с угрюмым лицом глядел на дорогу.

— Парамедики занимаются ею, — вот и все, что он смог сообщить.

Слева от них солнце проливало свой свет на спокойный океан. Через минуту они прибудут на место происшествия.

— Я боюсь, что там кровь, — предупредил полицейский. Они с визгом затормозили возле патрульной машины, которая уже заблокировала дорогу. Рядом находился многоместный легковой автомобиль, его капот и бок были помяты серебряным «Мерседесом», врезавшимся в него, словно копье. На передних сиденьях виднелись две тряпичные куклы, словно манекены в видеоклипе про ремни безопасности. С той разницей, что здесь виднелась кровь. Они были покрыты ею. Криста прижала руку ко рту. Другой полисмен открыл дверцу.

— Идите, — сказал он, протянув руку, чтобы подбодрить ее. Пошатываясь, она шагнула прочь от машины. Голова работала с трудом, но она знала, что должна держаться. И тогда она услышала.

— Ооооооо! Мне больно! — Стоны ребенка, стоны Мери. Голос донесся из глубины автомобиля, который уже превратился в гроб. И тогда Криста рванулась вперед, оттолкнув старавшуюся удержать ее руку. Она подбежала к той дыре, что осталась от окна, и вцепилась в ее край.

— Мери, о, Мери, девочка моя, милая, это я, — завыла она, и на глазах ее закипели слезы, а голый страх сжал внутренности.

— Криста? Криста! О, Криста, мои ноги.

Искаженное шоком лицо Мери смотрело на нее из полумрака крошечного пространства. Глаза расширились от боли и ужаса. Лицо было белым, как лик Христа. Одна рука была свободной, другая погребена вместе с остальным телом в переплетении искореженного металла.

— Милая, не беспокойся. Я здесь. Все будет хорошо. Верь мне, Мери. Держись, как ты всегда держишься. Это я, милая. Все будет в порядке.

— Меня зажало, — сказала Мери. — Меня зажало и раздавило. Я не могу пошевелиться.

— Мы достанем тебя. Сейчас они придут. — Криста почувствовала, как ужас прошил ее. Она повернулась и закричала во всю мочь. — Помогите, ради Бога, помогите, кто-нибудь. Сделайте хоть что-то.

Потом снова склонилась к сестре.

— О, Криста, я люблю тебя, — проговорила Мери с мудростью ребенка, стоящего в конце жизни. — Я так сильно люблю тебя.

— Дорогая, детка, о, я люблю тебя тоже, так сильно, так сильно.

Крупные слезы появились на глазах у Мери. Они медленно набухли и побежали по ее бескровным щекам.

— Я хотела вырасти и стать похожей на тебя, — прошептала она и свободной рукой потянулась к Кристе, коснулась ее лица.

К Кристе тоже пришли слезы, растопив шок. Она держала руку сестренки в своей, холодную и липкую от пота, прижала ее к своей щеке и уже знала, что все кончено. Эти воспоминания останутся с ней навсегда.

— Помнишь, — спросила Мери, — у Кеннеди, когда ты сказала, что мы можем плакать?

— О, дорогая, не разговаривай. Доктора сейчас приедут. Все будет хорошо.

— Поцелуй меня, Криста.

Криста наклонилась в искореженное окно и прижалась щекой к щеке сестренки. И, собрав всю свою нежность, накопленную во время жизни на земле, поцеловала ее.

— Не оставляй меня, Криста. Мне так страшно, — прошептала Мери, и Криста почувствовала ее дрожь, когда время подошло. — Это так, как я боялась темноты, и ты разрешила мне спать с тобой в одной постели, только не дала мне взять с собой моих мишек.

— Не надо, Мери, не надо! О, дорогая моя, мне так жалко! Я так подло вела себя с тобой, а ведь я так тебя любила. Ты это все, что у меня было. Ты все, что у меня есть.

— Если мне удастся увидеть тебя сверху, я буду смотреть за тобой, — сказала Мери, такая маленькая и в то же время такая взрослая на краю вечности. Это было все, что она когда-либо хотела… стать равной Кристе, войти в круг ее друзей, добиться любви старшей сестры, которую боготворила.

— Мне холодно, — вновь заговорила Мери, — и я не чувствую своего тела.

— Не сдавайся, Мери, ради Бога, не сдавайся. — Криста крепко держала ее и старалась влить свою решимость в разбитое тело сестренки. Но глаза Мери уже закрывались, как закрывались они всегда после третьей истории, когда она ложилась спать, потом открылись снова, надолго перед бесконечным сном. Бывали такие прекрасные минуты, когда усталость и плохое настроение проходили, а впереди сияло утро нового дня. Но теперь не будет никакого завтра, а сон стал страшным врагом, а не другом.

— О, Боже, милый Боженька, спаси ее, — произнесла Криста. И почувствовала, как голова сестренки склонилась в ее сторону и жизнь отлетела от нее… руки Иисуса приняли ее наконец. Криста отпрянула назад, дикая печаль обрушилась на нее. Именно там, на жаркой дороге, под палящим солнцем, завязалось ее знакомство с одиночеством.


Стив, не замечая печальных мыслей Кристы, углубился в свои собственные воспоминания.

— Какое замечательное место. Вот где хорошо жить, — сказал он, вдыхая носом соленый воздух и вспоминая отвратительную, дымную вонь манхеттенского лета. — Здесь, должно быть, всегда был рай для малышей. Все равно что иметь на собственном заднем дворе огромную песочницу.

Криста вздохнула.

— Да, это было великолепно. — Жизнь продолжалась. Она вернулась к действительности. — Мы любили все это, особенно Мери. Знаешь, всякие там бесконечные пирожки из песка, замки, плаванье с маской и трубкой, в лодке под парусом, серфинг… Взрослые никогда не подходили к океану. Считалось дурным тоном иметь загар. Мы обычно проводили там время вместе с дикими и лохматыми ребятами из Уэст-Палм, которым не полагалось там быть. Городок старался держать их подальше от острова, не разрешая им парковаться, но мы сообщали им, кто в это лето не приехал на дачу, а всегда кто-то не приезжал, и поэтому они могли оставлять свои машины на подъезде к пустующему дому и потом приходили к нам на пляж.

Они поравнялись с домом, возле которого собралась небольшая толпа. Там был натянут полосатый тент, люди носили белые ящики-холодильники «Иглу» и подносы с едой к раскладным столикам, накрытым под парусиной. Красивая девушка в крошечном «бикини» и с загаром, как в Рио, крикнула им что-то через пляж.

Криста и Стив остановились.

Криста хлопнула себя ладонью по лбу.

— Эй, Стив, я совершенно забыла. Это же День Памяти. Дайна?! — крикнула она в ответ.

Дайна Хаттон бежала по песку, улыбаясь, и обрушилась на Кристу, сжав ее в своих объятиях.

— Криста! Криста! Как здорово! Я и не знала, что ты в городе. Ты, свинья! Почему не позвонила? У нас ведь пикник. Ты должна пойти к нам на пикник! Ты как раз то, что нам требуется. И не говори, что ты работала! — Ее загорелый нос нахмурился, изображая деланое неодобрение.

Криста виновато улыбнулась. Полный грим выдал ее. Палм-Бич был единственным местом на земле, где работа ставилась в один ряд с подрывной деятельностью.

— Дайна, это Стив Питтс, он почти такой же мой старый друг, как и ты. Стив, это Дайна. Она тратит часть денег, которые ее предки сделали из маленькой компании «Е. Ф. Хаттон», устраивая самые знойные пляжные пикники в честь Дня Памяти, какие только знала христианская цивилизация.

— Как замечательно. Незнакомец в городе. Свежая кровь. Сейчас ты мне начнешь рассказывать как он знаменит и что он делает потрясающие вещи, прямо как ты, Криста. Я уже падаю в обморок от восторга. Ну, кстати, у нас отличнейший рег-бенд, который Давид привез прошлой ночью на своей посудине с островов. Ни у кого из них нет ни паспортов, ни разрешения на работу, ничего подобного вообще. Так что завтра утром они влипнут в историю, если не уедут, либо нам всем придется отсидеть срок, согласно всем этим старым мочалкам, которые изображают из себя прокуроров. — Она не удержалась и хихикнула при мысли, что на бумаге законы применяются к таким людям, как она. — И действительно, посидеть за решеткой будет таким хорошим отдыхом после напряженного сезона. Мистер Терлидзес попросил Мими обдумать дизайн единственной тюремной камеры на Палм-Бич. И она получилась вполне комфортабельной. А подумай, как там спокойно. Такой отдых от телефона.

— Как ты думаешь, Стив? Сможем мы выкроить пару часов? — спросила Криста.

— Ром и рег-бенд. Конечно сможем.

— Ну, я уверена, что здесь найдется немного «Маунт Гей». Нам часто не хватает закуски, но я не помню, чтобы у нас кончалось когда-нибудь вино.

Дайна рассмеялась от такого нелепого предположения, и Криста сразу же узнала легкомысленность избранного класса. Палм-Бич и его обитатели не изменились. «Маунт Гей» или, как допустимое исключение, «Майерс», был «единственным» ромом. Его пили из бумажного стакана с тоником или клубной содовой и ломтиком лимона; на пляже не признавались ни стеклянные, ни пластиковые стаканы. Он никогда вообще не смешивался ни с чем, отдаленно напоминающим фруктовый сок, гранатовый сироп или ангостуру. Те подходили для путешествий под парусами на острова, но никогда для «дома». И это было еще не все. В словах Дайны — «немного „Маунт Гей“» — скрыто присутствовал мягкий упрек, поскольку излюбленным питьем на пляжных пикниках в Палм-Бич были «Миллер Лайт», импортное пиво и дешевое, но очень холодное, предпочтительно итальянское белое вино. Марка пива никогда не обсуждалась. Вино могло быть любым, только не калифорнийским. Единственное условие, оно должно быть недорогим и охлажденным до предела. Завзятым алкоголикам разрешалось приносить помятые серебряные карманные фляжки, полные «шотландским», которым они не обязаны были делиться. Чужакам было трудно уследить за этими правилами, что в основном и обусловливало их создание. Можно было простить парвеню их заблуждение, что очень богатые станут пить очень хорошо, и что там будет embarras de richesses[6], дорогостоящее и экзотическое питье на пляжных пикниках, которое будут разносить внимательные слуги. Куда там! Наиболее впечатляющей вещью в потреблении алкоголя на подобном пикнике было его количество, а не качество. Умеренность была классовым врагом; здоровый калифорнийский лозунг «Я не пью слишком много, потому что всегда занимаюсь бизнесом», считался вражеской позицией, агрессивное трезвенничество находилось под крепким подозрением, если только не было всем известно, что ты записной алкоголик, проходящий очередной курс лечения.

Дымовые информационные сигналы Дайны Хаттон пролетели над головой Стива, однако Криста, все детство которой было упражнением в их чтении, поняла их без всяких усилий. Она громко рассмеялась, припомнив беззаботный, бездушный снобизм тех далеких дней. Выскочкам, штурмующим социальную лестницу, никогда не удавалось пробраться через минное поле здешних манер. Они просто не понимали, что слово «саммер»[7] было глаголом, что правильное первое имя было вторым именем твоей матери, что «Кримсон», «Олд Насау» и старый добрый «Эли» были заросшими плющом вселенными, где ты постигал самый твой важный урок… как надо пить.

Подошел толстяк. На нем была помятая соломенная шляпа с двумя лентами — кирпично-красной и цвета морской волны, пара стоптанных, горбатых шлепанцев от Гуччи и белая майка с надписью:


«МИЛЛИОНЕРЫ ТОЖЕ ВИД,

НАХОДЯЩИЙСЯ ПОД УГРОЗОЙ ВЫМИРАНИЯ».


Еще на майке виднелись инициалы в виде монограммы Дж. Е. В. III, сделанные простой коричневой краской, чуть ниже надписи, слева. Шорты цвета хаки дополняли его ансамбль.

— Прибыл фургон со льдом, — сообщил он Дайне.

— А, — сказал Стив. — Се грядет морозильщик.

— Что? — опешил толстяк. Дайна поглядела пустыми глазами.

— Юджин О'Нил, — пояснила Криста.

— А он что? Придет? — спросила Дайна, слегка растерянным тоном.

— Он собирается немного опоздать на пикник, — злобновато отрезал Стив. Он быстро понял, с кем имеет дело. Для литературных аллюзий Палм-Бич был каменистой почвой.

— Данфорт Райтсман, — грубо сказал жирный плутократ в отместку. Он выбросил руку вперед, направив ее в Стива, словно сожалея, что у него не острые пальцы. Его воинственно поднятый подбородок сообщил, что он дожидается веселой шутки, которая прозвучала бы как имя чужака.

Криста поспешила обезвредить бомбу.

— Привет, Данни, — сказала она. — Помнишь меня, Кристу Кенвуд? Я играла ангела в пьесе о Рождестве, где ты играл мудреца.

— Кто-то понимал толк в сценарии, — заметил Стив с саркастическим смехом. Было ясно, что он метит скорей в отсутствие мудрости у толстяка, чем в недостаточность ангельских качеств у Кристы. Однако двусмысленность этого замечания уберегла его от открытой враждебности.

Данфорт Райтсман запыхтел, узнав ее.

— Конечно же это ты, — сказал он. — Точно, ты играла. На тебе еще были желтые штаны. — Внезапно он показался страшно сконфуженным. Чужаков следовало использовать и уничтожать. Братья и сестры по классу имели одинаковый ранг. Криста должна была помнить время, когда у него обнаружили вшивость второй степени, а еще вулканические извержения на лице, испортившие его юность, а еще вспышку нехарактерной для него дерзости, когда он устроил в школе пожарную тревогу.

Криста рассмеялась аристократической неуклюжести. Ты так и не научился, как нужно обращаться с красивыми женщинами в «Порселлан», «Скролл» и «Ки», или в «Коттедж».

— А я не могла носить что-нибудь более романтическое? Ну, вроде желтой ленты? — поинтересовалась Криста насмешливо-заунывным голосом.

— Нет, штаны, — настаивал Райтсман с упорством, присущим его породе. — А теперь ты разве не модель, или что-то в этом..?

Слово «модель» было упаковано в тона вкрадчивого упрека. Моделями были те, с кем твои друзья по касте знакомили тебя во время бурных и утомительных вечеров в Нью-Йорке, когда твоя жена лежала в госпитале, произведя на свет ребенка. И тех, кто заслуживал чести говорить с тобой, можно было захватить с собой в «О Бар».

— О, Данфорт, будь ангелом и принеси мне стакан вина, ладно? — прошептала Дайна. Она закатила глаза к небу, поскольку он медлил выполнить ее просьбу.

— Благодарю, — засмеялась Криста. — Я уж и забыла, что из себя представляет Палм-Бич.

— Первый раз в жизни я испытал желание уничтожить представителя враждебного вида, — сообщил Стив.

— О, не верьте подписи у Данфорта на майке, — сказала Дайна, кокетничая с чужаком. — Здесь каждый миллионер… по меньшей мере! — Она засмеялась, чтобы разрядить всякую возможность неприятного впечатления. — Включая тебя, Криста. Должно быть, это восхитительно чувствовать себя женщиной, которая сама устроила свою судьбу. Все равно что выработатьсамоуважение, вместо того чтобы иметь его с рождения.

— Или, пожалуй, иметь его, а не делать вид, что имеешь, — резко сказал Стив Питтс.

— Да… Ну, впрочем, мне очень приятно видеть тебя, Криста, и вас, Стив, однако мне, пожалуй, нужно удостовериться, что ледяная персона понимает, куда положить все необходимое. Иначе все захотят совершить переворот, либо быть перевернутыми, либо еще чего-нибудь…

Она скрылась в толпе.

— Стив! — насмешливо упрекнула Криста. — Какая жестокость к неразумному животному!

— Шкура у этого животного такая толстая, что оно ничего не почувствовало.

— Да-а, по-моему, ты понял, что такое Палм-Бич. Вообще-то, они не такие уж и плохие. Просто они немного привыкли к… ну, примерно к двадцати годам жизни впереди, как минимум.

— Я охотней провел бы это время за решеткой, — хмыкнул Стив, в то время как его острые глаза сканировали собравшихся. Социальная антропология всегда была его коньком, и повсюду он старался распознать тонкие кастовые уловки. Тут был пляжный пикник, и все-таки каждый его участник как-то старался заявить о себе одеждой. Они были на миллион миль далеки, как от классического английского стиля 20-х годов в духе Ральфа Лорана, так и от синей джинсовой ткани Западного побережья. Штаны рваные и мешковатые, рубашки кричащие или выгоревшие, обувь изношена до предела и склеена наспех белой липкой лентой. Почти каждый носил какой-либо вариант соломенной шляпы на манер старика из леса. Случайные персоны были одеты по-другому: двое для тенниса, трое для гольфа, по крайней мере полдюжины для бродяжничества по большой дороге. У некоторых был загар. А еще наблюдалось тотальное, как у первокурсников, отсутствие желания выглядеть сексуально. Похоже, никто из мужской части пикника и слыхом не слыхивал о том, что на свете существуют физические упражнения; особенно это касалось тех гостей, которые специально были одеты для занятия каким-либо видом спорта. По контрасту с этим большинство девушек, казалось, зашли на пикник на минуту и скоро вернутся в гимнастический зал, из которого не вылезают. Пища была какой угодно, только не претенциозной, и состояла в основном из цыплят и картофельного салата. Ни гамбургеров, ни хот догов, вообще ничего, на что понадобилось бы затрачивать усилия и отвлекать от основного дела, заключавшегося, по всей очевидности, в питье и высмеивании людей, которых ты видишь каждый день всю свою жизнь. Ни одна душа, ни мужская, ни женская, не обнаруживала желания зайти в море. Что еще к этому прибавить? Что эти люди любили фамильярность, презрение, опьянение, старую одежду, безделье, непочтительность, нежелание даже пытаться что-либо предпринять, самонадеянность. Отвращение они испытывали к посторонним, к проявлениям власти, слабости, тщеславия, а также к заслугам, беспокойству и энтузиазму. Стив промахнулся в своем лакмусовом тесте на несколько очков. А они на столько же очков в отношении него. Но это была-таки публика. Пляж, песок, питье, музыканты — всё было там, была и Криста.

— Пошли, Криста, возьмем чего-нибудь выпить, закусить и рухнем на песок. И когда я усядусь, то начну ждать твоих предложений, ладно?

— О'кей, будь по-твоему.

Криста улыбнулась, однако внутри нее уже затрепетали мотыльки. Стив не забыл, что она хотела с ним поговорить. Не забыла и она. Ее будущее зависело от его ответа.

Несколько крылышек цыплят, гора салата из шинкованной капусты и две огромных кружки «Вальполичеллы», и вот они лежат рядышком на пляже.

— Ну, давай, дорогуша, стреляй! — Стив почувствовал нехарактерное для него притяжение к Кристе.

— Слушай, Стив, когда я открывала агентство, то составила план игры, и это не был «Эйлин Форд» для бедных. То есть, я считаю, что смогу кое в чем усовершенствовать те услуги, которые оказывают традиционные агентства, и знаю наверняка, что смогу обеспечить девушек лучшей работой, чем они получают у такой акулы, как Джонни…

— К примеру, им не придется ложиться с тобой в постель, начнем хотя бы с того.

Криста печально улыбнулась. Ее свирепая неприступность и кастовые рамки позволили ей увиливать от откровенных, грубых наездов Джонни Россетти, владельца агентства «Эль», однако она насмотрелась на стольких «кукурузных» девушек из Айовы и пригородных красоток из больших городов, которые прошли через эту мясорубку, так что ей и думать об этом не хотелось. Некоторые ради амбиции стиснули зубы и вынесли все. Другие поддались очарованию музыки змея-искусителя и влюбились в человека, который даже и понятия не имел, что означает слово «любовь». И поплатились за свою ошибку телом, рассудком и душой. Криста содрогнулась при мысли об этом.

— Но то, что хочу сделать я, совершенно отличается от всего, что ты знаешь.

Она осторожно поглядела на него. Подходящий ли она выбрала момент для решительного разговора? Она тяжко вздохнула. Что ж, не хуже других.

— Послушай, Стив. Ты ведь знаешь, как в кинобизнесе крупные агентства вроде САА подбирают творческие бригады — звезда, режиссер, писатель, сценарист, а затем продают их с требухой студиям. Ну, я хочу сделать то же самое в сфере рекламного фото. Если бы у меня в распоряжении была модель экстра-класса, первоклассные гримеры, тончайший стилист и фотограф номер один…

— Ты могла бы идти прямо к Ревлону, Кальвину Клейну, Леви Страусу, минуя рекламные агентства. Ты могла бы делить гонорары между своей бригадой и все же зарабатывать комиссионные на процентах от заработков своих клиентов. Заказчик имел бы дело только с одним человеком, и все твои сотрудники были бы за работой…

Стив проговорил это громко, закончив фразу, начатую Кристой. Он произнес это задумчиво, оценивая мысль, которую озвучивал. Он уже знал, что это неплохо. Очень даже хорошо. Но успех зависел от нескольких факторов. Для успешного старта Криста должна была заручиться участием супермодели, а этой моделью была бы Лайза Родригес. И что еще более важно, она должна была отыскать фотографа экстра-класса… и таким фотографом был бы он.

— Да, абсолютно все так, Стив. Я считаю, что смогу сделать революцию во всем этом бизнесе. Мы придумывали бы сюжеты для рекламы, а затем поставляли людей и готовую продукцию. Это спрямило бы весь процесс, и мы заработали бы целое состояние. Нам нужно только будет проделать это все один или два раза, и тогда все будут сами искать нас.

— Нас? Мы? — ворчливо переспросил Стив.

— Да, нас, Стив. Ты мне очень нужен. Я должна заполучить тебя. Ты — ключевая фигура.

— И что же, мне придется уволить бедного старину Питера, который был моим агентом еще с каменного века, и пуститься в плаванье по неизведанным волнам вместе с Кристой Кенвуд и ее курятником на одном крыле и молитве?

Это не было «да», но не было и «нет».

— О'кей, я знаю, что у меня нет опыта по совращению фотографов, особенно такого, как ты. Но ведь послушай, Стив. Питеру не приходится вылезать из постели рано утром, чтобы искать тебе работу. Все, что он делает, это снимает трубку, записывает заказы и получает деньги. И ты платишь пятнадцать процентов тому, кто фактически делает работу бухгалтера. Раньше, когда вы были сравнительно мало известны, он зарабатывал свою долю. А сегодня уже нет. Ты для него словно рента. Ты ему уже ничем не обязан. А мне нужны будут только десять процентов.

— А, — рассмеялся Стив. — Морковка в виде денег. Твои друзья ужаснулись бы.

Он махнул рукой в сторону наследников старинных состояний, которые старательно делали вид, что не слышат этого разговора.

— Мой друг, разве ты что-то имеешь против денег?

— Только свои липучие пальцы, дорогуша.

— Подумай только о том, сколько дополнительных тошниловок сможет устроить старый пудель-аферист, имея лишнюю сотню тысяч или около того.

— А кого, скажем так, я буду фотографировать? Шутки в сторону, допустим, мы заполучим несколько многообещающих малюток, но ведь это еще не деньги в банке. О'кей, я смогу кое-что изобрести, нескольких сбить с катушек, перегрызть несколько глоток, дать долговые расписки, но это потребует времени, и мне придется расходовать капитал доброго отношения к себе. Ты требуешь от меня слишком большого риска.

Криста сделала глубокий вдох. Сделка все еще маячила впереди, но платить за нее приходится уже теперь.

— О'кей, я согласна на пять. Ты станешь моим убыточным лидером.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя ведром с бобами, — запротестовал Стив.

— Если ботинки не жмут…

Криста видела, как колеблются чашки весов. Пора было ходить с козырей? Если он скажет «нет», то его слова могут обрести собственную инерцию, которую трудно будет преодолеть. С другой стороны, если она сразу откроет все свои карты, то у нее ничего не останется в резерве.

— Тебе не придется работать исключительно с моими девушками. Ты сможешь продолжать снимать своих фавориток из других агентств. Только когда мы будем продавать комплект, только в это время каждому придется быть «дома».

Какое-то время Стив молчал. Он потягивал «Вальполичеллу» и морщился. Его хладнокровие было одним из его наиболее привлекательных качеств.

— Послушай, дорогуша. Я, кажется, полюбил эту идею. Я люблю тебя. Я безмерно восхищаюсь тобой. Если кто-то и может заставить эту идею летать, а я думаю, что идея эта замечательная, то только ты. Но я как-то не уверен, согласится ли кто-нибудь платить большие баксы за твой комплект, если в нем нет модели с громким именем. У Майка Овица есть звезды, а также режиссеры, писатели и продюсеры. И цыпленок, и яйцо. У тебя не будет звезд, пока ты не можешь гарантировать им работу, а работу ты не получишь, пока не предъявишь звезду.

Криста повернула к нему лицо.

— Лайза Родригес, — сказала она просто.

— А что насчет нее?

— Я договорилась с ней. По крайней мере, почти. Я знаю, что тут будет все как надо.

Низкий, удивленный свист Стива Питтса ответил за него. Тут уж точно начинался другой футбол. Родригес зашкаливала стоградусную шкалу по своей «горячести». Он работал с ней несколько раз и с радостью снимал бы ее целую вечность, если бы не то обстоятельство, что все фотографы в мире стремились к тому же. Она была воспаленными снами и мягкой, пушистой мечтой Западного полушария, всех его мужчин, в ком бурлила красная кровь. Даже поверхности «контролек» излучали ее сексапильность. Снять ее плохо было просто невозможно, и без видимых стараний она могла превратить одежды, самые безнадежные с точки зрения моды, в произведения высочайшего «haute couture». Лайза Родригес выглядела хорошо во всем, а еще лучше без всего, и любой комплект, где она будет участвовать вместе со Стивом Питтсом, станет продаваться за мегабаксы всем, кто сможет себе это позволить. Но каким дьявольским образом Криста смогла добиться ее согласия? Какими земными путями удалось ей даже приблизиться к этому? Родригес работала на бывшее агентство Кристы, «Эль». Лайза и Криста вместе обеспечивали для Джонни Россетти восемьдесят пять процентов его доходов. Теперь Криста ушла от Джонни. Основала конкурирующее агентство. Переманить Лайзу Родригес будет актом гораздо более серьезным, чем просто еще одна дополнительная обида к уже сделанному оскорблению. Россетти, настоящий человеко-волк, непременно захочет крови теленка. На стенах появится кровь, и кровь эта будет одной группы с кровью Кристы.

— Ты переманишь Лайзу от Джонни? — смог наконец проговорить он, полный изумления и ужаса. Иисусе! Криста всегда была рисковой. Удивительно будет, если она сможет избежать красного значка за свою храбрость.

— Я уверена, что смогу заполучить ее. Ты ведь знаешь про Лайзу, не так ли? Джонни нашел ее на одном из тех конкурсов моделей, которые всегда устраивают. Она сбежала от своего семейства, живущего в Майами, и он привез ее в Нью-Йорк, когда ей было только четырнадцать, и она не могла отличить акулу от рыбки-попугая. Джонни прошел с ней весь путь — ты знаешь: групповуха, моментальные снимки «Полароидом», добывание наркотиков в Южной Америке, когда он расплачивался за них ее телом. Она выдержала все, несмотря ни на что, потому что она жесткая, как гвоздь. По сравнению с ней ребятишки из морской пехоты покажутся плюшевыми зайцами. Но она всегда ненавидела Джонни за то, что он с ней проделывал. А теперь она суперзвезда в стратосфере и хочет воспользоваться своим положением, чтобы сквитаться с ним. Джонни находится под лопастью винта и, честно говоря, я ничего не имею против того, чтобы стать свидетелем, когда удар придется по нему. Я нагляделась, что он делал с людьми. Вспомни ту девушку, что бросилась под поезд, когда он ее уволил. Или тех двух, что везли для него наркотики и до сих пор находятся за решеткой. Они были слишком запуганы, чтобы показать на него пальцем. Он дерьмо тараканье, Стив. Он всегда нормально держал себя со мной, потому что я не потерпела бы его выходок, и потому что я имела кое-какое положение в жизни. И не очень-то нуждалась в нем. Это я ему была нужна. Но я не прочь увести от него Лайзу и не прочь похоронить весь бизнес «Эль». Это доставило бы мне удовольствие. И я даже вижу в этом свой моральный долг.

Стив рассмеялся. Кристе Кенвуд так и не удалось уйти от своего прошлого. Она осталась брутальной, как все высшие слои общества, и, подобно им, считала себя неприкосновенной. Она была убеждена, что реальный мир не может причинить ей зла, ведь глубоко в душе у нее жило ощущение того, что она выше подобных вещей. Гангстеры, бандиты, жулики и воры были пестрым народцем, не более опасным для нее, чем певцы и танцоры в «Парнях и Куклах». Они могли плохо себя вести и заслуживать наказания. И тогда можно и должно было назначать и кару, коль скоро они переступят через незримую черту. Однако опасности они из себя не представляли, поскольку, в конечном счете, они населяли иллюзорный мир призраков, в котором обитали низшие социальные слои. На их долю выпала бесплотность теней и спектров, и самое большее, на что они были способны, это побряцать немного цепями по ночам в предназначенном для гостей флигеле. Стив же знал этот мир лучше. Дикие звери, вроде Джонни Россетти, умели и кусаться, в особенности, если наступить им на хвост. Прижатые к стене, они будут царапаться и бить лапой, к тому же они заправлены высокооктановым бензином мести. И если Россетти узнает про намерения Кристы, то ни одна страховая компания не даст ни цента за ее жизнь.

— Так ты говоришь, что Лайза перейдет к тебе назло Джонни? Чтобы ему насолить?

— Да, и это факт, что мы добьемся успеха. Она доверяет мне. Она верит в меня. О, а еще я сказала ей, что ты соглашаешься подписать контракт в моем агентстве. Думаю, что это вообще стало решающим фактором.

Криста хихикнула, признавшись во лжи.

— О, я понимаю, — сказал Стив, вовсе не приходя в ужас от хитрости Кристы. Он уважал такие вещи. — А теперь, сладчайшая Криста, ты делаешь вид, что Лайза уже сидит в твоей лодке, чтобы подцепить на крючок меня?

— Нет! — Она выложила свои карты на стол лицом вниз. — Она обещала подписать со мной контракт в тот день, когда увидит твою подпись на договоре. Ты можешь посмотреть в контракте Лайзы это условие. Мы могли бы проделать все это вместе, а также совершить сделку по реальному имуществу. Тогда каждый увидит, с чем пришли остальные.

Стив снова задумался. Это была интригующая идея. Оригинальная, с привкусом восторга и авантюры, а кроме того на другом конце этой радуги ясно светила возможность заработать серьезные деньги. Когда ты вступаешь в критический возраст, жизнь обнаруживает тенденцию к потускнению. Дожить до этого означало большое удовольствие. Пребывать там, однако, доставляет все меньше и меньше радости. И вот его просят рискнуть всем и выпрыгнуть из теплого лона безопасности в живительную реальность джунглей с их вечной борьбой за выживание. К тому же это просит Криста, девушка, которую он любил больше, чем кого-либо еще. Они станут партнерами в отважной, новой схеме рекламной фотографии. Еще раз в его жизни краски станут яркими, звуки звонкими, вкусовые ощущения восхитительными, когда вместе они станут строить воспоминания о будущем, а не опираться на память о прошлом.

Криста прикусила язык. Сейчас настало время помолчать, даже если тебе отчаянно хочется говорить. Такой наступил момент. Все, что она ни скажет, обнаружит ее нетерпение, а нетерпение во время сделки стоит потери лишних денег. Она выложила все свои козыри. Ее душа витала в парном, жарком воздухе. Теперь очередь за Стивом, а прошлое у них было общим. Музыканты выбрали момент и заиграли. «Нет, женщина, не плачь», пели они, когда призрак Боба Марлея плыл над окаймленным пальмами пляжем. Все, хватит. В мыслях Стив Питтс уже опрокинулся на спину и дрыгал в воздухе лапками. Кристы было слишком много. Спорить с ней все равно, что спорить с ураганом «Cat 5», который в один прекрасный день обрушится на этот остров и вспрыснет немного столь необходимого адреналина в артерии тех псевдолюдей, которые его населяли. Уф, сопротивляться Кристе невозможно. Ей нельзя было сопротивляться уже тогда, давно, у бассейна, когда она прервала его съемку и заявила, что он должен сделать из нее звезду. Она непобедима и теперь, когда возлежит на песке, словно на любовнике, и смотрит на него глазами, в которых пылает желание.

— Я вхожу в игру, — сказал он просто. — Это будет клево.

— Слава Богу, Стив, это потрясающе.

Она вскочила, и верх ее бикини напрягся, чтобы удержать свой замечательный груз. Вся в песке, словно длинноногий жеребенок, вскочивший с земли в деревенском загоне, она прыгнула на него, обхватила руками и поцеловала. Это был момент наивысшего подъема. Она не была фантазеркой. Она была реалисткой. Ее воспламенило то, что дело было решено. Одним махом она обеспечила фундамент своей амбициозной схемы, а строилась она на скале, а не на зыбучем песке. Родригес и Питтс. Питтс и Родригес. Она приперла к стенке рынок визуальной красоты. Она высадила противников из привычных рамок, без которых никто до этого не мог позволить себе работать. И теперь остается вопрос исключительно о том, как придумать цену для того, что цены не имеет. Гора денег, которую она построила за время своей карьеры фотомодели, и ее аванс за книгу уже казались такими малюсенькими. Впереди брезжили серьезные баксы, такие, что сотрут из памяти благовоспитанную псевдобедность ее детских лет и заполнят пустоту в ее жизни, позволив ей иметь то, в чем она нуждается больше, чем в кислороде… ее собственную неповторимость и свободу действий.

— Господи, Криста, отцепись от меня, слышишь? А то все подумают, что я порядочный.

Он захохотал, когда она навалилась на него, упал спиной на песок с Кристой наверху. Она тоже хихикала, тиская и щекоча его. Много лет назад он изменил ее жизнь. И теперь обещает сделать это снова. И что там говорится про коммерцию и похоть? Да, что бы ни говорили. Все верно.

— Господи Боже, секс на пикнике в Палм-Бич? Что еще люди придумают дальше?

Патрицианский голос, полный псевдовысокомерного и насмешливого удивления, вторгся в видения Кристы о ее чудесном будущем.

Яркая упаковка от Лилии Пулитцер, тошнотворный коктейль из лимонно-желтого, пастельно-розового и бананово-желтого, нависла над ними. Похожая на учительницу подготовительных классов, женщина, которую облегали эти цвета, выглядела так, словно она только что сделала «смертельную» подачу мяча. Ее ноги напоминали стволы деревьев, ширина их была одинаковой что в щиколотке, что у колена, однако в бедрах они неимоверно расширялись, встречаясь с задом-наковальней. Загар ее был махагонового цвета, словно она только что вернулась с теннисного корта. Она гневно пыхтела маленькой черутовой трубкой.

— Ну, так кто же это ухитрился сохранить свои гормоны живыми к концу сезона? Криста? Неужели это Криста Кенвуд? Боже, и в самом деле. Что бы ты там ни принимала, поделись со мной.

Криста не без усилий повернулась назад и уставилась против солнца на амазонку.

— Боже, Пышка! Ты-то как поживаешь? Я думала, что ты живешь в Висконсине либо где-то еще в глубинке.

— Я и жила, с обалденным мужиком, который меня лупцевал. К несчастью, он свалился с лошади, и тогда мне пришлось бить его самой, а это не доставляло мне и половину того, прежнего, удовольствия, так что я бросила его и вернулась сюда снова. Палм-Бич просто рай для мазохистов, и я уверена, что джентльмен, которого ты терзаешь на песке, непременно согласится. Можешь нас представить друг другу?

— О, Стив, это Марта Келлог. Марта, Стив Питтс.

В Палм-Бич второе имя считалось гораздо более важным, чем первое.

— Питтс, — произнесла вагнерианская фигура в юбочке. — Кажется, в Мэне живут какие-то кузены Питтс. — Она грозно уставилась на него. Стиву не было ясно, какую карму, хорошую или плохую, усилит его подтверждение родственных уз.

— Я изменил фамилию в двадцать один год, раньше был Болл, — сказал он на всякий случай. У него появилось предчувствие, что в Марте Келлог он может встретить Ватерлоо.

— Как все подходит, — ответила она, фыркая. — В этом городе все наши балы на самом деле провалы[8]. Уж я-то знаю. Я устраиваю большинство из них.

— Ты? — спросила удивленно Криста. Марта принадлежала к бедным Келлогам.

— Да. Я работаю у милейшего Брюса Сатка. Работаю с ним, точнее. Подобно Нелл Гвинн, я девушка цветочника. В отличие от Нелл Гвинн, мне не приходится иметь дело с членами королевского семейства с Балкан, самыми близкими к королям персонами в наших краях.

— Боже, — сказала Криста, морща нос. — Все те же болезни.

— Времена меняются, Криста. Мы стали культурными не так давно. Ну, я говорю не про тяжелую, хард-культуру, вроде балета или оперы, а про культуру в духе Барбары Буш, кампанию по распространению грамотности — например, детей учат читать «ТВ-Таймс». У меня было ужасно много хлопот с продажей столов, пока я не заарканила Ферджи, которая может обставить открытие бутылки кока-колы так же торжественно, как будто речь идет о праздновании освобождения Кубы. Она рассказывала сомнительные анекдоты и кидалась хлебом, в конце концов угодила в глаз Джеку Ван Барену. Тот жаждал возбудить судебный иск, но его убедили в конце концов, что это будет не спортивно, потому что англичане не играют в судебные игры.

— Ничего на Палм-Бич не изменилось. — Криста рассмеялась. Она начинала осознавать, как же сильно любит это место, с его бесцеремонностью, недомолвками и накрепко хранимым секретом его необыкновенной красоты. Жители ухитрялись делать великолепную работу, маскируя ее от внешнего мира так, чтобы сами они могли наслаждаться всем, подобно своим отцам и дедам, и чтобы все осталось их детям и внукам, когда сами они уже давно уйдут из жизни.

— Au contraire[9], как говорят лягушатники. Я нашла по крайней мере три вещи, которые изменились, когда вернулась назад из прерий. К счастью, я уже забыла, что это за вещи.

Криста засмеялась.

— Послушай, Пышка. Мне очень хочется встретиться с тобой, пока я здесь. Я сейчас снимаюсь для «Вога», но мы будем заканчивать работу сегодня вечером, а потом я собираюсь несколько дней тут просто побездельничать. Что ты скажешь насчет обеда в воскресенье?

— Не могу, дорогая. Мери Уитни устраивает колоссальный прием. Я говорила ей, что воскресенье неудачный день, на что она ответила, что по воскресеньям на нее нападает скука и необходимо взбодриться джазом. Я не думаю, что это так уже страшно, поскольку у жителей Палм-Бич все равно не бывает рабочего утра в понедельник. Слушай-ка, почему бы тебе не прийти? Все будет совершенно выше всякой меры — игрушечные мальчики, выкрашенные золотой краской, аллигаторы, ламбада и музыканты из ночного клуба под названием «Л. А. Ганз», которые, очевидно, представляют из себя последнее слово в андрогинии. Ты ведь знаешь, насколько Мери не любит отставать от моды. Она рискует ужаснуть всех местных, но дом у нее будет полон меритократов из греховного города, которые будут думать, что это типично для Палм-Бич. Кстати, весь народ, кого мы знаем, уйдет к одиннадцати, и мы сможем вести себя действительно плохо, а все же гордо держать свою голову на следующий день в обществе.

Криста немного подумала. Мери Макгрегор Уитни устраивает прием. Мери Уитни, чьи деньги были настолько старыми, что покрылись печеночными пятнами. Мери Уитни, старинная подружка Кристы еще с дней жизни в Палм-Бич, которая превратила свою серебряную ложку в состояние из слитков платины. Мери Уитни начинала с дизайна костюмов. Теперь она занимается дизайном жизней. Она превратилась в индустрию моды Америки и теперь крупней, чем Эсте Лоде, Кальвин Клейн и Ральф Лоран, слепленные воедино, и вот Криста Кенвуд получила приглашение к ней на банкет. Два плюс два звонко сложились в четыре у нее в уме. Кто сможет купить комплект Питтс-Родригес для ведения всемирной рекламной кампании? Кто лучше всего сможет заполучить миллионы? Кто незаметно окажется втянутой в бизнес с давнишней подругой детских лет? Ответ на все эти вопросы оказывался одинаковым. Мери Макгрегор Уитни.

— Это вы о той самой Мери Уитни говорите? — быстро спросил Стив, резонируя на одной длине волны с Кристой. Соль Палм-Бич становилась понятной и для него.

— Уф, настоящая Мери Уитни, как любят говорить селяне, — с насмешкой сказала Пышка. — В какого пылкого маленького бобра она превратилась. Она бывает недовольна, если просто так тратит унаследованное состояние. Ей необходимо заставить каждого почувствовать себя виноватым, несмотря на любой успех. Представь, к примеру, желание разрабатывать все эти жуткие одежды для ужасных нуворишей. Помнишь, как она на спор занималась тем самым с полисменом под джипом возле 264-го? Она отключилась, надышавшись выхлопными газами, потому что настояла, что будет лежать сверху. Даже тогда, подростком, она уже была деловой.

— А как она соблазнила младшего брата Гарретсона Дюпона в Дрир-парке, а тому было только четырнадцать и пришлось идти после этого к психоаналитику, чтобы тот помог ему оправиться от потрясения.

— Разве я могу это забыть? — Смех Келлог затрещал, словно кукурузные хлопья. — Старый паршивец Дюпон хотел возбудить дело об изнасиловании, и Эмерсону Уитни пришлось для его умасливания закупить все столы у больного раком простаты хахаля его жены.

— А дюпоновский ребенок не стал потом иезуитом?

— Можно биться об заклад, что стал. А его старик никогда больше с ним не разговаривал, хотя Трип и Эмерсон целовались и делали совместные дела. И теперь они играют вместе в гольф на Эверглейдс каждый день.

— Я думаю, тут найдутся такие вещи, которые просто невозможно забыть, — рассмеялась Криста. — Кстати, я с удовольствием пришла бы на прием. Мери не будет возражать?

— Мери будет в восторге. Она велела мне пригласить всех нормальных палмбичцев, кто еще не умер и не смертельно болен. Ты, кажется не попадаешь под эти оговорки, поэтому я заношу твое имя в список. Ты приведешь с собой мистера Бита, или это мистер Полл?

— В действительности Питтс, Пушка, — фыркнул Стив.

— Стив, ты сможешь туда пойти? — Криста попыталась глазами показать ему, что это великолепная идея.

— Не смогу, любовь моя. Мне нужно будет вернуться домой. Я делаю обложку к «Евангелисту» для «Космо» в Саутгемптоне. Такая скучища. Я предпочел бы посмотреть на цветы Глупышки.

Мысли у Кристы скакали и разбегались. В какую-то секунду ей подумалось, что уж лучше было бы, если бы ядовитый Стив находился на безопасном расстоянии в Нью-Йорке. Если уж она собралась тащить самую крупную рыбу из всех, то лучше не отвлекаться. Могучая репутация Стива может послужить лучшей рекламой, чем его непредсказуемая натура. Мери Уитни и Стив Питтс могут составить супружескую пару, посланную самим небом. Хотя так же просто может оказаться, что союз их заключался не на небесах, а в преисподней.

Марта Келлог уставилась на Стива с таким видом, словно готова была устроить скандал тут же, не сходя с места. Ее намеренное искажение его имени вылилось в то, что она стала Пушка-Глупышка. Все это добром не пахло. Вовсе не пахло. В Америке всегда с этим проблемы. Никто не знает, где его место. Низшие классы жужжали по жизни, предав забвению положенное им место. Они просто не знали, что рождены низшими. Хуже того, они не обнаруживали ни малейшего желания стать такими, как ты, и вследствие этого ими невозможно было манипулировать, покровительствовать им и наступать на горло. Насколько по-иному протекала жизнь ее английских кузин, Варбуртон-Стенли. Им достаточно было открыть свой патрицианский ротик и произнести указание по телефону, и будет игра, сет и матч, когда средние классы будут раболепствовать, отвешивать поклоны и расшаркиваться. Битва выигрывалась исключительно акцентом. Если вы во Флориде обнаруживали свой бостонский «брамин», люди находили, что вы говорите «забавно» и отказывались принимать ваши чеки, потому что вы совершенно очевидно нездешний. Поэтому неудивительно, что здесь высшие классы старались не покидать своих анклавов, подобно тому как средневековые рыцари держались за свои окруженные рвом замки. Это было самым безопасным. Она анализировала ситуацию. Питтс был, по всей очевидности, хахалем Кенвуд. Он собирался вернуться в Нью-Йорк. В качестве воздаяния за грубость парвеню она позаботится о сопернике, который будет ухаживать за Кристой Кенвуд на приеме.

Ее глаза прищурились.

— Не беспокойся, Криста, — сказала она не без коварства. — Мы найдем тебе кого-нибудь, чтобы ты не скучала на приеме у Мери. И правда, у меня есть для тебя на примете идеальный партнер. О, Господи, да просто великолепный. И уж мы постараемся там не скучать.

5

Питер Стайн стоял на шатком плотике у борта своей 43-футовой «Тиары», неотрывно глядя на аквамариновый океан. Видимость была превосходной до самого дна, и он мог четко различать очертания рифа на глубине шестидесяти футов под судном. Такое случалось нечасто в начале лета, и от этого он чувствовал себя настолько хорошо, насколько хорошо мог себя чувствовать, когда ему нужно было писать, но не писалось. Проклятье! Вот она промелькнула снова. Сирена вины. Он старался прогнать ее из головы, сосредоточиться вместо этого на очертаниях подводной статуи Нептуна, которая поднималась из коралла. Она напоминала ему о более крупной и более красивой статуе Христа, погруженной в средиземноморские воды возле Порто Венеры. И все-таки, это была не такая уж плохая попытка его соотечественников, которые обычно оказывались более удачливыми в настройке своей психики, чем души. Он взглянул вверх на небо, а затем в сторону берега, где отель «Брикерс», символ старого Палм-Бич, торчал в монументальной самодостаточности над береговой линией. Он пользовался им, как маркером, чтобы отыскивать приблизительно местонахождение рифа — по прямой линии в миле от четвертого окна справа от левой башни. Прибор «Импульс», указывающий рельеф дна, настраивался уже более тонко на донные рифы. Скоро он окажется в саду, глубоко на дне океана, который он любил больше, чем людей, почти так же сильно, как и свою драгоценную работу, и приблизительно так же, как жизнь. Там, внизу, царил покой, плавали неторопливые рыбы. Он чувствовал себя словно взвешенным в восьмидесятиградусной воде, плавучий, спокойный, далекий от трудных слов, которые были для него одновременно тяжким крестом и спасением. Там, в безмолвии, он мог растворяться среди красок, более ярких, чем реальность, и очертаний, которые давали основание для иллюзий. Это было его убежищем. Здесь смягчался его гнев, успокаивались пульсирующие эмоции, утихала паника.

— Ты собираешься сделать одиночное погружение?

Райен ван дер Камп согнулся возле штурвала «Тиары» и перевел двигатель на холостой ход. Он спокойно говорил сквозь потрескавшиеся узкие губы, задавая вопрос своему боссу и другу. Однако ответ он уже знал. Существовал ряд признаков, которые Питер Стайн не смог заблокировать. К примеру, о многом говорил язык его тела. Худое и жилистое, оно было перекручено, словно он прошел сквозь пытки инквизиции. Могучая грудная клетка, руки с деловой мускулатурой решительно подбоченились, а ноги, длинные и сильные, неудобно стояли близко друг к другу на качающейся площадке. Плечи сгорбились, а голова ушла в пещеру, которую они образовали. Вся поза говорила о желании защититься от окружающего мира. Однако Райен знал, что это желание вызвано не страхом. Для друга, знавшего его, позиция Питера Стайна ясно говорила о том, что одиночество было результатом свободного выбора. Внешний мир был испробован и сочтен назойливым и, как результат этого, когда он нуждался во вдохновении, то заглядывал скорее внутрь себя, чем смотрел на окружающих. Его глаза несли неизменную мысль-послание. Глубоко посаженные под нахмуренными бровями, они были карими, большими и умными, служа окошком в блестящий мозг, который рано или поздно найдет решение тех проблем, что так назойливо донимали ею. Копна волос, черных, густых и взлохмаченных, увенчивала тревожное лицо, мужественная красота которого казалась оскорбительной для гениального мозга, помещавшегося в черепной коробке.

— Предполагаю, — сказал Питер, обходясь как можно меньшим количеством слов.

Райен улыбнулся. Он понимал Питера так, как никто. Они чувствовали друг друга, поскольку ни один из них не был чужд мукам. В свое время Райен был во Вьетнаме. Его медали свидетельствовали о том, что он хорошо научился убивать, однако шрамы в душе рассказывали историю его собственного эмоционального самоубийства. Раны Питера были самострелом, бесконечным самоубийством, каковым была и жизнь, посвященная искусству, неустанная борьба за совершенство, которому мир отдавал должное, но которое, по его мнению, всегда было за гранью его понимания. И сейчас он хотел нырнуть один, как это обычно и делал. Разумеется, нельзя было назвать это разумным. Профессиональные аквалангисты всегда ужасались его враждебности к общепринятому обычаю идти на погружение вместе с «приятелем». Однако Питера это не волновало. Он не играл в «приятелей». Разлученный с дочерью, которую обожал, но видел редко, он был законченным отшельником, погруженным в рип-ван-винклевский мир изоляции творца. Если бы он относился к тому сорту мужчин, которые могут иметь друзей, ему не понадобилось бы искать убежище на океанском дне. А опасность его не беспокоила. Это было уделом простых смертных с их работой от девяти до пяти, закладными бумагами и глупыми праздниками, которых они с нетерпением дожидались. Если что-нибудь уведет его из жизни, тогда борьба останется позади. Не будет больше поединков с чистым листом бумаги. Никогда снова он не услышит зловещего молчания пишущей машинки. Проклятые слова превратятся в атомы и разбегутся среди планктона, попадут в рыбьи кишки, потом их, возможно, съедят дети вместе с рыбными палочками на тысячах ужинов возле телевизоров. И это будет подходящим концом для слов, столь любимых и столь отвратительных ему. Тут он издал короткий, резкий смешок, тоскуя по нормальной жизни, которой ему никогда не суждено испытать.

Райен перевел лодку на тихий ход, его глаза зафиксировались на жидком кристалле прибора, регистрирующего донный рельеф. Он хотел оказаться на несколько футов выше по течению от Нептуна. И тогда Питер смог бы пронырнуть риф во всю его длину, используя течение, а он подберет его уже на другом конце. Как уступку технике безопасности, они вывесили красно-белый флаг аквалангистов, однако его босс никогда не утруждал себя надувным красным шаром-буйком, который, как предполагалось, нырявший должен был тащить за собой на длинном лине, прикрепленном к поясу-грузилу, чтобы тот отмечал его местонахождение. Райен и не сетовал на него. Требовалось изрядное упрямство, чтобы придерживаться в жизни своих собственных правил и не беспокоиться о правилах, действующих для остальных людей. А речь шла всего лишь о жизни и смерти. Побывав «морским тюленем» в протоках реки Нам с их душными джунглями, он понял, что эти вопросы, оказывается, не такие уж и важные.

Питер Стайн прошел назад через дверцу, сделанную из перекладин. Он уселся и стал натягивать ласты Мареса, затем плеснул антигуманную жидкость в силиконовую маску и надел ее, пригладив назад свои черные волосы, чтобы не нарушать герметичность. Он не терпел гидрокостюмов. Потом взял желтый алюминиевый баллон, контрольный жакет плавучести и уже прилаженный регулятор и пристегнул к ним четырнадцатифунтовый пояс-грузило. С усилием вытащил тяжелый дыхательный аппарат на плот. И затем сделал очень странную вещь. Он не стал надевать на себя снаряжение. Вместо этого он сбросил все хозяйство с кормы лодки в океан. Секунду-другую он наблюдал, как оно тонет. Затем четыре раза глубоко вздохнул, гипервентилируя легкие, чтобы подавить желание дышать, и, придерживая правой рукой маску, нырнул головой вниз.

Стоя у штурвала, Райен потряс головой. Что еще Питер пытается доказать? Что отваживается на свободное погружение на шестьдесят футов и что у него хватит хладнокровия, чтобы надеть акваланг на дне океана? Во всем этом присутствовал жест, но, с другой стороны, это был действительно характерный, «его», поступок. С тяжелым снаряжением всегда неприятно возиться здесь, наверху. На глубине же оно казалось почти невесомым. Существовали и другие преимущества. Там, внизу, не было жары, не нужно было балансировать на шатком плотике или мокрой палубе. Однако имелся и свой риск. Если он не сумеет отыскать на дне океана свой источник для дыхания, ему придется на одном вдохе проделать 120-футовое путешествие.

Питер Стайн мощно работал ногами и стрелой двигался вниз, ко дну, подавая воздух к зажатым прищепкой ноздрям, чтобы выровнять внутреннее ушное и синусоидное давление по мере погружения, выдыхая через нос для уменьшения «сжатия» маски. Он ясно видел акваланг на океанском дне, когда солнечный свет струился сквозь толщу воды, освещая желтый баллон, лежавший на коралле. Через несколько секунд его изголодавшиеся легкие получат свою порцию воздуха. Он поглядел направо и налево. Риф казался безопасным. Стояло раннее утро, и других ныряльщиков не было. Позже на риф обрушатся толпы. Не было тут и крупных рыб, за исключением одинокой барракуды в восьмидесяти футах от него. Плавали рыбы-попугаи цвета индиго, стайки мелких окуней, а прямо под ними висела камбала с бусинками глаз. И больше ничего. В шести футах от акваланга он замедлил ход. Где мундштук запасного регулятора дыхания, который называется краб? Ему уже требовался воздух. Для возвращения на поверхность воздуха еще хватило бы в легких, однако решение нужно было принимать немедленно. Он сделал круг возле акваланга, подплыв ближе. Баллон перевернулся, его верхнюю часть заклинило между двух камней. Тонкая струйка пузырьков поднималась кверху из глубины расщелины. Проклятье! Ему придется вытаскивать все это, и оставалось надеяться, что рядом с баллоном не притаился угорь с острыми зубами. Сезон омаров еще не начался, и поэтому он не захватил с собой перчатки. Обычно физическая опасность не волновала Питера Стайна, однако он беспокоился за пальцы. Они нужны были, чтобы печатать на машинке. Их потеря могла бы смягчить вину за дурость, но уж точно это не поможет завершить шедевр, над окончанием которого он бьется уже два года. Он осторожно провел рукой по баллону. Постарался его освободить. Никак. Застрял крепко. Бум! Палка ударила по барабану в его животе. Воздуха уже почти не было. А усилия, которые он затратит, чтобы освободить баллон, сожгут последний кислород. Разумней было бы подняться на поверхность. Под насмешливый взгляд глаз Райена ван дер Кампа, бывшего «морского тюленя» и обладателя трех «Пурпурных Сердец»? К черту! Пожалуй, он сможет высвободить регулятор, либо один из рукавов. Всех их, казалось, всосала узкая, черная дыра, которую Бог в своей мудрости сделал на океанском дне, чтобы вызвать у него замешательство. Снова он просунул пальцы вниз, вдоль баллона и попытался отыскать его конец. Гладкая резиновая трубка скользнула меж его пальцев. Он потянул за нее, но она была зажата. Нащупал еще одну, но и с той ничего не вышло. Бум! Бум! Бум! Удары обретали регулярность, он почувствовал, как адреналин бьет струей в его кровоток. Мысль заработала ускоренно — он сообразил, что делает глупые вещи по еще более глупым причинам. Но он все еще не мог признать себя побежденным. Никогда не умел это делать. Или теперь настал момент, когда сила обернулась слабостью… фатальной слабостью, здесь, в одиночестве, на дне красивейшего океана, которому ничто так не нравилось, как стать чьей-то могилой?

Черт возьми! Сейчас Питер Стайн догадался. Это не займет много времени. Никогда не занимало. Его фитиль был коротким и горел быстро. Забудь про страх. Зажми панику. Он был в ярости на себя за тот театральный жест мачо, который вовлек его в такую серьезную неприятность. О'кей, он это делал и прежде тысячу раз, но это просто еще больше увеличивало нелепость случившегося. Ему вспомнилась философская истина, что если посадить обезьянку за пишущую машинку, по которой она будет тыкать пальцами как попало, и дать ей вечность, то она непременно произведет на свет все творения Шекспира. Рано или поздно он был обречен оказаться на дне и обнаружить, что не может дотянуться до воздуха. Когда он сталкивался с подобной гипотетической ситуацией в своем воображении, то всегда думал, что просто повернется и возвратится на поверхность. И это только лишний раз доказывало, что самая последняя персона на земле, которую ты меньше всего знаешь, это ты сам, и за стеклом маски Питер Стайн горько усмехнулся, осознав, что наибольшим фактором риска во всей сложившейся ситуации была его собственная личность. И вообще. Человек должен делать то, что должен делать… есть вокруг него зрители или нет. Его легкие лопались, но он твердо поставил ноги в ластах по обе стороны зажатого акваланга.

Он наклонился и схватился за скользкие бока баллона и потянул изо всех сил, какие только мог собрать в себе. Аппарат не сдвинулся с места, в отличие от него самого. Его правая нога потеряла контакт со скалой, дернулась вперед, попав сама в расщелину. Голая спина проехалась по лезвию коралла, и он ощутил болевой шок, когда с нее содралась кожа. Но хуже этого, намного хуже оказалось то, что усилия от его попытки вытащить баллон и удар о коралл выпустили оставшийся воздух из его тела.

— О, дьявол, — подумал Питер Стайн. — Кажется, я умираю.

6

— Итак, Роб Санд, что новенького в стане молодых и беспокойных?

Криста стояла за штурвалом открытого бостонского «Китобоя», и ее светлые волосы, пропитавшиеся морским соленым воздухом, струились и трепетали за спиной.

Роб не знал, что ответить, либо не мог облечь это в слова. В сущности, главной новостью была сама Криста. Она заскочила к нему в контору «Америдайв», куда он недавно устроился инструктором, и пока он пытался справиться со смущением, сказала, что ей нужен кто-нибудь, кто помог бы ей освежить ее навыки в подводном плавании. Индивидуальные занятия. Один на один. Серия уроков в бассейне и пара погружений в открытых водах. О лодке она побеспокоилась сама.

— Думаю, что новинка у нас теннис, — наконец смог он произнести, бросив украдкой на нее взгляд.

— Да-а, ты говорил, что по утрам учишь нырять, а к вечеру игре в теннис. Это довольно тяжелый график.

— Я догадываюсь, что у тебя тоже график не легче.

Ему хотелось перевести разговор на нее. Она же хотела поговорить о нем.

— А ты хорошо играешь в теннис? Видимо, хорошо, раз даешь уроки?

Она взглянула на него в упор оценивающим взглядом. Он был ухватистым, но в то же время и достаточно глубоким. Выгоревшие на солнце волосы и мускулатура двадцатилетнего тела создавали обманчивое впечатление о парне, о его внутреннем мире. Это Криста уже поняла, когда провела с ним два часа в бассейне на «Сикрест» и после вчерашнего погружения в открытом океане и долгой беседы после этого.

— Пожалуй, получше, чем те, кого я учу. — Он скромно улыбнулся.

— Давай, Роб, ты в Америке. Продавай подороже.

— О'кей, о'кей. Я был в полуфинале состязания «Вся Флорида» в Боке.

— Вот так-то лучше.

Криста рассмеялась и играючи ударила его по загорелой руке. Что-то притягивало к этому парню, и не только его красота. Он был противоположен ей по темпераменту — спокойный, осмотрительный, замкнутый — но хотя он выглядел скромным, даже немного робким, слабым его не назовешь. Она чувствовала, что существовали границы, которые Роб Санд не станет преступать. Ей было любопытно выяснить, где они проходят.

— Так кого ты сейчас учишь? Кого-то, кого я могу знать?

— Я только что начал заниматься с Мери Уитни. Думаю, что большинство слышали про нее.

— Ого! — Криста улыбнулась, издав этот возглас. Все равно, что давать уроки плаванья акуле. Тренеры Мери Уитни по теннису выполняли основную часть своей тяжелой работы за пределами корта. Но уж конечно не Роб Санд с его явной религиозностью и строгими моральными стандартами. — И давно ты тренируешь Мери?

— Пока пару занятий. А ты знаешь ее?

— Училась с ней в школе. С тех пор видела ее лишь раза два. Забавно — я собираюсь к ней в воскресенье на прием.

— Здорово. Я тоже. Потанцуешь со мной?

— Конечно же, Роб, если не забудешь меня пригласить. Но думаю, что леди из Палм-Бич дадут мне не слишком много шансов.

Он вспыхнул, и Криста почувствовала себя виноватой.

— Какого ты о ней мнения? — поинтересовалась она.

— О, она о'кей. Пожалуй, немного саркастична. И, кажется, относится к вещам не слишком серьезно.

— О, нет, серьезно, серьезно.

Он наклонил голову набок, показывая, что не уловил смысла в словах Кристы.

— А ты планируешь работать тренером и дальше? И тренировать по полной программе? Теннис и подводное плаванье? — Если Мери еще не предприняла наступления на Роба, то это могла быть только расчетливая отсрочка. Криста не видела возможности, как предостеречь его. Он был взрослым. Вполне. И все-таки Криста ощущала почему-то боль и угрызения совести. Пожалуй, лучше было не думать о том, что может произойти.

— Нет, я на самом деле не знаю, что буду делать потом. Тренерская работа — занятие летнее, пока не кончу школу. А вообще-то мне хочется заниматься чем-нибудь хорошим, чтобы Господь гордился мной.

Сказал он эти слова совершенно искренне и без рисовки. Бог находился в его сердце и голове, а поэтому и в словах. Криста никогда не смогла бы произнести подобную фразу, даже если бы за ней стояло желание выразить свои самые искренние чувства.

— А ты когда-нибудь думал о профессии фотомодели?

Она остро сознавала, что это ремесло не могло стоять наверху списка занятий, которые Всевышний мог бы одобрить.

— Я ничего не знаю об этом.

— Зато я знаю. Ты должен быть естественным. Должен все время работать. Поверь мне. Это мое занятие. Я-то знаю. У тебя получится.

— Спасибо.

— Нет, Роб, это совсем не пустой комплимент. Вполне деловое предложение. Внешность у тебя подходящая. И если ты позанимаешься этим несколько лет, то сможешь накопить кое-какой капитал, купить дом. А потом, позже, можешь сменить занятие и выбрать себе другую профессию. Вот в этом вся идея.

Криста понимала, что не сможет увлечь его за собой. Представления Роба о мужчинах-моделях ковались в Южной Флориде. Конечно же это не была угодная Богу работа. Черт побери, он, видимо, думал, что это была и не мужская работа. Проклятье! А она подумывала открыть и мужскую секцию. И он стал бы для нее великолепным началом. Стив Питтс вылез бы из кожи ради такого парня.

— А как начинают этим заниматься? — Он держался вежливо.

— Я найду кого-нибудь, кто сделает несколько твоих снимков, но, в сущности, для тебя это будет просто, потому что у меня агентство и я заранее могу сказать, что у тебя скорее всего все будет замечательно. — Она засмеялась. — Это немножко похоже на то, как если бы тебя на пляже обнаружил Спилберг. Но такова жизнь, я думаю. Мечты одних парней кажутся кошмаром для других.

— А кто нашел тебя, Криста?

Его голос был наполнен теплотой. Она нравилась ему. И она ощущала это, как солнышко на своей спине.

— Я сама себя нашла.

Он рассмеялся.

— Могу поклясться, что так оно и есть.

Какое-то время они сидели молча. Волны толкались в борт лодки. Мимо них проплывала обрамленная пальмами береговая полоса.

— Эй, вон там мой дом! — внезапно закричала Криста. — Вон тот, розовый, немного отодвинут в дюны.

— Твоя собственность?

— Я унаследовала его. — Криста улыбнулась, произнеся эти слова. В наследство она получила закладные бумаги на сто процентов и пачку счетов за ремонт. Но это тогда. А теперь ветхий пляжный дом, красиво отремонтированный и в прекрасном состоянии, стоил пять миллионов с лишним.

— Ты живешь там?

— Не часто. Обычно я сдаю его. Этим летом там тоже живут. Вообще-то, я жила в Нью-Йорке. Лишь недавно перебралась в Майами.

— Майами?

Роб родился в округе Палм-Бич. Уроженцы Палм-Бич, кто обладал острым зрением, могли разглядеть маленькую точку города к югу. Какой-то частью своей души Криста поняла его недоумение и постаралась объяснить.

— Нью-Йорк в наши дни — это район бедствия. Все говорят о поисках выхода, о качестве жизни и тому подобном, и они правы. Когда Нью-Йорк был центром вселенной, как в начале президентства Рейгана, ты мирился, с лотошниками, духотой, налогами и прочей дрянью, потому что все там было бойким и оживленным. Мир моды пульсировал, а это означало, что требовались фотографы и девушки. Теперь все рассыпается, как в семьдесят четвертом. Тогда все удалось спасти путем дерегуляции биржевых операций и бума на Уолл-стрит. Сейчас этого уж точно в ближайшее время не произойдет, а все парни наподобие Трумпа выставляют бабушек, которых у них нет, совладелицами завышенной в цене недвижимости и наносят этим адский ущерб. Для города настали суровые времена. Бизнес переселяется на запад, юг, за океан. Флорида проявляет массу здравого смысла. Низкие налоги, шикарная погода — и вот уже Майами начинает функционировать, как центр моделей. На Саут-Бич уже и шагу нельзя шагнуть — одни фотографы да жители Нью-Йорка. Журналы могут присылать сюда своих людей самолетами за пару часов, и все художественные редакторы стремятся выбраться из Манхеттена и подцепить солнечный загар, который не сравнишь с наложенным на лицо гримом и легкими, полными двуокиси серы.

— Я могу понять, почему тебе захотелось уехать из Нью-Йорка и что модный бизнес при здешней погоде и прочих условиях может процветать, но… Я не знаю… Майами все-таки иностранный город. Дело даже не в том, что там шестьдесят процентов испанского населения, но возникает чувство, что он на самом деле принадлежит к совсем другому миру.

— Ну что ж, Роб. Вот и замечательно, что там все по-другому. Пару вечеров назад я побывала в Бейсайд, ужинала в ресторане, который в точности копирует один из ресторанов в Севилье. Все буквально пульсировало, просто бесподобно. Ночная жизнь великолепна — ламбада, энергия, жара… Я хочу сказать, что в Нью-Йорке ребята просто барахтаются в вакууме, отчаявшись до шокового состояния; и все-таки каждый слишком изнурен, чтобы быть шокированным. За Майами будущее, уверяю тебя, и я не ошибаюсь.

Роб засмеялся. Девушки, которых он знал, не могли говорить подобным образом. Провинциалки из маленького городка. Криста определенно грандиозна. Черт побери, она даже успела сняться в одном фильме.

— В твоих устах это звучит очень даже интересно.

— Это и в самом деле интересно. Восхитительный город. И надо же так случиться, что Лайза Родригес живет здесь. Я говорила тебе, что она согласилась работать в моем агентстве? — Роб кивнул, и Криста улыбнулась, поймав себя на мысли, что считает это самым главным.

Лайза Родригес выросла в Майами и теперь, как часто делают королевы-победительницы, вернулась в свой родной город. Это был удачный ход, потому что визуальное очарование Родригес было чисто испанским. Он нее веяло жаром жасминных ночей. Когда она выгибала свою грациозную спину, ты словно слышал заунывный мотив фламенко, чувствовал ритмы стаккато выбивающих чечетку ног, когда она проходила по сцене, словно внимал треску zapateados, когда она наклонялась вперед, приветствуя зрителей. Да, переезд Кристы в Майами был разумным во многих отношениях, но основную роль здесь играла Лайза Родригес.

— Как она выглядит?

— По-разному. Ты полюбишь ее. Ни один мужчина не может остаться равнодушным.

— Как все странно. Работать моделью, потом бросить эту профессию, да еще расхваливать модели, которые почти так же красивы, как и ты.

Криста улыбнулась, услышав комплимент. Он не соответствовал истине, но слышать было сладко. Красота Лайзы сверкала, словно острие ножа. У нее же красота была нежной, как у пятилетней девочки. Она взглянула на него. Снова щеки его порозовели. На этот раз смущение вызвал собственный комплимент. Роб казался деликатным и застенчивым и совсем не умел флиртовать. Действительно, он принадлежал к такому сорту парней, которых притягивали крутые девушки, вроде Кристы. Это был бимбо[10], вообразивший себя мачо.

— Тут никакой загадки нет, — сказала Криста, отвечая на его слова. — Модели на миллион миль далеки от королев красоты. Они прекрасно ладят друг с другом. Мне нравятся женщины. Честное слово, мне они нравятся больше, чем мужчины… — Она помолчала. — Чаще всего, — добавила потом.

— Как получилось, что ты не вышла замуж? Ведь множество парней, должно быть, просили тебя об этом. — Его голос звучал серьезно. А тон говорил, что это действительно поразило его.

— Однажды я была помолвлена. — Она прикусила губу. О, нет. Не это. Однако туман уже сгущался перед глазами. Проклятье. Время должно было позаботиться об этих чувствах. Не смогло. Десять лет, а будто вчера. Она могла ощущать, как его губы касаются ее, как его пальцы сжимают ее руку. Могла слышать рев мотора, вдыхать едкий запах горючего, ей чудился рев возбужденной толпы. Вспоминалось, какой восторг она испытала, как боялась за него, как гордилась, когда глядела с восхищенным ужасом, а он проносился мимо на своем обожаемом автомобиле Джейми Хантингдон собирался стать ее мужем. Кольцо, которое она до сих пор носила на пальце, осталось живым свидетелем его намерений. Она собиралась быть его графиней, и всю жизнь она бы любила его, рожая ему наследников и управляя его владениями в старой стране, бледной, тропической имитацией которой был Палм-Бич. Визг тормозов, катящиеся колеса и гром от удара разрушили ее счастье и стерли будущее… Ее желудок забился в судорогах, как бился в те минуты, когда, на глазах у нее, черный, едкий дым и яркое, желтое пламя сожгли человека, которого она боготворила. Да, ей до сих пор становилось плохо при мысли об этом, и так будет всегда. И никогда не будет другого такого, чтобы заполнить зияющую пустоту. Не найдется никого такой величины. Многие пытались. Выбрать не удалось никого. В каждом чего-то недоставало.

— Что-то случилось?

— Он погиб. Несчастный случай. Он ездил на «Формуле один». — Она старалась говорить спокойно. Однако ее голос напрягся до предела.

— Он был каким-то особенным?

— Его было просто и легко любить. — Слеза выкатилась из глаза, она потрясла головой и отдала ее ветру, отвернувшись поскорее, чтобы Роб не заметил ее слабость.

Просто любить. Какая чудовищная недооценка.

Он был восторгом, радостью, единственным человеком в Божьем мире, с которым она могла расслабиться. Джейми никогда не тревожился ни о чем, никогда никого не критиковал, никогда не впадал в пессимизм. Жизнь с ним казалась улыбкой, бесконечной песочницей наслаждения, каждый новый день казался еще более замечательным и прекрасным, чем вчерашний. Потом, в черном дыму, музыка умерла. Боже, как ей не хватало его. Она тосковала по нему, все ее тело ныло от жажды, которую она никогда больше не сможет утолить, и порой ей хотелось, чтобы ее жизнь закончилась тоже, чтобы она смогла быть с ним, нежиться любовью на каком-нибудь райском лугу.

Рука Роба легла на ее плечо. Его пальцы сжались, стараясь подбодрить ее.

— Ему хорошо у Господа, — сказал он.

Она слабо улыбнулась сквозь туман, поворачиваясь к нему.

— Да. Бог это по твоей ведь части? Я думаю, ему захотелось, чтобы он был у него под боком… а мои родители и сестра… что за жадина…

Ее голос пресекся на горькой ноте.

Роб ничего не ответил. Он и раньше над этим думал. Простые головы никогда не смогут постичь Божественного промысла. Без веры ничего не имеет смысла. А с ней все обретает смысл. И бесполезно объяснять эту тому, кто не постиг сам. Вот в чем проблема. А ему хотелось поговорить с Кристой, по-настоящему поговорить с ней, ведь она совершенно не походила на остальных. Столько женщин видели в нем мужской эквивалент бимбо. Они полагали, что его религиозность была такой же милой деталью, как и его развитый торс и простодушная улыбка. Они обращались с ним покровительственно, слушали вполуха, потому что были слишком заняты своей похотью, они смотрели на него и представляли, как он будет грешить. О'кей, все это не казалось ему таким уж страшным. Он привык к этому. Это приносило ему работу, хотя и изматывало. Но ему удавалось справляться и с собой, и с ними. А теперь он встретил женщину, к которой действительно мог испытывать уважение, и ему захотелось более ловко обращаться со словами, чтоб такая глубокая вера в Бога не звучала столь глубокой немотой. Ведь сам он не был глупым и немым. Он был умен, интересовался разными вещами, а в Атлантическом колледже получал высокие баллы. И все-таки ему было двадцать, и он прожил всю свою жизнь во Флориде, а Криста на восемь или девять лет старше и прожила восемь или девять жизней, если их измерять полученным опытом.

— Это вопрос веры… — произнес он наконец, болезненно сознавая неадекватность своего комментария.

Однако Криста верила только себе и в себя. Несчастье существовало не для энергичных. Ностальгия грязное слово, а жалость к себе просто брань, которой она избегала. Все, что нужно было сделать — это стать хозяйкой своей жизни. Если ты достаточно занята, то у тебя не остается времени на то, чтобы чувствовать себя несчастной. На несчастье нет времени. Таков ее лозунг и, как ни странно, ее мотивация. Она думала об этом так часто, что, несомненно захотела бы обсудить этот вопрос с психиатром, если бы не родилась в семье, принадлежавшей к верхним слоям общества, где психоанализ считали праздным развлечением. Основная проблема ее детских лет состояла в том, как сделать, чтобы ее заметили родители, которые уделяли ей не очень-то много внимания. Все остальное бледнело по сравнению с важностью этой потребности. Чем сильней она старалась приблизиться к отцу с матерью, тем дальше становились они. Их поражало это стремление, пугали прикосновения, они нервничали, если эмоции проявлялись в присутствии посторонних. Смеялись они мало, а фыркали очень много, и цинизм казался их религией, а пессимизм лейтмотивом их жизни. «Ничего хорошего не получится», — вот их позиция, и лучшее, на что можно было надеяться в жизни, так это то, чтобы страховое агентство позаботилось о приличных похоронах. Дети были для них тем, что должно ходить в школу, в которую ходили они, и вступать в те же клубы, которые они считали своими. Они женили их на детях своих друзей, а к концу жизни на кладбище возле церкви сажались анютины глазки, у той церкви где регистрировались их рождение и смерть. Между этими событиями они существовали, говорили и делали вещи, которые говорили и делали их клановые попутчики, и, пока все держали чувства под суровым контролем, не происходило ничего такого, что показалось бы им неправильным.

На подобных родителей можно было реагировать только двумя путями. Ты либо отталкиваешь их, либо присоединяешься к ним. Криста никогда не могла до конца объяснить себе, почему выбрала первое. Это стало выбором всей ее жизни, и любопытно само по себе, что для того пути, которым она пошла, не имело никакого значения то обстоятельство, что их, насмешливых зрителей, давно уже не было рядом. Игра Кристы состояла в том, чтобы ставить себе цели и добиваться их, преуспевать в любом деле. Поразить эмоционально слепых — главные ее амбиции. В осмотрительном мире ее родителей, где царила спокойная недооценка всего, она решила стать помехой, назойливой и бесцеремонной. Чего не делали дети серьезных и уважаемых людей? Не становились моделями. Верно! Никаких проблем! Она стала самой преуспевающей в мире моделью. А что патриции из верхнего эшелона считают безнадежно вульгарным? Мир рукопашного сражения, где правит лозунг «человек человеку волк». Превосходно. Модельное агентство, которое она основала, заставит «Форда» выглядеть букашкой. Праздность и вялость своего класса она заменит энергией, пессимизм оптимизмом, а открытость и активность противопоставит привычному, хроническому запору социальных контактов ее родителей. Она не стала бы делать этого, если бы родители не проявляли к ней так мало интереса. Ошеломить, рассердить их, разочаровать стало ее единственной задачей, однако сколько бы она ни старалась, единственной их реакцией оказывалась апатия. Все время родители пестовали своих собак, устраивали приемы и смотрели на нее с той долей любви и интереса, которая оставалась у них после созерцания громадного фикусового дерева, такой достойной достопримечательности на въезде к их дому.

Черт побери! Они были теперь там, на небесах, и смотрели на нее. И все-таки ей нужно устроить еще какой-нибудь фокус. Еще не поздно. И никогда не будет поздно. И снова она позволила себе подумать про Джейми. Ее жизнь едва не изменилась благодаря ему. Если бы он остался в живых и любил ее, то старые призраки и демоны, возможно, умчались бы прочь и больше не преследовали ее. Но ничего подобного не произошло. Он погиб, погибли и ее родители с сестрой, однако они продолжали жить, чтобы мучить и терзать и каким-то жутковатым образом подгонять ее, побуждать к действиям. И тут она горько рассмеялась, дивясь на глупость жизни и на неотвратимость ее предначертаний, принуждая себя вернуться к действительности. Они уже почти подплыли к рифу, собираясь здесь понырять. Пора было начинать приготовления.

— Вот мы и на месте, — сказала Криста, меняя тему и отводя дроссель назад. — Мы встанем на якорь в сотне футов севернее от той «Тиары».

Криста маневрировала лодкой, высунувшись за борт и глядя в прозрачную воду. Затем заглушила мотор и бросила за борт якорь.

Усилие, когда пришлось влезать в гидрокостюм на девяностоградусной жаре, послужило для нее тем отвлекающим моментом, в котором она нуждалась. Больше она не оглядывалась назад, а смотрела вперед. Там ее ожидало удовольствие, и замечательно, что рядом с ней находился такой испытанный аквалангист, как Роб.

Он проверил ее снаряжение.

— О'кей, Криста, — сказал он, беря контроль. — Мы проделаем тридцатиминутное погружение на глубину шестидесяти футов либо на такую глубину, где давление составит пятьсот фунтов на квадратный дюйм. Не забывай делать трехминутную профилактическую остановку через каждые пятнадцать футов во время подъема. Какое самое важное правило для аквалангиста?

Криста улыбнулась, внезапно обрадовавшись, что оказалась в роли подопечной.

— Дышать нормально в любой ситуации и никогда не задерживать дыхание под водой, — проговорила она с интонацией школьницы.

— Верно, — серьезно сказал Роб. — И запомни, что мы делаем действительно медленный подъем, чтобы не повредить легкие.

— Слушаю, сэр, — откликнулась Криста с шутливым подобострастием.

— Я поплыву вниз и проверю, зацепился ли якорь. Держись близко от меня.

Роб сел на борт «Китобоя». Криста проделала то же самое.

— Спуск. Спуск. Спуск, — проговорил Роб, и они опрокинулись спиной в воду и ушли вниз.


Криста старательно работала ногами, уходя вниз головой на глубину. Секунду до этого она еще нервничала. Ведь это было ее первое погружение за целую вечность, однако теперь, окутанная теплым океаном, она уже чувствовала себя как дома. Слева от нее Роб плавно устремлялся к якорю, чтобы удостовериться, что тот прочно держится за грунт. Благодаря Робу она ощущала себя в безопасности. Он такой серьезный, такой надежный — настоящий образцовый ребенок, вероятно, привыкший присматривать за своими родителями, которые собирались навсегда оставаться детьми шестидесятых. Она улыбнулась под маской. Роб действительно привлекателен. Однако все же слишком прямолинеен, слишком одномерен и, черт побери, слишком юн.

Она огляделась. В ее распоряжении было полчаса, и ей хотелось провести каждую минуту под водой интересно. Как и обычно, ее восхитила красота рифа. Если до этого она шутила насчет жестокости Бога, то теперь в его существовании невозможно было усомниться. Все вокруг нее свидетельствовало о Творце. Такая красота просто не могла быть случайной. Для нее обязательно потребовался Дизайнер и Архитектор, который мог творить лишь совершенные вещи. Краски вливались в ее сознание, множились благодаря безмолвному, медленному движению на глубине. Криста равномерно дышала, выпуская тучку ярких пузырьков, и вскоре мирно добралась до дна.

Ее глаз наткнулся на раковину, угнездившуюся на куске коралла и, словно щетиной, обросшую морским папортником. Она потянулась к ней. И тут же почувствовала на своей руке другую руку. Роб схватил ее за локоть, потряс головой и указал на раковину сжатым кулаком — универсальный сигнал опасности у аквалангистов. Криста озабоченно поглядела на раковину и вокруг нее. Чего она не заметила? Может, поблизости притаился электрический угорь? Или замаскировавшаяся рыба-скорпион? Жало, прикрытое песком, которое от испуга может стать опасным? Она развела руками. «Какая опасность?» — вопрошал ее жест. Роб протянул руку к маленькой дощечке, висевшей у него на шее, нацарапал что-то на ней и показал Кристе.

— Ядовитая раковина, — гласило послание.

Ну, конечно. Криста совсем забыла, что раковины могут быть ядовитыми. Она благодарно улыбнулась и показала Робу жестом, что все поняла — ее большой и указательный пальцы соединились вместе, образовав ноль. Затем она поплыла прочь от него в левую сторону. Все-таки замечательно иметь телохранителя — он уже спас ее от болезненного ожога, и все же ей хотелось продемонстрировать некоторую независимость. Это был рефлекторный поступок. Она любила быть лидером.

И почти тут же ее взгляд заметил судорожные движения. В двадцати футах, по ту сторону гребня, который она только что миновала, разворачивалась экстраординарная сцена. Ныряльщик без гидрокостюма, забравшись слишком глубоко — на шестьдесят футов — боролся с чем-то, что застряло в коралле. Пока Криста наблюдала эту сцену, он внезапно потерял опору и упал назад. Она увидела, как его плечо скользнуло по выступу острого как бритва коралла. Кровавое облачко рассеялось вокруг — тонкая, красная пленка в чистой, голубой воде. В ту же секунду изо рта раненого ныряльщика вырвались пузырьки. По их количеству было очевидно, что он потерял весь свой запас драгоценного воздуха. Человек явно оказался в опасности. Он был ранен. Воздух у него кончился, а поверхность находилась в шестидесяти футах. Ноги Кристы заработали. Она рванулась к нему, на ходу нащупывая запасной распределитель воздуха в левом кармане гидрокостюма. Она решилась на опасную игру — предложить воздух тонущему мужчине, стать для незнакомца спасительницей, и молила Бога, чтобы тонущий не запаниковал. Времени дожидаться Роба не было. Впрочем, он не мог сильно отстать от нее. Роб действует по инструкции, а та гласит, что аквалангисты должны плыть поблизости друг от друга.

Она находилась в двух футах от одинокого пловца. Но тот пока ее не видел. Замкнутый в своем собственном, приватном мире отчаяния, он и понятия не имел, что помощь рядом. Она видела рваную рану, прошедшую через его плечо, видела, что его нога, вероятно, застряла в расщелине. Она не могла слышать лишь сигналов тревоги, звучащих в его мозгу. В этот момент он обернулся к ней, и она встретилась взглядом с карими глазами за стеклом его маски. Она взяла мундштук «краба» и протянула к левой руке мужчины свою правую, подтягивая его к себе. Если он не был полнейшим непрофессионалом, то должен был знать, что надо делать. Он и сделал. Его глаза расширились. Он нажал большим пальцем на кнопку «очистка», чтобы выбросить воду из мундштука, и торопливо сунул его в рот. Несколько долгих секунд он жадно вдыхал воздух.

Пока он это делал, Криста пыталась осмыслить, что же произошло. Желтый баллон крепко застрял в коралловой расщелине у его ног. Какого черта он оказался там? Почему, какими судьбами пловец решил его снять на дне океана? И как получилось, что он ухитрился засунуть его так глубоко, да еще перевернутым, в трещину коралла? Где его напарник? Не мог же он, разумеется, быть таким глупцом, чтобы нырять в одиночку. Она вспомнила, что наверху стоит «Тиара». Единственное там судно, и на нем вроде бы вывешен вымпел, говорящий о том, что аквалангист под водой. Она смутно припомнила, что там кто-то стоял на борту, когда она и Роб начинали свое погружение. Она впилась глазами в человека, которого спасла, пытаясь найти ответ в затененном маской лице. Было трудно разглядеть, что он из себя представляет. Его волосы струились в воде, а носовая часть маски скрывала почти всю верхнюю половину лица, в то время как дыхательная трубка искажала остальное. Однако глаза его были видны хорошо. Они уставились на нее. В них не замечалось страха. Они сверкали сквозь толщу воды так, как могут сверкать сердитые глаза. С некоторым шоком удивления Криста осознала, что они сигналят раздражение. Благодарность, облегчение, покорность, извинение — все это было бы подходящими эмоциями. Злость была как неожиданна, так и неприемлема. Быть может, Криста просто не поняла? Она сделала пальцами знак «Ты о'кей?» Он не ответил. Вместо этого он сделал еще один глубокий вдох и наклонился, высвобождая ногу из трещины в коралле.

Теперь настала очередь Кристы рассердиться. Будь проклят этот идиот и его тупое невежество. Помогать задыхающемуся незнакомцу — дело рискованное. Порой люди в такой ситуации бывают так напуганы, что начинают драться за твой воздух и не хотят отдавать его. А кроме всего прочего он тратил ее драгоценное подводное время. В два счета она может отстегнуть свою дыхательную трубку и предоставить ему добираться до поверхности на свой страх и риск. Волоча за собой кровяное облако, он рискует стать приманкой для акул. Может, тогда зубы рыбы-молота, глубоко вонзившись в его маленькие, тугие ягодицы, преподадут этой заднице пару уроков хороших манер, техники безопасности и общения. Однако, Криста чувствовала и другое. Глаза, которые впились в ее собственные, были глазами, требующими внимания. Они были свирепыми и бешеными, измученными и жаждущими, терзающими… и истерзанными. Интенсивность их выражения светилась через стекло маски, а черные волосы Медузы, свободно парившие в океане, подчеркивали энергию, что исходила от него. На одну краткую секунду Криста Кенвуд обнаружила, что нарушила кардинальное правило спортсмена аквалангиста.

Она затаила дыхание под водой.

Это случилось как раз в тот момент, когда подплыл Роб. Следуя в тридцати футах позади Кристы, он видел всю сцену. Опытный аквалангист, он сразу все понял. Парень, попавший в беду — новичок, мачо, ныряющий в одиночку. Почти наверняка он намеренно сбросил в воду свой дыхательный аппарат, а затем нырнул за ним, чтобы надеть его внизу. Робу доводилось видеть, как другие «ковбои» проделывали такую же глупость. Роб нечасто испытывал злость, однако поведение незнакомца действительно поставило Кристу под удар. И это было непростительно. Теперь парень дышал. Он в безопасности, однако царапина от коралла едва ли казалась достаточным наказанием за его безрассудное поведение. Подплыв к ним, Роб нацарапал на доске.

— У тебя все нормально? — написал он в качестве формальной прелюдии к тому фейерверку, который должен был последовать.

Незнакомец взглянул на доску и кивнул один раз.

— Где твой напарник? — написал Роб и передал грифель ныряльщику.

Тот соизволил взять его.

Он писал медленно, прекрасным, округлым почерком, представлявшим разительный контраст с неопрятными каракулями Роба.

— Я не связываю себя напарниками, — гласил его ответ.

Криста прочла это через плечо Роба. Ей с трудом верилось в заносчивость незнакомца. Она схватила грифель.

— А тебе знакомо слово «спасибо»? Его говорят обычно, если кто-то спас твою жизнь, — написала она сердито.

Он вырвал у нее грифель.

— Ты не спасла мою жизнь.

Он резко сунул ей грифель, меча молнии глазами.

— Ты что, такой большой дурак? — не сдавалась Криста.

Что-то щелкнуло внутри Питера Стайна. В течение последних двадцати лет в его жизни бывали порой ужасные моменты, но подобного он не мог и вспомнить. Всю свою жизнь он знал один факт, и этот факт проволакивал его через тяжелые времена и саботировал все хорошие. Питер Стайн знал, что он блестящий человек. Не просто умный. Не просто талантливый. Он гениальный. Так сказал «Пулитцер». Это подтверждали хором критики. Читатели, миллионы читателей подхватывали припев. Во время публичных выступлений толпы кричали об этом. И вот сейчас, на дне океана, женщина с телом, более красивым, чем у русалки Даррил Ханна, спрашивает его, не дурак ли он.

Он в ужасе уставился на грифельную надпись. Потом поднял глаза на свою спасительницу в гидрокостюме. Она глядела на него. Ждала от него ответа. То, что она хотела от него, были слова. Но он не мог отыскать слов. Они затерялись где-то в сумятице, возникшей в его блестящем мозгу. Это было дистилляцией ужаса за все годы, но в чем-то и похуже, потому что из всех людей эта девушка имела право так писать. Внутри него бурлила паника, сильней, чем в тот момент, когда он подумал, что умирает. На дне океана звезда американской литературы испытал творческую импотенцию.

И вот, наконец, он почувствовал благодатное движение в своих пальцах. Это не было литературой, за которую дают Нобелевскую премию. И едва ли материал, достойный «Пулитцера». Только самый фанатичный приверженец минимализма мог бы усмотреть в этом «большую литературу». Однако Питер Стайн испытал адское облегчение, когда смог нацарапать:

— Спасибо.

И теперь в его сознании осталось только одно слово. Бежать. Он согнул оба колена и оттолкнулся от дна, словно прыгнул на луну. На языке подводников это известно, как подъем в чрезвычайной ситуации, и Питер Стайн вспомнил, что нужно сделать странную вещь, которую требовала инструкция по подводному спорту. Когда ты поднимался на поверхность, давление воды уменьшалось, и воздух в твоих легких расширялся. И если не избавиться при подъеме от воздуха, ты рискуешь подняться с разорванными легкими. Выход состоял в выдохе во время подъема, а начинающих заставляли громко кричать под водой, чтобы их инструкторы могли слышать, что они выполняют этот маневр безопасности. И это совершенно подходило к его настроению.

Когда он стрелой помчался наверх, Криста совершенно отчетливо услышала необычайный шум, который он издал.

Наконец, Питер Стайн нашел превосходное выражение для своего унизительного испытания.

— Аааааааааааааа, — завизжал он.

Криста наблюдала, как он удаляется, ошарашенная интенсивностью их краткой встречи.

Роб яростно царапал на доске.

«Что за задница!»

— Ммммммммм, — промычала Криста, кивая головой. Однако, как ни странно, в душе она не могла согласиться с этим. И действительно, ее сердце вело себя необычно. Оно учащенно колотилось. Оно прыгало по всей грудной клетке. Поглядев вниз на доску, она не стала читать нелестный диагноз Роба по поводу характера незнакомца. Вместо этого она сконцентрировала свое внимание на единственном слове — «спасибо», том самом, которое ему было так трудно написать. Она уже позабыла про его безответственное поведение. Ей помнились лишь обжигающий огонь его глаз, его раненое плечо, отчаяние его торопливого бегства. Кто это был? Кем он мог быть? Из какого-такого персонального ада собрал он свой прощальный вопль обреченного? Ей хотелось знать. Но она никогда этого не узнает. Он останется человеком, попавшим на дне океана в беду. Она спасла его. Она никогда больше его не увидит.

7

— Пышка, я не хочу быть грубой… и обычно нет ничего, чем бы я наслаждалась сильнее… но черт возьми, где же Брюс? Я плачу ему пятьдесят больших кусков. За такие баксы я не хочу, чтобы мне всучили какой-то хлам.

Пышке Келлог не понравилось, что ее назвали хламом, однако она изобразила кислую улыбку и постаралась сделать вид, что ей это безразлично.

— О, он появится позже, Мери. Без паники. Ты ведь знаешь Брюса. В конце концов все оказывается на своих местах. Он любит наращивать уровень беспокойства. Это способствует тому, чтобы церемония получилась еще удачней.

Губа у Мери Макгрегор Уитни скривилась. Она оглядела уставленную цветами террасу, словно ожидая увидеть стоящий где-то среди них гроб.

— Пышка, давай объяснимся начистоту. Я не паникую. Я вообще никогда не паникую, дорогая моя. И мне вообще насрать на весь прием. Все мои приемы бывают сущим бедствием. Я их устраиваю, чтобы сквитаться со своими «друзьями». Что меня действительно заботит, моя сладкая, это цена денег. Я заплатила за задницу Брюса Сатка и теперь хочу видеть, как его малиновые, тугие ягодицы маячат передо мной, о'кей?

Она засмеялась, чтобы подчеркнуть, что не шутит.

— Я приволоку его, — сказала Пышка. Она мысленно выругалась. Боже, как ей не нравилось быть бедной родственницей. Зарабатывать на хлеб насущный таким унизительным способом.

Она схватила сотовый телефон, словно это была какая-то гадость, принесенная кошкой. Он упрощал жизнь, но совершенно не подходил к стилю Палм-Бич — вместе с факсами, «Феррари» и блудом.

Рука Мэри Уитни метнулась, чтобы опередить ее.

— Позже, Пышка. Прежде всего я хочу осмотреть район бедствия. И еще хочу увидеть план, как рассаживать гостей. Это всегда забавно. Ты не забудешь посадить Патриджей рядом с теми кузинами Филлипс, чей сын бросил их дочь ради танцовщицы зальзы из Майами? У них найдется о чем потолковать во время ламбады.

Она расхохоталась горловым смехом, отбросив назад свою длинную шею и предоставив строгой геометрии своей стрижки в стиле шестидесятых взлететь в воздух при порыве бриза с океана. Она чувствовала себя хорошо. Бизнес бурлил, а бизнес задавал ритм ее сердцебиению. Лучшие результаты квартала прибыли в это утро от бухгалтеров из Нью-Йорка. Предприятия Уитни на тридцать процентов опережали показатели прошлого года, несмотря на общий спад экономики. Если такой процент продержится год, то на торгах она получит лишний миллиард баксов. А если оценивать все ее дело по среднегодовому приросту, помноженному на десять, это значит, что ее дело стоит десять миллиардов долларов. Хотя она вряд ли когда-либо вознамерится прибегнуть к торгам. Уитни никогда не продавали вещи, составляющие их собственность. Это считалось верхом безвкусицы.

— Ну, а что там за история с розами?

— Сто двадцать длинноствольных роз для каждого стола на восемь персон. Пятьдесят столов. То есть приблизительно семь тысяч с запасными. Они прилетят в Уэст-Палм из Нью-Йорка завтра после полудня в ледяном отсеке. Бутоны раскроются во время приема.

— А на следующий день они отправятся в контейнер для мусора, — резюмировала Мери Уитни. Пышка могла поклясться, что в ее голосе прозвучало наслаждение от грандиозности расходов. И не первый раз она с изумлением подумала, какая странная и жутковатая мутация в генах Уитни позволяла ей наслаждаться выбрасыванием на ветер десяти тысяч баксов на кроваво-алые розы. Это так напоминало нуворишей. Она подавила дрожь отвращения. Если лилии, орхидеи и гардении включить в этот счет, то денег, потраченных на цветы для этого единственного вечера, хватило бы на то, чтобы ее брат закончил колледж — если бы этот паршивец имел энергию или склонность туда пойти.

Мери Уитни прошлась по диагонали террасы к балкону с колоннами. Она высунулась за перила — худые локти оперлись о выцветший камень — и поглядела на океан. Он был плоским, его цвет напоминал аквамарин Карибского моря. Внизу, на траве, мужчины драпировали тканью черные металлические каркасы: «Ночной клуб» на берегу приобретал очертания. Она глядела то вправо, то влево, зондируя безупречные десять акров своих владений на океанском берегу, старый мизнеровский дом, величественно восседавший на клочке земли стоимостью в мультимиллион долларов. Она вздохнула. Деньги не могли купить ей счастье, но уж точно позволяли распространять вокруг немного несчастья. Она повернулась к Пышке.

— Придет хоть кто-нибудь мало-мальски занятный? — спросила она с раздражением.

— Я полагаю, что ты хочешь сказать «знаменитый»? — уточнила Пышка с саркастической улыбкой. Как социально равной Уитни, хотя и уступающей по богатству, ей позволялось делать подобные вылазки против плутократии.

— Не преувеличивай их славу, дорогая. Это просто еще один из способов набирать очки. Славу нужно заработать при помощи одной маленькой штучки, именуемой талантом. Разумеется, я представляю себе, что тут, на земле трастовых фондов, это очень неприличное слово.

Пышка рассмеялась, довольная тем, что ей предоставилась возможность царапнуть поверхность шкуры Уитни.

— Ну, если не считать нью-йоркских «блестящих» персон, которые не покидают тебя, я боюсь, что список окажется довольно скуден на «домашние имена», если ты не включишь сюда потомков тех героев, которые ввели в нашу жизнь такие понятия, как «листерин», «клинекс» и «корнфлекс». Теперь, кто же забавный? Боже, найдется ли хотя один? О, я едва не забыла. Ты помнишь Кристу Кенвуд? Она сейчас здесь с одним жутковатым фотографом, на съемках. Я встретила ее на пляже и пригласила. Надеюсь, что я не ошиблась. Она занятна, а также знаменита, а ты ведь предоставила мне карт-бланш в отношении уроженцев Палм-Бич. Она одна из них.

— Я знаю Кристу Кенвуд, — фыркнула Мери Уитни. — Она живет в реальном мире, Пышка. Она могла бы ходить с нами в дневную школу, но смылась, дорогая. Она сбежала, как и я. Она задавала тон в компании. Она звезда и лапочка. — Мери остановилась. — А ты помнишь ее желтые штаны? — сказала она наконец.

— Данфорт Райтсман распространялся насчет них на пляже. Забавно, что остается в памяти.

— Я слышала, что она оставила профессию модели и открыла агентство, — произнесла Мери задумчиво.

— Что за эксцентричную вещь она пытается сделать. Я думаю, те желтые штаны уже тогда пытались нам что-то о ней сообщить, — усмехнулась Пышка.

— Я слышала, что агентство в Майами. Здесь, в Саут-Бич, становится горячо. Весьма освежающая идея. Хорошо. Я рада, что она придет. Оживит вечер для гетеросексуалов… если таковые остались. Посади ее за мой стол.

— Я уже так и сделала.

— А кто сидит рядом с ней? Это должен быть кто-нибудь, кто был бы безнадежно в нее влюблен и в результате разрушил свою жизнь… ты знаешь, развод, мешкотный судебный процесс, самоубийства.

Мери Уитни с восторгом захохотала при этой мысли.

— Действительно, — проговорила медленно Пышка. — Я решила, что может оказаться забавным, если мы посадим ее рядом с Питером Стайном.

8

— Я встану за штурвал.

Лайза Родригес шагнула вперед и взялась за штурвал лодки. Мальчик, которого она сменила, прижался к сиденью, чтобы дать ей место.

— О'кей, прекрасно, Лайза, — пробормотал он, делая вид, что это он разрешил ей управлять. Он жестко сглотнул. Среди шелковистых волос на его груди болтался на цепочке золотой крест.

— Где тут штука, регулирующая скорость? — рявкнула Лайза. Она обернулась и сурово уставилась на него.

На какой-то миг он онемел. Взгляд Родригес отнял у него все мужество. Это было чересчур. Она сама была тоже слишком избыточна. Один ее зад мог превращать людей в рабов. Он покоился на стройных ляжках орехового цвета, венец славы, завершающий ее длинные, сочные ноги, а ее обнаженные ягодицы отделялись друг от друга карандашной линией самого удачливого материла в мире.

— Где? — прогавкала Лайза. Она махнула властной рукой над пультом управления.

— Рычаги с золочеными головками, — пробормотал невнятно Хосе де Портал де Арагон. В его желудке царил вакуум. Дело было не просто в красоте Родригес. Тут примешивался еще и страх, что она что-нибудь сделает с его драгоценной лодкой.

Так оно и случилось.

Ее правая рука метнулась вперед и вдавилась в четыре акселератора.

Рев спаренных «Меркруизеров-450» совпал с сильным рывком вперед. Лайзу отшвырнуло назад к белой коже водительского кресла, ее туловище удачно попало на мягкую обшивку. Хосе, однако, повезло меньше. В утыканном скобами кокпите моторного катера он находился на ничейной территории между сиденьями водителя и пассажира. И его выбросило оттуда. Он полетел спиной, словно парфянская стрела, потерял равновесие и рухнул грудой извивающейся плоти на корму, на площадку для принятия воздушных ванн.

— Черт! — провыл он.

— Держись! — завизжала Лайза среди воющего ветра. Она знала, что слишком опоздала со своим предостережением, однако ее это не беспокоило. Она находилась на вершине своей красоты и славы, беспокойство было уделом других людей.

Она ощущала пульсацию двигателей под подошвами. Волны шока ползли вверх по ее ногам и удовлетворенно закруглялись вокруг гладких контуров ее зада. Вибрации сами обертывались вокруг нее, бежали кверху по внутренней стороне ее ляжек, собирались возле внезапно пробудившейся сердцевины. Широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие, она балансировала на вздымавшейся палубе.

На корме своей полумиллионной «Сигареты» поднялся Хосе. Он был более умудренным, чем большинство парней двадцати одного года, но сейчас понимал, что потерял почву под ногами. Лайза Родригес была на два года его моложе, однако по тому, особому счету, она могла сойти за древнюю старуху. Он беспомощно оглядывался по сторонам, а океан проносился мимо. Катер делал шестьдесят миль в час. Слава Богу, океан возле Майами был спокойным. Если неопытный водитель на такой скорости ударится о волну, прощание будет коротким.

— Осторожней! — прокричал он сквозь бурю.

— Осторожней… все дерьмо! — закричала Лайза в ответ. Чтобы подчеркнуть свои слова, она выжала «скоростные штуки» вперед, до отказа. «Крути педали на свалку», — пробормотала она себе под нос.

«Сигарета» повиновалась. Двигатели ревели на максимальных оборотах. Спидометр зашкаливало за семьдесят.

Хосе приполз в кокпит. Такая вот поездка, вроде этой, доведет до ручки три из четырех двигателей его превосходно отрегулированной лодки. Если катер ухитрится не опрокинуться и не врезаться во что-нибудь, один только счет от механика может достичь двадцати тысяч баксов. И все же, несмотря на опасность и грозивший финансовый крах, он не чувствовал себя несчастным. Вместо этого он ощущал свет, чудесный, возвышенный… потому что, разумеется, был влюблен.

Он отстегнул ремень безопасности на кресле пассажира и вполз на сиденье, с облегчением ухватившись за поручни. В полумиле справа берег превратился в расплывчатое пятно. Они мчались мимо Бол Харбор, и теперь небоскребы Майами-Бич валились набок, словно кегли. На такой скорости ланч в Лос Ранчосе на Бейсайд казался нереальным. Дальше за ним был Ки-Ларго. Хосе подумал, не направиться ли им туда, и бросил украдкой взгляд на амазонку, которая так смело распоряжалась их жизнями. Это было бессмысленно. Так сказал ветер. Это же сделал и доводящий до умопомрачения звук двигателей. Это же сказали и груди Родригес, выставленные вперед навстречу бризу, властные, дерзкие, бросающие вызов кому угодно и чему угодно, если что-то встанет на их пути.

Однако, следуя своему капризу, лишь только Хосе капитулировал, Лайза рванула назад дроссели. «Сигарета», казалось, налетела на невидимую стену. Она намертво остановилась в воде. Громадная кильватерная струя рванулась волной вперед, Вал соленой воды обрушился на корму, захлестнул двигатели с их хрупкими системами подачи горючего и плеснулся на дорогую кожу мягких лежаков для принятия воздушных ванн.

В последовавшей тишине Лайза Родригес сказала:

— Ого! Этот малыш умеет двигаться.

Хосе подумал, сможет ли катер вообще завестись после такого испытания. Калькулятор в мозгу старался подсчитать, сколько тысяч понадобится на ремонт. Если соленая вода попала в бензоподачу, тогда его огромный пенсион не сможет покрыть расходы. Эх-ха! Предстоял ковер в кабинете отца и сделки с дьяволом в обмен на денежное вливание, которое потребуется. Обещания вернуться в школу, летняя работа в мадридской конторе одной из отцовских компаний, несколько унылых свиданий с догихой, которая считается дочкой флоридского сенатора.

— Лучше бы ты не останавливала лодку так резко, — смог наконец вымолвить он.

— Быстрый ход, быстрый стоп, быстро жить, — сказала Лайза со смехом.

— Быстро любить?

— А любить еще быстрей, Хосе. — Ее язык чувственно облизал губы. — Это касается тех, кто знает, как поддерживать жар.

На случай, если могли возникнуть какие-то сомнения насчет ее намека, она поглядела на нижнюю часть его тела, ниже плоского мальчишеского живота, на уже напрягшиеся бледно-розовые боксерские трусы.

— Я рад, что ты вернулась домой, — сказал он мягко.

— Я не вернулась домой. Майами не мой дом. Мир — мой дом.

Она тряхнула волосами на жарком ветру, пытаясь отказаться от своего детства, от которого еще никому не удавалось убежать.

— Ладно, — сказала она неожиданно. — Давай, рули.

Хосе поспешил выполнить ее волю, направив одно ухо на ритм двигателей, а другое на непредсказуемые изгибы эмоций Лайзы.

Он повернул штурвал вправо. Они не проскочили Правительственный канал… случайно или намеренно. Быть может, залихватская импульсивность Родригес была скорее наигранной, чем реальной? Ланч в Лос Ранчосе казался спасенным.

— Ты не любишь Майами?

— Который Майами? Живых мертвецов? СаБи и модников? Кубинцев, которые до сих пор орут свои проклятья в сторону острова? — Она презрительно усмехнулась. Как он мог быть таким наивным? Майами не был черно-белым. Он был всем, что между этими тонами. Радужные краски у «Майами Вайс» и все прочие земные оттенки, тусклые и грязноватые, у обманчивого города, принадлежащего на самом деле разлагающемуся Третьему миру. Это и старушка-Испания, буржуазное «сегодня», город будущего. Забавный и скучный. Печальный и веселый. Космополит и квасной патриот. И, кроме всего прочего, город, где она в детстве вела позиционную войну. Восхитительный город, который ей предстоит покорить.

Хосе казался ошеломленным. Арагоны всегда умели чувствовать, откуда дует ветер, и успели убраться с Кубы со всеми своими богатствами еще при Батисте, когда Кастро еще вел герилью в горах. И теперь сахарные плантации Арагонов являются самым крупным бизнесом Флориды после туризма и цитрусовых. Поэтому он не мог уловить, о чем говорила Лайза. Для него Майами был дворцом у Залива, занимающим двадцать тысяч квадратных футов, лодками и гидросамолетами, родителями с толстой чековой книжкой, и бесчисленными кузенами и кузинами, которых было больше, чем песчинок на частном пляже. Это и домашние учителя, база для поездок на бой быков возле Севильи, апартаменты на авеню Фош в Париже, каменный особняк в Большом Яблоке на Саттонской площади. Фотостудии, лихорадочное изобилие центра, где все являются частью зеркального мира за тонированными стеклами длинных арагоновских лимузинов.

— По-моему, это очень занятное место, — сказал он наконец, скрывая свою неспособность анализировать любой мир, который не соприкасался с его собственным. Он украдкой бросил на нее долгий взгляд. Куда направлен норов Лайзы? Его сердце застучало в груди. О, черт возьми, она была великолепна. И знаменита. Ее звездное сияние осветит все вокруг них на Бейсайд, где он пришвартовывал свою «Сигарету» по вечерам на уик-энд. Он прогуляется с ней повсюду, и все идиоты, которые считают себя его друзьями, увидят, что Хосе де Портал де Арагон представляет из себя кое-что покрупнее, чем его сверкающая лодка, платиновый браслет и мегабогатый старик. Но дело было не только в этом. Все тело его горело страстью. Занималась ли она уже этим с такими парнями, как он? Как и где найти ему слова, которые облегчат дорогу к торжеству секса? Что делать? Чего не делать с такой богиней, как Лайза Родригес? Каждая миллисекунда может стать тестом на мужество, и страх вперемешку с восторгом бушевал внутри него, потому что не было ничего важней.

— Мы уже однажды встречались, — внезапно сказала Лайза.

— Что? — Хосе не ожидал таких слов. Это была явная ошибка. Когда он впервые взглянул на нее, в гостях у отцовского приятеля, то сразу же влюбился. Окрыленный хорошим шампанским, он нашел слова, чтобы пригласить ее на ланч, и она приняла его приглашение, а почему — он до сих пор не может понять.

— Очень давно. В «Гроуве» некие люди по фамилии Алмодавар устроили вечеринку. Я пригласила тебя на танец.

— Я бы запомнил это, Лайза. Никто не может забыть тебя. Ни я, ни кто другой.

Он сглотнул. Это было так, но им овладело странное чувство. В голове Лайзы послышался металл. Происходило что-то, не предвещавшее ничего хорошего.

— Тогда я не была красивой. Я была толстой, страшной и бедной. Моё платье было сшито из старой занавески, и сшила его я сама.

Он ничего не сказал. Подростком он был не очень приятным. Его нутро подсказывало ему, что прошлое готово отнять у него игрушку, которую он желал с отчаяньем избалованного ребенка из богатой семьи.

— Я сказала «Потанцуешь со мной?». Мне понадобился целый час, прежде чем я осмелилась на это. А ты помнишь, что мне ответил?

— Я думаю, ты не так поняла, Лайза. Я никогда…

— Ты сказал… ты сказал… — Лайза Родригес глядела прямо перед собой. — Ты сказал: «Арагоны не танцуют с крестьянками».

Он снова жестко сглотнул, но она еще не закончила.

— И потом, пока я стояла со слезами на глазах, ты повернулся к своим друзьям и добавил: «Разве что с очень красивыми», и захохотал, и они тоже захохотали, и тогда я бросилась прочь.

Стук двигателей сглаживал молчаливую агонию. Хосе не знал, что и сказать.

Он не мог вспомнить тот случай. Но звучало похоже на него, четырнадцатилетнего. Его хребет был сделан в те дни из денег и беззаботности. Впрочем, и сейчас тоже. Существовали две альтернативы. Он мог отрицать это или мог просить прощения. Верный своей натуре, он решил попытаться сделать и то, и это.

— Послушай, Лайза. Я уверен, что ты ошибаешься. Я никогда не говорил ничего подобного… в особенности тебе, но если я и сделал это… если я сделал… то мне очень жаль, правда, я хочу сказать…

Он остановился, чтобы посмотреть, подействовали его слова или нет. Не очень, догадался он.

— О, да я и не в претензии. Это мелочь. Это мне тогда было больно, но тогда мне многие вещи причиняли боль. Мне просто не следовало приглашать тебя на танец. Мне не следовало быть бедной. Не следовало есть все те жирные пирожные. Все, что случается с тобой плохого, происходит по твоей вине. А все хорошее, что с тобой бывает, это твой триумф. Я не верю в случай. Теперь, ты ведь станешь танцевать со мной, Хосе, правда?

Она поставила загорелую ногу на пассажирское кресло и поправила тесемку на бедре. Минимум ткани был прикреплен над грудью, которая вовсе не нуждалась в этом, и внезапно воздух вокруг нее сгустился от аромата страсти. Она повернулась к нему, знаменитые губы обнажили безупречные зубы, и она улыбнулась улыбкой Лайзы Родригес, стоившей миллион долларов, глупому юнцу, который когда-то так ранил ее.

Он с облегчением улыбнулся ей в ответ. Он все еще был на коне. По какой-то причине, которой он не мог понять, она не сбросила его наземь.

— Мы могли бы сегодня потанцевать, — сказал он, и его голос выдал его нетерпение. Он был настолько сосредоточен на собственных потребностях, что не почувствовал более глубокого подтекста в словах Лайзы.

— Посмотрим, как ты будешь вести себя за ланчем, — сказала Лайза, издав горловой смех, в котором в равной доле звучали флирт и презрение. Бабочка красоты вылетела из безобразной куколки, которую этот мальчишка когда-то ранил. Однако она оставалась той самой Лайзой Родригес, и она никогда не разучится ненавидеть.

Он стоял выпрямившись у штурвала «Сигареты», поворачивая катер в гавань на Бейсайд. Смазливых цыплят на моторных катерах в Майами прозвали «палубная фурнитура», и среди них он казался прямо-таки шедевром, музейным экспонатом. Гордость от псевдообладания распирала его мускулистую грудь, когда он ловко управлял рычагами передач и манипулировал дросселями под восхищенными взглядами толпы, собравшейся к ланчу. Он дал задний ход и заскользил, стараясь держаться позаметней, стреляя мощными двигателями и пустив стерео на полную громкость, пока вся гавань не задрожала от яростного рева «Уайлд Уан». Глядите-ка, словно говорил он. Глядите-ка, что я заполучил. Глядите-ка, кого я заполучил. Вот, значит, я какой!

Он бросил швартовые матросу с пристани, с высокомерным «Прошу тебя, не прикасайся к лодке», и поспешил установить предохранительные решетки и завязать узлы, а уж потом неохотно заглушил работавшие на полную мощность «Меркруизеры», составлявшие весьма весомую часть его мужественности.

Лайза наблюдала за ним с улыбкой. Она постукивала по бедру в такт музыке. Он был довольно мил со своим загаром, тугими мускулами и крепким задом. В другой обстановке он мог бы ей даже понравиться, как сладкая шутка, не имеющая последствий, на солнечном пляже в ленивый полдень. Но место не было другим. Оно было тем самым. И Хосе де Арагон был символом. Мир мог соглашаться, что положение Лайзы изменилось, но как она могла убедить в этом себя? Ответ находился здесь, рядом с ней, в глазах, которые когда-то были полны насмешкой и презрением, когда она только осмелилась просить смазливого аристократа об одном танце. Теперь глаза пели совсем другую песню. Они были наполнены страстью и тоской, страхом и покорностью, до отказа полны восхищения личностью, телом и красотой, которые Лайза Родригес сотворила из психологических катастроф своего детства. Здесь, рядом с ней, находилось живое доказательство того, что она больше не была той, прежней.

— Нужно бы выпить немножко перед ланчем, еще на лодке, — произнес Хосе тоном, который скопировал у своего отца. — Я делаю симпатичный мартини.

— Как все хорошие американские мальчики-приготовишки, — откликнулась Лайза.

— А тебе нравится один из них? — Он проигнорировал слово «американские». Кубинцы всегда будут кубинцами, как сами для себя, так и, что менее удачно, для американского васповского истэблишмента, который никогда не примет их до конца. Что касалось Нового Света, его аристократы вели свое происхождение исключительно из Старого Света. Аристократы из Третьего мира являлись таковыми лишь в собственном воображении.

Он поспешил вниз, в просторную каюту, и схватил серебряный шейкер, немножко льду и «правильный» джин. Отработанным жестом мачо он провел опрокинутой бутылкой вермута над шейкером, демонстрируя, что знает, как сделать мартини крепким. Он потряс его над головой, словно это был талисман, отгоняющий злых духов. Затем прыснул изрядную порцию в фужер и вручил Лайзе. В мире Хосе первая вещь, которую нужно было сделать с женщиной — это накачать ее спиртным. Вторая вещь — накачаться самому. Это была политика страховки. Часто она приводила к катастрофическим последствиям, но уж точно приглушала память о них. Таким образом, по крайней мере, тебе не запрещалось сделать потом еще одну попытку.

Лайза взяла питье и опрокинула его, словно это был лимонад. Она научилась потреблять и более крепкие вещи в школе, гораздо более крутой, чем мог вообразить любой Хосе. Она поймала выражение восторга на его лице.

— Ты будешь здесь и работать? — спросил он наконец.

— Собираюсь. Тут как раз открылось новое агентство. Принадлежит Кристе Кенвуд. И я, вероятно, поработаю с ней.

— Криста Кенвуд? Модель?

— Экс-модель, — твердо сказала Лайза.

— Она сняла тот фильм… «Летние люди». Это был отпад. Она действительно класс.

Лайза Родригес изобразила издевательский зевок. На свете нашлось бы немного женщин, которых она считала настоящими соперницами. Криста была одной из них.

— А разве не рискованно переходить в только что открывшееся агентство… Я имею в виду, что у тебя ведь и так все замечательно. С кем ты работала в Нью-Йорке?

Лайза взглянула на Хосе, словно видела его впервые. Для мегабаксового, самовлюбленного шалопая такое замечание показалось ей необычно проницательным. Он явно наслушался взрослых разговоров.

— «Эль». Пестрый гарем Россетти. Слушай, малыш, когда ты будешь таким знаменитым, как я, не ты будешь рисковать. Другие будут. Я могу пойти в агентство, которое начнешь ты, и все же каждый час иметь заказы. Сделай мне еще одну порцию.

Он поспешно повиновался.

— Я как-то встретил Россетти у «Осси» в Саг-Харборе. Мужик что надо, класс. Господи, как он работает. — Хосе присвистнул от восторга. Если бы отец позволил, то он стал бы фотографом моделей. Отличная возможность приманивать курочек.

В смехе Лайзы слышалось рычание. Она не знала значения слова «амбивалентность», пока не встретила Джонни Россетти. До сих пор у нее в памяти тусовка в Бока, где она участвовала в конкурсе моделей. Россетти сидел в судейском ряду, хищный, словно парящий сокол, высматривающий и хватающий мясо на рынке. Ему не нужно было глядеть дважды на Лайзу Родригес. Он шепнул ничего не подозревавшему местному судье, который стоял возле передвижной машинки агентства «Эль», которая считала голоса, и Лайза победила. Это стало поворотной точкой в ее жизни. До этого момента не было никаких побед, после этого не стало поражений. Россетти нажал на кнопку «быстро вперед» на видео ее жизни. Шампанское и икра в дорогом баре сопровождались самыми сладкими обещаниями — «Я сделаю из тебя звезду» — какие только Лайза-подросток слышала когда-либо в кино. Билет первого класса в один конец до Большого Яблока был доставлен курьером на следующий день, и квартира этажом выше офиса «Эль» на Мэдисон показалась верхом роскоши, о которой Лайза только могла мечтать. Ей потребовался месяц, чтобы обнаружить то, что в глубине сердца она уже знала… что ланч не будет свободным. И после этого она увидела «другого» Россетти. Того самого, которого теперь была готова закопать глубоко в дерьмо.

— И что же такого потрясающего ты увидел в Россетти?

Хосе сразу не ответил. Потрясающим в Россетти было то, что он имел доступ к красивым женщинам и знал, как их использовать, и злоупотреблял этим. Но такие слова могли не понравиться вспыльчивой Родригес.

— О, я не знаю, он показался жуть каким… интеллигентным, — сказал Хосе, отмахнувшись. — Он и не говорил толком со мной.

— Он такой же толстокожий, как и его хрен, — рявкнула Лайза. — Он принадлежит к тому сорту мужиков, которые думают, что журнал это книга, а Ширли Маклейн и Джейн Фонда интеллектуалы. А ты, конечно, думаешь, что он потрясающий, потому что много трахается.

Ответа не последовало.

Хосе почувствовал, что созрел для второго мартини.

— Может, в нем есть комплекс Дон Жуана… вроде бы как он гей, а хочет доказать, что это не так. — Хосе остановился. Это был предел дозволенного. — Нам об этом рассказывали на психологии, — добавил он, словно желая объясниться.

— Возможно. Зигмунд Фрейд. Поскольку в первый раз, когда он меня трахнул, сзади к нему прицепился игрок из филиппинской бейсбольной команды.

Хосе заканчивал свою порцию. Тут он разинул рот.

— Не может быть, — пробормотал он.

— Точно. Мне было тринадцать, но он не был суеверен.

Хосе попытался разобраться в полученных новостях. Россетти был фагот? Психология, оказывается, не врет? Лайза Родригес участвовала… в оргиях?

Затем, словно медленный восход луны, прояснялись и другие взрослые подробности.

— Он принуждал тебя заниматься этим… вроде как изнасиловал?

Лайза замолчала.

— Нет, это не было насилием. Он не принуждал меня. Я не хотела заниматься этим, но мне нужны были вещи, которые он мог за это дать, вот и все. Ты никогда не поймешь, что значит нуждаться в каких-то вещах.

Хосе подавил улыбку. Лайза понимала некоторые вещи неправильно. Он нуждался в «Тестароссе». Его друзья начинали насмехаться над «Порше». Дьявол, а вот сейчас он нуждался в Лайзе Родригес. Чувство это казалось почти болезненным.

Лайза поднялась, распрямившись, словно тростинка. Она выставила вперед ногу, отбросила назад плечи и развернулась навстречу вертикально падавшим лучам солнца. Она прекрасно сознавала, что сделают жесткие лучи. Они сделают ее бриллиант тверже, раскрасят ее длинное тело короткими тенями и подчеркнут абсолютную власть над миром, над мужчинами, над мальчиками вроде Хосе.

— Ну, давай. Пойдем есть, — сказала она. — Мне наскучило сидеть на твоей глупой лодке.

Она проскользнула в каюту, набросила блузку и белую микроскопическую юбку, и через пару минут они прорезали собравшуюся к ланчу толпу на Бейсайд. Лайза устремилась вперед. Хосе старался казаться невозмутимым, когда плыл в кильватере ее славы. Со всех сторон латиноамериканцы впадали в церемонию узнавания. Лайза была их звездой, подобно Глории и Хулио. Они заговаривали с ним, а не с ней, хватая за рукав и спрашивая: «Это Лайза Родригес?» Некоторые бормотали «омбре», чтобы показать уважение к мужчине, который владел такой женщиной хотя бы пять минут. Хосе стряхивал их с себя и улыбался таинственной улыбкой человека «при исполнении».

Лучше, или хуже, было в ресторане. Обычно холодная как лед леди, восседавшая за аналоем, смутилась, когда узнала супермодель. Отряд глупо улыбающихся официантов указал паре на лучший столик у окна, и двое из них едва не столкнулись лбами, когда боролись за право отодвинуть стул для девушки своей мечты.

Лайза тяжело опустилась на стул, оглядела помещение и тянущих шеи сотрапезников.

— Они запихнули нас в психосекцию, — сказала она громко. — Я припоминаю это место. Тут неплохо, — добавила она. Это была старая Испания. От блеклого кафельного пола до облицованного дубовыми панелями потолка. Стулья были обтянуты коричневой кожей, стены покрыты обойной материей под старину, скатерти сияли белизной, свисая до пола пышными складками. Гитарист бренчал «Севильяну».

— Может, шампанского? — спросил Хосе с надеждой.

— А что еще?

— Что бы ты хотела?

— Мокрого, холодного, шипучего. — Лайза Родригес не играла в марки вин. Популярные писатели затрепали эту игру до дыр.

— Принесите бутылку самого дорого шампанского, какое у вас есть, — сказал надменно Арагон. — Люди спорят о том, какое лучше, — добавил он, извиняясь за свою помпезность. — А о самом дорогом спорить не нужно. — Он слышал, как эти слова говорил его отец. А у отца одна любовница сменялась другой.

Лайза улыбнулась. Что бы еще ни сделал или не сделал этот мальчик, но он устроил ей хороший ресторан.

— Твой отец неглуп, — сказала Лайза, добираясь до его подсознания.

— Он тоже так считает.

— Я вижу, откуда ты все это берешь.

О, мальчишка. Розги и морковка. Плетка, потом деньги.

— Спасибо. — Он опустил глаза. Она смеялась над ним. Парни-бизнесмены, сидевшие за соседним столиком, хотели бы оказаться на его месте. Они напоминали картину какого-то старого художника — еда подносилась к открытым ртам, глаза похотливо застыли на его напарнице по ланчу. Сквозь простую белую ткань он мог видеть ее не скованные ничем груди. Они утыкались в хлопок, словно ища путь для побега. Они были острыми, хорошо очерченными, смотрели не вниз, черт побери, словно груди девушек из племени масаи на церемонии обрезания в «Социальной антропологии», страница 101. Он потянулся к шампанскому рукой, которая дрожала.

— Расскажи мне про твоих родителей, — попросил он.

Для Хосе это было развлечением. Для Лайзы нет. Она побледнела. Руки вцепились в скатерть. Полные губы сжались. В глазах засверкало пламя.

— Зачем тебе это нужно? — огрызнулась она.

— О, да в общем-то, просто так… — сказал Хосе, сделав шаг назад от пропасти, которая так неожиданно разверзлась под его ногами. Однако Лайза не собиралась отказываться от темы. Джинн был уже вызван волшебной лампой. Ему нужно было дать время подышать.

— Я ненавижу их. — В ее голосе послышалось шипение.

— Я думаю, что каждый человек иногда… То есть…

— Заткнись!

Молчание тикало как бомба. Затем, с настойчивостью ребенка, ковыряющего болячку, Лайза начала говорить.

— О'кей, ты спросил меня про родителей. Я расскажу тебе все про них. Отец мой умер, когда мне исполнилось шесть лет, и он был крестьянином, плотником. Таким вот парнем, с чьей дочерью твое семейство не танцует, ведь верно? А он был замечательным, и я любила его больше, чем все деньги на свете. За всю свою жизнь он совершил только один невероятно глупый поступок. Он женился на моей матери.

— Ты не любишь свою мать…

— Моя мать ПРОСТИТУТКА!

Весь ресторан слышал это, слышал и стук, когда кулак Родригес нанес сильный удар по столу, опрокинув бокал с самым дорогим шампанским. Однако исповедь Родригес на этом не закончилась. Ее голос был пропитан ядом, когда она продолжала.

— Мой отец делал какие-то шкафы для торговца в Гейбле, и у него случился сердечный приступ… и… и он умер… — Слезы попытались пробиться к ее глазам, однако глаза были слишком сердитыми для печали. — И этот мужик приехал в своем отвратительном позолоченном «Кадиллаке», чтобы отдать отцовские инструменты, и увидел мою мать, а мать увидела его, и они понравились друг другу, а ведь отец умер всего несколько часов назад. Я имею в виду, что он умер уже в больнице. Мать только что вернулась оттуда, и вот она уже улыбалась этому мужику, а он хищно смотрел на нее, а я все это наблюдала. Это было так ужасно. Мне было шесть лет, но я помню все. Я вижу их как сейчас. Он облокотился на дверцу, а она глядит мимо его большого брюха на автомобиль, а торговец сверкает своими жирными руками, потому что они все в золотых кольцах и дерьме, а сам он словно слеплен из сала, волосы воняют одеколоном, и тут же стоит моя мать с глазами, словно кассовый аппарат, выставив перед ним сиськи, приманивая к себе… и знаешь, что он сказал, знаешь, что он сказал?..

Хосе не знал.

— Он сказал: «Не хочешь ли прокатиться в моей машине?»

— Но она этого не сделала…

— О, сделала. Она сделала это. И с тех пор все каталась. Я убежала. Помню, как я бежала по улице и кричала во весь голос, потому что, разумеется, они хотели, чтобы я отправилась с ними. Но они все-таки уехали. Они уехали в ту вонючую поездку на том вонючем автомобиле… и через две недели мы отправились вместе с ним. — Она помолчала, чтобы наполнить себя горючим мести. — И знаешь что? Они наняли какого-то другого мужика, чтобы тот доделал шкафы.

Хосе сглотнул. Беседы подобно этой не входили в программу его защищенного мира.

— И ты думаешь что? Ты думаешь, что этого достаточно? О, случалось еще почище. Многое еще похлеще этого. Он дождался, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Может быть, это была единственная порядочная вещь, которую он сделал за свою грязную жизнь. Я должна отдать ему должное. Но в одиннадцать он увидел, что я вошла в возраст. Он изнасиловал меня в ванной и едва не отправил на тот свет, потому что последнее, что я помнила, прежде чем потеряла сознание, это кровавые пузыри, моя кровь.

Лайза Родригес дрожала. Хосе чувствовал, как стол вибрирует под ее руками, стучит от ее дрожащих бедер. Она добралась до него сейчас, только не в зоне сексуального влечения, где она уже и без того владела им. Но в чем-то еще. Его сердце наполнилось нежностью и симпатией. В этой раненой красавице было что-то такое утонченное, такое гордое. Ей довелось изведать такие темные стороны жизни, о каких он никогда и не слышал. Она могла любить и ненавидеть с такой удивительной силой, в которой он никогда не сравняется с ней. В тот день он молился о том, чтобы уметь чувствовать так, как чувствовала она. Могла она показать ему, как?

Когда Лайза продолжила, ее голос звучал мягче. Это было само собой разумеющимся, теперь это было «утро-после-урагана». Ущерб уже нанесен. И дело оставалось за тем, чтобы расчистить обломки после шторма.

— Он нашли сговорчивого врача, чтобы тот привел меня в порядок, и в тот момент, когда я смогла встать на ноги, я ушла. Но ты знаешь, она так никогда и не бросила его. У них маленький, аккуратный домик у Залива, и он держит шестидесятифутовый моторный катер на лебедках. И я догадываюсь, что он до сих пор приторговывает наркотиками, вяжется с уголовниками, порой насилует каких-нибудь детей. Как раз такого сорта мужик, которого любая мать захотела бы назвать своим благоверным.

— А можно ли что-нибудь сделать тебе, нам? Я хочу сказать, что это все-таки Америка. — Хосе попытался облечь в слова свою веру в систему. Когда Арагоны говорили, то слушали все — полисмены, судьи, политики, журналисты. И он никак не мог постичь, что в лесу бедняков крики мучений и боли оставались неуслышанными.

— Это дело прошлое, законченное, однако оно продолжает жить здесь и здесь.

Лайза стукнула себя по лбу и сердцу.

— Здесь это будет жить вечно.

— Почему ты вернулась в Майами?

— Да поэтому. Теперь я персона, персона, которую они захотят знать и захотят, чтобы все знали об этом. Они увидят меня в новостях, и в журналах, и в колонке сплетен, и они услышат, как я здорово разбогатела — больше, чем когда-либо имели они. Вот о чем больше всего печется моя мать. Деньги — ее язык. С ней невозможно говорить больше ни о чем другом. Мне хочется даже стать еще богаче и известней, пока я не превращусь для нее в то, о чем она только и будет думать, пока ее сон не наполнится кошмаром обо мне. И все эти миллионы проскользнут мимо ее пальцев. Вот чего я хочу. Я чувствую себя лучше, думая об этом.

Но даже говоря это, Лайза знала, что этого ей недостаточно. Озвучивание замысла каким-то образом подчеркнуло неадекватность возмездия. Богатая жизнь — разве это месть? Только для тех, у кого слишком много здравого смысла и слишком мало храбрости. Эта мысль настигла ее совершенно внезапно. Дрожь возбуждения заколотилась у нее внутри, и она схватилась за стол, испытывая благоговение к себе и своему озарению.

— Мы можем выпить еще шампанского? — спросила она.

Это был абсолютно неожиданный голос страстной женщины, восставшей, подобно фениксу, из пламени горького гнева.

Они заказали еду, которую уже никому из них не хотелось есть, и Лайза стала снова Лайзой Родригес. Она рассказывала о работе моделей в тех местах, которые Хосе мечтал посетить, роняла имена девушек, являвшихся ему в его снах. Нью-Йорк и Париж, Лондон и Милан… она парила в мире, которым он восхищался, в облаке сексуальной изощренности, околдовывая его мучительной реальностью ее иллюзий.

У нее появилась цель, и она стремилась к ее достижению с тупым упорством. Ей нужно было за время ланча заарканить Хосе так, как с ним до этого прежде не бывало. Медленно, но верно она подводила под него крючок. Ее рука протянулась под столом, чтобы дотронуться до его руки. Ее пальцы играли с его, пока жар возбуждения не распространился на все его тело. Она смеялась его шуткам и мягко поддразнивала. Едва он оказывался на грани неуверенности, она подбадривала его. Бич ее решительности щелкал в воздухе возле него. Ее железная уздечка уже попала в его неприученный к подобному рот. Она вела его вперед и вытаскивала из застенчивости, пока он не заговорил с таким блеском, о возможности которого даже и не подозревал за собой. Все время свет любви горел в его глазах, как этого и требовалось, и Лайза Родригес подкрадывалась все ближе к своей цели. Она нагнулась через стол к нему, пока он не почувствовал на своем лице аромат ее дыхания. И тогда она стала нашептывать ему в ухо сладкие секреты, близко придвинувшись к нему, и он закрутился, как червяк, и потерял контроль за своими фразами, плавая в горячем растворе страсти и желания.

Шампанское ударило ему в голову, ослабив винтики реальности, а в ней оно испарялось, делая ее решимость еще тверже.

Он казался смущенным, однако силился что-то сказать. Она кивнула ему, подбадривая.

— Лайза… Я не знаю тебя достаточно хорошо, но… но…

Ее нога нашла род столом его ногу. Она толкнула его. Он с благодарностью толкнул ее в ответ.

— …но я люблю тебя.

Она мягко засмеялась, и обещание засветилось в ее знойных глазах. Ее нога сильнее толкнула его. Ну вот он и сделал дело. Сказал Лайзе Родригес, что любит ее, и ее нога все еще пылала жаром рядом с его. Он растворился в значительности момента. Ресторан уплыл куда-то прочь. Они были только вдвоем, замкнутые в настоящее, но мечтающие о будущем, и жизнь Хосе воспарила на крыльях ангелов. Сквозь дымку святости в церкви взывал официант.

— Могу я вам еще чем-то быть полезен? Может, принести десерт?

Она подняла глаза на помеху и сладко улыбнулась.

— Мы больше ничего не хотим. Пожалуйста, оставьте нас в покое ненадолго.

Драгоценный момент завис на грани исчезновения, однако Лайза не собиралась упускать его так просто. Она наклонилась через стол, пока ее лицо не оказалось лишь в паре дюймов от него, и проделала это еще более красиво и грациозно, чем делала когда-либо до этого.

— Ты все еще голоден, — прошептала она.

— Я? — пролепетал он.

— Съешь меня, — сказала она.

— Что?!

— Сделай это сейчас. Здесь. Сделай это прямо здесь.

Шок и восхищение столкнулись на его лице. Он улыбнулся, чтобы скрыть свое смущение. Его щеки запылали. Он не знал, что делать. Ему нужно было показать. Нужно было подсказать.

Голос Лайзы скомандовал.

— Сделай вид, что мы что-то уронили. Скатерть закроет тебя. Быстрей.

Он подождал. Огляделся по сторонам. Поглядел вниз. Его грудь вздымалась. Лайза увидела капельки пота на его верхней губе.

— Делай, что я говорю!

Ее приказ вонзился в ту часть его, где желание пересиливало здравый смысл. Он исчез. И там, под столом, Хосе уже был готов подчиниться ей.

Лайза с дрожью издала вздох удовлетворения. Она оглянулась. Колонна частично закрывала столик от остального зала. Остальные посетители поглощены разговорами. Никто ничего не заметил.

Она опустила руку под стол и нашла его голову. Направила его к себе, рука твердо держала его за затылок, и она немного подвинулась вперед, чтобы принять его. Ее микроюбка скользнула вверх по бедрам, и Лайза чуть сползла вниз со стула, колени плотно сомкнулись.

— Сними мои трусы, — прошептала она.

Она почувствовала его дрожащие пальцы. Левой рукой она оперлась на сиденье стула, приподнявшись от сиденья на пару дюймов. Он потянулся к трусикам бикини, его движения казались боязливыми, но жадными, пока пальцы справлялись с эластичной тканью. Она извивалась под его прикосновениями, и возбуждение искрилось в ней. Ее губы пересохли. Сердце колотилось в груди. Все вокруг притаилось в засаде, неся опасность унижения, смертельное смущение от разоблачения. Однако посетители продолжали свой ланч, равнодушные к той страсти, что громоздилась рядом с ними.

Он стянул их вниз, через бедра, колени, голени. Она выскользнула из туфель. Трусики были сняты. Он провел руками вдоль внутренней стороны ее ляжек, раздвигая их, и она распахнула свои ноги перед ним, откинувшись назад на стуле и выставляя вперед свое лоно.

— Оооооо! — нежно простонала она, когда его руки тронули ее кожу, и улыбнулась в предвкушении грядущего наслаждения. Она закрыла глаза. Под белизной скатерти она могла чувствовать, как накапливается исходивший от него жар. Она была вся влажной от желания, мокрой и бесстыдной, когда нежилась в красоте этих минут.

Его губы были близко, возле ее лона. Она чувствовала его дыханье, нервное и жаркое, рядом с ее жаром. Он прижался к ней лицом, скользнув щеками по внутренней стороне ее ляжек. Она сдвинула их, зажав его голову. Она крепко стиснула их, ощущая колючесть его мужественной кожи на нежной мягкости своей. И теперь, попав в бархатную ловушку, он коснулся ее языком, и Лайза содрогнулась от восторга. Сначала он был нежен, отыскивая себе дорогу в ее влажное лоно, пока его язык разведывал ее. Он ласкал ее любовно, благоговейно, ощущая экстраординарную их интимность, обостренную ощущением опасности. Однако его страсть была слишком сильной для осмотрительной любви, а нетерпение Лайзы слишком велико. Обхватив его голову, ее ляжки поймали его в темницу. И теперь она протянула обе руки под стол и сжала их у него на затылке. Он был ее пленником. Отступать было некуда. Она владела им. Он существовал ради ее удовольствия.

— Люби меня своим ртом, — промурлыкала она.

Она почувствовала, как его язык скрылся в ее глубине. Словно кинжал пронзал он ее, длинный и жесткий, дотягиваясь до ее сердцевины и приводя ее разум в исступление. Его голова билась о нее, его усилиями и усилиями с ее стороны, и она прижимала свои ляжки к его лицу, чтобы увеличить фрикцию. Ресторан по-прежнему окружал их, однако лица присутствующих превратились в расплывчатые пятна от интенсивности ее желания. Она отбросила назад голову, и рот ее открылся, а дыхание трепетало в гортани. Его губы сомкнулись вокруг ее губ, бесстыдно отпивая от ее желания. Его язык пробовал ее, облизывая длинными мазками от скользких глубин до крошечного кончика ее источника наслаждения. Он медлил там, на узелке любви, отпуская и прижимая тот треугольник, источающий радость, и она стонами выражала свое восхищение, в то время как ее руки все крепче обхватывали его затылок. Он утонул в ней. Она была источником у его лица, его губ, гладким и влажным, и он старался не захлебнуться в потоке ее сладострастия. Он попытался отодвинуть лицо назад, чтобы сделать вдох, и ее руки разжались на крошечный момент, перед тем как снова напрячься и заставить его войти в нее еще раз. Ее ноги были широко раскинуты, зад держался лишь на краешке стула, все ее тело радовалось ему.

А потом она ощутила восхитительную пульсацию в глубине ее живота. Он почувствовал волнение ее трепещущих любовных губ. Ритм ударов его языка участился, ведя ее к той цели, которой жаждали они оба. Она теперь галопировала, положив ноги ему на плечи, когда сам он самозабвенно утонул между ними. Он старался удержаться на ее гладких склонах, а она боролась, чтобы скакать на нем, седло ее было накрепко прикреплено к нему в скачке, в жидкой неге.

— О, Господи! — проговорила она вслух. Она больше не могла удержать его. Все ее тело таяло. Мышцы утратили свою силу, члены потеряли координацию. Перед ее глазами ресторан затянуло розовым туманом, и она с трудом сохраняла равновесие, сжатые кулаки поддерживали ее напрягшиеся ягодицы и нижнюю часть спины, когда она старалась не потерять контакт, который был пропуском в блаженство.

— Я сейчас, — прошептала она, голос прерывался в глотке. Это было желанием и командой. Предсказанием и обещанием. Под столом его голова болталась из стороны в сторону, вверх и вниз. Она чувствовала, как все его лицо занимается с ней любовью, язык, губы, глаза, волосы. Он протянул обе руки и раздвинул ее напрягшиеся ляжки в стороны, расщепив ее, открыв нараспашку, в жажде забыться в ее влажной плоти.

Лайза сделала глубокий вдох. Ее голова скатилась набок, а потом вернулась в прежнее положение. Она стремилась удержаться, хотя и молила о моменте освобождения. Как могла она сохранять спокойствие, испытывая такое? Как только она удерживалась и не кричала от наслаждения в этом полном народу зале? Ее суставы побелели, пока она держалась за сидение, подвесив все свое тело в пространстве, в неистовой жажде прижаться к лицу ее спрятанного любовника.

— О, не-ее-ее-ет, — простонала она, когда благодатное ощущение нахлынуло на нее. Оно подняло ее вверх, легкую, как перышко на ураганном ветру, и швырнуло вниз, налившуюся свинцовой тяжестью, когда она врезалась в крещендо своего оргазма.

9

Лайза Родригес снова стояла у штурвала «Сигареты», мускулистые ноги раздвинуты, голова подставлена бризу. Хосе стоял рядом, как щенок, его обожающие глаза застыли на любовнице, которая теперь стала его повелительницей.

— Куда мы направляемся? — орал он, перекрикивая рев двигателей. Его тон говорил, что он приготовился к путешествию в ад и обратно. Он не имел ни малейшего понятия, что поездка в Гадес не имела обратного билета.

Она не отвечала, а просто хохотала навстречу ветру, и протянула руку, чтобы взъерошить его волосы. Жест начинался, как жест нежности. Но на полпути она переменила намерение и оттолкнула его голову, когда он уткнулся ей в плечо.

Боль полоснула по его лицу, но у него все еще были живы воспоминания, за которые он цеплялся.

— Я никогда еще не проделывал такого.

Он засмеялся, испытывая желание поговорить про ресторан, чтобы как-то закрепить ту невероятную интимность.

— И никогда больше не будешь.

Он вопросительно посмотрел на нее. Что она хотела этим сказать? Что она вообще имела в виду? Однако лицо ее стало жестким, как курс его лодки. «Сигарета» летела по водной поверхности залива словно стрела, касаясь воды лишь работающими винтами. В глазах Лайзы происходило что-то ужасное. Они зажглись ненавистью. Его желудок выворачивался наизнанку. Он точно не был ее целью. Он мог все еще ощущать на своих губах ее вкус. Он был ее любовником. Это произошло слишком недавно, чтобы он успел стать ее врагом. Он отогнал подальше желание спросить ее, в чем дело. Куда все-таки она направлялась? Лайза выглядела более целеустремленной, чем когда-либо на его памяти. Они не плыли сейчас просто так, без цели. Все ее поведение свидетельствовало о твердо поставленной цели. Она согнулась над штурвалом, яростные глаза обшаривали весь берег, раскинувшийся впереди, груди торчали вперед, как оружие, нацеленное на неизвестный объект.

Она обернулась к нему, и глаза их встретились. Ее улыбка была жестокой, в ней светились поощрение и угроза.

— Хосе! — сказала она.

— Да, Лайза.

— Иди сюда и сядь рядом со мной!

Она похлопала по сиденью по другую сторону, откинув свое почти нагое тело назад, чтобы дать ему пройти. Он уселся на кресло у борта лодки, и ее загорелое плечо потерлось об него.

И снова Хосе осмелился на что-то надеяться, однако не мог избавиться от чувства надвигающейся бури. Лайза Родригес была хорошей новостью и плохой новостью. Приятное ведь всегда сопровождалось неприятным, и наоборот.

Но теперь, очевидно, она еще раз переключила рычаги своего настроения. Она свернулась калачиком на сидении, томная, загорелая рука лежала на штурвале; вот Лайза помахала ногой, потом играючи провела ею по цепочке, на которой Хосе носил крестик, ее ступня с накрашенными ногтями остановилась на его груди, среди скудной растительности, которой он так гордился.

— Меня тянет… назад, в ресторан, — сказала она, ее голос звучал хрипло.

— Правда? И меня тоже. Лайза, я хочу сказать…

Что он хотел сказать? Что любит ее? Что хочет жениться на ней? Что хочет всю жизнь ходить с гордо поднятой головой рядом с самой красивой девушкой на свете? Однако Хосе так и не смог объяснить, чего же он хочет. Что бы это ни было, оно не могло сравниться с желанием Лайзы Родригес.

Она напрягла свою ногу в колене, словно рычаг. Он выстрелил, угодив в углубление между сосками Хосе. Тот опрокинулся назад, его лицо стало глупым, неспособным даже зарегистрировать удивление. Ноги вскинулись в небо, и он вылетел словно пуля через борт мчавшейся «Сигареты». Всплеск был проглочен кильватерной струей, а Лайза даже не соизволила оглянуться и посмотреть, как он выплыл на поверхность в сотне ярдов позади лодки.

— Борись за жизнь, Хосе, — пробормотала она, изгоняя его из своего мира.

Она-то боролась за свою. Она склеила ее из разбитых кусков детства, и это было не просто. Впрочем, она и не надеялась на легкую жизнь. Однако трещины были болезненны, а скрытые раны в памяти заживали медленно. Теперь она сотрет их разом.

Она отвела назад дроссель и схватила бинокль. Минуту или две она прочесывала береговую линию, пока не нашла то, что искала. Дом стоял у воды, но он не был особенно импозантным — ему было далеко до дворцов плутократов на Стар-Айленде или у Бискейнского залива. Он стоял прямо возле воды, чтобы использовать красивый вид, рядом висел черный моторный катер. Лайза вздохнула с удовлетворением. Значит, лодка на месте. Игрушка, которая была его гордостью, радостью и мужским достоинством, находилась в доке перед домом. Даже с такого расстояния видно, что катер новехонький. Он походил на катамаран «Аронов», шестидесяти футов в длину, четыре чудовищных черных двигателя прилажены к корме. Не будет сдачи от двухсот тысяч, затраченных на такой катер, как этот, и Лайза почувствовала нервную дрожь и бешенство, когда осознала, что глядит через бинокль на все достояние матери и отчима. Лодка и дом в целом тянули на миллион баксов. Ее покойный отец никогда не мог и вообразить такую кучу денег, но именно мечты о них заставили мать спать с этим дьяволом, когда тело отца даже еще не успело остыть в могиле.

Затем Лайза заметила какое-то движение. Просто невероятно, что ей так везло. Да, все-таки кто-то стоял в проходе, ведущем в каюту катера. Она отрегулировала фокус бинокля и напрягла зрение. Это был он. Он стал теперь еще жирнее. Сзади волосы были длинными, но сверху появилась лысина, и он был таким же неряшливым, как и всегда. Вокруг шеи болтался тот же самый медальон, который колотил ей по груди в ванной, и красные пузырьки, которые бурлили тогда, забурлили теперь в сердце Лайзы. Ее рука протянулась к дросселям лодки Хосе, и выжала их вперед. Лодка увеличила скорость, и теперь, над острым как лезвие носом, словно сквозь прицел ружья, она могла видеть человека, которого ненавидела.

Что он там делает на корме своей громовой лодки? Пьет пиво, звонит дилеру по своему сотовому телефону или просто загорает и наслаждается хорошим летним днем? Она угрюмо улыбнулась. Мать, видимо, внутри дома, полирует и начищает имущество, за которое продала душу. Возможно, напевает что-то в своей хорошо оснащенной новинками кухне, либо стирает пыль с многоканального телевизора, который кажется слишком велик для небольшой гостиной, и даже не подозревает об опасности, что притаилась среди водной глади, вид на которую купила. Она и не думает о своей дочери. Для нее Лайза — неприятность среди рая, часть багажа, оставшегося от ее прежней жизни, которую она отбросила, принимая новую с такой непорядочной поспешностью. И теперь Лайза смеялась, в то время как двигатели бешено колотились под ее ногами, потому что она вернулась. Она вернулась.

— Я вернулась, мать, — закричала она сквозь ветер. — Твоя малышка вернулась домой.

Она вернулась настолько, чтобы видеть его невооруженным глазом. И он тоже увидел «Сигарету». Профессиональный интерес, должно быть, мелькнул в его недобрых глазах. Возможно, он сравнивал катер Хосе с собственным, прикидывая его стоимость, удивлялся, почему он мчится на такой скорости в направлении берега.

Лайза повернула штурвал. Она упьется ненавистью, выжмет ее до последней капли из этого момента. Он мог теперь видеть ее профиль, когда «Сигарета» сделала широкий круг. Лайза могла поклясться, что ей удалось разглядеть его ухмылку, и ее мозг настроился на то, что он мог подумать. Эй, красивая, богатая сука на своей большой лодке и в маленьком бикини, удели мне один денек, заезжай сюда, мы выпьем, поразвлекаемся. Положи руку на мою обшивку, прикоснись к моему хрому, почувствуй мощь моих двигателей. Он махнул рукой. Он и вправду махнул ей, и, в то время как адский огонь пылал в ее раненом сердце, Лайза помахала в ответ. Имелась лишь одна вещь, которую не знал этот говнюк, и она будет стоить ему всего. Он не знал, кто она такая. Не знала и маленькая женщина, появившаяся в большом окне гостиной, чтобы поглядеть на загадочную лодку. Мать держала в руке тряпку, которой стирала пыль, а на лице, скорее всего, лежала многострадальная хмурость раболепствующей женщины, пока она наблюдала, как муж на ее глазах пытается флиртовать.

Лодка и жизнь Лайзы описали полный круг. И теперь еще раз нацелились на задуманное. Она была в ста пятидесяти ярдах от дома, который никогда не был ее домом, и на таком же расстоянии от людей, которых ненавидела. Она поглядела на шкалу горючего. Лодка вмещала где-то сотни три галлонов и сейчас на три четверти была полна. А сколько галлонов в баке «Аронова»? Возможно, столько же.

Она замедлила ход на повороте и почти остановилась, наслаждаясь моментом, когда заканчивалась ее старая жизнь и начиналась новая. Сомнений она не испытывала. Только страстное желание осуществить задуманное. Внутри оставался лишь смерзшийся ком отвращения.

Она направила нос катера на цель и толкнула рычаги, те выстрелили снарядом, который до сих пор лишь прикидывался лодкой. Это случилось очень быстро. Цель завизжала, приближаясь, увеличиваясь, пока Лайза не смогла разглядеть каждую деталь. Она встала на сиденье водителя, чтобы показать им, кто она такая, и увидела на лицах обоих узнавание и ужас, когда они поняли, что означает ее появление. Его лицо исказилось от паники, когда мозг вычислил курс на столкновение. Он смотрел неотрывно в ее глаза, застыв от страха на месте, словно глядел в свою собственную вечность. «Сигарета» была бомбой, а катер, на котором он стоял, бочкой с порохом. Он будет убит при столкновении, однако его кусочки окажутся сильно обгоревшими, пока долетят до воды. Его жизнь промелькнула перед ним, как это и было положено, и на всем ее протяжении играла музыкальная тема, которая была Лайзой Родригес. У него оставалось время разглядеть, какой красавицей она стала, лучше, чем в журналах, более соблазнительной, чем в рекламе, и намного красивее, чем тогда, в ванной, столько лет назад, когда он поставил печать на ее судьбу. Он открыл рот, чтобы издать крик обреченного, но, даже начав его, знал, что времени на его окончание у него не остается.

Лайза увидела, как открылся его рот, и в душе услышала его крик. Он стал бальзамом для той боли, прощением за все годы, когда она позволяла его преступлению оставаться неотмщенным. Однако пора было прыгать.

Чтобы насладиться смертью, ты должна жить. Она справилась с нервами и прыгнула через борт «Сигареты». Когда бак лодки Хосе столкнулся с бензобаком «Аронова» и оранжевый огненный шар взлетел в небо, Лайза Родригес находилась в безопасности, плывя в десяти футах под поверхностью Залива.

10

— Это невероятно скучно, — заявила Мери Макгрегор Уитни. Лица сотрудников, сидевших за столом в ее кабинете для совещаний, побелели. Обескураживающие слова дошли до их слуха. Все вокруг них было параферналией конечного этапа рекламной кампании — аудио-визуальные средства, снующие ассистенты, модели, старавшиеся сохранить свой томный вид среди атмосферы возбуждения и страха. Уайт, Уэлдинг и Бланкхарт выставили самые красивые ноги, делая презентацию изделий парфюмерной рекламной кампании «Индия», проводившейся под эгидой Уитни, и сейчас Мери Уитни топтала их.

Глава рекламного агентства тщательно выбирал слова.

— Разумеется, это просто идея, Мери. Я хочу сказать, что нам не обязательно идти этим путем. — Он махнул рукой в воздухе, как бы отбрасывая прочь презентацию, над которой он и дюжина его первых помощников провели шесть месяцев, а также и заманчивую сумму в миллион баксов. — Можешь ты нам хотя бы в общих чертах сказать, что не устраивает? — смиренно добавил он.

Мери Уитни барабанила пальцами по столу.

— Так я еще и должна поставлять тебе «творческие идеи», за которые я тебе плачу.

— Нет, разумеется, нет, мы можем удалиться и снова все обсудить. Хочется сделать как лучше. Но ты с таким блеском все…

Она знаком приказала ему умолкнуть.

— Идея для «Индии», — произнесла она медленно, словно тупому иностранцу, — заключалась в том, чтобы запечатлеть романтичность и изощренность далекой страны с древней цивилизацией и глубокое восприятие ее красоты. Индия раджей была роскошной, избыточной, таинственной, недосягаемой, и все же реальной. Фокус в том, что требуется извлечь этот экстракт, разлить по флаконам, упаковать и продать массе покупателей, которых заинтересует моя продукция. Ваша «Индия», мистер Бланкхарт, обладает душой и восторгом разбитного этнического ресторана на Бронксе. Ваша Индия, дорогой сэр, это даже не Мадрас, не говоря уж про Виндалу. Она обладает пикантностью и ароматом пудры «Карри», что продается в некоторых магазинах здоровой пищи для яппи на Медисон, ориентированных на хорошую работу кишечника. Если ваша «Индия» будет подделкой, мой дорогой, то ваша любовница окажется в глубоком дерьме.

Бланкхарт побледнел. Он нарывался на это. Вот и получил. И приходилось с этим мириться. Он нервно засмеялся. Может, любовница была треском от выстрела в тумане. Он очень надеялся на это.

— Может, тебе показалось, что индийские модели навязчивы? — сделал он еще одну попытку.

— Я ничего не имею против навязчивости, — фыркнула Мери. — Однако мне ясно одно: то, что очевидно для меня, не очевидно для вас. Эта кампания нуждалась не в груде неоперившихся, пришибленных, потерявших аппетит дверных ковриков женского рода, единственной добродетелью которых являются расовые карточки, которыми они щеголяют с рождения. Кто нужен этой кампании, так это звезда.

— Как… — Бланкхарт побледнел. Он оглядывал собравшихся за столом, отчаянно ожидая подсказки.

— Как Лайза Родригес, — гавкнула Мери Уитни в робком молчании. — Боже, вы когда-нибудь слышали про нее?

— Но она вроде… испанка, — пробормотал Бланкхарт, и его слова сорвались с уст прежде, чем он успел их обдумать.

— Так что, значит, с этих пор только чернокожие могут играть Отелло? Ну, ну, ну, убеждайте меня. Покажите, как я мало знаю. — Мери Уитни откинулась на спинку стула. Было забавно перебрасывать свой вес то туда, то сюда, и удивительно, какими покорными могли быть взрослые мужчины, коль скоро они у тебя в подчинении. В глубине души, однако, она размышляла, что, может, бесцветная презентация «Индии» пыталась своей невыразительностью сказать ей о чем-то. Сам факт, что Бланкхарт и его рекламная когорта не сумели найти необходимых красок, мог корениться в несостоятельности самой идеи, а не агентства. Разве Америка, где будут продаваться ее духи, интересуется Индией и знает хоть что-то про нее? Только десять процентов соотечественников побеспокоились о том, чтобы обзавестись паспортами, и порой она не может стыдить их за это. От лесов, где растут деревья с красной древесиной, до островов Нью-Йорка и вод Гольфстрима тут есть что угодно и на любой вкус. Зачем все эти утомительные путешествия вокруг Третьего мира, когда «Виннебаго» может прокатить тебя по первому, и «Колесо Фортуны» тебя никогда не подведет.

А кроме того вставал вопрос о запахе Индии. Когда она жила несколько дней возле Таджа в Бомбее, сущность Индии не казалась ей такой уж таинственной, роскошной и недосягаемой. Наоборот, она была откровенно биологической. Там все усилия тратились на то, чтобы меньше появляться на улицах, где приходилось отбиваться от мух и попрошаек.

При этой мысли она издала короткий, пронзительный смешок. О чем только она думала? Запах, именуемый «Индия»? Даже смешно. Видимо, она впадает в слабоумие. Ей уж тогда следовало бы назвать их «Ирак» и заработать кругленькую сумму на энтузиазме, поднявшемся вокруг «Бури в пустыне», как те музыканты из Лос-Анджелеса и звезды с репертуаром патриотических песен. Почему все эти дураки, сидящие за столом, не скажут ей об этом? Почему они готовы профукать миллион ее долларов на запах, название которого с таким же успехом могло быть и «Бейрут»? Ну, разумеется, она-то знала ответ, и в этом опять же была ее вина. Она являлась ансамблем из одной женщины. Такой всегда была и останется. Она любила видеть вокруг себя courtiers[11], а не советников, и в основном это сходило с рук, потому что она делала мало ошибок. И вот эта была одной из них. Но даже осознав это, она подбодрила себя. Мери Уитни подумала, что нет худа без добра. Миллион баксов был плановым цыплячьим кормом по сравнению со стоимостью основной кампании, которая могла бы оказаться большой миной. В непостоянном мире моды неудачи имеют обыкновение вызывать цепную реакцию. Если «Индия» была провальной идеей, то теперь настало время признать это и запахать ее на кляче.

— Знаете ли, о чем я подумала? — спросила Мери Уитни.

Они не знали, но все подались вперед, обратившись в слух.

— Я подумала, что «Индия» провальное название для духов.

— О, — сказал Бланкхарт. Воцарилось замешательство. Может, она шутила? Почти наверняка нет. Можно было сказать, когда Мери Уитни шутит, с такой же точностью, с какой можно определить, что тебя хлестнули плеткой.

Бланкхарт первым обрел присутствие духа.

— Должен признаться, что у меня-таки были сомнения… — робко начал он. Ему хотелось подстроиться под своего наиболее ценного заказчика, однако он сознавал, что таким образом открывает себя для обвинения в том, что не высказал своих соображений раньше.

— Чушь собачья, — отрезала Мери. — Впрочем, убыток нанесен, «Индия» мертва. Мне придется уйти от этой затеи и придумывать что-то еще.

— Что-нибудь испанское… если мы хотим использовать такую звезду, как Лайза Родригес? — предложил с умным видом Бланкхарт.

Мери Уитни внимательно посмотрела на него. Он напрягся, ожидая удара ее хлесткого словца. Однако удара не последовало. Она продолжала смотреть на него, а потом хлопнула ручкой «Картье» по столу из гондурасского красного дерева. Она поглядела вверх, на потолок, на четырехмиллионного Раушенберга, потом из окна на Сентрал Парк. Молчание было оплодотворенным. Мысль росла в голове у мегакутюрье. Чувствовал ли это Бланкхарт?

— Может, не так уж и плохо подойти к этой идее в целом с другой точки зрения, — медленно проговорила она наконец. — Пожалуй, нам следует начинать не с духов или их названия, а со звезды. Если мы заполучим Лайзу Родригес, то остальное уже превратится в детали. Она способна продать марсианам женские трусы, даже если у них тело построено по-другому. Это называется сексуальный фактор. Да, вот что мы сделаем. Мы заполучим Родригес. Мы подпишем с ней эксклюзив, скажем, на год, возможно, на пару лет, и это время она должна работать только на нас. Привязать ее. Мы должны заполучить в свою собственность лицензию на нее. А все остальное уже придет потом, с Лайзой, как осевой фигурой кампании.

Она поднялась.

— Итак, решено. По крайней мере, это несложно. То, что вы, мальчики, должны сделать, — это контракт с Родригес, и тогда можете класть на все и играть в гольф… или чем вы там еще занимаетесь в свободное время. А теперь, если вы меня извините, я, уже проделавшая по воздуху путь сюда, на ваше… «шоу», должна теперь проделать его в обратном направлении. Хотелось бы мне сказать, что я получаю от этого удовольствие.

Она побрела к двери, обрамленная с каждого боку ассистентами. Один распахнул перед ней дверь. Другой закрыл ее за ней. Мери Уитни удалилась.

— Проклятье! — рявкнул Бланкхарт в зияющий вакуум, который она оставила позади себя. — Какой дьявол поможет нам заполучить супермодель, вроде Родригес, и чтобы еще она согласилась на эксклюзив!

— Она работает с агентством Россетти, — подсказал кто-то. — Он толстокожий, но продажный. Может, нам о чем-нибудь и удастся с ним договориться.

— Я думаю, что может возникнуть проблема с самой Родригес, — сказал один из «договорников». — Я тут случайно услышал по «Си-эн-эн» за пару минут до совещания. Она в тюрьме в Майами. Направила моторный катер в пляжный дом своих родителей. Отправила их обоих на тот свет.

11

Джонни Россетти был слишком хладнокровен, чтобы бежать, и слишком нетерпелив, чтобы не бежать. Поэтому он передвигался прыжками, подобно волку, объевшемуся амфетамина, и аэропорт «Майами» сверкал огнями уже за его спиной, а дорога раскручивалась, как в видеофильме. Женщина, следовавшая в двух шагах за ним, не имела его длинных ног, и чтобы не потерять его в испаноязычном городе, храбро трусила в его фарватере.

— Я не могу поверить, что они поскупились на лимузин. Я не могу поверить этому, — бормотал он себе под нос, поправляя одновременно солнечные очки и галстук, словно аккуратность могла послужить какой-то защитой против страха.

— Я полагаю, что твоя секретарша не говорит по-испански, — согласилась женщина, оглядываясь вокруг с пренебрежением. Для многих жителей Нью-Йорка Майами был Южной Америкой.

Он не ответил. Лимузин был наименьшим из неудобств. В отличие от самой Лайзы Родригес. Парочка выскочила на перегретый воздух и схватила такси.

— Какой адрес? — гавкнул Россетти.

— Черт, это где-то на дне моей сумки. А он знает, где полицейское управление? Он выглядит так, что может знать.

— А, полисески. Полисески, нет проблем, — сказал чернозубый водитель-мексиканец. Это было, очевидно, очень популярное место.

Они залезли внутрь. Слава Богу, в машине работал кондиционер.

— Ну, вот и твои пальмы, — сказал Россетти. Казалось, это должно было означать, что они не ошиблись городом. Он вздохнул. В модельном бизнесе допускалось, что попадаются тяжелые дни. Однако он не мог припомнить столь сокрушительного. Он начался будто какой-то безумный сон, лучший день в его жизни поначалу, а затем, почти так же внезапно, обернулся трагедией. В это утро, когда Джонни сидел в своем далеко не бедном офисе, позвонил Бланкхарт. Что само по себе было странно для субботы.

— Лайза Родригес у вас сейчас сильно занята? — спросил он по телефону в девять часов утра, через пару минут после того, как Джонни и его секретарша приступили к работе. Он позвонил по приватной линии, как приличествовало двум ведущим боссам, обсуждающим звезду.

— Что ты можешь предложить, Дон? — ответил Россетти. Бланкхарт, звонящий лично — это пахло чем-то крупным. Пару недель на объекте, заказ для одной из крупных коллекций…

Бланкхарт сразу взял быка за рога.

— Послушай, Джонни. Вчера я встречался с Мери Уитни. Она запускает новую парфюмерную линию — духи, шампуни для ванн, мыло, словом, весь набор. Я собираюсь заниматься всем этим и буду в этом главным майором, я бы сказал, мегамайором. Это самое крупное дело, которое я до сих пор вел.

— И ты хочешь, чтобы Лайза участвовала в нескольких печатных рекламах и сделала несколько рекламных клипов? — насторожился Джонни, чтобы успеть отхватить себе кусок покрупнее от пирога Бланкхарта. Он говорил нарочито устало, ведь заинтересованность запросто может обернуться потерей денег при сделке.

Однако у Бланкхарта было даже более интересное предложение. Намного интереснее…

— Не так скучно, Джонни, — закукарекал он. — Мери хочет, чтобы Лайза стала «девушкой Уитни», душой всей рекламной кампании. Она хочет, чтобы Лайза подписала эксклюзив на годик-другой, без всякой работы на стороне. Юридические детали в контракте… Ты сказал ведь, что Родригес готова участвовать и стучит ножками от нетерпения, а?

— Разумеется. Почему ты спрашиваешь об этом? Господи, Дон, я просто не знаю… Эксклюзив для Родригес встанет в кругленькую сумму. Вы хоть имеете представление, сколько она зарабатывает? Я хочу сказать, что речь тут может идти об общем валовом доходе какой-нибудь банановой республики. Затем аспект «последствия для карьеры». Заработок модели — не ежегодная рента. На следующий год появятся новые девушки. У меня есть четырнадцатилетние, на которых только взглянешь — и яйца загорятся. Я знаю большие возможности Уитни, однако, дружище, вам все-таки потребуется целый бюджет.

— Послушай-ка, Джонни, это я, Дон Бланкхарт. Я работаю на одной линии с тобой, не забывай этого. Я знаю, о чем тут может идти разговор. Если ты не можешь поднять большую штангу, Джонни, скажи об этом сразу. Передо мной сейчас стоят такие крупные дела, что на них уйдет вся моя оставшаяся жизнь.

— Нет, нет, Дон, я как раз хотел тебе сказать вот что. Я имел в виду только то, что мне надо будет поговорить с Лайзой. Возможно, я и уговорю ее. Ты ведь знаешь, как мы близки. Лайза мое творение. Она мне вместо дочери.

— Ха. Ха. — Бланкхарт расхохотался, давая понять, что знает весь расклад. Отцы, которые обращаются со своими дочерями так, как Россетти, по слухам, обращался с Лайзой, обычно теряют всякие добрые отношения с ними.

Россетти проигнорировал насмешку. В его мозгу математические расчеты сталкивались в сладком оргазме. За два года они могли бы запросить пять миллионов. Может, и больше. Как всегда, весь трюк состоял в том, чтобы выяснить, насколько к этому стремится Бланкхарт. Его мозг переключился на режим калькулятора. Пожалуй, пять было бы нижней планкой, а у него была бы пятнадцатипроцентная сделка с Лайзой. Он получил бы три четверти миллиона минимум, возможно, полный миллион, если бы смог немножко исхитриться. Это был наилучший сорт денег для агента. Раз подписан контракт, ничего не надо делать, лишь считать деньги. Никакой возни с заказами и с менеджерской работой для капризной Родригес на целых два года.

— Нет, Дон. Лайза послушается моего совета. Если ты сможешь убедить меня, что деньги честные, фотограф кошерный и что вся кампания будет вестись приличным образом… а я знаю, как ты работаешь, и с этим нет проблем… я уверен, что мы сможем договориться.

— Где сейчас Лайза?

— Она в Майами. По семейным делам. Я ведь отыскал ее там, как тебе известно.

— Да, кто-то говорил, что она там, в Майами. Но ведь у нее там какие-то неполадки с законом, так?

Вот тут-то и наступило время, когда по спине Джонни забегали мурашки.

— О чем ты спрашиваешь, Дон? Ты имеешь в виду, что она откалывает номера? Что она плюет на всех? Что она жульничает с выигрышными билетами? Нет, у нее все нормально. Она просто взяла себе пару выходных. Имеет право, ведь она дает самый высокий процент в моей бухгалтерии. Она даже во сне может справиться с этими пахучими хреновинами Уитни. Ведь она сейчас модель номер один…

— С тех пор как Криста улетела из гнезда.

И это тормознуло быстро нараставшую эйфорию Джонни. Если у тебя агентство, то всегда плохая карма — потерять девушку, которую ты не хотел терять. Убийственно было потерять такую курицу-несушку, как Криста Кенвуд. Он до сих пор не примирился с этим.

— А, кстати, знаешь что? Нет, ты, видимо, уже слышал. Я полагаю, она говорила тебе об этом.

— О чем?

— Да-а, Джонни… Большая потеря. Мне нравилось с ней работать. Класс и сексапильность прямо как у старушки Грейс Келли.

— Говорила мне о чем, Дон? О продаже той книги за мегабаксы?

Пауза.

— Говорила ли она тебе, что открывает модельное агентство?

— Не говорила. То есть… она не сумеет.

— Да нет. Точно, смогла. Вчера мы получили рекламную листовку. Базируется в Майами. Не слишком много девушек и не слишком уж неотразимых, и все-таки, а… «Агентство Кристы Кенвуд» находится в квартале «Арт Деко», то есть в Саут-Бич… в нескольких милях ниже «Фонтенбло», где ты обычно устраиваешь все свои конкурсы фотомоделей. Припоминаешь?

Джонни изо всех сил старался не терять самообладания. С одной стороны, пять миллионов Родригес. С другой — агентство Кристы Кенвуд. Его живот забурлил. Кишки завязались узлом. В душе бушевала буря. Он опустил глаза. На его голубой рубашке появилось маленькое, влажное пятно. Боже, это был пот.

Он тяжело вздохнул, изо всех сил стараясь не терять спокойствие, однако мозг уже наполнился видениями истекающей кровью Кристы Кенвуд. Агентство. Конкурент. Она не просто бросила его, но и устроила ему демпинг. А пройдет еще немного времени, и она начнет сманивать его девушек, или, что еще хуже, его заказчиков. Криста, которая всегда пользовалась всеобщей любовью Криста, которая написала книгу о том, как стать красивой, и сумела продать ее за миллион баксов одного только аванса. Криста, которая была ближе к Стиву Питтсу, чем Всевышний к благодати. Питтс сумеет использовать тех разбитых кляч, которых она насобирала для своих рекламных листовок, даже если артрит сделает их неподвижными. Она могла бы продержаться какое-то время на одних только своих контактах. Впрочем, достаточно долго, чтобы довести его до безумия. Он сжал кулаки и забарабанил какой-то ритм костяшками пальцев по столу. С этого момента Криста стала врагом, заняв первое место в их длинном списке. С этой миллисекунды она могла ожидать такого же обращения, как и остальные его враги. А в отличие от никсоновского списка ненавистных персон, который многие рассматривали, как высшую честь, выше, чем медаль Конгресса, свиток Россетти был не очень-то приятным местом. Он, Джонни, лично гарантировал это.

— Ну, раз ты уж упомянул об этом… Кажется, она говорила что-то в этом роде. Я ответил ей, что пусть попробует, но не тратит свои собственные деньги. — Он засмеялся зловещим смехом, сказав эту ложь. — Думаю, что ты не захочешь иметь с ней дело, из уважения ко мне. Я хочу сказать, памятуя об этой грядущей кампании с Лайзой, — добавил он.

— Ну, не потей, Джонни. Если только она не захочет укрепить свою репутацию. И потом, я полагаю, в этом нет никакого смысла, раз она берет процент себе. Кстати, Джонни, сообщи мне решение насчет Родригес. Как ты можешь себе представить, мне нужно было знать это еще вчера. Уитни не любит шутить, разве что на теннисном корте. Нужно сообщить ей хорошую новость. Других она не терпит.

— Я сообщу тебе еще до полудня, Дон. Я надеюсь, что мы поладим. С тобой ведь всегда хорошо иметь дело.

Он вскочил и вылетел из офиса на открытую площадку, где сидела его единственная субботняя секретарша. Его улыбка стоила пятнадцать процентов от пяти миллионов долларов, но, когда он увидел лицо своей служащей, улыбка быстро увяла. Ее черты были перекошены тянущим на «Оскара» изображением полнейшего уныния.

Секретарша не стала медлить.

— Я не решилась прерывать ваш разговор с мистером Банкхартом, потому что вслушалась и слышала предложение, однако…

— Однако что?

— Лайза Родригес арестована в Майами. Он направила моторный катер в дом своих родителей, стоявший на берегу. Все там взлетело на воздух, и они оба погибли. Все каналы связи заблокированы журналистами.


Джонни Россетти ерзал задом на потрепанном сиденье такси, мчавшегося по улицам Майами. Ему потребовалось полчаса, чтобы связаться с адвокатом, и еще полчаса, чтобы добраться до «Кеннеди» и нанять частный самолет на юг. И все промежутки он заполнял звонками по сотовому телефону.

— Давай еще раз прокрутим нашу версию, — сказал он адвокату. — История Лайзы такова. Она вела лодку этого богатого кубинского мальчишки и предложила: «Давай заскочим к моим родителям и увидим их». Потом он падает за борт, а она запутывается в рычагах управления и прыгает за борт, и бум! Прощайте, момми и дэдди.

— Момми и отчим. Отчим был, по всей очевидности, торговцем, и причина, почему удар оказался таким сильным, состояла в том, что лодка Родригес налетела на лодку торговца, прежде чем ударила в дом. Оба бензобака взорвались. Еще счастье, что весь квартал не запылал, как факел.

— Говенная история. — Россетти сдвинул подальше с шеи свой взмокший воротничок. В любой другой день это было бы огромной бедой. А в этот конкретный день, когда предложение подписать контракт с Уитни все еще звенело у него в ушах, это превращалось в эпическую трагедию.

— В действительности, это не такая уж и плохая версия, потому что кубинец подтвердит ее. Он верит в большие баксы, если его адвокат не врет. Семейство парня делает сахар, и у них имеются всяческие возможности влиять на дела в Большом Апельсине. Полиция бегает в балетных тапочках. Торговец не слишком большая утрата. За ним числилась куча разных вонючих дел в фут толщиной. Они захотят поверить кубинцу. Туристы захотят поверить Родригес. Она там местная достопримечательность. Все радиопередачи кричат, что она невиновна, уже собираются подписи в ее защиту.

— Мальчишка-кубинец выпал из лодки? Он что, накачался?

— Да, он наланчился. Я полагаю, если ты избалованный, богатый парень и тебе двадцать один год, ты не будешь пить охлажденный чай, коли привел в ресторан Лайзу Родригес?

— Насколько далеко они находились друг от друга, когда их подобрали из воды?

— Ммммммм, — вот в этом проблема. В двух милях. Но Лайза утверждает, что, когда он выпал, она запаниковала. Она не знала, как управлять лодкой, и боялась, что искромсает его на куски винтами, если станет пытаться его подобрать. И поэтому она направилась к дому родителей за помощью. А там она перепутала сцепление с дросселем, либо что-то еще в этом роде, и когда эта штука рванула вперед, словно ракета, она выпрыгнула, а уж остальное известно.

— Понимаю. А если она хотела их прикончить, то, видимо, должна была иметь какие-то мотивы для этого. Но их никто не знает, или знает?

Россетти стал припоминать. Он вспоминал твердое как скала тело несовершеннолетней Родригес, и что оно было холодней льда, когда он увидал ее в первый раз. Позже, после расслабившего ее наркотика, он услышал историю про ванную комнату и торговца, который жил с ее матерью. Мотив что надо. Однако пока что, слава Богу, его никто не знал.

— Так что вот, — сказал адвокат. — Никаких мотивов. Она давно не навещала своих предков, но в этом нет ничего необычного. Убитый мужик часто жаловался на это. Но с другой стороны, если это преднамеренное убийство, придется допустить, что кубинец тоже в этом замешан, либо, если нет, то она каким-то образом выкинула его из лодки, а затем уничтожила родителей. Крайне непохоже, чтобы он мог оказаться соучастником. По всей очевидности, он едва ее знал. А если она столкнула его за борт, то он должен был первым сказать об этом. Ведь это была его лодка, а она ее взорвала.

— Да, ни один парень не станет лгать, чтобы спасти шкуру Родригес. Это уж точно, — сказал Джонни и захохотал, потому что знал, что может Лайза Родригес делать с мужиками, с любым из них. Господи, если бы он сам не приближался к ней, облаченный в броню, то Лайза сделала бы это и с ним. После десяти минут обработки Лайзой мегабаксовое кубинское отродье проползет пять миль по битому стеклу, чтобы лизнуть накрашенный пальчик на ее ноге. Любое клятвопреступление унесет ветер. А этот Арагон, очевидно, пробыл с ней большую часть суток. Загадка лишь в том, почему он не признался, что вел лодку.

— Я думаю, что нас это не должно интересовать. Я действительно так думаю. Как и адвокат Арагона. Он совершенно не беспокоится насчет этого. Только повторяет: «Это мой город, сеньора, это не Больсое Яблоко. Когда вы приедете сюда, вы просто переведете деньги на счет и предоставите мне всю говорильню. Здесняя полиция, береговая охрана — все они мои больсие друзья».

— А если они ее не упекут, тогда это в первую очередь будет праздником для журналистов, — сказал Джонни Россетти. Он начинал приходить в себя. Он любил оптимистичных юристов. Любил юристов-женщин. Дьявол, он вообще любил женщин! Орлица от юриспруденции из центра Нью-Йорка выглядела с каждой минутой лучше. Если она не будет против, то он ее осчастливит. Минуту-другую он молчал. Может, этот минус обратится в плюс. Правда, одна вещь все еще царапала его, потому что он никак не мог ее вычислить. Бланкхарт явно слышал про проблемы Лайзы в Майами, когда позвонил утром. Однако, если он знал, что Лайза подозревается в убийстве, какого дьявола он предлагал ей эксклюзив Уитни? Если модель угодила в неприятную историю, то это смертельный поцелуй для подтверждения сделки. Он даже упомянул о юридических оговорках, которые всегда вставлялись в подобные контракты. Однако, сейчас он начинал видеть позицию Бланкхарта. Он, видимо, приказал своим агентам из Майами поинтересоваться положением дел. Если они пришли к выводу, что Лайзу освободят, то ее имя очистится от любых подозрений в чем-либо предосудительном, и тогда в один миг она окажется в центре всеобщего внимания. Она превратится в трагическую фигуру, девушку, которая убила, не желая того, обожаемых родителей. Бедная девушка ушла из дома, чтобы сделать себе известность и состояние, возвращается и хочет продемонстрировать родителям свои материальные успехи; возвращается на беду. Старания журналистов должны идти в унисон с началом кампании Уитни, когда она объявит, что Лайза станет ее звездой. Все будут слишком заняты, считая деньги, чтобы смеяться.

— По-моему, мы приехали, — сказала адвокат.

Они, да и вся пресса Майами, были «там». Они поднялись вверх по ступеням, проталкиваясь сквозь густую толпу, и назвали свои имена полицейскому, который безуспешно отгонял журналистов.

— Поднимайтесь на пятый этаж. Там увидите дверь с надписью «УБИЙСТВА». Следователи и прочие лица ожидают вас.

В древнем лифте они ехали молча. Оптимизм, паривший в кабине такси, казалось, совершенно исчез. Джонни созерцал носки лакированных ботинок. Адвокат глядела на него. Лифт остановился. Дверь с табличкой «УБИЙСТВА» захлопнулась за ними, и сержант полиции указал им просторную комнату. Она и должна была быть просторной. В ней собрались все.

В центре сидела Лайза Родригес. Она тихо плакала, однако Джонни мог поклясться, что знает ее изнутри. По его мнению, она была способна на любое преступление, включая убийство отца и матери. Слезы — ее дань роли сироты, которую она теперь обречена играть. Возле нее стоял капитан отдела убийств, оказавшийся внезапно в центре внимания, чем явно упивался. Он слегка хмурился, чтобы показать, насколько это серьезное дело, однако тень улыбки постоянно пробивалась сквозь это, выдавая его игру. Справа находилась команда Арагона. Мальчишка неплохо выглядел в итальянском костюме, глупая ухмылка сходила с его лица лишь тогда, когда отец бросал на него взгляд. И тогда он сидел, уставившись в пол, с тем благочестивым выражением на лице, какое часто видишь в церкви. Отец, строгий патриций, был единственным, кого раздражала эта процедура, однако даже он, казалось получает некоторое удовольствие от этого… как от силового упражнения, вероятно. Жизнь, проведенная за заколачиванием сотен миллионов, порой платит такими происшествиями. И в этом случае кстати оказываются заработанные деньги, мощная демонстрация того, что вся тяжелая работа делалась не напрасно. Парикмахерский квартет адвокатов маячил вокруг своего босса, и самый маленький и наиболее запальчивый из них приветствовал дуэт из Нью-Йорка.

— Ах, мистер Россетти, как замечательно, что вы приехали, да так быстро; приветствую вас тоже, сеньора Файнстайн, из высоко ценимой нью-йоркской фирмы Фогеля, Сильверберга и сотни других асов вашей профессии… — Он засмеялся, чтобы показать, что чувствовал себя как дома в этой ситуации. Адвокат был одет в дорогой, блестящий костюм, его аккуратные, маленькие усики кое-где сверкали сединой, зубы слегка пожелтели от курения целыми днями гаванских сигар.

— Ну, это очень печальный день для всех нас, и, конечно, в основном для сеньорины Родригес. Ужасная трагедия… — Юрист подкрепила свои слова соответствующей интонацией.

После ее слов Лайза не сумела подавить рыдания. Она закрыла лицо руками и выглядела несчастной. В душе она была-таки в сумятице, поэтому сама не могла сказать толком, были или нет ее слезы показными. Она совершила это деяние. Проткнула наполненную гноем рану своей ненависти, а теперь обнаружила, что облегчение смешивалось с незнакомой формой боли. Она вспоминала мать. Ее ужасное предательство по отношению к отцу Лайзы, черствое безразличие к судьбе дочери было стерто бойней, которую устроила сама Лайза. И осталась только кровь, которая была гуще, чем слезы. Она выросла в животе своей матери. Она была частью ее, даже когда ненавидела, а ведь бывало и счастье в те далекие времена… пляж, Рождество, диснеевские дни ее детства, прожитого в Южной Флориде. Вспоминались теперь, когда ее не стало, и другие вещи. Ее горячо любимый отец обожал свою жену, и ему хотелось, чтобы она была счастлива, ухожена… и в безопасности. Что он мог почувствовать на своих райских холмах, когда взглянул вниз и увидел, какую жуть натворила дочь?

От замешательства слезы хлынули еще сильней, и мысли запрыгали в мозгу Лайзы. Это не было чувством вины, если быть точным. И даже не сожалением. Это было другое, жуткое осознание того, что понятия «правильно» и «неправильно» могли как-то относиться к ее ущербной, но триумфальной жизни, незнакомое чувство, что, вероятно, существуют принципы, более важные, чем победа, борьба и обретение своего собственного пути.

Она сморгнула слезы и огляделась вокруг, по-прежнему хитрая и проницательная, даже в моменты душевной сумятицы. Этим тонким, возвышенным чувствам нельзя позволять сломить ее. Она все еще находилась в смертельной опасности. Вещи, казалось, шли нужным путем, однако любое промедление перед предъявлением обвинения… апелляция в высшие инстанции, решение полиции о доследовании… окажутся сокрушительным ударом по ее карьере. Что-либо меньшее, чем полное оправдание, может стать для нее катастрофой. Поэтому она на всякий случай и прибегала к слезам, к печали, которая не на все сто процентов была суррогатом. Ей казалось это наиболее разумным.


Полицейский выступил с сообщением.

— Я полагаю, что должен заявить для протокола следующее. Мой отдел получил возможность подвести итоги данного дела. Мы рассмотрели возможность того, что это не был несчастный случай.

Он сделал паузу.

Рыдания Лайзы усилились. Хосе глядел на нее так, будто видел лицо Девы Марии. Даже Арагон-папа, который, в конце концов, имел одинаковые с сыном гены, казалось, был тронут ее отчаянием.

— Однако мотивов мы не обнаружили. И мы располагаем показаниями единственного свидетеля, мистера Хосе де Арагона, человека, семейство которого является столпом добропорядочности в нашем обществе. И кроме того, нам известен характер самой мисс Родригес, персоны, которую Майами всегда с гордостью считала своей землячкой… — Он сделал паузу, оглядел присутствующих, стараясь увидеть эффект от сказанного. Все закивали. Сахарный барон подсчитывал в уме, на какую сумму потянет благодарность. Арагоновский юрист сиял. Лайза казалась поглощенной тяжестью личной драмы.

— Итак, позвольте мне сообщить вам, что, посовещавшись с медицинской экспертизой и с прокурором штата, мы пришли к выводу, что это трагический случай, в котором мы не усматриваем ничьей вины, и я могу лишь от себя добавить, как глубоко сожалею, что это ужасное происшествие имело место.

Что ж, пора выносить шампанское, подумал Джонни Россетти. Вспыхнуло всеобщее ликование. Воздух нагрелся. Воцарилась атмосфера взаимных поздравлений. Лишь Лайза, казалось, отгородилась от всего, и Джонни вынужден был с восхищением признать, что она великолепно это сыграла. Еще никогда она не казалась такой ослепительно красивой. Видение контракта с Уитни вспыхнуло перед его мысленным взором. Голос в его мозгу сказал совершенно ясно: «Пять миллионов долларов».

Лайза встала. Она тяжело вздохнула и вздрогнула. Улыбка пробилась сквозь слезы, словно теплое солнышко после холодного дождя. Она повернулась к капитану, начальнику отдела «Убийства». Она знала, чего от нее ждут. Настало ее время совершить свою часть неписаной сделки, которая только что была заключена.

— Позвольте мне сказать слова благодарности, от всего сердца, нашему замечательному департаменту полиции Майами и особенно капитану Эрнандесу, который работал так упорно и внимательно, проводя это расследование, и который тем не менее всегда держал себя по-рыцарски, был мягок и внимателен все эти ужасные часы. Я вернулась в Майами, потому что всегда его любила и люблю, потому что тут живут такие замечательные люди, как вы, капитан…

Капитан Эрнандес сиял, словно один из таинственных источников света у президента. Через некоторое время ему предстояло выступить в паре местных программ новостей. «Геральд» хотела дать его снимок в профиль. Другие ходили кругами возле него, как акулы. Уже звонили, прощупывая ситуацию, из «Эн-би-си. Ночные новости». Впрочем, капитан Эрнандес действительно вел себя по-рыцарски, мягко и внимательно к Лайзе Родригес, потому что с самого начала усмотрел в этом деле однозначную возможность прыгнуть на ступеньку вверх по служебной лестнице. «Майор Хуан Эрнандес, человек, который умеет держаться в центре внимания, hombre, который знает, как обращаться с леди, обожаемой всей испанской Америкой. Избиратели этого не забудут, не забудет этого и майор, который всегда помнил, что избиратели этого не забудут. Конечно, в безупречно правильном мире расследование не должно было заканчиваться так быстро. Однако торговцы всегда бывают замешаны в наркобизнесе, а жена торговца всегда соучастница. В бумагах Эрнандеса происшествие числится, как „несчастный случай“… а это, пожалуй, и был несчастный случай… с какой стороны на него ни взглянешь».

— И мне хотелось бы также сказать слова сожаления и извинения очень милому мальчику, который попал во всю эту историю не по своей вине, и… и… Хосе, благодарю тебя.

Она улыбнулась ему. Он послал в ответ взгляд, полный рабского обожания. Лайза чувствовала себя уже лучше, угрызения совести, если это были они, побледнели. Черт с ними. Это был ее вечер. Все статисты подыграли ей, как и всегда. Она выиграла, а победа делала всю тяжелую работу, борьбу и боль стоящими того. Жирный полисмен сделает себе карьеру на ее славе. Избалованный, богатый щенок получит шанс хвастаться своим внукам, что общался с супермоделью, и все это ценой какой-то вшивой лодки. И даже его отец, украдкой бросающий на нее взгляды, в чем-то наберет свои очки. Лайза может поспорить на свой месячный доход, что лощеный миллиардер позвонит ей через неделю, будет говорить о яхтах, самолетах и долгих уик-эндах у «Картье». Однако Лайза еще не закончила. Ей еще нужно продолжать свою месть.

Потому что в другом конце помещения восседал дорогой старина Джонни. Он не насиловал ее в ванной, но зато посадил ее на кокаин, когда ей было четырнадцать, а когда она торчала от кокаина, перевел на героин. Он держал ее за руку и показывал, как ширяться, а когда она тащилась от принятой дозы, он фотографировал ее, выделывающую такие странные вещи, что хоть включай их в учебник по сексуальным извращениям, который она как-то читала. Она уцепилась за край пропасти, несмотря на его старания, удержалась и кирпичик за кирпичиком выстроила свою колоссальную карьеру, пока не стала недосягаемой ни для кого, пока не оказалась в безопасности, благодаря своим деньгам и славе.

И все время она получала от жизни почтительные уроки. Люди используют и бросают тебя, даже те, кого ты любишь. И если допустить это, мир будет причинять тебе невыразимо тяжкие вещи. Единственное средство — быть сильной. Тогда они не просто оставят тебя в покое, а станут поклоняться тебе и лизать тебе ноги. Ты сможешь ходить среди них, как божество, сможешь до дна испить чашу мести. Отчим заплатил свою цену за то, что изнасиловал ее. Мать отправилась в ад за то, что вышла за него замуж. Хосе стал соучастником убийства и потерял свой катер за то, что назвал ее крестьянкой. Теперь настал черед Джонни. О да, настал его черед.

Лайза направилась к нему.

— Спасибо, что ты приехал, — сказала она.

«Маловато благодарности», — подумал Джонни. Опять по спине Россетти забегали мурашки. Он подозрительно уставился на нее.

— Я так рад, что все благополучно закончилось. Господи, детка, ты напугала всех нас. Что за ужасная вещь… ужасное дело…

— Да, — кивнула она. — Вот уж действительно не повезло.

Она знала, что он знает. Она знала, что он знает, что она знает, что он знает.

И она знала, что он ничего не сможет доказать.

— Послушай, Лайза, я должен поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты просто не поверишь, что случилось.

— Хорошие новости?

— Самые лучшие.

— Нет, — отрезала она. — Все лучшие уже позади.

Улыбка обнажила ее безупречные зубы. Россетти они показались надгробными камнями на могилу ее родителей.

К ним направлялся капитан. А также юрист Арагона. Россетти не мог больше ждать.

— Позвонил Дон Бланкхарт и предложил тебе двухгодичный подтвержденный контракт с фирмами Уитни. Не знаю пока точно, но он может стоить пять миллионов или даже больше.

Он остановился, чтобы поглядеть на эффект от разрыва его бомбы.

Она слегка покачнулась, приняв информацию. Ее голова склонилась набок, и она улыбнулась, обдумывая услышанное.

— Пять миллионов долларов, — вздохнула она наконец. Затем повернулась и крутанулась на каблуке, прищелкнув пальцем. — Ах! Пять миллионов долларов, — снова повторила она.

— Разве это не замечательно?

— Это замечательно, замечательно… для меня.

— Для нас, — поправил ее Россетти. Семьдесят пять процентов были лучше, чем пятнадцать, но пятнадцать лучше, чем ничего, а работать должна была она.

— Нет, нет, Джонни, это чудесно для меня, но не чудесно для тебя никоим образом.

— О чем ты говоришь?!

— Я ждала подходящего момента, чтобы кое-что сообщить тебе, Джонни, и, знаешь ли, я считаю, что момент наступил.

— Сообщить мне о чем? И что весь этот бред собачий значит?

— Сообщить, что ты уже больше не мой агент. Я ушла. Я уже история. Я уже не работаю с «Эль».

Рот Джонни исправно открылся, но слова оттуда не появлялись.

Наконец, они сложились, как чаинки на дне чашки.

— У тебя появился другой агент? — выдавил он.

— Да, — подтвердила Лайза Родригес. — Я ушла к Кристе Кенвуд.

12

Ки-Уэст
— Ты работаешь, папочка?

Она стояла в распахнутых дверях, шаловливая улыбка на лице, и толкала дверь вперед и назад: ярко-розовая майка с надписью «РОЖДЕНА ДЛЯ КРАСОТЫ», черные, подрезанные снизу шорты и кремовые, полосатые теннисные туфельки. В свои пять лет она была разодета так, чтобы сразить наповал своего папу.

Питер Стайн откинулся в кресле и улыбнулся.

— О, Камилла! Нет, я особенно не работаю. — Разве сидение перед пишущей машинкой можно назвать работой? Разве он писал, когда просто думал о том, что писать? Сможет ли он, наконец, устранить этот блокирующий его сознание страх при помощи психического лота? Кто знает? В конце концов кого это интересовало? Никто не просит писателя писать, и у плотников, впрочем, тоже существуют проблемы, хотя в этот момент Питер Стайн не мог вообразить, какими они могли бы быть.

— Хорошо, — сказала она. — Я вхожу. — Она подбежала к нему, а он крутнулся в кресле и обхватил ее руками, когда она прижалась, положив голову к нему на колени. На несколько секунд они замерли, наслаждаясь своей любовью друг к другу, однако он знал, что долго это не продлится. Камилла была непоседой, она всегда спрашивала о чем-то, всегда чего-то хотела… это, правда, немного напоминало его самого, но в ребенке это было так восхитительно.

— Ты пишешь книгу? — спросила она. Для Питера это прозвучало обвинением.

— Да, пишу, и это очень трудно.

— А я не задерживаю твою книгу, а?

— Нет, моя хорошая, я сам ее задерживаю.

Она захихикала.

— Ты не можешь сам себя задерживать. Это неправда.

— Да, это неправда. Ты права.

— Ты какой-то глупый, папка, — сказала она, но уткнулась в него носом, показывая, что она не думает, что он совсем уж глупый, что на самом деле он самый чудесный папа на свете.

— А Луиза позволила тебе прийти сюда? — спросил Питер с хитрецой. Громадная, толстая нэнни всегда старалась улучить немножко лишнего времени для дневных мыльных опер. Если Камилла сумела пробраться в его кабинет, строго запретную территорию, то ее обаяние могло смело гарантировать, что здесь она проведет все время, пока по телевизору идет «Санта-Барбара» и большая часть «Дней наших жизней».

— Нет, она смотрит телевизор, а там все так скучно, что я поднялась наверх к тебе. Папочка, можно мне поиграть с твоей пишущей машинкой?

«Можно я попиликаю на твоем „Страдивариусе“? Можно мне побарабанить по твоему „Стейнвею“? Можно мне поиграть в дартинг твоими скальпелями, папочка?..»

— Да, моя хорошая. Только будь осторожней. Папочка очень сильно любит свою пишущую машинку.

— Так же сильно, как и меня? — Обвинение.

— Нет, моя хорошая. Папочка любит тебя больше всего на свете. — Это было верно, но не до конца. Потому что внутри сидела книга, которая не хотела появляться на свет, книга, которая рождалась два мучительных года. Он тоже любил ее и ненавидел за боль, которую она причиняла и будет причинять, пока какая-нибудь следующая книга начисто не смоет память о ней.

Она сидела на его колене и молотила по клавишам.

«краивмслпрятть267крмтабсломанвдчбитдэшзщобманкдвь»

— Посмотри, это тебе, папочка, письмо.

Она вытащила бумагу из машинки и вручила ему с гордой улыбкой.

Он сделал вид, что читает.

— Что там написано, папочка? Прочти мне.

— Тут очень интересно написано, дочка. Я могу разобрать два слова, почти три. Это в два с лишним раза больше, чем я написал сегодня за весь день, и я думаю, какие это хорошие слова. Прятать и обман. Вот о чем сейчас все пишут.

— Что? — Она откинула головку в сторону, ее панамка съехала и едва не упала на пол. Он не мог не поцеловать ее. Господи, она была божественна.

Она вытерла щечку после поцелуя ладошкой, но была довольна таким проявлением отцовской нежности.

— А ты прячешь и обманываешь, папочка?

— Да, я сижу тут весь день многие годы, а потом иногда выбираюсь в такие места, как Майами, и все устраивают вокруг меня шумиху, а я разъезжаю на длинных автомобилях, пью шампанское, и все мне говорят, какой я умный.

Она проникла в самую суть.

— Это не твои слова. Это луизины слова.

— Но это и мои слова, а также и слова Луизы, мне кажется, — Он засмеялся, вспоминая жабообразную служанку.

— А ты мне не мог бы почитать свою книжку, когда я лягу в кроватку? В ней написано что-нибудь про животных?

Она схватилась за отвороты его рубашки и глубоко заглянула ему в глаза, размягчая его сердце.

— Ох, моя хорошая, как бы мне хотелось это сделать, но я думаю, что она покажется тебе очень скучной.

— Как луизины фильмы по телевизору?

— Нет, не как луизины телепередачи. Скучные в другом смысле. Скучные для маленьких девочек, но не для взрослых.

Господи, беседы с маленькими детьми всегда так пугают. Они проливают истинный свет на значение вещей. А может, его книга должна быть скучной для взрослых и захватывающей для детей? Это зависело от взрослого. Это зависело от ребенка. Дьявол, а есть ли какая-нибудь разница между ними вообще, за исключением опыта, то есть названия, которое люди дают своим ошибкам?

— Как она называется?

— Она называется «Грезы, что пригрезились мне».

— Почему?

— Потому что мне попалась строчка в повести одного человека по имени Виктор Гюго. Она гласила: «Жизнь убила грезы, что пригрезились мне». Вот о чем моя книга. Это нелегко объяснить, однако грезы это такие вещи, которые нас волнуют, и мы вынуждены делать вид, что они реальны, иначе жизнь потеряет всякий смысл. Но в конце концов, мы видим, что грезы нереальны, и действительность убивает их, и когда они умирают, нам становится очень грустно.

— И мы плачем.

— Да, если можем, то плачем.

— Из-за того, что наши грезы умирают?

— Да, и оттого, что действительность сокрушает наш дух.

— О-о-о. Я не хочу, чтобы меня сокрушили перед ужином…

Он засмеялся. Она вывела его из меланхолии, которая нависла над ним словно мрачный покров.

— А что у нас на ужин?

— Рыбные палочки в микроновой.

Питер Стайн сделал гримасу.

— Микроволновой, — поправил он рассеянно. Мысленно он взвешивал свои обстоятельства. Он просидел за столом три часа. Не нашел ни единого слова, не говоря уже о фразе. Ему следует сделать перерыв на денек. Извинительные мотивы складывались в его мозгу. Но ведь ты никогда не знаешь, когда слова внезапно обрушатся на тебя, словно дождь. Если бы ты сидел за машинкой, то был бы готов к встрече со словесной бурей. А если окажешься где-то в другом месте, драгоценный момент будет упущен.

Решение пришло само по себе, как и всегда.

— Пойдем, Камилла. Папочка сейчас приготовит тебе обед. Хорошо? И мы устроим один из наших знаменитых обедов при свечах на две персоны.

Она завыла от восторга.

— Я надену красивое платье.

— Сначала все приготовим. Ну-ка, пошли поглядим, что у нас имеется.

Вместе они протопали вниз по лестнице из красного дерева в этом старом доме-ракушке.

— Ты повар лучше, чем момми, — сказала она, беря его за руку.

— Я больше стараюсь, когда готовлю, чем мамочка. А она в других вещах больше старается, и у нее они получаются лучше.

— В чем, например?

Питер Стайн подавил в себе желание перечислить следующее:

Одевается.

Тратит деньги.

Изменяет.

Все время проводит в развлечениях.

Веселится.

Чувствует себя счастливой.

— О, мамочка теплей и добрей, чем я, и она для тебя лучшая мамочка, чем я папочка. — Была ли это уловка?

— Я думаю, что вы оба очень любите меня, — сказала Камилла с абсолютной искренностью очень маленького ребенка. — Как бы мне хотелось, чтобы вы жили вместе. Мамочка говорит, что ты больше не хочешь жить вместе, потому что ты холодный. — Она стиснула его руку. — Но я ведь чувствую, какой ты теплый. Наверное, мамочка ошибается.

— Не думаю, что мамочка говорила о моей температуре. Она говорила о моей натуре.

— Твоей микстуре? Ты ведь не горький.

Он расхохотался.

— Некоторые люди не согласятся с тобой.

Кухня была строгой, просторной и готовой для действий, как стопки опрятной белой бумаги, лежащие возле пишущей машинки Стайна. Приготовление блюд, как и писательский труд, было занятием серьезным. Требовалось найти правильный подход. Питер открыл дверцу холодильника и вытащил оттуда креветки, купленные на рынке в семь часов утра. Еще достал серебристую упаковку с надписью «рыба-сабля», на которой стояло вчерашнее число. Он поставил рядом блюдо с креветками и рыбой-саблей. После этого вымыл руки, высушил их с торжественностью жреца перед жертвоприношением, и затем начал выгружать вещи, которые ему потребуются, на выскобленную, безукоризненно чистую кленовую разделочную доску. Камилла не отрываясь глядела на него, завороженная ритуалом, по опыту зная, что помогать папочке готовить означало глядеть на него.

— А можно я накрою на стол? — Он никогда особенно не интересовался этим, а вот мамочка любила это делать. Девочка схватила несколько ножей и вилок. — Это очень просто, когда я живу у тебя, потому что у тебя нет друзей, — сказала она, важно направляясь в столовую.

Питер улыбнулся. Да, он был один. Собственно, он не добивался этого специально. Просто так случилось. И верно, что у него не было множества друзей, потому что друзья были работой, причем обманчивой, в основном глупой, что особенно трудно было простить. Они занимали время и хотели от тебя разных вещей, а он никогда не мог вспомнить ничего толкового, что бы они ему дали взамен. И кроме всего прочего, они были частью действительности, врага фантазии, и как таковые несли с собой опасность для его драгоценного творчества. Друзья любили запутывать грезы, что пригрезились тебе.

Он работал быстро, подобно хирургу, спасающему чью-то жизнь. Оливковое масло, уксус, дижонская горчица, перец, каменная соль, немного мелко нарубленного чеснока для винегрета. Немного листьев эндивия, тонких ломтиков редиса, тонких, как бумага, ломтиков помидоров, чтобы украсить блюдо с устрицами. Куски жареной рыбы-сабли, слегка намасленные и посоленные, положены бок о бок на гриль. Салат был бескомпромиссно зеленым. Французский батон, свежий, с утреннего рынка, подогревался в духовке. Молодой картофель, тугой и влажный, заправлен маслом и посыпан садовой мятой. В холодильнике стояла банка с майонезом собственного приготовления, а в морозилке бутылка «Монтраше». Последнее, что он сделал, но не последнее по важности, это «домик Ширли», как любила Камилла.

Луиза вышла из гостиной с глазами, полными мыльной неверности и поблекшей страсти.

— О, вы стряпаете ужин для Камиллы?

— Нет, завтрак для попа.

— Вот уж и не знала, что вы это могете.

Он предположил, что она имеет в виду ужин. С луизиными мозгами никогда не знаешь точно, что она хотела сказать.

— Папочка, ты ведь готовишь ужин, — захихикала Камилла.

— Я пытался пошутить с Луизой, но мне кажется, что она еще не вернулась домой из Санта-Барбары, — сказал Питер с вялой усмешкой. Он терпеть не мог эту мясистую гору, которая присматривала за Камиллой, но с няньками нельзя было обращаться слишком грубо, а то они возьмут и уйдут.

— Послушайте, Луиза, поскольку я уже сделал основную работу, то, может, вы пойдете и соберете все к завтрашнему дню, а я уложу Камиллу спать, после того как мы поедим.

— О, папочка, я не хочу уезжать завтра. Можно мне остаться в Ки-Уэсте вместе с тобой? — Она подбежала к нему и прилипла к ноге.

Он почувствовал, как у него защемило в груди, в том месте, где считал, что ощущает сердце. Она была единственной, кто когда-либо прикасался к его сердцу и когда-нибудь сможет прикоснуться. Никогда до этого он никого не любил. Это было довольно просто. Женился он с энтузиазмом ученого-социолога, выполняющего практический эксперимент, и когда пришло время для развода, расставание было дружеским, словно между двумя сокурсниками, которые жили в одной комнате, а теперь разъезжаются в разные стороны. Он вовсе не имел ничего против любовных связей жены. Учитывая его затворнический образ жизни, и что вся его страсть была сосредоточена на работе, ему казалось это самым разумным. Его обидело, что она сбежала от него к психиатру. Это показалось незаслуженным и оскорбительным, особенно потому что парень занимался практикой психоаналитика, помогая несчастным людям в их погоне за более понятным несчастьем. Хорошо еще, что Камилла была слишком мала, чтобы быть посвященной в тайны сыновней зависти к отцу и комплекса Электры. Однако, если ужасные слова из научного жаргона когда-нибудь слетят с ее губ, он затеет серьезный разговор с торговцем словами из Пасадены, забравшем его жену.

— Ну, моя хорошая, запомнишь наш ужин? Ты теперь такая большая девочка. Давай зажигать свечи.

За столом она старалась вести себя как можно тише, но это ей не очень-то удавалось. Она ела немного, но перепробовала все, и старалась быть такой же серьезной, как и он. Время от времени она залезала к нему на колени и просила, чтобы он кормил ее, а она нашептывала ему на ухо, что любит его, и еще удивлялась, почему от этого его глаза подергивались влагой.

— А у тебя все в порядке, папочка? — вдруг спросила она.

Он засмеялся сквозь слезы, застилавшие ему глаза. Как могла такая малышка задать подобный вопрос?

— Да, конечно, у меня все прекрасно. Я просто счастлив, вот и все.

— А что ты будешь делать, когда я уеду?

— Я собираюсь поехать в Палм-Бич навестить своего друга. У меня ведь есть немного друзей.

— А кто это? — Камилла поглядела на него с подозрением. Ей хотелось, чтобы ее папочка был только с ней.

— Очень старый друг по имени Мери Уитни. Она устраивает прием, и я собираюсь поехать туда на лодке.

— А ты любишь ее? — О, вероломный отец.

— Нет, конечно, нет. Это просто моя знакомая, вроде как твои подружки для тебя. Она очень забавная и часто смешит меня.

— А на этот прием придут красивые леди в красивых платьях?

— А может, мне пора уложить тебя в постельку и рассказать историю про красивую маленькую девочку, как она обнаружила волшебную стену, которая могла оживлять игрушки, если прижмешь их к ней?

Это подействовало. Папочка был сильным. Он отнес свою дочку на руках. Постелька и длинная, интересная история звучали ужасно заманчиво. Он отнес ее наверх и уложил спать. Поглаживая ей спинку, он придумывал для нее историю. Теперь он не чувствовал никакой блокировки. Сейчас все казалось просто, потому что не было судей, ни в лице его самого, ни со стороны мира. Пожалуй, вся писательская работа должна проходить вроде как для забавы, а не для славы или денег. Для того, чтобы люди засыпали счастливыми и видели золотые сны.

Она ушла. Она не дождалась драматического конца со старательно закрученным сюжетом. Она оставила его симпатичных героев и бесстрашную героиню висеть в разреженном воздухе и покинула всех их ради тихой радости сна. И теперь ее маленькая грудная клетка вздымалась и опадала, и сладкое дыхание текло сквозь ее приоткрытые губки.

Питер Стайн поправил одеяло, нагнулся и поцеловал ее в лобик.

— Я люблю тебя, Камилла, — пробормотал он. — Если бы не ты, не знаю, как бы я жил.

13

Криста торопливо шла через вестибюль отеля «Интерконтинентал», стараясь не забывать, что она в Майами, а не в каком-то тропическом городе. Вокруг нее праздно слонялась, нежилась и бездельничала Южная Америка. Волосатые мужчины в кожаных куртках заботливо склонялись над накрашенными пальчиками дам, похожих на танцовщиц фламенко, в то время как кипучие, воспитанные дети скакали вокруг их ног. Испанские слова шипели и шепелявили, и даже музыка звучала испанская — пасадобль, когда снисходительные американские официанты подавали шерри, который обычно добавлялся в суп. Однако Криста не обращала внимания на столкновение разных культур. Она думала лишь о том, удачной ли будет приближающаяся встреча или нет. Она думала о Лайзе Родригес.

По чистой случайности она пропустила драму, державшую в напряжении всю Америку в течение рекордного времени — тридцати шести часов. Она решила остаться в Майами до следующего после приема у Уитни дня, однако ее старинная приятельница Норил Роуз уговорила ее отправиться понырять к рифу Мемори Рок на Абако. Она не устояла перед уговорами, и таким образом, пока драма Лайзы заполняла все информационные каналы, ничего не подозревавшая Криста проводила время на Багамах.

Вся соль истории была в том, что Криста, якобы агент, считавшая, что держит пальцы на пульсе, оказалась самой последней, кто узнал, что Лайза Родригес сделала сама себя сиротой при посредстве моторного катера. С того момента, когда она вернулась и услышала новости, пара нервозных часов ушли на поиски Лайзы. И когда, наконец, удалось напасть на ее след, супермодель находилась уже не под стражей.

Лайза говорила по телефону со своей обычной самоуверенностью и вовсе не производила впечатление человека, который по несчастной случайности сжег свою семью и провел ночь за решеткой по подозрению в убийстве. Казалось, в основном она была озабочена тем, как может повлиять это происшествие на ее карьеру; у Кристы даже возникло сюрреалистическое впечатление, что вся эта история устроена ради публики. Они обе пришли к выводу, что большого ущерба не произошло, за исключением психологической травмы, от которой должна страдать Лайза. Криста осторожно стала прощупывать ситуацию, чтобы определить, приняла ли Родригес какое-либо окончательное решение по переходу в ее агентство.

— Я хочу поговорить с тобой. Ты можешь приехать в Майами во второй половине дня? — спросила Лайза.

— Конечно. Я смогу встретиться с тобой через пару часов.

— Прекрасно. А ты что-нибудь слышала от Джонни?

— Нет. А что я должна была услышать от него?

— Я просто интересовалась, не звонил ли он тебе.

«О чем» повисло в воздухе.

В животе у Кристы похолодело. Может, Лайза уже переменила свое решение? Видимо, после всего случившегося она решила остаться с Россетти, рассказала ему о попытках Кристы переманить ее, и теперь он был в ярости. Либо оптимистический вариант. Лайза вознамерилась уйти из агентства «Эль» и уже отправила Россетти слова «Дорогой Джон». В каждом из сценариев Россетти должен сейчас представлять из себя ракетоносец с нацеленными в голову Кристы боеголовками.

— А ты что, недавно говорила с Джонни? — осмелилась спросить Криста, чтобы получить хоть какую-то ясность.

— Да, он и его юрист пронырнули на полицейскую барахолку, когда все уже было позади, сплошные подскоки и поздравления, ну, и он, конечно, пытался делать вид, что именно он вытащил меня.

— Мне очень жаль, что я ничего не успела для тебя сделать, Лайза. Я была на Багамах и отключилась от всякой информации. — Криста очень остро сознавала, что утратила нюх домового. Настоящие агенты не имеют права терять нить происходящего в мире ни на мельчайшую долю секунды, не говоря уж о таких случаях, когда их самые процветающие и выдающиеся кадры направляют моторный катер в родителей.

— Послушай. Там я была сама за себя, Криста. Как и всегда, я ни в ком не нуждаюсь, и меньше всего в Джонни Россетти. И кстати, ты пока еще не мой агент.

Молчание.

— О'кей, Лайза. Я отправляюсь. Через пару часов буду в городе.

Кристе понадобилось девяносто минут, чтобы добраться до отеля. Лайза казалась погруженной в свои мысли и скорей отрешенной, чем грустной. На ней была майка с надписью «НЕ ЛЮБЛЮ УТРО» и больше ничего вообще.

Криста прижалась к ней на секунду, а потом отступила на шаг.

— Я так сочувствую… — начала она. Свою речь она репетировала по дороге, когда ее машина мчалась по 1-95, но почему-то и тогда уже знала, что это будет лишним. Так оно и оказалось.

— Все позади, — сказала Лайза, махнув рукой и положив конец соболезнованиям. Ее поджаренные родители все еще находились в морге, и их все еще приводили в порядок, чтобы можно было положить в гроб, однако создавалось впечатление, что для Лайзы они уже превратились в древнюю историю. Криста, знакомая с жестокостью в семье, сочла это демонстрацией эмоциональной черствости.

— У меня бренди, — сообщила Лайза. — Налить?

— А вино есть?

— Да, кажется, что-то есть в мини-баре. Наливай сама.

Криста подошла к холодильнику. Комната казалась разгромленной. Однако сама Лайза выглядела превосходно.

— Ты очень мужественно держишься, — сказала Криста.

— Судьба жалует сильных, — отозвалась Лайза с загадочной улыбкой.

Ответа на это не последовало. Криста открывала маленькую бутылочку вина.

Лайза подняла полный бокал коньяка и выпила янтарную жидкость, словно Уэйн в вестерне. Она с удовлетворением причмокнула, выдохнула: «А-а-а, так-то лучше», — и погрузилась в кресло.

Ее следующая реплика прозвучала совершенно неожиданно.

— Ты знаешь Мери Уитни? — вдруг спросила она.

— Конечно. Она живет на Палм-Бич. Я собираюсь к ней завтра на прием.

— Ты? — казалось, на Лайзу это произвело впечатление, что было необычно.

— А что?

— Я собираюсь работать на нее.

— Правда?

Дела двигались быстро. И уж теперь-то наступило время для решительного разговора.

— Мери Уитни собирается запускать в дело новую парфюмерную линию. Это обещает стать огромной кампанией, и мне предлагают стать у них эксклюзивной моделью на контракте. Два года. Большие, большие баксы.

— Это превосходно, Лайза. — Но превосходно лишь в том случае, если она будет в ее агентстве. Криста повисла над пропастью.

Пожалуй, лучше уж все решить разом.

— Я догадываюсь, что предложение пришло через Джонни.

— Да, верно, однако я сказала ему, что его это не касается. Он аж подпрыгнул. И тогда я сообщила ему, что намерена перейти к тебе, и он еще раз подскочил.

— Ты сказала ему, что переходишь ко мне? Ты действительно переходишь ко мне? Правда? Точно? — Криста почувствовала, как в груди у нее закипело. Лайза была равновеликой Стиву Питтсу. Два плюс два составляли звездное агентство и звездного владельца. Одним махом она нашла свой собственный путь, выиграла то, что хотела выиграть, доказала, что у нее есть этот чертов нюх.

— Я сказала же, что перехожу, разве не так? Когда я подпишу контракт, ты можешь иметь дело с фирмой Уитни и Доном Бланкхартом. Джонни будет устраивать тебе всяческие гадости. Это тебе ведь известно, не так ли?

— Если ты будешь со мной, я справлюсь с Джонни. Забудь про него. Он уже прошлое.

— О, я никогда его не забуду, — сказала Лайза, и ее пухлые губы внезапно сузились. — Его лицо, когда он потерял долю в моем деле, было для меня вторым лучшим моментом в моей жизни.

Кристе не хотелось узнавать, что за первый лучший момент.

— На какие деньги мы можем рассчитывать, Криста?

— Мы должны выяснить, насколько они в нас нуждаются. Вот в чем ключ. На «потере заработков плюс премиальная база», я думаю, можно получить пять с лишком. Но если они нацелены на тебя, то само небо будет пределом. Может, я смогу выяснить это у Мери?

— Завтра на ее приеме?

— Возможно.

Неожиданно Кристу осенило.

— Эй, а почему бы тебе не отправиться на прием? Я имею в виду, что с видом умирающей ты обведешь их всех вокруг пальца. Ох, нет… конечно же, ты не можешь… Я имею в виду со всеми этими делами…

— Чушь. Я выгляжу потрясающе в черном, — сказала Лайза. — У меня есть упаковка от «Алайи», просто непристойно хороша.

— Ты уверена?

— Можно устроить так, чтобы меня пригласили?

— О, нет проблем. Нет проблем. — Криста остановилась. Более подходящее время трудно было найти. — Послушай, Лайза. Давай поедем со мной назад в Палм-Бич, и ты там переночуешь. Контракт у меня в отеле. Ты подпишешь его, чтобы все получило законные основания, потом мы сможем пойти на прием, и я начну действовать, как дервиш, с этой идеей Уитни.

— Прекрасно. Звучит великолепно. Мне действительно нравится мысль насчет приема. Только тебе нужно быть рядом со мной и показывать, кого нужно трахнуть.

Криста рассмеялась.

— На балах в Палм-Бич в меню есть все, что угодно, кроме секса. Если ты увидишь кого-нибудь, кто выглядит, как настоящий мужчина, то знай, что именно он исключение из правила.

Ее сердце вдруг оборвалось среди бешеного возбуждения. Кто, ради всех чертей, будет тем сухарем, который окажется рядом с ней за столом?

14

— Ты мне можешь показать еще раз захват типа «вестерн», Роб? Кажется, я снова забыла.

Мери Уитни лукаво улыбалась на ярком солнце, когда он направлялся к ней. Это был не первый ее теннисный тренер, при виде которого учащался ее пульс, и он будет не последним. Однако в Робе Санде было нечто такое, что привлекало больше, чем его подача, мускулатура и бездонные синие глаза. Он был фатально привлекателен, и мог стать одним из ее редкостных, великолепных безумств.

Он обхватил ее руки сзади своими руками, и она нарочно прижалась к нему спиной, чувствуя, как его твердое тело ударилось об нее, когда она предоставила ему поправить ее захват ракетки. Он был влажен от пота, и это ей нравилось. Вот почему она настояла на игре в такое время, когда на корте только бешеные собаки и англичане.

— Вот так, — сказал он. — Хотя я, пожалуй, до конца не уверен, что это подходящий для вас захват, миссис Уитни.

— Мне так нравится, Роб, — промурлыкала она. Он поспешно выпустил ее из рук, словно горячую картофелину. На его лице вспыхнул румянец, но не от жары. В двадцать лет гормоны у Санда работали, как им и полагалось, пусть даже она была не слишком молода и могла годиться ему в матери, а, возможно, и из-за этого. Сорок лет — опасный возраст. Так же, как и двадцать. Это тридцать — тусклый и вялый.

— Не хотите ли покидать еще мяч, прежде чем мы начнем?

— О да, охотно, — сказала Мери. Она уставилась на него. Словно включила секс-лучи. Невероятно хорош. Самый лучший на много миль вокруг. Атлантический колледж в Палм-Бич до сих пор ничем не мог порадовать ее. И вот теперь этот бриллиант. Она пошла к задней линии, подчеркивая свои движения, чтобы показать свое жилистое тело, демонстрируя, словно модель, одежду для тенниса, которую сама для себя придумала. Ну, она не выигрывает призов, однако ее сиськи все еще большие и дерзкие, и детям, едва достигшим трахательного возраста, такие обычно нравились.

Сейчас он вернулся назад, на другую половину корта, защищенный сеткой от ее похоти. На какое-то время.

Твак! Она взяла поднимавшийся мяч и загнула свою ракетку над ним, как это делали старшие мальчики. Он низко пролетел, закрученный. Твак! И незамедлительно прилетел обратно. Ммммм. Хорош. Стандарт Уимблдонских юниоров, как минимум, и загорелый, как ягода, восхитительный, в золотистом соке. Мог бы он научиться любить ее так же сильно, как Бога? Хорошая новость для нее Всевышний или плохая? В борьбе за постъюношеское внимание Роба Санда у нее был соперник ее собственного масштаба. Бог.

— Когда ты ударяешь по мячу, ты делаешь это во имя Иисуса? — крикнула она ему через сетку.

Она удержала улыбку в душе. Твак!

— Я думаю, что все делается во имя Иисуса.

Твак! Он смертельно серьезен. Бог в нем засел крепко. В нынешнее время это стало на Палм-Бич всеобщим поветрием, особенно среди молодых и привлекательных. Холодные болваны околачивались у Первой баптистской церкви, что возле озера. Усердные студенты принимали этот вид наркотика, как их родители в шестидесятых марихуану. В игре поколений это была месть детей.

Она выбила мяч за пределы корта и наклонилась вниз, изображая, что измотана. Ее оперирующий схемами мозг жужжал вовсю. Этот мальчик не продается за деньги. Ни на чуточку, никак. И ей придется брести по болоту мучительных моральных запретов, пока он не свернет свою оборону и не сдастся, подобно другим.

Твак!

— Хватит, Роб. Пожалей меня. Уже голова закружилась.

Он перепрыгнул через сетку — весь сплошные, длинные, загорелые ноги и координированные мускулы. Нежирная, замечательная пища с низким содержанием холестерина, весь чистый и здоровый, сплошная польза. Мери облизала пересохшие губы, когда он подскочил к ней.

— Я ведь говорил вам, что сейчас слишком жарко для игры. Нам следовало бы перенести занятия на более позднее время. Вам нужно выпить воды, — обеспокоенно произнес он.

Она позволила отвести себя к фонтанчику, тяжело облокотившись на его руку. Господи, у него мозги, как у фермера из Айовы. Его цельный рассудок даже и не представлял, что он является мишенью сексуальных вожделений. Или понимал? Одной из самых приятных вещей в Робе Санде была его способность удивлять ее.

Мери Уитни плюхнулась в директорское кресло и похлопала рукой по соседнему сидению. Он присел.

— Возблагодарим Господа за воду.

— Амен, — действительно сказал он.

Она поглядела на него, стараясь держать свой рот на замке. Зубоскалить в ее возрасте было ни к чему.

— Вы христианка, миссис Уитни? — спросил он наконец. Поглядел на нее широко раскрытыми синими глазами и отвел взгляд в сторону.

Мери Уитни знала подтекст. Это не был вопрос христианина, отгораживающего себя от араба, еврея, буддиста. Он означал «Идете ли вы по христианской стезе от рассвета до сумерек и от сумерек до рассвета?» Если учесть, что мир знал все про Мери Уитни, это был не слишком проницательный вопрос. И на него имелся лишь ответ, данный в том же плане.

— Я бы хотела, — солгала она.

Казалось, он почувствовал облегчение.

— Это изменило мою жизнь, — сказал он просто, — Я знаю, что это прозвучит глупо, если я скажу… кому-то, вроде вас, но я хочу сказать… это могло бы изменить и вашу жизнь.

Она взяла его за руку. Он позволил ей сделать это, Находившейся вне религиозного контекста, ей не нужно было молиться. Она искренне стиснула ее. Религиозно потерла ее. Она положила ее на свое голое бедро и выдохнула на него свое страстное желание.

— А ты мог бы показать мне, как это сделать?

В разрезе его тенниски она видела пучок мягких, светлых волос. Под хлопком его шортов скрывались другие. У-ух! Мери действительно почувствовала, как у нее закружилась голова.

— Я не учитель… я имею в виду, что не преподаю в воскресной школе…

— Я знаю это, Роб. Я знаю… но ты можешь учить меня своим примером, своим энтузиазмом, своим восторгом. Мне нравится учиться у таких людей.

— Я бы не прочь. — Казалось, он совсем не был уверен, что сможет. — У вас есть Библия? — Это была твердая опора.

— В библиотеке у меня должны быть одна или две. — Мери Уитни не смогла удалить сарказма из голоса. Это была трудная работа на жаре. Насколько легче было бы выписать чек. А ей, пожалуй, нужно немного вздремнуть перед этим жутким приемом.

— Вы не хотите покидать еще мяч?

— Нет, я думаю, что на сегодня достаточно мячей.

Он поднялся.

— Тогда о'кей, миссис Уитни. Надеюсь, что вам понравится урок? Мы увидимся сегодня вечером на приеме. Вы точно говорите, что будет нормально, если я одену костюм?

— Любая на свете одежда будет выглядеть замечательно, если ты обещаешь пригласить меня на танец, — выдохнула Мери Макгрегор Уитни.

15

Мери Уитни все еще лежала на кровати с пологом, но заснуть не могла. Через открытое окно доносились мириады шумов — шли приготовления к приему. Зазвонил телефон.

— Миссис Уитни. К вам Криста Кенвуд.

Туманные видения Роба Санда, распростертого на ее приватном алтаре похоти, растаяли. Криста Кенвуд, ее старинная подруга в желтых панталонах, на проводе. Что ей нужно? Мери требовалось знать это, не в последнюю очередь потому, что ходили слухи, что Лайза Родригес, суперзвезда среди моделей, которую Мери собиралась взять на эксклюзив, могла перейти в неоперившееся агентство Кенвуд. Если Родригес и раньше была горячей, то теперь стала еще горячей, пылая под пристальными взорами публики после сумасшедшего вояжа на лодке.

Она сняла трубку.

— Криста, дорогая, как ты поживаешь?! Как чудесно слышать твой голос. Я в восторге, что ты придешь на мой прием.

— Привет, Мери! Я приехала в Палм-Бич и случайно столкнулась с Пышкой и остальными. Прямо как вернулась в дневную школу.

— Пышка сказала, что ты была моделью.

— И не только. Например, я только что подписала с Лайзой Родригес контракт. Она будет работать в моем новом агентстве. Разве это не восхитительно? Она ведь лучшая из лучших, не так ли?

Классическое преуменьшение, как и задумано.

— Она здесь, в Палм-Бич? — осторожно спросила Мери Уитни. — И с ней все в порядке после этого ужасного происшествия в Майами?

— О, она удивительная. Так мужественно держится. Она нацелена на выживание. Я прямо-таки глазам не верю, такая сила. Послушай, Мери… почему я тебе звоню. Будет ли большой проблемой, если я приведу Лайзу с собой на прием? Она со мной в «Бразильском Дворе», и мне не хочется оставлять ее одну в отеле. Так было бы лучше.

— Разумеется, приводи. Ты ей уже сказала, как ужасно все будет? Приезжие возлагают всегда такие завышенные ожидания на приемы в Палм-Бич.

Криста рассмеялась.

— Не беспокойся. Ей просто не хочется оставаться сейчас в одиночестве. Впрочем, она приедет в трауре, если не возражаешь.

— Абсолютно уместно, дорогая моя. Все мои балы являются молитвенными бдениями. Она будет единственной, одетой соответствующим образом.

— Прекрасно, Мери. Огромное спасибо. Жажду увидеть тебя. Пока!

— Ох, дорогая, — поспешила сказать Мери, пока Криста не положила трубку. — Слушай, милочка, ты не могла бы явиться на часок пораньше? Я с удовольствием поболтала бы с тобой немного, прежде чем нагрянет вся эта ужасная публика! Ты ведь знаешь, каково, когда начинает играть эта жуткая музыка.

— Хорошо, дорогая, так и сделаю. Послушаю все ваши новости, которые недополучила от Лиз Смит и Билли Норвича.

— Да, да. Ха-ха! Все помои. О, дорогая. Ты когда-нибудь читаешь книги? Я посажу тебя за обедом рядом с драгоценной, сладкой, старой вещицей, которая постоянно получает премии за свои книги. Ты когда-нибудь слышала о Питере Стайне?

Молчание из трубки.

— Криста, — забеспокоилась Мери. — Ты слышишь меня, дорогая?

— О, да, прости. Я здесь.

Криста была там… однако… ей показалось, что все поплыло вокруг нее. На один миг она растерялась. Слышала ли она о Питере Стайне? На этот вопрос она не ответила, потому что была поглощена осмыслением того факта, что будет сидеть рядом с ним. Прошло шесть месяцев с той поры, как она встретила его в Майами. Бесчисленное число раз она молилась, чтобы он позвонил ей, и в бесчисленное число других моментов придумывала повод, чтобы позвонить ему. Однако он не делал первый ход, а она не могла заставить себя сделать его. Гордость была слишком сильна. Со временем воспоминания побледнели, и она брала его книгу «Смерть дружбы» не так часто и читала посвященную ей надпись не с таким волнением. Он так и не ушел совсем. Синтез того, что они сгенерировали в тот вечер, уменьшился и напоминал слабый аромат цветов, пропитавший ее жизнь и обещавший подарок в каком-то отдаленном будущем. И теперь, кажется, этот момент приблизился.

— Ты не дралась с Питером Стайном, а, дорогая? — спросила с надеждой Мери Уитни. — Большинство дрались. Я не могу обещать тебе много удовольствия, дорогая, но думаю, что будет все-таки довольно мило. — Она кудахтнула от восторга при одной мысли. — По крайней мере, не заснешь, что не скажешь про остальных несчастных, которые придут на мой прием.

— О, да, — медленно сказала Криста. — Я думаю, что смогу держать глаза открытыми ради мистера Питера Стайна.

16

— Входи, дорогая. Это моя библиотека. Неплохая шутка? Вообрази себе, библиотека на Палм-Бич, где никто не читает книг годами. Мой дедушка покупал книги метрами у какого-то лондонского торговца. Я как-то раз перелистывала несколько. Немыслимо скучно, а все, несомненно, стоит миллионы. Кстати, как у тебя дела? Боже мой, ты выглядишь моложе, чем в те годы, когда училась в дневной школе, а какое красивое платье! Я почти вижу сквозь него все, дорогая. По-прежнему не расстаешься с шелковыми панталонами? — Мери Уитни закудахтала от восхищения, когда засовывала мерцающую Кристу в темную комнату, обитую дубовыми панелями.

Криста улыбнулась. Мери Уитни заставляла жизнь казаться короткой. Она была задиристой, ее натуру скрашивал мощный талант и жадный аппетит к жизни. Если ты отдавал столько, сколько имел, ты мог выжить при ней. Если же твоя энергия хоть на секунду спадала, ты пропал. И сейчас Криста знала, что произойдет, если она расслабится перед сделкой. И заставила себя почувствовать сталь в душе.

— Как твой удар обратной стороной ракетки в теннисе, Мери? Я всегда вспоминала, как ты любила играть в маленькие мячики.

— Ха! Ха! Как замечательно, что ты об этом вспомнила. Ну, я продолжаю работать в этом направлении, беру уроки. Знаешь ли, все перемелется. У меня замечательный учитель. Действительный член Божьего войска, а ягодицы прямо-таки как мечта. Советую тебе взять его на заметку.

Криста утонула в мягкой софе. Момент казался ей неподходящим, она пока не скажет Мери, что знакома с Робом. В школе у Мери постоянно возникали проблемы, если приходилось с кем-то делиться.

— Давай выпьем немного шампанского либо чего-нибудь такого, что непозволительно пить в этом городке, вроде абсента или мятного ликера… нужно взбодриться. Ты когда-нибудь пыталась пить «Куантро» и «Пепто-бисмол»? Совсем неплохо, если пропустишь через миксер.

— Может, возьмем порцию «Беллини» или «Оленьей шипучки», либо чего-нибудь такого.

Мери подняла трубку.

— Принеси мне в библиотеку немного «Беллини».

Она уселась напротив Кристы.

— «Рифат»?

— «Мизраги».

— Груди сделаны?

— Да что ты, собственные.

— Боже, как это вгоняет меня в депрессию. А я вся полностью произведение скальпеля. Уже достигла такой стадии, что если не зашита, то не могу поклясться, что жива. И потом лечение желез. Я стерла с лица земли обезьян на всей территории джунглей Амазонки, и все еще чувствуя себя, как кляча. Не так-то просто быть миллиардершей в наши дни, скажу я тебе.

— Да ладно тебе, Мери. Ты выглядишь чудесно. И ты знаешь, что делаешь. Ты единственная из моих знакомых, кто одинаково хорош и в развлечениях, и в бизнесе.

— Ну, забавляться всегда важно, не так ли? Это гораздо лучшая месть, чем успех. И, говоря о забавах, как там дела у тебя и у милашки Лайзы Родригес с вашей работой в одной команде? Весьма мудро — подписывать контракт с только что основанным агентством, ведь правда? И я могу поклясться, что Джонни Россетти нельзя назвать счастливым соперником. Господи, да он, вероятно, должен чувствовать себя в глубокой заднице. — Она захлопала в ладоши от восторга. — Какой маленькой какашкой он оказался.

— Я не говорила с ним об этом, однако он, видимо, уже не принадлежит к клубу моих поклонников. Он и так почувствовал себя несчастным, когда я уходила. Я плюс Лайза уполовинили его.

— И поделом. Господи. Он заслужил это. Помнишь ту маленькую девочку, которую он посадил на героин, ту, которая сходила по нему с ума и покончила с собой? Эйден Бист написал об этом в журнале «Нью-Йорк». Не слишком приятная история. А-га, вот и «Беллини». Давай, Криста, немного расслабимся.

— Еще до приема?

— Во время него шансов не будет. Все гости слишком большие трезвенники.

Они поглядели друг на друга поверх узких бокалов.

— Мммммммм, восхитительно, — сказала Криста, стараясь выиграть время. Тот, кто сделает ход первым, обнаружит слабость. При сделке это будет стоить денег.

— У меня где-то внутри дома сидит маленький человечек, который весь день занят только тем, что выжимает сок из фруктов.

«А ты целый день скачешь вокруг и колешь орехи, ты, старая, бесстыдная медная яйцедавка», — подумала Криста.

— Фирма, кажется, процветает, — заметила Криста, крайне осторожно подступая к окраинам предмета.

— Да, точно, — кивнула Мери, подавив зевок, разыгрывая старую как мир игру. — У меня есть вполне неплохой план продажи целой новой линии парфюмерии от Мери Уитни. Это должна быть самая крупная рекламная кампания, видимо, года на два. И у меня есть интересная идея на эту тему.

— Насчет «Индии»?

Мери было начала, но быстро взяла себя в руки.

— Как говорит неопытный молодожен своей жене… нет, да, ну… Это была «Индия», но ее больше нет. А откуда ты знаешь об этом?

— О, виноградная лоза, — махнула рукой Криста.

— А, так от того же растения ты могла слышать, что я была немного заинтересована в контракте с Лайзой на эксклюзивной основе, чтобы проталкивать эту свою продукцию.

— Немного заинтересована?

— Ну, это была идея Бланкхарта. Я не слишком вникала в детали, — солгала Мери.

— Выглядит как большая кампания.

— Немалая, — Мери сверлила Кристу буравчиками глаз.

— Тебе потребуется действительно громкая девушка, чтобы вытянуть подобную кампанию. Не стоит начинать это враскоряку, без решительности. И все-таки хорошо, что ты не очень-то нацелена на Лайзу. Она на самом деле не слишком созрела для эксклюзива. Хочет еще немного поиграть на поле. Не желает быть слишком связанной. Ведь она свободная душа, и с ней сложно справляться, особенно если она оказывается втянутой в какое-то дело, которое ее не интересует. Тогда она раскаляется добела.

— Я уверена, — сказала Мери ледяным тоном, — что если бы ее родители еще могли говорить, они бы согласились.

— Мери!

Однако по-настоящему Криста не была шокирована. Ведь все это относилось исключительно к деловым ходам.

— Ну, — произнесла Мери с видимостью окончательного решения, — если великая Лайза Родригес не хочет знать фирму Уитни, тогда Уитни не хочет знать ее. Жаль. Ведь могли бы получиться довольно большие баксы. Для нее и для тебя.

— Конечно же, ты всегда можешь брать количеством. Если оно достаточно велико, то, кто знает, может, это изменит ее настроение. И кроме всего прочего мы ведь не говорили здесь о бессмертной душе, а лишь о красивом лице и теле. Талант Лайзы предназначен для продажи… но только по соответствующей цене.

— Послушай, дорогая, душа Лайзы Родригес, если таковая у нее имеется, имеет такую же цену, как вирус. Ее тело, кусочками и фрагментами — то, что моя фирма хочет… хотела… ну приблизительно в таком духе хотела бы.

Она прикусила язык. Черт возьми! Криста была хороша. Очень. Несправедливо, что при такой внешности она еще и делала дела, вроде этого. Однако жизнь вообще такова, справедливости от нее не жди.

— А кстати, где она сейчас? Она приехала с тобой? Я надеюсь, что ты не оставила ее где-нибудь в вестибюле. Ведь обидится.

— Не беспокойся, Мери. Она в хороших руках. Я оставила ее с Робом Сандом. Он тоже пришел рано. Неправильно запомнил время, и теперь показывает ей твои владения.

— Он мой тренер по теннису, — процедила Мери Уитни сквозь сжатые зубы. — Ты знаешь его?

— Он мой инструктор по подводному плаванью. Дает мне уроки утром, а тебе днем. И я согласна с тобой насчет его зада.

— Хмммм, а я и не знала, что он нарасхват. Ну, я полагаю, что не следует быть жадной, да и в округе найдутся несколько тысяч таких, как Роб Санд.


Мери Уитни старалась держаться спокойно, однако внутри у нее все клокотало. К черту! Почему Роб так важен для нее? Почему молодые парни имеют такую власть над ней? Разумеется, она знала. Все началось с потери аппетита много лет назад. Купаясь в денежной патоке детства, ей не было абсолютно никакого резона добиваться хоть в чем-то успеха. Все автоматически выигрывали. Каждый получал призы. До четырнадцати лет она шла на цыпочках по линии супербогатых, а затем открыла для себя диету. Она даже могла назвать тот момент, когда начала свое целеустремленное движение к худобе. Отец сказал ей за завтраком, что она потолстела… при всех. Она тут же села на диету и немедленно обнаружила, что ей очень хорошо на ней. С нее слетали лишние фунты, менструации прекратились, и кости стали торчать сквозь кожу. Она делала упражнения, сидела на диете, воровала слабительное и мочегонное из медицинского кабинета и отказывалась положить в свой рот что-нибудь, что могло остаться в ее теле. Чем тоньше она становилась, тем тоньше хотела быть. Истощение прогрессировало. Она с отвращением отшатывалась от огромной, жирной персоны, которая в ее искаженном воображении смотрела на нее из зеркала. Вся ее жизнь стала вращаться вокруг боязни ожирения, и она преследовала свою искривленную цель с яростной энергией. В госпитале к ней применяли принудительное питание, когда обеспокоенные родители, наконец, пригласили врачей. Она боролась с возвращением веса с такой отчаянной решимостью, которая изумила даже черствого психиатра. Она вызывала сама у себя рвоту, наливалась водой перед ежедневными ритуалами взвешивания, чтобы казалось, что она набирает вес. Один раз она даже проглотила свинцовые рыболовные грузила, чтобы создать иллюзию, что исполняет приказы докторов. Грузила прошли через ее организм, и вес опять упал. Психиатры не знали, чем объяснить это. Наконец, она обратилась к психотерапевту, и тот объяснил ей причину ее одержимости. Он сказал, что ее действительный страх в том, что она боится стать взрослой, а не в том, что наберет вес. В сердце ей хотелось оставаться ребенком, свободным от ответственности, защищенным от требований взрослой жизни, от секса, от сложных отношений между взрослыми. И в этом был свой резон. Мери Уитни всегда думала о себе, как о ребенке, своенравном, упрямом ребенке, которому хотелось принудить мир взрослых слушаться ее. И теперь прошли годы, однако психологические оковы ее юности все еще сковывали. Она всегда всматривалась в молодежь. Ей хотелось, чтобы ее окружали молодые люди, почти подростки, годившиеся ей в сыновья. Они были не опасны для нее и никогда не узнали бы ее секрет… что она, несмотря на возраст, хотела быть ребенком и что она будет преследовать свою цель с целеустремленностью, граничащей с безумием.


Однако Криста ничего не ведала о психологических проблемах Уитни. Все, что она знала, так это то, что в сделке ей удалось занять более выгодную позицию. И теперь ей хотелось закрепить ее.

— О, не думаю, что таких, как Роб Санд, много. Я думаю, что Роб совершенно особенный. Кстати, он сказал, что собирается показать Лайзе теннисный корт. Уж они точно составят ловкую пару.

— Ну, если он подвергнется насилию, я буду считать тебя персонально ответственной, — заявила Мери, изо всех сил стараясь, чтобы ее слова прозвучали весело и остроумно.

Они уставились друг на друга. Замешательство Уитни лазером било в Кристу. В сделке могло пойти под руку все, что угодно. И шло. Дурное расположение духа у Мери возрастало. Это было лишними очками в пользу Кристы. Однако, казалось, что перчатки с рук вот-вот будут сорваны.

— Кстати, Криста, Лайза на самом деле заключила с тобой контракт? Я просто хочу сказать, что свое предложение Бланкхарт делал через Джонни. И если у Джонни на время предложения действовал еще текущий контракт с Лайзой, тогда он захочет иметь свою долю, решись я когда-либо на сделку. И это может поставить тебя в весьма болезненную позицию. Вообще, после всего случившегося едва ли ты можешь рассчитывать, что Джонни будет вести себя как джентльмен, тем более, что сама ты вела себя по-другому.

Криста отпрянула назад, чтобы отбить жесткую подачу.

— И в самом деле, у Лайзы существовало годичное соглашение с Джонни. Но к тому времени, когда Дон Бланкхарт сделал свое предложение, оно истекло и не было возобновлено. А сейчас она подписала контракт со мной. Так что Джонни уже ушел в историю. Но все это у нас академические размышления, поскольку в настоящий момент Лайза не участвует в твоем парфюмерном бизнесе, — она едва удержалась от слов: «…и в твоем тренере по теннису».

— Ммммммм, все это очень удобно, — пробормотала Мери. Обычно ей удавалось подавить собеседника, привести его к покорности, однако Кристу нельзя было просто так вышибить из седла излюбленным арсеналом Уитни — деньгами, положением в обществе и бронебойным характером. И это грозило обернуться катастрофой, поскольку Мери Уитни, разумеется, со своего пути сворачивать не собиралась. А, значит, лучшая модель в мире должна работать на ее парфюмерную рекламную кампанию. Беда заключалась в том, что Криста знала ее секрет. Знала, что для Мари Уитни нули были кругленькими штучками с дырками в середке, которые становились в конце чеков.

— Так кого ты все-таки хочешь взять на эту работу? — поинтересовалась Криста, мягко улыбаясь и чувствуя себя на грани победы.

— О, не знаю… Есть еще та девушка из Заира, ну… горячая…

— Я слышала, что она оказалась вовсе не девушкой.

Мери Уитни иссякла. Лучшее — это наилучшее. Остальное все дерьмо. Она не стала убеждать Кристу. Не стала убеждать себя, а решила применить свою последнюю увертку.

— Что я действительно думаю, так это то, что девушка здесь, возможно, не так уж и жизненно важна. Самая важная вещь — фотограф. Я собираюсь пригласить Стива Питтса. Он может из любой сделать конфетку. И тебе известно это лучше, чем кому бы то ни было. Именно он должен быть стержневой фигурой в моей кампании. Тем более, всегда остается риск, что Лайза Родригес может отыскать еще какое-нибудь семейство, которое ей захочется взорвать.

— Но ведь ты еще не заключила контракт со Стивом, Мери.

Мери махнула рукой.

— Стив не проблема. Кстати, откуда ты знаешь, что я не заключила с ним контракт?

Пришло время для последнего удара.

— Потому что я его агент.

— Кто-кто?!

— Я представляю его интересы. Он подписал контракт с моим агентством.

Мери Уитни вскочила. Она подошла к буфету и достала бутылку бренди. Вернулась назад и налила бренди в остатки «Беллини». Теперь это был коктейль с шампанским.

— Стив Питтс и Лайза Родригес, — проговорила она садясь.

— Да, — кивнула Криста.

Мери Уитни подняла руки вверх, изображая, что сдается.

— Все, все, молчу, ты, маленькая вострушка, — сказала она сладким голосом. — Твоя взяла. Это всего лишь деньги. Сколько от моей добычи ты хочешь? Говорят, что с собой их не возьмешь, однако, между нами девочками, я все же намерена постараться загрести побольше.

17

— Не хочешь ли взглянуть на теннисные корты?

Роб глядел в сторону. Он постоянно напоминал себе, что она всего лишь его ровесница. В глазах Господа он ей ровня. И не нужно поддаваться обаянию ее красоты… И все же это тело, лицо, слова… Слишком уж много всего. Он старался подавить в себе потребность сглотнуть, и вместо этого сделал глубокий вздох.

— Это то место, где ты ходишь королем? — Лайза рассмеялась, ее слова играли с ним, поддразнивали, не сильно, но и не слабо.

— Пожалуй.

— Тогда о'кей. Я хочу их посмотреть.

Ее провокация отозвалась у него томлением под ложечкой. Он почувствовал это, когда ее язык лизнул губы, вовсе не нуждавшиеся в этом.

— Сюда. — Для безопасности он пошел вперед, но ощущал ее взгляд на своих ягодицах.

— А каково учить Мери Уитни играть в теннис?

— Нормально. Она приятная.

— Я слышала, что она любит развлекаться с молодыми парнями.

Она догнала его, склонила голову набок и соблазнительно улыбнулась, направив беседу в русло секса.

Его губы растянулись в улыбке, вопреки желанию. Черт, он был слабым. Это не похоть, но трудно думать о Господе, разговаривая с Лайзой.

— Она не беспокоила меня никакими предложениями.

— А давно ты ее тренируешь?

— Три дня.

— А-а, — протянула Лайза Родригес, делая что-то едва ли приличное своим ртом.

Он повернулся к ней, внезапно рассердившись. Девушка с громким именем и красивым телом слишком долго барахталась в греховных соках большого города. Она не могла понять его устремления. Ее не интересовали ни его церковь, ни его друзья, ни жизнь, которую он строил во славу Господа.

— Послушай. Я обучаю теннису. Периодически. Никто не использует меня. Я служу только Господу.

— Ого! — воскликнула Лайза. — Я совсем забыла, что нахожусь на дальнем Юге.

Она рассмеялась, однако в ее смехе прозвучала озабоченность. Мальчик с мускулами обнаружил новое измерение. А ей нравились такие.

— Так ты, значит, молишься Иисусу.

— Ты говоришь это так, словно о непристойном культе.

— Разве это не так?

— Ты считаешь, что насмехаться легко. Люди, которые любят насмешки, обычно прошли сквозь массу тяжких моментов в жизни. И ты?

Лайза не ответила, выбитая из седла этой проницательной репликой. Она почувствовала, как на ее щеках выступила краска.

— А ты что, читаешь книжки по психиатрии? А я-то думала, что Бог и психиатрия злейшие враги.

Что ж, неплохо сказала! Однако ей хотелось придумать что-нибудь и получше. Обычно парни были безопасными игрушками. А этот подколол ее.

— Если ты любишь Бога, тебе нет необходимости знать все о разных вещах. Ты сможешь их почувствовать… Какое симпатичное платье, — вдруг сказал он. Волна нежности поднялась у него внутри. Супермодель в конце концов тоже человек. Он только что увидел цвет ее психической крови.

— Благодарю, — отрезала она сердито, шагая рядом с ним. — Я в трауре. — Она лукаво поглядела на него. Вот тебе, ответный удар. Если он любит Иисуса, тогда смерть и траур слова из его жаргона, они потребуют от него заботливости и сочувствия. Особенно если речь идет о родителях.

Он остановился на окаймленной фикусами дорожке. Она тоже остановилась, почувствовав угрызения совести и что-то еще. Черт возьми! Этот Роб Санд нравился ей все больше и больше с каждой минутой. Никогда еще ей не доводилось общаться с такими, как он. В страсти и на войне все средства хороши, мелькнуло у нее в голове.

— Прости, — сказал он. Газеты явно не входили в число его развлечений. — И ты пришла сюда на прием? — добавил он с пораженным видом, прежде чем осознал, что как бы выступает в роли судьи. — Впрочем, не мое это дело…

Лайза рассмеялась, постаравшись, чтобы это прозвучало хрупко и храбро. Все модели были актрисами. Но едва ли нашлась бы хоть одна актриса, которая потянула бы на модель по внешним данным.

— Мои родители погибли в крупной катастрофе. По моей вине. Видимо, я все еще нахожусь в состоянии шока и еще даже не осознала как следует всего. И просто не могу оставаться одна.

Глаза Роба широко распахнулись. Информация ударила по всем уровням восприятия. Мертвые родители. Сразу оба. В результате несчастного случая. И это девушка, которая связала его язык несколько минут назад. Тогда он был резковат с ней и ощущал всего лишь слабое сочувствие, вот и сглазил. Это был для него тест, как для христианина. Его порыв был чисто рефлекторным.

— Давай вместе помолимся? — предложил он. В его голосе зазвучала настойчивость. Это была сейчас единственно возможная вещь.

Лайза выглядела так, словно ее ударили мешком, абсолютно ошеломленной. Роб осознал, что его предложение попало на девственную почву. Хотя эта девушка едва ли может вспомнить, когда была девственницей. Тем лучше. Он протянул к ней руки, и она покорно сложила их, на ее лице появилось странное выражение. Он опустился на траву возле дорожки, она тоже, ее черное микроплатье обнажило загорелые ноги.

— Я вообще-то не…

Он закрыл глаза, и она умолкла. Он держал ее руки крепко и сильно, вливая в нее свою веру, чтобы поддержать, помочь пройти через тяжелый момент, набрать сил для преодоления несчастья.

— О, Господи, бесконечную мудрость твою не может постичь смертный разум, сжалься над Лайзой. Помоги ей осознать, что ее трагедия это часть твоего Божественного Промысла, и дай ей волю, чтобы она научилась любить тебя. Сделай ее сильной, милый Боженька, в том испытании, которым является ее теперешняя жизнь, и помоги ей почувствовать, что те, кого она любит, навсегда успокоились в руках Иисуса.

Лайза почувствовала, как у нее в горле растет комок. О, Иисусе! Просто невероятно. Мальчик, он добрался до нее. Его слова о правильной жизни. Неподдельная искренность. Лучший!

Ей не хотелось убирать руки, когда он закончил.

— Это было очень красиво, — сказала она, заглядывая в глубину его глаз. Я хочу сказать, где ты берешь такие слова?

Теперь он был поражен.

— Они сами приходят. — Это было верно. Они приходили автоматически. От Бога. Ни от кого другого. Он почувствовал, как сердце заволновалось в груди. Господь говорил с ним, а он говорил от имени Господа. Он был благодарен Всемогущему и ей за ту возможность приблизиться к Творцу, которую она дала ему. Он хотел было подняться, однако она удержала его на коленях. Руки, которые сжимали ее ладони, сейчас сами стали пленниками. Религиозный момент бледнел, рождался другой. Эмоциональное напряжение каким-то образом подействовало на обоих, когда наэлектризованная красота святости переросла в дрожь восторга от близости их друг к другу.

На ее глазах показались слезы. В его сердце трепетала любовь. Он и сам трепетал перед Богом, и вот сейчас перед ним сидело ослепительное Божье творение, более красивое, чем природа. И если он любил Бога, то должен был любить и ее.

— Подвинься ко мне ближе, — прошептала она.

Как во сне он наклонился к ней, притянутый ее руками, магнитом ее приоткрытых губ, ее нежным приказом.

Их лица оказались совсем близко в угасавшем вечернем свете. За ее головой горел на кроваво-красном небе закат над Палм-Бич. Пальмы стояли словно ноты в симфонии, посвященной красоте. Его глаза шарили по ее лицу, опьяняющему своей миловидностью. Он мог ощущать ее сладкий аромат, чувствовать теплое дыхание на своей щеке. Он откинул голову назад, чтобы избежать момента, когда окажется слишком близко к запретной черте.

Она подняла их соединившиеся руки повыше, словно для молитвы, а потом наклонилась и приблизила свои губы к его. Когда ее уста задрожали возле его уст, она сделала выдох, словно благословив его своим дыханием.

— Поцелуй меня, — шепнула она.

Дыхание Роба с дрожью вырвалось из легких, когда он сдался. Его сердце раздирал конфликт. Но в теле никакого конфликта не было. Его губы были священным таинством. Он погрешил бы против природы, если бы отказался от них. Он наклонился к ней. Ее лицо было так близко, ее красота так дразнила его, здесь, на краю. Он хорошо чувствовал теперь ее запах. Ее аромат наполнял его сознание — сладкий, манящий, потрясающий чувства и выпускающий их на свободу, в опасный, удивительный мир, где ничего не контролировалось, ничего не было верного и определенного. Он попытался что-то понять, за секунды до того, как стало бы слишком поздно. Это неправильно. Это безумие. Непорядочность. Он даже не знал эту девушку. Она незнакомка. Они на людях, на приеме. В любую минуту кто-нибудь мог появиться здесь и их увидеть… однако голова его клонилась к ней, сердце замирало.

Она улыбнулась ему, и на миг Роб увидел сам себя, и его бесконечная дилемма отразилась в его глазах. Они встретились десять минут назад, но она уже проникла в его душу, смеялась над теми лужицами вины, которые там увидела. Ока знала все о его старательно подавлявшихся чувствах, о его боязни собственной чувственности, о всеохватной любви к Богу, что вносила беспокойство в его душу даже тогда, когда давала ему покой. Для этой красотки, знавшей подоплеку его жизни, Роб Санд был открытой книгой, и с дрожью восторга и ужаса он понял это. И теперь ее губы растворяли его сомнения и вели к еще большему экстазу. Он закрыл глаза, словно темнота могла укрыть грех. Это усилило ее аромат, но она все еще медлила и не касалась его.

Она замерла возле его губ, и он почувствовал вечерний бриз на своем плече, нежную струйку ее дыхания у своего рта. Он позволил бы ей сделать это. Он не сопротивлялся. Но она удерживала себя. Если она возьмет на себя инициативу, то он останется невинным. Однако его сердце колотилось о грудную клетку, а он твердил себе, что это ложь, которой нельзя верить. Теперь, в темноте, начинала зарождаться паника. Он хотел поцелуя. Могла ли она дразнить его сейчас, на этом краю интимности? Он открыл глаза в ее улыбку и подвинулся на те миллиметры, на которые ей и было нужно.

Ее губы оказались пересохшими, но и его тоже. Они терлись друг о друга робко, нервно, притворяясь, что у всего этого может оказаться целомудренный исход. Их уста повстречались для спокойного изучения друг друга, однако дрожь возбуждения уже просочилась струйкой сквозь их тела. Она высунула язычок и коснулась его. Влажный и чудесный, он проник сквозь его задрожавшие губы, покрыв их влагой. Ее язык ударился об его зубы, твердый, любопытный, и Роб громко застонал, когда ощутил его вкус. Она подняла ладони и обхватила его щеки, а он протянул свои, как бы защищаясь от нее, их пальцы нежно повстречались в этой стыдливой прелюдии назревавшей бури. Они прижались друг к другу, жаждущие испить один другого, утонуть во влажной страсти. Роб почувствовал радость, когда мысли ушли прочь. Его рассудок померк. Тело одерживало верх. Он попал в простой мир сложных удовольствий. Наконец он стал свободен и мог чувствовать свои желания, и его рот пил девушку, освободившую его. Кровь бешено неслась по венам, клокоча и пульсируя. Лайза простонала в его губы, когда ее язычок вторгся к нему, и он ответил своим поцелуем, используя силу своих рук, чтобы привлечь ее в него, с силой врываясь своим языком в ее рот в необузданном порыве страсти. Она отпрянула при его натиске, он наклонился над ней и, отталкивая ее голову назад, со всей жадностью своего желания обрушился на нее. Зубы клацнули, языки прижались, и приливы слюны слились воедино, когда они сражались, чтобы глубже проникнуть в тела друг друга, чтобы нежиться и роскошествовать в жаркой и влажной интимности. Не осталось ни стыда, ни боязни, что их обнаружат. Мир ушел от них прочь. Реальным оставался только поцелуй.

Она сама оторвалась от него, толкнув в грудь руками и выгнув шею. Пот поблескивал у нее на лбу в угасавшем вечернем свете. Ее влажные губы, скользкие от томления, приоткрылись. Грудь, тоже покрытая влажным сиянием, в восторге и возбуждении вздымалась под хлопковой тканью ее абсолютно черного платья.

— Не здесь, — шепнула она.

На краткий миг вернулась реальность, вонзившись кинжалом в бархатную магию страсти.

Они все еще стояли на коленях, держались за руки, сгорали от ужасного желания, но теперь требовалось принять решение.

Огромный дом, возвышавшийся за ними, был залит светом в сгущавшейся темноте. Дальше, влево, сияющий океан мягко бился волнами о берег. Но там, вправо, было уже темно. Теннисный павильон не был частью праздника. Роб поднялся. Он потянул ее за собой, и она улыбалась ему улыбкой сообщницы, любовницы. Он шел быстро, ведя ее за собой в сумерках, и молился какому-то языческому божку, какому-то чужому богу, чтобы эти минуты длились вечно. Впереди смутно темнели очертания здания, его каменные колонны толщиной с дерево. Он провел ее по ступенькам веранды, они пробирались мимо шезлонгов и столиков, где «зрители» обычно потягивали чай со льдом. Двойные двери не были заперты. Он обернулся, чтобы взглянуть на нее. Она стояла в лунном свете, и ее лицо горело совершенством. Она двигалась с естественной грацией, откинув назад голову и позируя так, как умела делать только Лайза Родригес. У него перехватило дух, чего она и добивалась, и ее рука стиснула его руку, словно пообещав себя ему.

Его пальцы зашарили по дверной задвижке. Внутри него не осталось воздуха. В горле пересохло, желудок сжался в клубок, более тугой, чем петля висельника. Он никогда еще не чувствовал ничего подобного. Медленное блаженство Божьей любви было спокойным, мягким. А тут неистовое, редкостное и радостное возбуждение огненной битвы, сражение за высшее блаженство здесь, теперь, а не в той жизни, что за порогом смерти. Он старался сделать глоток. Он старался держаться на плаву в ревущей адреналиновой реке, что с шумом неслась внутри него. Он старался не думать об огромной, пульсирующей части его, боровшейся с плотной материей его трусов.

Она стояла совсем близко от него в лунном мерцании. Ее запах вливался в его ноздри. Рука нежно протянулась к его ягодицам. Вот он нашел защелку, и внутри их встретила уютная роскошь теннисного павильона Мери Макгрегор Уитни. Просторная и мягкая софа, обитая ситцем, царствовала в комнате. Слева находились душ и сауна. Справа мраморная мозаичная ванная и кабинки мистера Стима. В задней части помещения, под высоким окном, окаймленный двойными пальмами, стоял мраморный стол для массажа, мраморный цоколь которого выглядел так, словно приплыл через столетия из Сената в Древнем Риме.

Он повернулся к ней. Сейчас шла не его игра. Она стояла и глядела на него, оглядывая с ног до головы, потом медленно улыбнулась. Его грудь вздымалась. Ноздри трепетали. Он все еще держал ее за руку — ладонь горячая, хватка неровная, то слишком жесткая, то слишком мягкая, в ней чувствовалось отчаяние неопытного любовника. Но уже по напрягшейся ткани его штанов она могла видеть его бешеное желание. Он стремился к ней, жаркий и большой, и более умелый, чем его владелец мог предполагать своим незрелым умом. Она вздохнула, наслаждаясь этим моментом. Он стоял перед ней — нежданный, незаслуженный, но такой желанный. Разумеется, костюм на нем был ужасен. Слишком тесный, слишком новый и слишком, слишком дешевый, но это делало его даже лучше. Это говорило ей, что Роб Санд мало смыслил в тех вещах, в которых разбиралась она, не нуждался почти ни в чем из того, в чем нуждалась она, за исключением самой важной вещи вообще. Она шагнула к нему, встала рядом, очень близко, и ее груди расплющились о грудную клетку Роба. Она обвила руки вокруг его тонкой талии и шепнула.

— Я хочу показать тебе небеса здесь, на земле.

Он трясся от желания в ее объятьях. Она явственно ощутила, как задрожало его тело после ее слов. А еще она чувствовала мамонтово свидетельство его эмоций. Оно было твердым как сталь, уткнувшись в верхнюю часть ее живота, и хотя она стояла тихо, и он тоже не шевелился, беспокойная плоть его, заключенная в неволю и оттого сердитая, бушевала за тканью его брюк, за хлопком ее платья.

Она опустилась на колени. Все это время она не отодвигалась от него и сползла вниз по его телу, как вода душа. Ее губы проехались по переду его рубашки, по пряжке ремня, остановившись в миллиметрах от той его части, к которой она стремилась. Долгие секунды она стояла так, ее руки прижались к тугим мускулам его зада, подвигая к ней его таз, захваченный в объятья ее рук. Ее щека лежала на брюках. Материя нагрелась от огня, бушевавшего под ней. Она подвинула свое лицо к нему, и у нее перехватило дыхание, когда он двинулся к ней навстречу. Она поняла тайну Роба. Она могла сказать, что он был огромен, гораздо больше, чем все, что ей доводилось видеть в жизни. Внезапный страх просочился в восхитительный меланж ее чувств. Сможет ли она справиться с таким? Можно ли вообще что-то сделать. Ооохх. Стон вырвался из глубины ее запекшейся глотки, а ее руки зашарили, отыскивая молнию. Она расстегнула ее, испуганная тем, что сейчас обнаружит, взволнованная предвкушением блаженства. Спортивные трусы словно взрывом выбросило в щель, натянутые до предела, потому что их ткань все еще силилась удержать его. Казалось, в любую секунду они лопнут и отпустят своего пленника, чтобы тот напал на ее лицо. Но в то же время она желала этого больше жизни, больше воздуха.

Роб не в силах был это выдержать. Он протянул руку и освободил себя. Лайза отпрянула, когда он выскочил на нее, и у нее заныло под ложечкой, когда она увидела его. Он был длинным, ох, таким длинным, длинней, чем расстояние от верхней части ее лба до того места, где ее лебединая шея встречалась с плечами. И он был толстым, очень толстым, толще ее запястья, шире, чем ее широко открывшийся рот, когда она взглянула на это чудо в панике изумления. Заинтересованная, она дотронулась до него. Жаркое прикосновение опалило ее пальцы. Она почувствовала, как кровь циркулирует внутри него, сияющая кожа туго напряглась, словно барабан, вокруг его страсти. Она протянула руку к его основанию, к пропитанным потом волосам, а затем еще ниже, вглубь, в остро пахнущие джунгли между его ногами. Она вдыхала мускус его мужественности, наслаждалась диким ароматом неукрощенной юности… Ее сердце воспарило…

— О, Роб, — бормотала она, едва ли сознавая, что хочет этим сказать, но желая слышать звук собственного голоса, подтверждавший ей, что все это правда, а не какой-то лихорадочный сон. Ее пальцы проследили огромные очертания, замедляя движение на тугих венах, изумляясь стальной крепости, упругой напряженности его округлого окончания. Она прижала к нему свои губы, и его руки беспомощно двинулись к ее затылку, молчаливо умоляя ее проделать ту вещь, которую она так сильно хотела. Она встала на колени, сделала глубокий вдох и вложила горячую округлость себе в губы. Она коснулась его языком. Остановила язык там, в почтении, возле отверстия, не двигая, просто давая ее влаге соединиться с его влагой, чтобы жар их тел раздул в горне их общее пламя. А затем ее язычок пришел в движение. Он описал маленький кружок вокруг кончика, однако вскоре, возжаждав его, она буквально распласталась по нему, хлестала языком, лизала, сначала деликатно, словно леди, а затем жадно, словно голодный ребенок, каким она и была. Она пососала его кончик, а затем пробежала языком по его бокам, покусала губами у корня и побежала снова вверх до кончика с его фонтанчиком расплавленного желания. Стонущий рык раздался из глубины его гортани, и она почувствовала как его руки напряглись у нее на затылке, жаждущие следующего ее шага, но слишком деликатные, чтобы принудить ее к этому. Она глядела вверх на него, пока ее язычок услаждал его. Его голова в самозабвении откинулась далеко назад. Он был все еще одет для приема, аккуратный в своем жутком костюме, но теперь его центр обнажился ей. Скоро он окажется внутри ее тела, протиснувшись в место, куда едва войдет, и она расколется пополам ради него, и боль будет позолотой на прянике ее экстаза.

— Нет! — Его нелепое бормотание остановило ее на самом пороге. Он смотрел на нее вниз, лицо исказилось от боли. — Я не могу!

Приливная волна страсти Лайзы разбилась о волнорез его неожиданных слов. Она улыбнулась, и выражение ее лица стало насмешливым. Он сказал неправду. В отличие от лица, его тело кричало о своем согласии.

Он отступил от нее, и она ощутила боль расставания.

— В чем дело? — прошептала она успокаивающим тоном, стараясь скрыть панику, зазвучавшую в голосе. Она должна была овладеть им. Никогда в жизни ничего не было важней для нее, чем это.

— Это неправильно, — сказал он, оторвал свой взгляд от нее и отвернулся. Как его понимать? Они говорили на одном языке, однако чтобы понять значение слов, нужно иметь общие переживания. — Я хочу сказать… это грех… Должна быть любовь. Должно быть согласие. — И тут он запнулся, произнося это слово.

— Но ведь это все есть. — Лайза произнесла свои слова не с меньшей убежденностью, что и он. Она протянула руку и сжала пальцы вокруг той части его тела, что делала его язык лживым. Она надавила крепче, заставив его застонать, и он не пытался остановить ее. Он был подвешен там, на дыбе дилеммы, такой глубокой и ужасной, что она казалась неразрешимой. Единственной надеждой была бы отсрочка, но, казалось, не было возможности остановить то, что уже началось.

— Пожалуйста… — Его глаза молили о пощаде. Она могла помочь ему поступить правильно. Она была единственным его шансом. Лайза знала это.

— Все в порядке, — пробормотала она, утешая его. Она отпустила его и улыбнулась, ее губы разжались, дыханье с шумом вырывалось из них. Она повернула лицо к лунному свету, струившемуся сквозь высокие окна в задней части павильона, и потянулась к своей груди. Она массировала ее обеими руками, мяла тугую плоть; она зажала соски указательным и большим пальцами и туго стиснула их под черным хлопком платья от «Алайи». И все это время она наблюдала за ним. Да, она поможет ему. В тот час, когда он нуждается в помощи, она будет рядом. Лайза Родригес была девушкой, на которую можно рассчитывать. Прощение капало с ее губ. Божественное чувство переполняло ее сердце. Она залезла рукой за пазуху, достала одну грудь и показала ему.

— О, Боже… — Это была молитва. Это было богохульство. Он глядел на ее грудь, словно перед ним был палач. В лунных лучах, на ее ладони, она лежала, необыкновенно красивая, как это и требовалось. Сосок торчал из тугой смуглой кожи, наполненный до предела ее страстью, и безупречные пропорции нарушались в тех местах, где она сжала ее пальцами. Она медленно встала, ее рост подчеркивался непринужденностью ее движений. Она развернула себя словно змея, невероятно красиво. Ее левая рука все еще держала грудь, а правая потянулась к подолу юбки и приподняла его на миллиметры, которые оказались решающими. Словно завороженные, его глаза последовали за ее рукой. Они безнадежно устремились на треугольник белых трусиков, четко выделявшихся на скульптурных бедрах Лайзы. Он сглотнул сухость во рту, его сердце забилось о ребра. За всю свою жизнь ему не доводилось видеть ничего прекраснее.

Она знала это. Это было все, что она знала, все, что она вообще знала. Никакое другое тело не могло сопротивляться ее воле. Такого не случалось никогда. И никогда не случится. Этот мальчик должен пасть так же, как падали остальные, однако было сладко, что он пытался бороться с ней. Более, чем сладко. Восхитительно! И она засмеялась от своей глупой мысли, потому что впервые за свою жизнь почувствовала благодарность к Богу.

Прикованные глаза Роба переместились на ее грудь. И снова он сглотнул. Они переместились назад, на трусики, бриллиантово-белые на коричневых бедрах. Тонкая, влажная линия пересекала их. Ее страсть была видна тоже. Дорогой Боже, дай мне силы…

Она приблизилась к нему. Он отступил на шаг назад. С мускулистой грацией кошки она спустила вниз трусы, перешагнула через них во время своего наступления. Они лежали там, на бледном деревянном полу павильона и стали для Роба белым флагом, когда он сдался на милость победителя. Он сглотнул. Она все еще держала юбку высоко поднятой, чтобы он видел сердце ее любви, поблескивающее в неверном свете. Она все еще держала грудь на ладони. Комбинация хрупкой красоты и похотливой страсти оказалась слишком сильной для его обороны. За его спиной находился твердый прямоугольник мраморного массажного стола. Перед ним тело самой красивой девушки на свете.

Она вдвинула свою ногу между его ног, навалилась на него, ее лицо улыбалось совсем рядом, дыхание овевало его лицо — как только посмел он отказаться от нее. Он оперся на холодную плиту. Она уже напоминала ему могильный камень для его благочестивых намерений, алтарь, на котором будет он принесен в жертву дьяволу. Лайза ударилась об него. Ее бедра плотно прижались к нему. Его жар восхитительно тонул в ее влажном жаре. Она протянула руку вниз и взяла его, направляя к уже скользкой коже ее бедра. Обеими руками она направляла его вверх, к ее твердому животу, вниз, к шелковистым волосам, нежно проводя им по бархатистым губам ее любви. И все время она не отрываясь глядела ему глубоко в глаза, чтобы он ни на миг не забыл, как она красива и как немыслимо сопротивляться ей.

— Ты сейчас будешь меня любить, — прошептала она. — Ты будешь сейчас это делать. — Говоря это, она поднялась на цыпочки и двумя руками направила его в то место, куда он стремился и которого ужасно боялся. Долгие секунды он стоял так, пульсируя о ее влажный жар, устроившись в мягких губах, охранявших вход. Он знал, что уже слишком поздно. Он знал, что это случится, но даже теперь он не мог не думать о чувстве вины и о взаимных обвинениях. Но это будет потом. А сейчас это сейчас. Он закрыл глаза. Он нацелился на ее вход и вдвинулся в те небеса, которые могли также стать его адом.

Он откинул голову назад, когда благодатное чувство охватило его, и зарычал как от страсти, так и от крушения собственных намерений, зарычал на женщину, заманившую его. Рев вырвался из его глотки, мощные бедра двинулись вперед. Он погрузился словно копье в ее лоно, поднимая ее в воздух. Ее ноги беспомощно болтались по сторонам его напрягшихся бедер. Он открыл глаза, чтобы увидеть триумф и удивление в ее глазах. Потрясенные громадой его страсти, они стали большими и круглыми. Рот открылся от изумления, и воздух со свистом вырывался из ее легких от силы его вторжения. На лице ее отразилось сознание того, что она уже больше не лидер. Упоение в глазах, а еще… страх на ее трепещущих губах, теперь она повизгивала от восхитительной боли, подготавливая тело к надвигающейся пытке.

Он развернулся и усадил ее на холодный мрамор массивного стола, по-прежнему глубоко погруженный в нее. Она взглянула на него, ее лицо умоляло быть понежнее, в то время как рассудок приказывал ему быть грубым. Она широко раскинула ноги, стремясь дать ему побольше места, стонами выражая свой восторг от полноты ощущений, от плотности, с какой он вошел в нее, удивляясь, как это она ухитряется принимать его. Ее платье задралось выше талии, голая грудь упиралась в ткань его пиджака. Каблуки туфелек заскользили по мрамору, когда она постаралась как-то укрепиться при его натиске. Близко, над ее лицом глаза его заволоклись желанием. Он превратился в животное. Он больше не был человеком. Все его тонкие чувства, сомнения, все помехи со стороны рассудка исчезли из сознания. Теперь, как и намеревалась, она могла пожинать бурю его похоти. Влажный, словно река, ее жаркий низ скользил по холодному камню, она билась под ним, пока он неистовствовал внутри нее.

— Роб! Роб! — Она и не знала, что хотела сказать. Знала только, что не хотела отрываться от него. Тело пылало от самого глубокого наслаждения, какое она когда-либо испытывала, и все же ей хотелось еще большего. Ей требовалось знать, что он там, и что грандиозное чудовище, которое они сотворили, не ранит ее, что он научится любить ее и после того, как страсть в их телах будет исчерпана.

Он не мог отвечать ей. Он потерялся в мире, который отрицал слишком долго. Его молодое тело все время было сжато, словно пружина. Теперь, в этот благодатный миг, он освободился от уз, которые так долго связывали его. Под ним была Лайза Родригес. Она была натянута вокруг него. Он был живым внутри нее, туго схваченный шелковистыми стенками, взятый в плен телом, которое на короткое время стало его собственностью. Это все, что он знал. Все, что его волновало. Потом наступит раскаяние. Но будущее пусть заботится само о себе.

Он грубо двигался внутри нее. Без всякого ритма. Он вел себя там словно захватчик в чужой стране, изумляясь своим ощущениям, исследуя, бесчинствуя, своевольничая. Он пробивался до самой глубины ее, размолачивая ее между скалой своего желания и твердой плитой под ее задом. Он удалялся к входу, нависал на краю, угрожая, шантажируя, принуждая ее выбирать между страхом его нового вторжения и страхом от его ухода. Все это время он вырастал внутри нее, выливая кровь своего желания в нее, пока она, наконец, больше ничего не могла делать, лишь течь навстречу ему. Он наказывал ее за то, что она причинила ему, она была всеми женщинами, всеми соблазнительницами за все эти годы, теми, что лезли к нему своими голосами сирен и заставляли его метаться в своей постели по ночам. Она не очень-то ладила с Богом, но была и Божьим созданием одновременно; рука Дизайнера так ясно различалась в славе ее красоты. Поэтому он и наказывал ее орудием Божьего возмездия, и она стонала от удовольствия, дрожа под напором его мощи.

Он чувствовал ее руки на своих ягодицах, вцеплявшиеся в него, когда он отдалялся, и отталкивавшие, когда входил. Словно во сне он тоже держал ее. Его пальцы отпечатались на ее ягодицах от крепкой, словно тиски, хватки. Его живот ныл от страсти, влажно шлепаясь об ее плоть, когда он неистовствовал внутри нее, извивавшейся из стороны в сторону, пируя в славе полного обладания. Затем, наконец, они нашли ритм. Они двигались вместе, уже не противники, а союзники в поисках удовольствия. Она выгнула спину и отталкивалась навстречу ему, когда он входил в нее. Пот выступил у нее на бровях, на руках, на губах, когда она позволяла разделить свое тело на части так сильно, что, казалось, никогда больше не сможет собраться воедино. Она старалась расслабиться, открыться, дать ему место, однако оставалась только теснота и чудесная, влажная фрикция, когда она направляла свое тело в дар молодому любовнику, который ничего не знал о любви. В этом мальстреме она старалась думать. Уже в разгар такого умопомрачительного момента она стала думать о следующем разе. Она не могла отпустить его. Прикованного узами похоти или любви, его нужно было крепко держать, пока не обучит всему, не использует до конца, не сломает ему жизнь. Тогда его можно будет выбросить, бесполезного и истраченного, пусть тогда его собирает по кусочкам Бог, которого она заменила ему.

— Оооооооо. — Ее собственный крик утопил все ее мысли. Она испытала хорошо знакомое чувство. Оно родилось в какой-то точке времени, бьющаяся, сладкая секунда тайны, когда все преображается, и конец начала становится началом конца. Ее чувства обострились. Она умела ценить эти миги. Их нужно было использовать до последней капли экстаза. Она крепко сжала кулаки и вслушалась в музыку, которую изливало ее тело. Бас гудел у нее в ушах. Сопрано было тугим и напряженным в ее сосках, у основания шеи и в дрожащей полноте той ее части, которая обхватывала его. Все это приобретало смысл, какой приобретало всегда. Звуки сливались воедино, управляемые безжалостной дирижерской палочкой ее любовника. Она чувствовала, как пот бесстыдно стекает между ее грудей. Расщелина между ягодицами была наполнена им, и пронзительный запах ее влаги наполнял помещение и затуманивал рассудок. Она осмелилась протянуть руку вниз и ощупать то место, где он входил как поршень в нее. Ее изумленные пальцы проследили его очертания, пока руки не стали липкими от собственной ее страсти.

— Роб! — Снова только его имя, но теперь оно было полно значения. Это был ее сигнал ему, его имя и ее прощающиеся глаза и отчаявшиеся пальцы. Казалось, он слышал ее, где-то там, в астральном плане ее радости. Они должны сойтись вместе, ревущий изрыгающий пламя истребитель сольется с колеблющейся палубой миноносца в океане. В контролируемом столкновении оргазма они должны выиграть оба, и поэтому он замирал, когда она устремлялась в атаку, ускорял ритм, когда она замедляла, и все это время они приближались и приближались к точке своего назначения.

Лайза пыталась за что-нибудь уцепиться. Ее пальцы царапали гладкий камень. Ноги крепко обвились вокруг его вздымавшегося тела. Голова болталась из стороны в сторону. Она открыла рот и стонала в агонии своего экстаза, и ее крик нарастал по мере приближения. Этого было достаточно. Ее конвульсии освободили и его. Он приподнялся в последний раз, а затем, когда опустился, то хлынул в нее словно неистовая, дикая река. Все тело его застыло возле нее, сначала абсолютно затихшее, отделенное от дождя страсти, который струился внутри нее. Затем он начал дрожать. Сначала это была мелкая дрожь, как гул далекого землетрясения, но постепенно он начал утрачивать координацию. Он сотрясался возле нее, его ноги колотились об ее, стучали о твердый камень. Казалось, что он распадается на части, словно устройство, которое было создано лишь ради одной цели, что теперь была достигнута. Оставалась лишь одна константа — фонтан внутри нее, гасящий огонь ее собственного взрыва и освобождающий ее от ужасного удовольствия.

Наконец он затих, и она улыбнулась ему, смахивая каплю пота.

— Лучше, чем церковь в воскресный день, правда? — сказала она.

18

Мери Уитни спускалась по лестнице. Внизу, в величественном холле ее дома, который был не совсем домом, ее гости глядели наверх, как это им и полагалось. Это называлось совершать церемонию входа, и она всегда хорошо ее исполняла. Приемы были вроде пастушеской работы. Ты могла направить овец туда или сюда, согнать их вместе в загон, обратить в паническое бегство, набить едой, остричь и, что не исключено, перерезать им глотки, чтобы увидеть цвет их хлынувшей крови. В эти минуты они жадно лакали шампанское и мартини в холле, наблюдая, как она спускается с высоты для встречи с ними. Потом последует церемония прижатия плоти к плоти и словесные турниры, сбор информации и макиавеллистические манипуляции, и только тогда овчарки в облике официантов направят их на балкон, где на них повеет первое дуновение пищи.

Рокот беседы затих, когда все устремили тусклые взоры на свою хозяйку. Это был Палм-Бич, и вот уже все васповские персонажи воспарили, словно осы[12], на волшебных крыльях превосходного питья.

Пышка и Брюс Сатк, на которых падет вина, если вечер окажется неудачным, маячили внизу у подножия лестницы.

— Все выглядит чудесно, дорогие мои, — пропела она, поравнявшись с ними. — Жаль только, что мы испортили все, пригласив таких жутких гостей.

— Они быстро становятся веселыми, — доложила Пышка. — Видимо, мы совершили ошибку, не расставив повсюду канапе.

— А уж это чушь, — заявила Мери. — Тогда они не захотят языков жаворонков и соте из верблюжьих ресниц либо какой-нибудь еще белиберды, которую ты запланировала им на обед. Гляди-ка, Брюс. Я знаю, что немного туповата, но не мог бы ты напомнить мне тему этой погребальной церемонии? Она не угадывается с первого взгляда.

Брюс восхищенно хихикнул, сраженный едким языком Уитни.

— Ламбада, дорогая моя. Лови звуки. Хватай заряд приторных испанских «экстрас», пьющих энергию толпы, как вампиры. Ожидай с жадным предвкушением жарких совокуплений кабаре.

Мери пристально оглядела помещение. Дюжина мускулистых испанцев кружилась и вертелась среди снисходительно и заинтересованно улыбавшихся палмбичцев, поражая позами и закручиваясь спиралью в согласии с латиноамериканскими музыкальными ритмами.

— Боже, — сказала Мери. — Так вот они где? Я надеюсь, что парамедики находятся поблизости. Сердца у большинства из тех, кто явился сюда, не бились учащенно уже много лет. Можно ожидать много несчастных случаев.

Она тряхнула головой и засмеялась. Мысль о смерти была такой успокаивающей. Разве могло быть что-нибудь более угнетающее, чем вечная жизнь?

— Пусть потолкаются тут немного, прежде чем мы покажем им жратву? — спросила Пышка.

— Дай собаке почуять кролика, — добавил Брюс.

— Это мой прием. Я устраиваю потеху, — сказала Мери Уитни. — Ваше дело декор. Кстати, о шутках, — добавила она зловеще. Внезапно она рванулась в толпу и схватила кого-то за рукав. Она действительно увидела кого-то, с кем хотела побеседовать.

— Питер, дорогой, это чудесно. Какое половое извращение с твоей стороны явиться ко мне на вечеринку. И все-таки я догадываюсь, как это там у вас, писателей. Вы скорее согласитесь на дорожно-транспортное происшествие, чем останетесь сидеть перед пустым листом бумаги.

Питер Стайн улыбнулся ей в ответ. Мери Уитни была единственной персоной в мире, которая могла вызвать у него улыбку, говоря о писательском бессилии. Она была, конечно, права. Приемы казались ему тяжкой работой, вроде рытья канавы, особенно если их устраивали на Палм-Бич, где интеллектуалы были вымирающим видом. Но все же это лучше, чем одинокая борьба за обретение слов.

— Нонсенс, Мери, это исследование и поиск. За один единственный вечер можно набрать материала и тем на всю жизнь. Ты мой единственный вход в тайный мир женщин.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и она ответила ему тем же, в европейском стиле. Ее глаза сверкнули.

— Чушь, мой милый. Я не узнаю женщину, даже если она сядет мне на лицо. Вот мужчины другое, их я знаю, дорогой мой. А сейчас я скажу тебе кое-что бесплатно. Самое время сбить тебя с ног.

Снова он засмеялся, откинув назад суровое, красивое лицо и позволяя смеху выливаться из него, словно освежающей холодной воде из душа. Господи, ему было хорошо, когда он смеялся. Казинс прав. Это лучшее лекарство.

— Кто-нибудь есть на примете?

Она оглядела его с головы до ног. Он был невероятно привлекателен, но было в нем и еще гораздо большее, чем это. Он выглядел таким интересным. В наполненном народом холле ты знал, что все эти незначительные разговоры просто не вязались с Питером Стайном. Загар, твердое тело под доисторическим смокингом, проблески седины во всклокоченных волосах являлись прелюдией. Вскоре тебя уже завораживали хрупкие линии вокруг рта, ум в сверкающих карих глазах, привычка жестами подкреплять слова, подчеркивать их, стирать, строя из них крещендо, звучащее в твоих ушах.

— Я полагаю, что лучше меня никого и нет, — заявила Мери Уитни. Это была просто шутка.

— Но я слишком стар для тебя… и я не играю в теннис.

— Грубиян, тебе известен мой секрет. — Однако Питер кстати вспомнил об этом. Где же поклонник Иисуса? Он ведь показывал Родригес дом. Им бы лучше не удаляться далеко от дома в кусты. Она внимательно оглядела комнату. Нет, мальчик-бимбо отсутствовал. Мурашки замешательства взорвались на ледяной поверхности сердца Уитни. Проклятье! Может, ей совершить быстрый обход своих владений перед обедом и пресечь в зародыше что-либо скверное?

Она снова повернулась к Питеру.

— Как продвигаются «Грезы»?

Это было quid pro quo для теннисного броска.

Он поморщился.

— У меня бывали и более быстрые книги.

— Послушай, дорогой. Искусство как секс. Чем больше оно требует времени, тем лучше в итоге. Кстати о последнем. Я приготовила для тебя к обеду челн в страну грез. Криста Кенвуд. Ну, как насчет этого? Если уж это не благотворительность, то тогда я уж не знаю что.

Питер Стайн не смог удержать смущения, оно разлилось по его лицу. Имя Кристы Кенвуд было написано на его щеках.

Он быстро заговорил, скрывая свое замешательство.

— Криста Кенвуд, да. Я встречался однажды с ней. Модель. Актриса, — смог вымолвить он.

— Забросила все это ради модельного агентства. И, правда, довольно перспективно, — сказала Мери. Видение чека, который она только что согласилась подписать Кристе за Стива Питтса, Лайзу Родригес и их участие в рекламной кампании вспышкой проскочило в мозгу и грозило болью.

Питер не привык удивляться и вдвойне не привык, чтобы удивление оказывалось приятным. Книжная ярмарка была, казалось ему, только вчера, и он никогда не забывал про девушку, которая так глубоко поразила его. Он намеревался увидеть ее снова, однако на приеме его постоянно кто-то утаскивал в сторону, и когда он позже сделал попытку ее отыскать, то она уже ушла. В Ки-Уэсте, распятый на безжалостной дыбе своей книги, он часто думал о ней и о том, как бы увидеться с ней опять. Однако он совсем позабыл, как играть в эти игры со свиданиями, и все потенциальные телефонные разговоры, которые он вел с ней мысленно, звучали просто ужасно, когда он прикидывал, что скажет ей. Теперь судьба давала ему второй шанс. Она будет его пленницей, пожалуй, часа два. И если он не сконструирует ничего на будущее за это время, тогда ему пора удаляться в монастырь.

— Модельное агентство? — выдавил он наконец. — Я бы никогда не подумал, что она способна на это.

И это было так. Она показалась ему такой умницей. А модельное агентство, пусть даже процветающее, зазвучало немного разочаровывающе.

— Не нужно недооценивать Кристу Кенвуд, моя радость, — сказала Мери Уитни. От нее не укрылось его явное разочарование выбором Кристы, однако она абсолютно проглядела то возбуждение, которое бурлило теперь за его холодным экстерьером. — И действительно, отныне Уитни запомнит, что никогда нельзя недооценивать всякого, кто носит желтые штаны. Послушай, дорогой, мне нужно бежать, но я поймаю тебя за обедом. Ты сидишь за моим столом. Я подумала, что лучше сконцентрировать все нейроны в одном месте, чем рассеивать их повсюду тонким слоем.

Питер Стайн глядел ей вслед. Желтые штаны?! Боже, Мери становится с каждой минутой все более странной.

Однако в его сердце осталось странное чувство, когда он протянул руку и схватил проносимый мимо бокал шампанского. Может, это странное и непривычное чувство называлось «счастье»?

19

Криста сбросила туфли и понадеялась, что телефоны у Уитни не прослушиваются. Давай, Стив. Окажись дома. Включился автоответчик.

— Привет. Это Стив. Я могу быть тут. Могу не быть. Говорите что-нибудь после гудка. Если вы мне понравитесь, я вам отвечу, если нет, то нет. А если у вас хрупкое чувство самоуважения, успокаивайте себя мыслью, что меня не было дома. Однако, если я буду знать, что это ты, я непременно возьму трубку. Би-ип! — Он сам изобразил гудок.

— Это Криста, жопа, — сказала Криста. — Ты уже вернулся из Саутгемптона?

— Криста, дорогая, что такое? — моментально отозвался Стив.

— Стив, у меня самые невероятные новости. Я только что продала весь наш комплект Мери Уитни. Двухгодичная кампания по парфюмерии и шампуням и прочей дребедени, как ты это называешь. Мы получим мегабаксы! Жуткие деньги! Это три полных месяца съемок на местности с Лайзой. Можешь ли ты в это поверить?

— Серьезные деньги для пуделяжа?

— Ты участвуешь за миллион долларов.

— О-го! Это коттедж на Шелтер-Айленде.

— И это только начало, Стив. Наша первая сделка, и такая везуха. Мы можем доить это годами.

— Пока не увянет моя красота, — пошутил Стив.

— При такой добыче она не увянет. Ты можешь навещать Стива Хёфлина каждый год и дарить себе новое лицо на очередное Рождество.

— Боже, Криста, как тебе это удалось?

— Я сделала это, когда свела тебя и Лайзу вместе. Лучшая должна иметь лучших. За ценой дело не станет. Помнишь, я говорила тогда на пляже. Эй, послушай-ка одну вещь, Стив. Ты должен быть любезен с Мери. О'кей? Лижи ей задницу, чего бы это тебе ни стоило.

— Меня всего распирает от гордости, лютик ты мой ясный. Да за лимон я любому душу отдам. Я даже позволю Лайзе трахнуть меня. Кстати, как она там? Не слабо, как я подозреваю, если уж я получил такой кусочек?

— Господи, ты мне напомнил о ней. Она взяла Роба Санда, тренера Мери по теннису, чтобы осмотреть участок. Я надеюсь на Бога, что она не станет к нему приставать.

— А он самец?

— Точно так. Но я думаю, что все будет в порядке. Он очень религиозный.

— Да, а Лайза такая невзрачная.

— Ну ладно, Стив. Звоню я ведь тебе с приятной новостью. Правда, тебе Роб действительно понравится. Он невероятно красив. Может стать моделью экстракласса. Я старалась уговорить его на контракт, но, видимо, он решил, что я белый работорговец или что-то вроде этого. Я постоянно забываю, что это Флорида, а мне Нью-Йорк.

— Мммммммм. Звучит недурно. У меня когда-то был помощник. Впрочем, я мог бы возобновить это. А где ты находишься? И что за музыка слышна мне?

— Да это Мери дает свой бал. Я пришла раньше и заключила сделку. И сейчас летаю на высоте шестидесяти тысяч футов. Я все еще не могу поверить.

— Ну, эти аборигены из Палм-Бич скоро тебя подстрелят.

— Я буду сидеть за столом рядом с писателем, Питером Стайном. Ты когда-нибудь встречался с ним? — Сердце Кристы забилось. Разве позволительно, чтобы случались такие хорошие дни, как этот?

— Силы небесные, да что он делает в Палм-Бич? Я думал, что он принадлежит к типу замкнутых парней. Его книги невероятно вгоняют в депрессию, но когда ты одолеешь их, тебе начинает вроде бы казаться, что знаешь все ответы. Я слышал, что он работает над книгой под названием «Грезы, что пригрезились мне». Так что это даст тебе возможность отвлечь его, особенно, когда ты будешь пытаться вытащить его нос из расщелины между твоими сиськами.

Криста засмеялась.

— У меня нет расщелины.

— Послушай, дорогуша, с твоими сиськами у тебя всегда будет расщелина. Это не совсем физический факт. Это состояние ума.

— А тебе доводилось читать его книгу о том, каково быть ребенком? — Кристе хотелось подольше поговорить о Питере Стайне.

— Да, она вполне неглупая. На одной странице описывалось, что ребенок делал и что говорил. А на соседней, что он думал — вроде простые мысли, а в целом язык взрослых. Это было нечто вроде версии интеллектуала по поводу тех фильмов Травольты о детских разговорах. Он получил за нее «Пулитцера». «Детская игра», так она называлась. Я пролистал ее как-то на досуге. Неплохо, если тебя хотя бы отдаленно интересуют дети.

— В сведениях об авторе говорится, что он женат и у него один ребенок, — сказала Криста.

— О-го! На самом деле в разводе, если верить журналу «Пипл».

— Стив, ты уж точно не читаешь «Пипл», — развеселилась Криста.

— Иногда читаю, во время заседаний на унитазе, после того как приму слабительное. Тебе не следует забывать, что я не так молод, как был раньше.

— Чепуха, ты намного моложе, чем был. Скоро ты совсем помолодеешь и станешь ребенком. И тогда сможешь написать продолжение к книге мистера Стайна.

Снова Питер Стайн.

— Криста, я знаю, что Стайн завораживающий субъект, и я с удовольствием стану мухой на стене, когда у него начнется с тобой роман, однако не находишь ли ты, что мы могли бы потратить еще чуть-чуть времени на мой миллион… ну, как я собираюсь заработать его и потратить, и что я должен делать, чтобы показать мою благодарность?…

— О, конечно, но, понимаешь, дорогой мой, я не могу сейчас говорить. Я сижу в библиотеке Мери Уитни и уже пора идти к столу. Первым делом я позвоню тебе завтра утром, идет? Не празднуй это событие слишком усердно. И продумай место съемок. Бог знает, где его искать. Помнишь то время, когда мы снимали на плавучем доме-лодке в Кашмире? Я подцепила конъюнктивит, и ты делал снимки, используя все остальные части моего тела. Это было гениально.

— Это было отчаяние, дорогуша ты моя.

— Ну, целую тебя, Стив. Мы богачи. — Она положила трубку. В ее голове засели две вещи. Мери Уитни, что там с Лайзой и Робом… и некий мистер Питер Стайн.

20

Мери Уитни торопливо шла по дорожке. Брови нахмурены, руки болтаются вдоль туловища, словно дубинки, а голова наклонена вперед, словно стенобитная машина у ворот средневековой крепости. Сердитой она не была, однако вся собралась в комок, готовая к драке. Разумеется, она могла ошибиться, однако если в деле участвуют эмоции, то человек редко ошибается. А в сердечных делах плохие предчувствия неизбежно подтверждаются.

Она уже даже вычислила вероятное место для «измены». Теннисный павильон настолько же мог служить любовным гнездышком, насколько казался неподходящим. Да, если они занимались этим, то только здесь, добавляя таким образом к обиде еще и оскорбление. Тут она остановилась. Почему она так всполошилась. Роб был тренером по теннису. В этот момент он был не больше и не меньше, чем тренер, несмотря на ее намеки и долгосрочные намерения. Она вообразила его испорченным. Но это ведь едва ли был сексуальный контакт. Теоретически он был свободен трахаться с кем ему заблагорассудится. Однако теория это одно. Так всегда было. Так всегда будет. Для Мери важно было только то, что она чувствовала, пусть даже нелогично и извращенно. Ее империя строилась на интуиции, на способности угадать, что люди будут делать в будущем, еще до того как они сами об этом начинали догадываться. Она и Роб предназначены стать любовниками. Этого еще не произошло, но произойдет. Кого волнует, что временные рамки сместились? И вся драма заключалась в том, что объект ее вожделений изменил ей с самой красивой девушкой на свете.

Она снова зашагала, с удвоенной энергией. Павильон, закутанный в темноту, смутно вырисовывался впереди. Что она там обнаружит? Будут ли они пребывать в вопиющей посткоитальной меланхолии или в том ужасном тет-а-тет, который составлял современную прелюдию? Почему слова, обозначающие это, были латинскими или французскими? Потому что англичане понятия не имели, как трахаться. Вот почему. Черт! Она направилась к двери.

Она вгляделась в темноту. Темнота смотрела на нее в ответ. Она положила руку на круглую дверную ручку. И снова остановилась. Она только что согласилась подписать мегакрупный контракт с этой испанской шлюхой. Самый ли это удачный способ встретиться со звездой ее колоссальной кампании? Или же это самый подходящий момент, ведь полезно знать чей-то секрет? Она улыбнулась в темноте. Женщина должна делать то, что должна делать женщина. Однако, когда она отворила дверь, бизнес скромно съежился и убрался под зеленые клубы ревности, которые окутали ее рассудок.

Она вошла в павильон. Там никого не было. Ее глаза приспосабливались к темноте. О, да, были. Два человека лежали на массажном столе. Она подошла к выключателю и зажгла свет. О, да! Да! Боже, какой ужасный момент, но как замечательно оказаться правой!

Любовники замигали. Это было все, что они в тот момент делали, однако не все, что делали перед этим. Лайза Родригес лежала внизу, вся в черном. «Траур», успела подумать Мери. Она была в довольно приличном «Алайя» из новой коллекции. Крупные пуговицы на поясе казались приятным штрихом. Мери, пожалуй, позаимствует их для своей весенней коллекции, сделав чуть крупней, и чуть более блестящими и три, а не две. Диады были в прошлом году. Триады на очереди. Юбка Лайзы задралась до талии. Трусики валялись у ног Мери. Одна из сногсшибательных сисек Родригес попала в луч двухсотваттной лампочки. Мальчик уже прекратил свое упражнение, и Мери все никак не могла сообразить, хорошая это новость или плохая.

Его костюм помялся, но это только пошло ему на пользу. Он выглядел теперь как удобно обмятый «Армани», а не как ужасный «Лорд и Тейлор», сорок процентов полиестра, каковым являлся на самом деле. Лицо было красным от упражнения, а не от смущения, а волосы выглядели так, словно парень использовал их для мытья посуды. Он лежал на супермодели, словно позировал для Родена в скульптурной студии, в которой по какой-то странной причине обнаженное тело изгонялось. Мери Уитни никогда еще не видела его таким великолепным.

Она стояла, агрессивно выставив вперед ногу. Это было все, что она могла сделать, чтобы удержаться и не выбросить левую руку в воздух, потому что одна вещь была более определенной, чем смерть и налоги — у Мери Уитни было право первой подачи.

Ее губа искривилась.

— Мне так ужасно жаль, Лайза, — сказала она, — было узнать про твоих бедных родителей.

Лайза Родригес медленно улыбнулась. Подобные происшествия не смущали ее. Они ей нравились. Вокруг этого строилась вся ее жизнь. Устраивать хаос, ставить вещи дыбом, все перемешивать, расплачиваться со злобно визжащим миром, который искорежил ее детство. Она знала счет и ставки. Она совратила теннисиста, а теннисные мальчики — дело Уитни. Бизнесменша — сука с миллиардами — была в ярости, поскольку красота Лайзы подорвала пропаганду Божьего приверженца, прежде чем доллары Уитни получили шанс на это. Все остальное было так же просто, как и это. Ни у кого здесь не было высоких моральных принципов. Здесь речь шла о силе, о замешательстве и о том, кто с чем сможет отсюда уйти. Что больше всего беспокоило Уитни? Ее бизнес или ее танцы на спине? Комплект Кенвуд был ставкой в покере.

— Мери Уитни, как я догадываюсь, — протянула Лайза.

Мери проигнорировала ее.

Она повернулась к Робу. Ей хотелось как-то обидеть его, но он выглядел так, словно его уже обидели… смущенный, вконец ошеломленный, невероятно милый.

Не успев начать обличительную речь, она смягчила свой приговор.

— Бог всегда благосклонен к людям, любящим друг друга. Я полагаю, ты понял это слишком буквально, — сказала она.

Лайза Родригес спрятала грудь в платье. Она выбралась из-под Роба, все время улыбаясь, и слезла с массажного стола. Она опустила юбку и разгладила ее на бедрах, а потом направилась к Мери. Она наклонилась и подняла с пола трусики. Потом встала в паре футов от Мери и протянула ей руку.

— Я очень рада познакомиться с вами, — сказала она, — и я уже действительно с нетерпением жду, когда качнется наша совместная работа над парфюмерной кампанией.

Мери Уитни, сама превосходный бретер, не могла не оценить этого, не могла не восхититься ею. До этого она никогда не видела Родригес так близко, и та была действительно произведением искусства. Любовные упражнения увеличили ее красоту. Она определенно излучала свет, сияя обаянием и гипнотической сексуальностью.

Разумеется, ее следовало бы прогнать. Отсутствие уважения до такой степени нельзя терпеть… или можно? На какую-то секунду у Мери появилось видение. Сверкающая, мерцающая, чувственная Родригес, глядящая с рекламных щитов и страниц сладко пахнущих журналов. Она увидела, как парфюмерия Уитни, ее аромат летят от дисплеев дорогих универмагов и аптек высшего класса, и она услышала блаженство музыки пан-американских кассовых аппаратов. Существовала только одна гарантия, что кампания превзойдет самые смелые ожидания, и эта гарантия стояла перед ней.

Мери сделала глоток. Так можно простить эту несчастную историю или нет? Могла ли она вонзить зубы в уже надкушенный кусок пирога, простить такое унижение? На решение потребовались секунды. Мери Уитни знала, что существует только один способ преуспевать. Ты должна сконцентрировать всю свою энергию. Все амбиции должны быть устремлены в одном-едииственном направлении. У тебя могут быть и другие интересы. Но они не должны иметь значение. Она тяжело вздохнула.

— Как я рада видеть тебя, — ответила она наконец. — А теперь, если вы не возражаете, мы сейчас все собираемся садиться за стол, поэтому нужно торопиться. Могу поклясться, что вы вдвоем наработали отличный аппетит.

Она улыбнулась ледяной улыбкой, возвращаясь к своей привычной манере. Впрочем, у нее еще может появиться возможность как следует сквитаться с ними попозже. Ведь в конце концов они оба сидят за ее столом.

21

— Привет, вот мы и встретились снова.

Он пришел к столу рано, в надежде, что и она придет тоже пораньше, ему не хотелось, чтобы их вторую встречу разбавляли посторонние.

— Питер Стайн! Ну, привет! Какое чудесное совпадение. Из всех людей на свете уж тебя я меньше всех ожидала встретить в Палм-Бич.

Они стояли, лицом к лицу, по разные стороны стола.

Он глядел на нее, медленно пил ее. Времени на это не будет, когда начнется беседа. Он почему-то знал, что это потребует всей его концентрации. Она была еще красивей, чем вспоминалось ему. Он старался догадаться, почему. Дело было не только в превосходном расположении ее черт. Причиной была ее энергия. Казалось, что ее окружают кипящие, бурлящие пузырьки. Он хотел подумать «лучистая», однако это было вовсе не так. Она была трогательной. Она была «девушкой из соседней двери», если тебе действительно повезет. Ты просто не сможешь не заметить ее. Иногда такие встречались. Может, дело в какой-то невидимой ауре? Феромонах? Или это искусная смесь сигналов тела, одежды и жестов, которая свидетельствовала о повышенной уверенности в себе, целеустремленности и душевном здоровье, что и притягивало его в ней. Она стояла, положив руки на спинку золоченого стула, и улыбалась ему. Она была довольна, что видит его. Это было очевидно. И она была широко распахнута для всего, что может случиться. Все в ней говорило об этом — улыбка, вырез ее черного миниплатья для коктейлей, камелия, небрежно приколотая к лифу.

— Палм-Бич одно из моих самых любимых мест.

Его робкая полуулыбка сказала, что он говорил наполовину саркастически.

Она впитывала его в себя. Боже, он был привлекателен. Тут не только скалистая красота. Дело было в его поведении. Он держал себя на грани робости; казалось, это выбрано им намеренно, чтобы создать чувство беспокойства. Это выбивало вас из равновесия, но в то же самое время это и удерживало вас на цыпочках. Его острые, глубоко посаженные глаза подчеркивали неустроенность души, в то время как кудрявые волосы, спутанные и едва ли когда-нибудь расчесывавшиеся, добавляли впечатление опасной анархии. Какая доля из ее чувств была подсознательно набрана из его репутации, из воспоминаний об его выступлении на книжной ярмарке в Майами, из «Пулитцера», который сидел на его плече, словно невидимый попугай? Сказать было трудно, однако ей хотелось знать. Вскоре она это выяснит. Боже, его глаза были удивительными. Погоди-ка! Они напомнили ей кого-то. Но кого?

Он наклонился и взял со стула карточку с именем, зажав между большим и указательным пальцами, словно ее можно было испачкать.

— Ты притянула меня к себе, — сказал он. — И еще кого-то по имени Стенфорд Вандербилт.

Его голос был ровным, но в нем послышался намек на насмешку, когда он произнес имя Вандербилта. Он ухитрился сделать вид, что смеется над миром, над людьми, пришедшими на прием, и над тем, кто ухитрился иметь такое имя, как Стенфорд Вандербилт.

— Я училась в школе вместе со Стенфордом, — улыбнулась Криста. — Он очень величественный. — Она засмеялась, чтобы показать, что не слишком-то впечатлила величественность Вандербилта, что ее больше интересовали успехи в литературе, которые представлял Питер. «Не беспокойся, я буду разговаривать с тобой», таков был ее подтекст.

— Да, звучит величественно, правда? — сказал Питер.

Что это? Признак неуверенности в себе? — подумала Криста. Вандербилты не ладят со Стайнами. Как и, в целом, люди, которые ходили в школу вместе с Вандербилтами, хотя они и могли быть готовы посмеяться над «величественностью» Вандербилта. На земле существовали группы людей, которых совершенно не впечатляла мощная интеллектуальная репутация. К таким группам относилась и ВАСП — «белые англо-саксонские протестанты». Криста обошла вокруг стола. Она тоже подняла карточку.

— Боже, ты сидишь рядом с Лайзой Родригес.

— Той самой Лайзой Родригес?

— О да, мягкий вариант. — Она засмеялась, поддразнивая его. Он не будет чувствовать себя уютно рядом с любимицей масс. Ее замечание очень тонко высветило это.

Он тут же подхватил ее тон. Его глаза сверкнули один раз, затем снова перескочили в состояние чуть менее беззаботного спокойствия. Боже, он был чувствителен. Она вовсе не хотела уколоть его.

Это была всего лишь ее манера говорить разные благоглупости, легкая болтовня высшего класса во время приемов. Однако это подчеркивало, что она все знала заранее. Беседа с Питером Стайном окажется сложным делом. Уже сейчас это показалось Кристе в некотором роде опасным удовольствием.

— Окруженный моделями, — сказал он. Был ли здесь малейший намек на неодобрение, скрывавшееся в его последних словах?

— Большая разница с интеллектуалами?

— На самом деле большинство моих друзей рыбаки, — сказал он. Потом поглядел на нее, все еще улыбаясь, но только чуть-чуть. «Рыбаки», казалось служили козырной картой против Вандербилта и моделей.

— Рыбаки? Это звучит крайне любопытно, — сказала Криста, поддерживая тему.

Оба сознавали, что их беседа текла сама собой. Никто не управлял ею. Оба, казалось, были рады пустить ее на самотек, и все же чувствовалось беспокойство с обеих сторон. Они очень хотели понравиться друг другу, добавить глубины во взаимную притягательность. Получится ли это?

Криста обошла вокруг стола, читая имена своих будущих соседей по трапезе.

— Энн Винтур, редактор из «Вога». Для меня. Ее муж, профессор Шеффер. Он детский психиатр в Колумбийском. Для тебя. Мери Уитни. Думаю, для меня. И Роб Санд. Твой. Он аквалангист и теннисный профи, что, как я полагаю, не на миллион миль удалено от рыбаков.

— Так мы сидим друг напротив друга за столом, так? — Питер Стайн улыбался ее игре. Она не боялась его. И это было приятно. И она была очень, очень симпатичной, бойкой, напористой и все-таки чуть-чуть лукавой.

— Только если ты хочешь, чтобы так было. — Она ободряюще улыбнулась. Он стойко выдержал ее взгляд. Не отвел глаза. Большинство не смогли бы справиться с этим. — Так где же я могла видеть эти глаза прежде? — думала Криста.

— Вот и чудесно, — сказала Мери Уитни, появляясь у стола с гладким Стенфордом Вандербилтом на буксире. — Вы уже встретились. Двое моих самых лучших друзей. А теперь тебе нужно показать Питеру, как наслаждаться жизнью, Криста. А тебе, Питер, нужно показать Кристе, как стать немного более милосердной. Она только что довела меня до инфаркта при совершении сделки.

Она уселась, схватила льняную салфетку и энергично потрясла ею.

— Где все? — спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Я думаю, Лайза и Роб все еще осматривают дом, — предположила Криста.

— О, я нашла их. Они приводят себя в порядок.

— Что ты думаешь о своей новой «девочке от Уитни»? — спросила Криста, удивляясь, какого черта Мери имела в виду, сказав «приводят себя в порядок». Ее желудок пару раз перевернулся.

— Я думаю, что у нее ужасающее будущее на теннисном корте.

О, Господи! Конечно же нет! Цел ли контракт?

Мери прочитала ее мысли.

— Не беспокойся, дорогая. Сделка совершена. Однако ты не станешь возражать, если я потребую включения в контракт условий договора на тридцати страницах, а? Ах, вот и Шефферы.

Энн Винтур, холодная, с лицом феи, редакторша журнала «Вог» и паладин в области моды, бочком подошла к столу, ее супруг сел рядом. Питер Шеффер читал «Детскую игру». Он прямо направился к Питеру Стайну.

— А вот, наконец, и дети, — провозгласила Мери Уитни.

Появились Лайза и Роб. Они выглядели не столько вычищенными, сколько вымытыми. Криста бросилась к ним.

— Лайза, ты встретилась с Мери. Как чудесно! Роб, ты хорошо смотрел за моей звездой? — Она произнесла это быстро, прекрасно чувствуя те течения, что бурлили вокруг стола. С другой его стороны Питер Стайн глядел на нее, и она это видела.

— Давайте-ка все присядем и закусим, — предложила Мери Уитни.

Она решительно уселась на место. Все проделали то же самое.

Официанты налетели с шампанским.

— Что за удовольствие, — произнесла Мери Уитни и издала такой мрачный смех, какой никогда еще не звучал за столом.

— Я почувствовал плохие вибрации, — сказал Питер Кристе. Он даже не потрудился понизить голос.

— Да нет, — возразила Криста, сознавая, что цвет ее щек разоблачал ее ложь. — Лайза новая сотрудница в моем модельном агентстве, и мы собираемся работать для Мери Уитни. Все просто восхитительно.

Вот это было правдой.

Он поглядел на нее. Его брови выгнулись другой.

— Звучит ужасающе, — сказал он с намеком на улыбку.

— Да-а, о'кей, действительно. — Криста тоже улыбнулась. Он был востер, как нож. Мало что ускользает мимо него незамеченным. Интересно, отчего? Благодаря его писательскому таланту или его собственной натуре?

— Что ужасающе? — рявкнула Мери Уитни.

— Работать на тебя, как мне кажется, — ответил Питер, абсолютно не смущенный агрессивностью в голосе хозяйки. Криста снова поглядела на него. Он не был запуганным человеком. Он сам привык пугать. Она всегда предпочитала мужчин с мягкой душой. Но ведь никакие законы не запрещают менять свои вкусы.

— Да что ты вообще об этом знаешь, Питер? Ты ведь за всю свою жизнь никогда ни на кого не работал.

Его хладнокровный ответ не замедлил себя ждать.

— Ты ведь тоже не работала, Мери.

— Нет, и слава Богу, — согласилась Мери. — Работа это проклятье мыслящих классов. Она слишком ценная, чтобы тратить ее на кого-либо еще.

Она рассмеялась, чтобы показать, что они не ссорились.

— Вот уж и не собираюсь работать ни на кого, — заявила Лайза Родригес.

— Ну уж, если ты делаешь обложку «Вога», то ты работаешь на Энн, — прозвучал зуавский голос Стенфорда Вандербилта.

Энн Винтур, одержимая культом всего изящного в искусстве, уставилась в пространство.

— Что касается меня, — сказала Лайза, — то я все делаю только для самой себя.

— Ты не права, — внезапно вмешался Роб. — Мы должны делать все для Бога.

За столом воцарилось неловкое молчание.

— Ну, для меня было большим удовольствием созерцать, как ты работал во славу Его сегодня вечером, — проговорил ледяной голос Мери Уитни.

— Бог создал природу, — парировала Лайза, широко улыбаясь. Она с силой сжала ноги под столом. Глубоко внутри нее продолжало жить эхо недавнего.

— А дьявол искушает людей, — сказал Роб Санд. Его лицо казалось пораженным ударом. На тарелке перед ним лежала нетронутая икра. Все тело излучало отчаяние.

Кристе хотелось подняться, обнять его за плечи и успокоить. Здесь он был словно кит на мелководье, голос простоты и порядочности изощренных софистов, и сколько бы он ни молился, в этой компании молитва не действовала. Он заставил ее почувствовать к нему материнские чувства — теплоту, желание защитить, глубокую озабоченность. Что бы там ни произошло, сейчас он подвергался наказанию. Криста готова была держать какое угодно пари, что ему не за что было стыдиться.

— Ах, — сказал Питер. — Манихейская ересь. Как редко в наши дни можно ее услышать, когда дьявол так устарел, а его место заняли душевные болезни.

— Но ведь это так, — сказала Криста. — Манихеи верили, что Бог и дьявол независимые друг от друга и не связанные между собой силы. Они не согласились бы со взглядом Роба, что Бог создал дьявола, чтобы искушать людей.

— Что? — переспросил Питер Стайн. Его рот хотя и не открылся от изумления, однако неоновый знак на его лбу сказал, что он был близок к этому.

— Ты абсолютно права, Криста, — сказал профессор Шеффер. — Манихеи развивали идеи Зороастра. Их дьявол равновелик Богу, а не Божье творение.

— Какая ты умная, что ты знаешь такие вещи, — сказал Питер Стайн Кристе. Он говорил это как комплимент. Это было умно. Он был изумлен, что такая красивая женщина, как Криста, может обладать подобной информацией. К несчастью, покровительственный ход его мыслей не был спрятан в тоне его слов.

— Я научилась читать еще ребенком, — парировала она. — И теперь могу это делать, даже не шевеля губами.

Криста ничего не могла с собой поделать. Это вырвалось у нее помимо воли. Он понял ее слабую насмешку. Он ведь не сделал это специально, но это едва ли что-то могло изменить. Ее психическая кровь была пролита. Она остро ощущала, что была ниже него по интеллекту. И теперь, ненамеренно, он дал ей понять, что тоже так считает. Как же это так, недалекая блондинка и вдруг знакома с религиозной философией — вот какая мысль пробежала у него в мозгу. Его слова дали ей это почувствовать. Ладно, черт побери, она не училась в колледже, но это еще не означает, что ей не позволено знать самые разные вещи. Сарказм ее ответной акции повис в воздухе.

Лицо Питера зарегистрировало выговор, и его реакция оказалась молниеносной. Он неправильно воспринимал Кристу Кенвуд. Оказывается она была просто хитрой, обидчивой наблюдательницей, которая скользила по жизни благодаря своей сексуальной привлекательности, и в ту миллисекунду, когда люди останавливались, восхищенные ею, она становилась гадкой. О'кей, его реплика могла показаться крайне покровительственной, но ведь это вышло случайно, он не хотел этого. Он намеревался сказать комплимент. Знание гаек и болтов манихейской ереси было-таки уделом умных людей. Люди, которые заправляли модельными агентствами, экс-модели, бывшие актрисы, по своей занятости не могли разбираться в этом. Отсюда и его замечание. Если оно случайно и прозвучало высокомерно, то она теперь была намеренно грубой. Откуда он мог знать, что энергичная корова, сдающая напрокат девушек в глянцевитые журналы, по счастливому совпадению имела еще и высокие баллы по философии. Это едва ли делало из нее Эйнштейна. И действительно, она скорей всего ухватила эту информацию в «Ридерс Дайджест», сидя на унитазе. Это, вероятно, единственное время за весь день, когда она не так погружена в свои поверхностные дела.

— Знать, что нужно читать, вероятно, полезно для дела, если играешь в Тривиальные Гонки, — заметил он.

Голова Кристы откинулась назад. Ей захотелось стукнуть по столу. Она-то думала, что он впадет в сконфуженное молчание, чтобы увидеть себя в скором времени прощенным. Вместо этого он предпринял контратаку, которая снова требовала едкого ответа.

— О, я нахожу Тривиальные Гонки просто детской игрой. Не ты ли написал когда-то книжку о детстве?

Брови Питера Стайна встретились. Его лоб превратился в концертино, когда морщины недовольства исказили его.

— Это «книжка» получила «Пулитцера», — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Ты читала ее?

— Нет, однако я полагаю, что Джон Травольта и Кирсти Алли, видимо, читали. Они продолжают стряпать все эти забавные киношки на детскую тему.

Питер Стайн зловеще улыбнулся. Это уже война, и он в ней победит. Он всегда побеждал, особенно если противником оказывалась женщина; особенно, если оружием, предлагавшимся для поединка, были слова. Его злость переросла в жестокое предвкушение победы. Слезы станут сигналом ее поражения. Он заставит ее заплакать прямо на виду у всех, и эти ужасные оскорбления, нанесенные его драгоценной работе, будут отмщены.

— Я полагаю, — заявил он с презрительной усмешкой, — что фильмы и журналы образуют пределы твоего мира.

— И манихеи, — последовал ответный выстрел. Он оказался нейтрализующим. Еще несколько минут до этого он делал комплименты ее уму. Теперь говорил про ее толстолобость. Она указала на несоответствие.

Он внимательно уставился на нее. У девушки оказались коготки. Она была быстрой в реакции, по-уличному находчивой, вероятно, с тех самых времен, когда приходилось работать локтями в толпе. Но, Господи, она потрясающе выглядела и сейчас стала еще более реальной. Ее личность наполнялась содержанием на его глазах. Черт! Нравилось ему это или нет?

— Если бы ты читала «Детскую игру», ты поняла бы, что нет ничего более яркого, чем говорящий ребенок. Это познавательное и, мне хочется думать, очень оригинальное описание того, каково на самом деле быть ребенком. Дети, испытывая недостаток в словарном запасе, затрудняются сами это объяснить. Взрослые, по своей забывчивости, тоже не могут этого сделать. Трудно как придумать мысли, так и вспоминать их, если у тебя нет приличного словарного запаса. Виттгенштейн — автор этого проницательного высказывания.

Он изменил тактику. Теперь он выбрал неторопливые, терпеливые объяснения учителя туповатому классу. Он откинулся назад, на спинку стула, и его сердитые глаза сделались мягче. Он намеревался снизить накал страстей. Вместо того, чтобы отправлять противника в нокаут, он решил не торопиться. Его оружием станут насмешка и сарказм. В долгом поединке Криста сдастся перед мощью его интеллекта. И так он получит больше удовольствия, играя с ней в кошки-мышки. Впрочем, девушка обнаруживала поразительную способность нападать и парировать удары в словесной дуэли.

— Очень трудно представить тебя ребенком, — заявила она. — А что, твое детство было тяжелым? — Переход на личности означал эскалацию борьбы. Концентрация ее стала теперь тотальной. Они намеревались прощупать слабые места друг друга.

— Я бы отказался от ярлыков «счастливое» и «тяжелое», — сказал он, пребывая где-то между снисходительностью и удивлением от такого поворота в диалоге. Он помолчал. Да, его детство было жалчайшим. Она правильно угадала, и это была тема, которой он всегда избегал во время бесед в присутствии публики. Так что ее выстрел, сделанный наугад, попал точно в цель. Или она была такой подлинно восприимчивой? Несчастные дети склонны вырастать в несчастных взрослых, и агрессия любимая маскировка для несчастной души. Могла ли она знать подобные вещи? — Я полагаю, если уж на то пошло, что бывает и более радостное детство, чем у меня, — ответил он.

Питер Стайн мрачно улыбнулся. Обычно он не преуменьшал. А сейчас сделал это. Формально, на бумаге, его детство показалось бы идиллией, но лишь писатели сознавали, что бумага ничего не знает. Агония имела один источник. Его отец. Даже теперь одна только мысль о нем могла вызвать разлитие желчи. Юлиус Стайн всегда делал умные вещи, и одной из таких было бегство вместе со всей семьей из Варшавского гетто перед его славным и трагическим восстанием. Питер, которому не было еще и года, абсолютно не помнит весь этот ужас, однако его отец носил на себе шрамы геноцида и, как казалось Питеру, всю остальную свою жизнь старался перенести их на него. Отец был одним из наиболее уважаемых психиатров в Европе, психоаналитиком и другом Фрейда, однако он так и не выучил английского и, когда приехал в Америку, понадобились долгие, горькие годы, прежде чем он оказался способен вести практику в таком объеме, который позволял бы ему зарабатывать себе на жизнь. Холодный, расчетливый интеллектуал, стальной хирург чужого сознания, веривший, что поведение взрослых закладывается в детстве, Юлиус Стайн так и не научился любить. Он обращался со своим сыном так, словно тот был приводящим в замешательство, непредсказуемым экспериментом, постоянно не подтверждавшим ожидавшихся надежд. В раннем возрасте Питер научился, как запутывать отца, который был уверен, что слишком умен, чтобы его кто-то мог запутать. И в результате он получил диагноз закоренелого неврастеника с неизлечимым нарциссизмом личности. Считаться пациентом у собственного отца — не самое твердое основание для тесных уз между отцом и сыном, и все это усугублялось по мере взросления. Позже, по какой-то странной причине, его отец, сноб и интеллектуал с классическим европейским образованием, утвердился в своей выдумке, что сын туповат.

Чем более умным проявлял себя Питер, тем тверже становилась отцовская иллюзия о его интеллектуальной неполноценности. Никакие успехи в школе, никакое количество учительских наград, ни одно даже самое убедительное свидетельство того, что юный Стайн был наделен огромными интеллектуальными способностями, не могли разубедить Юлиуса Стайна в том, что он вырастил идиота. И это стало плеткой, которой он хлестал сына. И опровержение ложного отцовского тезиса стало оружием, которым Питер терзал отца. Взаимная ненависть росла и росла, пока в жизнях обоих не осталось ничего другого. Мать Питера была пешкой в смертельной мужской игре. Юлиус Стайн снисходительно и свысока глядел на свою красивую, но с птичьими мозгами жену. Питер Стайн поместил ее на пьедестал и перенес свою любовь к ней на весь ее пол. И наоборот, мужчины всех очертаний, размеров и форм превратились во врагов. И через все это, как бесконечный и обязательный припев, проходило отчаянное желание стать блестящим, чтобы все признали его несомненный талант, и это желание не имело предела насыщению и было обречено на постоянную неудовлетворенность. Теперь его отец мертв, однако продолжало жить отцовское наследство. «Я полагаю, что можно найти и более счастливое детство!» Ха! О, да, можно. Он никогда не голодал; никогда ему не отказывали в возможности учиться; никогда не мерз; никогда не страдал от жажды; никогда не отказывали в возможности приобщаться к культуре, в карманных деньгах. Однако он не мог вспомнить, чтобы к нему отнеслись с любовью. А ведь это единственное, о чем хочется вспоминать.

Он очнулся от своих мыслей. Красота Кристы снова сфокусировалась перед его глазами. Она что-то говорила ему. Что же?

— Я могу себе представить, что писательский труд это вроде экзорсизма. Духи тревожат тебя. И ты зажигаешь свечу, пишешь книгу и звонишь в колокольчик во время устных выступлений на встречах с читателями — абракадабра! — они улетели.

Он рассмеялся вопреки желанию. Она снова удивила его. Она не просто схватывала суть вещей. Она понимала ее. И раз она была способна думать о труде писателя — страсти и святая святых Питера — тогда у них больше общего, чем он мог мечтать. И все же ее оскорбительные выходки пока еще не получили прощения — хотя было бы даже приятно найти подходящий повод, чтобы ее простить.

— Обычно говорится, что писательский труд является формой самоанализа, психотерапии. Ты избавляешься от своих конфликтов, излагая их на бумаге, размещая их в нужном тебе порядке, и в конце концов распыляешь их, поливая холодной водой рассудка. Однако психиатры являются просто жрецами мирской религии, так что, как я полагаю, твоя аналогия не противоречит народной мудрости.

Он засмеялся, и в этом смехе Кристе снова почудилось чувство превосходства. Она не переставала удивляться на себя, какой гиперчувствительной она может становиться. Ее внутренний монолог все продолжался. О, огромное спасибо, мистер Стайн. Так значит то, что говорю я, пустая болтовня, услышанная от кого-то. Ты это хочешь сказать? Это так ты обо мне думаешь? Что за гнусный, маленький шовинист сидит внутри этого либерального, блестящего, пронзительно красивого экстерьера. Тебе нравится бить по моим девушкам, мистер Стайн. Почему? Что в этом из мамочкиного наследства? Играла ли она роль Девы Марии при твоем Боге в твоем «нерадостном» детстве? Ты когда-нибудь возвращал свои долги тому месту, из которого однажды вынырнули на свет твои милые детские кудряшки? Черт побери, упрямец; берегись, малыш! Я намерена размазать тебя по всей икре из Каспийского моря.

— Один из моих друзей как-то сказал, что твои книги невероятно угнетают психику, но читатель после их чтения ощущает, что они содержат ответы на все вопросы. То же я чувствую после встреч с тобой. Подавленной, но знающей ответ.

Он не мог удержаться.

— Какой же ответ?

— Что ты самый заносчивый, эгоистичный и бесчувственный человек, каких я имела несчастье встретить.

Его глаза сверкнули огнем, когда она это говорила. Она поняла натуру Стайна. Он был маккиавеллистом. Он преследовал свои страшные цели, скрываясь за дымовой завесой из фраз. За камуфляжем своего интеллекта он делал залпы по миру, и маскировка давала ему возможность ускользнуть. Да, Криста знала его теперь. Она не верила словесам. Она доверяла лишь своим чувствам. Если она ощущала себя униженной, оскорбленной, если чувствовала снисходительное к себе отношение, значит, это было то, что и намеревались с ней сделать, сколько бы этот торговец словами ни отрицал этого. Он мог сколько угодно кричать про «конфликт», «преувеличенную реакцию», «паранойю», однако все напрасно. Она видела его насквозь.

— «Заносчивый», потому что я намекаю на то, что твои мысли не абсолютно оригинальны? «Самовлюбленный, бесчувственный», поскольку я не падаю на спину, не болтаю лапками в воздухе, когда знаменитая модель-актриса направляет лучи своего передержанного самообладания на меня? Пожалуйста! На этом свете есть люди, которые принимают мыслительный процесс всерьез. Они не просто включают свой мозговой фонтан на приемах, чтобы освежать своими глупыми мыслишками собравшуюся компанию. Меня волнуют искусство и литература, а также предназначение человека. А тебя — задницы и сиськи, а также сумма, за которую ты их продашь. Вот в чем разница между тобой и мной. Пожалуйста, найди в себе немного здравого смысла, чтобы согласиться с этим.

Вот так! Это должно задеть ее. Эта девица сомнительного поведения уверовала, что за ее внешней красотой у нее есть мозги. Но он проткнул вертелом ее самонадеянность. Ее вернули в будуар, где ей и место, сумасбродной мещанке. В конце концов она врезалась в кирпичную стену.

Он наклонился в ее сторону, словно дерево в бурю, и впился в нее взглядом. Его слова отдавались в ушах Кристы. Его глаза прожигали дыры в ее мозгу. И тут, совершенно внезапно, она узнала его. Он был тем самым ныряльщиком на дне океана. Тем самым парнем, который пронзительно завизжал во время бегства. Тем самым человеком, чью жизнь она спасла. Те глаза за стеклом маски были глазами, которые она теперь видела перед собой. Та же ярость, тот же страх. Не оставалось и тени сомнения.

Улыбка появилась сначала на ее губах, а потом разлилась торжествующим светом по лицу. Крупный выигрыш в лотерею показался бы ей ничтожным по сравнению с этим открытием. Мистер Питер Стайн, язвительный и яростный оппонент, сейчас получит такой удар, какого никогда еще не знавал.

— А не занимались ли вы подводным плаваньем несколько дней назад, мистер Стайн? — поинтересовалась она.

— Что? — Он заморгал. Она подмигнула. — Что ты имеешь в виду? — добавил он, однако его глаза уже утратили твердость. Рука непроизвольно протянулась к голове и взъерошила черные, беспорядочные волосы.

Криста захлопала в ладоши, изображая дурашливое воодушевление.

— О, слушайте все, — звонко воскликнула она. — Это уж-ж-а-асно забавно. Послушайте. Нет, вы должны послушать, — выкрикивала она до тех пор, пока внимание всего стола не обратилось на нее.

Вот какой была ее аудитория: насмешливая Мери Уитни приготовилась услышать что-то забавное; Вандербилт томно улыбался; Шеффер демонстрировал добросовестную заинтересованность; Роб Санд тоже был увлечен, он наклонился вперед, ловя каждое слово Кристы; Лайза Родригес с раздражением уступила сцену другой женщине; даже Энн Винтур на миг вернулась со своего приватного Марса, на котором находилась с визитом. Один лишь Питер Стайн не был готов к этой речи. Он покраснел от ярости и неожиданности. Сверхмощный компьютер, его мозг, прокручивал программу. Криста Кенвуд, персона, которую в этот момент он ненавидел больше всего на свете, значит и была той красивой русалкой, что спасла ему жизнь.

— Я только что вспомнила, где видела мистера Стайна недавно. Роб и я встретили его, когда опускались на дно океана, и я спасла ему жизнь.

Питер с трудом сглотнул. Тут у него не нашлось ответа. Его румянец сменился бледностью. Во второй раз за эти несколько дней этот дьявол из преисподней унижает его. Он стиснул под столом кулаки и огляделся вокруг. Может, найдется путь к отступлению? Увы, нет.

— Ты спасла его жизнь? — Мери Уитни издала восторженный смех.

— Как же это ты сделала, скажи на милость? — спросила Лайза Родригес. Обе женщины настроили свои антенны на предстоящий скандал, сгорая от нетерпения.

— Расскажите им, мистер Стайн, — попросила Криста.

Питер откашлялся. Он воткнул палец за свой, внезапно ставший тугим, воротничок. На груди он чувствовал пот — гадость, которую не хочется показывать никому.

— Ну, не могу ничего сказать насчет «спасения жизни», однако я, что совершенно глупо, нырнул один…

Он иссяк, обернулся к Кристе и сказал:

— Я и не представлял себе, что это была ты.

— Давай. Питер, расскажи нам подробности. Какая блестящая история, — сказала Мери Уитни, хрустя кусочком яблока, словно ящерица тараканом. — Ты нырнул в океан и… — она требовала продолжения.

— Я решил нырнуть в одиночку, это глупо… — старался объяснить Питер. Он слышал свои слова, будто эхо в мозгу сумасшедшего. Сколько их еще можно повторять?.. Он продолжал. — Моя нога застряла в расщелине. Действительно, я застрял.

— А твой кислород кончался? — допытывался Стенфорд Вандербилт.

— Ну, вообще-то, на мне не было акваланга.

— Он нырнул без аппарата на шестьдесят футов, — сказал Роб Санд. Он был поражен, узнав, кто был тот таинственный идиот, нарушивший все правила подводного спорта. Теперь он наклонился через стол, и на его лице лежала маска праведного негодования, когда он вливал сарказм в свои слова.

— Не слишком ли это глубоко для ныряния без акваланга? — спросила Лайза Родригес, почувствовав обвинительную нотку в утверждении Роба. Она умела читать язык тела. Писака был на дыбе, Криста в нирване. Лайза видела все четко. Питер Стайн, бледная тень самого себя, искал пути отступления из этой истории. Лайза была знатоком человеческого дискомфорта и считала своим долгом усиливать его, если где обнаруживала.

— Я иногда… случайно, забавы ради сбрасываю акваланг вниз, а потом ныряю и нахожу. Конечно, глупое занятие… — Он оглядел сидевших за столом. Все они кивали, соглашаясь с глупостью Питера Стайна. Они улыбались снисходительно и с сознанием собственного превосходства, потому что уже уловили суть этой беседы. Этот умник едва не окачурился, а красотка спасла его. И сейчас герой словесности оказался под судом, и они были судьями, жюри и палачами. Он обнаружил себя в забавной ситуации.

— Впрочем, если сократить эту длинную историю…

— О, не нужно этого делать, — сказала Мери. — Мы все ждем длинной истории от такого рассказчика, не так ли? Масса мотиваций, лепка характеров, психологические портреты. Давай, Питер, побалуй нас. — Она откинулась назад, на спинку стула. Это был ее вечер. Она могла быть хитрой, когда этого желала.

— Криста появилась… к счастью… и дала мне немного воздуха, и я смог подняться на поверхность, не пострадав. — Вот так. Это произошло так же быстро, как и мой рассказ об этом.

— Однако я не могу понять вот чего, — вмешался Вандербилт. — Как это ты не узнал Кристу. Я могу понять, что ты мог не узнать ее под водой, в маске и акваланге, но когда вы оба поднялись на поверхность и ты поблагодарил ее за все, тогда уж ты точно не смог бы забыть ее.

Питер поглядел на Кристу. Будет ли она милосердной? Нет, не будет.

— К тому времени, когда я поднялась на поверхность, мистер Стайн усвистал прочь на своем катере.

— Но ведь ты дала ему воздух, — упорствовал Стенфорд Вандербилт. Верхние слои общества не беспокоились ни о чем, за исключением манер, которыми они поддерживали существующий имидж. Они с удовольствием перережут тебе глотку, если ты окажешься у них на пути, но будут безукоризненно вежливыми, делая это.

— Да не может быть, — протянула Мери Уитни.

— Он так и не поблагодарил ее должным образом, — отметил с горечью Роб. Одно дело, что спасена твоя жизнь. Но уж совсем другое, если ее спасла такая красавица, как Криста. Неблагодарность Стайна не укладывалась у Роба в сознании.

— Ты не поблагодарил ее за то, что она спасла твою жизнь? — переспросила Лайза Родригес и ее голова склонилась набок. Она никогда не благодарила женщин ни за что и не станет, однако коварство было ее натурой, вторым излюбленным пороком.

— Я уверен, что у мистера Стайна имелись на это свои причины, — вмешался профессор, демонстрируя солидарность интеллектуалов.

— Я жажду их услышать, — сказала его жена.

— Это был неприятный момент, — сказал наконец Питер, — однако угрозы для жизни в нем не было. Вся история несколько драматизирована. Кстати, я поблагодарил Кристу. — Он извивался как червяк на своем стуле. Он никогда и никому не отвечал. Вся его жизнь строилась вокруг необходимости избегать этого. И вот здесь он подвергался допросу, и его вот-вот признают виновным. Это было невыносимо. И это должно иметь конец. Однако он знал, что его последние слова не успокоят их. Он произнес две вещи, которые явно противоречили друг другу. Если она не спасла ему жизнь, какого же черта ему нужно было благодарить ее? О'кей, адвокат мог бы уладить этот явный парадокс, но за этим столом не было адвокатов. Тут сидели победители, которые мыслили лишь крупномасштабными планами.

— После небольших уговоров он написал «спасибо» на моей доске. И потом умчался прочь, — пояснила Криста с веселым смехом. — Должна признаться, что ожидала бы чего-нибудь намного более отвратительного, если бы знала, что это мистер Стайн. Ведь его книги изрядно скучны и многословны.

— Я считаю, что ты должен сказать «спасибо» сейчас, — произнес Роб Санд. Это звучало подозрительно похоже на ультиматум.

Молчание. Никто не произнес ни слова. Все уставились на него.

Питер Стайн поднялся. Он положил свою салфетку на стол. Это была персональная епифания. Его довели до ручки.

Когда он заговорил, то его голос дрожал от ярости.

— А пошли вы к такой-то матери, поодиночке и все вместе, — сказал он. Потом оттолкнул назад стул, повернулся и вышел вон.

Он мчался мимо столов на полной скорости к выходу, изгибаясь, словно слаломист. Кто-то потянулся к его рукаву, надеясь представиться. Он отбросил прочь умоляющую руку. Больше никто не пытался препятствовать его бегству.

— Ого, Криста! — ахнула Лайза. — Ты уж точно, как дьявол, подожгла его фитиль. — Казалось, она ревновала к тому обстоятельству, что кто-то похитил у нее роль главного поджигателя фитилей.

— Меня никогда еще так не оскорбляли за всю мою жизнь, — пыхтел Стенфорд Вандербилт. С высокомерием своей породы он уже забыл, что слова Стайна были направлены и на других, тех, кто сидел рядом с ним.

— Он нуждается в нашем прощении, — сказал мягко Роб.

— Ну, я могу только сказать, что если ненависть обернется любовью, то зазвонят свадебные колокола, — засмеялась Мери Уитни, ничуть не огорченная отбытием ее гостя-звезды.

Криста ничего не сказала. Она пребывала в шоке. Ее терзала удивительная причуда. Ей хотелось увидеть этого ублюдка снова.

22

— Нам помогло бы, Мери, если бы мы могли немного побольше узнать об этом запахе. Главным образом — название. Я имею в виду, что если бы это была «Индия», чего, как я догадываюсь, уже нет, то мы бы выбирали для съемок Кашмир или что-то близкое к этому, — сказала Криста.

— Господи, только не Кашмир, — застонал Стив Питтс. — Глазные инфекции, мухи, воздушные ямы… и все это на аэроплане.

Мери Уитни осторожно разглядывала фотографа. Миллион баксов — он был недешев, зато лучший из лучших. Хотя ему бы надо попридержать свои странности. Особенно по утрам, после прошедшей ночи.

— Нет, мы стерли Индию с нашей жизненной карты, — заявила Мери Уитни, протягивая руку к своей чашке кофе. — И вместо нее зияющая пустота. Однако это детали. Все запахи одинаковы. Продается восторг, романтика и секс… разочарование, другими словами.

— О, давай, Мери, ты самый большой романтик из тех, кого я знаю. Когда ты в последний раз нашла секс разочаровывающим?

— Прошлым вечером в теннисном павильоне, дорогая.

— Прости, что спросила, — сказала Криста.

— Как я уже сказала, — произнесла Мери, подняв брови, — запахи, к несчастью, предназначаются для влюбленных. А влюбленные предпочитают песчаные пляжи, голые тела и сладкие пирожки, которые похожи на Лайзу Родригес, строящую глазки какому-нибудь несчастному парню. Так давайте и сделаем это. К счастью, Флорида у наших дверей, и песка пока еще на пляже достаточно. Вообще-то, — она позволила прозвучать в своем голосе небольшой порции несвойственного ей энтузиазма, — у меня родилась неплохая идея насчет этого.

Они слушали. Мери Макгрегор Уитни никого не могла ввести в заблуждение своим беспросветным пессимизмом, своим самоумалением, своим неувядаемым притворством, что жизнь это скука, посланная специально, чтобы мучить ее. Ее дела с потрохами выдавали неискренность этих утверждений. Это был фасад, не больше и не меньше. Правда была в том, что Мери была блестящей в бизнесе и умной в искусстве. Мегабаксы говорили об этом. Стив, который только что прибыл из Нью-Йорка ранним самолетом, наклонился вперед, чтобы выслушать «хорошую» идею, которая могла оказаться лучше, чем просто хорошая.

— Флаконы с парфюмерией настолько бесполезны и безобразны, что в наши дни никто не хочет тратить деньги на вздор, за исключением психов, которые платят бешеные деньги за современное искусство. Мне пригрезился флакон, который будет иметь форму морской раковины, действительно красивый, непрозрачный и из баснословного материала. Вы будете носить его на шее, как что-то из бижутерии, на простой тесьме ярких цветов. Повсюду, куда бы вы ни направились, вас будет сопровождать этот запах. Вы можете носить его на пляже, в море, в постели… Везде, где нужно привлечь парня, который рядом с тобой.

— Это мне нравится, — Криста поддержала ее мысль. — Новое слово в моде — купальник и гимнастический костюм из лайкры, который можно надевать на пляж и в гимнастический зал, а после этого носить и по вечерам тоже. Запах, который витает вокруг и прекрасно с этим сочетается. Черт побери, можно быть даже насквозь англичанкой в деловой жизни, а между тем скакать под дождиком.

— Англичане никогда не делают упражнений, дорогая. Тела там предназначены, чтобы их прятать. Вот почему им не позволяется их мыть. Однако, да, ты уловила главное направление удара, Криста. Это для молодых и бесшабашных, которые ненавидят дамские сумочки и никогда не знают, в какой момент им понадобится восхитительно пахнуть.

— Великолепно, так мы можем снимать здесь, в псевдоцивилизации. Это убирает с моей тарелки одну адскую порцию. Всякие там шуры-муры на песке, молодые, твердые тела, горящие глаза. Это будет просто гениально. Есть какие-либо идеи насчет конкретного места? — спросил Стив.

— Мммммм, — произнесла рассеянно Мери. — Криста знает Южную Флориду так же хорошо, как и все мы. Я полагаю, что тоже подумаю над этим. Санибел вполне атмосферный, если вы бредите всей этой эйвоновской чепухой, и, по-моему, великолепны оба Абако, если широко понимать слово «Флорида». Масса хороших мест там внизу, в более диких и заросших рифах. Прекрасен Драй-Тортугас возле Ки-Уэста, а Криста сможет найти место, где она рассталась с нашим общим приятелем Питером Стайном. Если «Грезы, что пригрезились мне» когда-нибудь будет закончена, то мы все должны будем благодарить за это тебя, Криста, в роли спасительницы его жизни.

Она весело расхохоталась, уловив вспышку смущения, появившуюся на лице Кристы.

— Как ты с ним поладила? — спросил Стив.

— Плохо.

— Криста довела его до бешенства. Нам всем было велено выполнить акт, который, это я уж знаю точно, анатомически невозможен, особенно для женщин, и затем он удалился с моего вечера. Ему пришлось присудить за это штрафные очки. Короче, настоящая катастрофа.

— О, Мери, все не так. Вечер удался великолепно.

— Может быть, с тобой и было все в порядке, дорогая моя. Ты избежала зрелища пира в теннисном павильоне. В тот момент, когда я это увидела, мне захотелось сделать из этой суки Родригес настоящую отбивную.

Криста рассмеялась на выражение вселенской скорби, которое приняла Мери Уитни, отчасти в шутку. Что бы она ни увидела в теннисном павильоне, это не изменило ее решения использовать Лайзу для съемок. Важней этого для нее ничего не было.

— Тут возникает еще одна вещь, — сказала Криста. — Нам требуется парень.

— Да, я знаю, но нужны ли мы парням?

— Для съемок, — уточнил Стив. Чувство юмора у Мери приближалось слишком близко к его собственному, чтобы он мог чувствовать душевное спокойствие. Он отправился ранним утром в Палм-Бич, потому что ему не терпелось. Они с Кристой уже набросали по телефону план игры. Первым делом требовалось узнать какие-нибудь подробности о запахе, обсудить визуальное решение рекламы и выбрать место для съемок. Вторым делом станет парень.

— Ну, почему меня должно заботить, кого вы используете? У нас лучшая девушка и, как говорят, лучший фотограф. Мальчик уже не так важен.

— Мы хотим использовать Роба, — сообщила Криста.

— Роба? Мы?! — Мери Уитни удивлялась редко. Теперь настал тот редкий случай.

Криста тяжело вздохнула.

— Послушай, Мери, если отбросить в сторону личные чувства, то он просто находка для всей кампании. У нас есть Лайза с ее просто стратосферным лицом. И кто-то совершенно неизвестный, чтобы подыгрывать ей, будет в самый раз. Я говорю тебе, что в смысле фотогеничности у него все в порядке. В это утро я попросила его зайти сюда и познакомила со Стивом. Стив согласился. Он, пожалуй, сейчас даже больший энтузиаст, чем я, ну, а о Лайзе и говорить нечего, она подпрыгивает выше луны от радости. Получилось бы неплохо, если бы нам удалось выработать хороший синтез ее и мальчика. Тогда все обрело бы в целом новый смысл.

— А теперь, как я полагаю, ты скажешь, что только что подписала контракт с Робом для работы в вашем чертовом агентстве и хочешь миллиард долларов за моего тренера по теннису. Только не забывай, дорогая, что мы тренировались за пятьдесят баксов в час и были довольны, пока твой бродячий цирк не объявился в городе.

— Он даже еще и не знает, хочет ли этим заниматься. И кроме того не уверен, сможет ли. Я предложила эту идею. Вот и все. Реализовать ее мы сможем только с твоей помощью.

Мери Уитни ничего не сказала. Она взвешивала. Внезапно все вдруг захотели Роба — Лайза, Криста, Стив Питтс. К черту, она сама его хочет. Допустим, у Кристы интерес платонический. Но она подозревает, что у фотографа он не был таким невинным.

— А что именно думаете вы о нашем Робе, мистер Питтс? Я полагаю, что нам следует знать.

— Он естественен. Криста права. У него лицо человека завтрашнего дня, а тело сегодняшнего. В нем есть невинность, которая будет сталкиваться с избыточной сексапильностью Лайзы. Я полагаю, что может получиться магическая комбинация.

Стив Питтс подумал, не зашел ли он слишком далеко. Все верно. Мальчишка включил его мотор… профессиональный… и другой тоже. Это делало все немного проще. Это означало, что он сможет дать тот маленький кусочек сверх положенного при съемках, когда личные соки сливались с творческими в дымящееся рагу искусства.

Глаза-мушки Мери Уитни впились в его душу.

— Ла-аадно, — протянула она. — Как я вижу, мое маленькое открытие повсюду завоевало сердца. Теперь будем надеяться, что мы сможем двинуть вперед наши дела, как умеем встряхивать гормоны.

— Это что, да? — спросила Криста.

— Послушайте, дорогие мои. Вы трубачи. Вот и дудите свою мелодию. Но вот какая вещь, мальчики и девочки. Не нужно приходить потом и блеять, если все закончится слезами.

Мери Уитни побарабанила пальцами, нахмурилась и поглядела на океан через лужайки, которые выглядели так, словно маникюр им сделала Жоржетта Клингер. И удивилась на себя, какого черта она внезапно так разозлилась.

23

«Бильбоке» — это «самый-самый» ресторан в Нью-Йорке. Немногим это известно, и завсегдатаям это нравится. Есть несколько причин тому, что его знают только в узких кругах. Снаружи нет никакой вывески. Вы не можете зарезервировать места. Он поменьше, но намного ярче, чем черная дыра «Калькутты». И потом там есть такая персона, как Жак, который им управляет. Он восхитителен, хоть и француз, эксцентричный и тяжелый в обращении, если вы ему не понравились. Долгое время в «Бильбоке» подавались только холодные закуски. У них даже не было кухни. Теперь есть, и горячие блюда больше не нужно приносить из дома напротив. Публика европейская, однако не случайные посетители. Экс-королевские особы с Балкан, девушки от «Сотбис», высокопоставленные юнцы и топ-модели трутся плечами, в буквальном смысле, с артистами из Нью-Йорка и Голливуда, вроде Хоффмана и Де Вито. Столы стоят так тесно, что каждый день часы ланча напоминают чей-то прием. Если вы зайдете туда в двенадцать сорок пять и вам повезет, то вы получите место. Если нет, то будете слоняться вокруг по тротуару, пока из вас не улетучится вся гордость. Летом это почти невыносимая вещь. А зимой это возможно лишь для стоиков и отъявленных мазохистов.

Однако Джонни Россетти, как исключение, что подтверждает правило, держал перманентно зарезервированный столик на четыре персоны в «Бильбоке». Лишь только, если он не появлялся в час тридцать, места отдавались кому-нибудь еще.

Сегодня он был здесь, и сегодня он был в замешательстве. В это утро он прочел пресс-релиз про Кристу, ее агентство, Лайзу Родригес, Стива Питтса и Мери Уитни с ее рекламной кампанией, касающейся парфюмерии. Он сердито потягивал крепкое красное «Бильбоке» и замышлял месть.

Сидевшая напротив него спиной к толпе девушка могла бы привести любого другого посетителя ресторана в невероятно хорошее расположение духа. Ростом она была около шести футов и двух дюймов, черная красавица с лунными глазами, полной, дерзкой грудью и такими губами, которые, казалось, могут обещать вам только хорошее.

Мона была девушкой из «Эль» в любом смысле слова, однако она была еще и девушкой Джонни, его специальной девушкой… счастливой и довольной в исламской роли «любимой жены». Девушка, сидевшая через стол слева от Джонни, была претенденткой на ее место. Она была белой или, пожалуй, медово-коричневой в результате съемок на Сейшельских островах. Ее светлые волосы были подстрижены под мальчика-пажа, а сама она походила на мальчика из алтаря. Голубые глаза, твердый подбородок и пухлый рот были тем, что мы могли видеть из ее примечательной внешности. Однако лучшая часть была спрятана. На банкетке «Бильбоке» удобно устроился ее зад мальчика из хора, которым Джонни Россетти не мог вдоволь насытиться. Это была Сисси; Сисси и Мона одновременно и дружили и соперничали. И в этот момент обе старались вывести Россетти из его дурного расположения духа.

— Я никогда бы не подумала, что Лайза может уйти, — сказала Мона. — Я хочу сказать, что ты ведь создал эту девку.

Джонни похрустывал стеблями сельдерея, игнорируя их попытку проявить солидарность. Он махнул рукой через зал Говарду Стайну, волшебнику из ночного клуба «О Бар», в котором Джонни накачивался по вечерам коньяком.

— А Криста действительно быстро развернулась. Она никогда никому не говорила, что думает открыть агентство, — согласилась Сисси, откидывая назад голову, чтобы встретиться взглядом с югославским принцем, сидевшим в другом конце ресторана.

— Да, — промямлил Россетти без особого интереса. Модели не владели информацией. Они обычно специализировались на ничего не значащих комментариях, разновидности разговорной музыки, привычка к которой выработалась у него за много лет, и которую он даже любил.

Но не сегодня. Сегодня особый случай.

Он разглядывал девушек. Они были для него деньгами, и все-таки больше, чем это. Они были игрой, они были хитростью, они были игрушками для мальчиков. Они были красивыми пешками на шахматной доске его жизни, дорогостоящими, полезными, а иногда они превращались в королев. Криста стала королевой. Лайза тоже. И теперь обе бросили его. Он допил оставшееся вино и знаком велел принести еще. Похмелье после «Хайна» пропадало, «Абсолют» подкрепил его алкогольный кровоток. Но это не улучшило его настроения. Просто это означало, что он был зол при более ясной голове.

— Что такое Саут-Бич в наши дни? — спросил он наконец. Эти девушки могли ему сказать кое-что. Саут-Бич стал новой модельной Меккой в Майами, если три года назад, когда казалось, что реконструкторы-новаторы из «Арт Деко» проигрывают в неравной битве с наркоманами, бездомными и гериатрическими личностями, которые буквально заполняли улицы. Очевидно, в том году это и произошло. «Форд» открыл свой филиал, а также «Клик» и многие другие. То, что начиналось, как немецкое вторжение, превратилось в американскую пирушку, в которой принимали участие все журналы от «Вога» и ниже. И случилось так, что Южная Флорида оттеснила Лос-Анджелес на третье место по количеству модельных агентов. Самая плохая новость заключалась в том, что «Эль» там не было — гораздо более скверная новость, чем неоперившееся агентство Кристы Кенвуд.

— Там замечательно, — сказала Мона. — Мы всегда останавливаемся в «Парк Сентрал», где действительно приятно. А прекрасные рестораны, «Оджи» и «Мецотинто», куда мы ходим обедать!

— «Меццанотте», — сказала Сисси, разозлившись, что Мона высунулась первой. — А потом мы идем в «Семпер», отличный бар с фортепьяно, а позже, когда мы уже все нагрузимся, то идем танцевать в «Варшаву».

— А музыка там такая громкая, что сердце прямо-таки вибрирует в груди. По-моему, это действительно отпад, и все ассистенты, которые думают, что изобрели сцену в Нью-Йорке, всем им надо заткнуться, потому что они всегда считали, что Флорида ничто, а теперь там более клево, чем в других местах.

Мона подхватила разговор, потом она остановилась, чтобы поглядеть, удалось ли ей произнести слова поддержки. Россетти уставился на нее, его лицо ничего не выражало.

— Вы обе хотите что ли немного кирнуть? — спросил он. Блестящие глаза засветились еще сильнее. — О, да, конечно.

Он полез в карман и передал Сисси пакет. Обе девушки встали. Все разговоры в «Бильбоке» смолкли. Топ-модели, поднимающиеся из-за стола, первоклассное зрелище. Как высоко они могут подняться? До неба? Черная и белая, четыре потрясающих ноги, четыре тугих ягодицы, едва прикрытые идентичными черными юбочками из лайкры. Хорошо сделано, Джонни! Если бы секс был таким хорошим, как кажется.

Болтовня возобновилась снова, когда его девушки направились прямиком в туалет; плеск вина, пожимание плечами, выделение гормонов у веселящихся посетителей. Джонни откинулся на спинку стула. Криста нагрела его. Она украла его доход, стянула из-под носа самую выгодную кампанию в истории рекламы высокой моды, вывела из игры агентство в новой горячей точке, и ее годовой доход сразу перекроет доход от «Эль». Это не было состязанием. Это была война. Нации сражаются за нефть, за жизненное пространство, за выход к морю. Это был вопрос выживания. Но тут примешивалось еще и нечто большее… Личные мотивы.

Он огляделся по сторонам. Настроение в ресторане царило легкое, словно хорошее суфле, когда богатые и беззаботные посетители с треском шутили и безобидно флиртовали. А в его углу стряпалось блюдо мести, большой пудинг из ненависти и злобы со свинцовой начинкой, и Россетти уже видел, как он опускается, словно бомба, на голову Кристы Кенвуд.

Его девушки вернулись назад, паря в воздухе.

— Эй, Джонни, эта твоя девушка не должна класть эту гадость на меня, а то дождется, что я ее поцелую. Ты усек это? Чем ты сегодня торгуешь, голубая девушка? Иехх, беби, где ты научилась целоваться так хорошо?

Они болтали и смеялись так громко, что все окружающие могли слышать; Сисси смеялась по-заговорщицки, чтобы развеселить Джонни. Ему это нравилось, когда девушки так себя вели. Он чувствовал себя от этого лучше, и тогда не скупился на наркотики и давал им новые, выгодные заказы, чтобы они больше работали и делали больше денег, и получали чуть-чуть больше той славы, которой жаждали.

— Не слушай ее, Джонни. Мона пристает ко мне еще с Перу. Она просто изнасиловала меня, вот и все. Эй, Мона, видишь того туриста-чудака?

Он извиняюще улыбнулся. Он знал, чем они занимаются, и ему это нравилось. Они старались угодить ему. А после ланча, после еще нескольких порций спиртного он даст им возможность заняться этим как следует. Мммммм. Это будет неплохо. Порой он чувствовал, что любовь была слишком хороша, чтобы этим занимались мужчины.

Он поглядел на Мону. Поглядел на Сисси. Которая из них станет орудием его мести? Которая более податлива, более надежна и более дорогостояща? Мона была главным событием целых шесть месяцев. Ее время подходило к концу, и она знала это. Поэтому она боялась и в отчаянии старалась удержаться. Она захочет поверить той лжи, из которой будут состоять его обещания. И в результате Сисси останется с ним, а также вакантное место, которое, возможно, заполнит кокни из Британии или бразилианка с обалденными ногами и сиськами-торпедами.

— Мона, — сказал он.

Она повернулась к нему, ее губы и глаза сияли, сердце колотилось на кокаине. Она улыбнулась ему. Она была все еще девушкой номер один. Он был все еще ее профессиональным доктором, дилером, ее богом и хозяином. Ничего не изменилось. Ничего не изменится. Ничего недолжно меняться.

— Мона, я хочу, чтобы ты сделала для меня одну вещь.

— Для тебя, Джонни, все что угодно.

Она вложила искренность в свои слова.

— Я хочу, чтобы ты пошла работать в агентство Кристы Кенвуд, — сказал он.

24

Криста крадучись вошла в книжный магазин.

Прохладный и полутемный, он казался убежищем от яркой вульгарности Дьювал-стрит. Он напомнил ей Лондон, или Вилидж — место, где читателей принимают всерьез. Там нет ни кричащих плакатов, ни хлама бестселлеров, ни больших стапелей книг, которые своим количеством напрашивались на покупку. Достаточно места, чтобы ходить вдоль полок; пара стульев для вегетарианцев и сыроедов и богатый диккенсовский аромат, напоминавший, что книги являются пищей для ума, а не просто быстрой закуской для воображения между двумя станциями подземки.

Она знала, что ей нужно, и снова чувство неосознанной вины нахлынуло на нее.

— У вас есть книги Питера Стайна? — спросила она девушку за прилавком.

— Вся эта стена, — последовал неулыбчивый ответ.

Криста проследовала взглядом в направлении, указанном пальцем. Легкое преувеличение. На полках стояли книги их местных знаменитостей, и Стайн оказался не один, а в блестящей компании. Хемингуэй, Макгуэн, Теннесси Уильяме нежились во влажном тропическом одиночестве в городе, повисшем на краю Америки, а среди них и этот невозможный человек, чью жизнь она спасла. Там стояли десять экземпляров «Детской игры». Она вытащила один. Повернула его. Лицо с негодованием уставилось на нее. Скальвулло запечатлел всю агрессивность и страх, но и все обаяние. Она улыбнулась этому лицу и получила в ответ сердитый взгляд. Криста положила книгу на стол. Она решила купить ее. И теперь посмотрела на другие названия. «Людям посадка запрещена». Согласно аннотации, это был страстный антивоенный гимн, посвященный мужеству убежденного противника войны. Избрав местом действия Вьетнам, писатель рассказывал о храбрости человека, который отказался убивать, и, по контрасту, о меньшем героизме тех, кто бездумно выполнял приказания, кто не задавал вопросов и не мечтал ни о чем. Она положила экземпляр на «Детскую игру». Затем там стояла книга «Мужчина, который любил мужчин». «Увлекательный полет фантазии гетеросексуала в мир гомосексуалистов, — гласила реклама на обложке. — Эссе Питера Стайна, написанное с сочувствием и пониманием, носит печать его творческого гения. Он исследует глубины своей собственной души». Три книги. Три совершенно разных предмета. Но Криста уже могла определить общую тему. Герои Питера Стайна аутсайдеры. Они осмеливаются восстать против заведенного порядка вещей. Они без колебаний выбирают для себя жизнь, полную трудностей, и когда, наконец, они умирают, то остаются, по меньшей мере, навязчиво живыми. Идейные противники войны, гомосексуалисты, дети смотрят с обочин жизни на уютный взрослый, нормальный мир. Как таковые, они занимают уникальное место, давая такую глубину проникновения, которая превращает хорошие книги в выдающиеся. Стопка Кристы насчитывала теперь три книги. И грозила вырасти еще выше.

— Я беру по три бакса за книгу, — сказал голос у ее плеча.

Она обернулась. О, Господи, нет! О, Господи, да! Его голова была наклонена набок, как бы задавая ей вопрос. Лицо было темней, чем ей представлялось в памяти, зубы белей; его удивительные глаза более неотразимы. Он был одет в мешковатые шорты цвета хаки, поношенные кроссовки, простую белую майку, а его волосы, буйно взъерошенные, являли собой гимн анархии.

— О, силы небесные, ты напугал меня. Ты застал меня за покупкой твоих книг.

— И да, и нет, — сказал он, позволяя своим глазам мигнуть. — Надеюсь, ты переживешь депрессию, которую они несут с собой.

Она вспыхнула при этой ссылке на тот вечер. Слова, которыми они тогда обменялись, запечатлелись на листах ее памяти.

— На самом деле названия звучат захватывающе. А в тот день ты меня разозлил. Думаю, что мне хотелось тебя обидеть.

Она смело улыбнулась ему, когда оправилась от первоначального шока. Криста не стала извиняться за сказанные тогда неприятные вещи, которые в то время чувствовала. Не стал этого делать и он.

— Что привело тебя в Ки-Уэст?

Его вопрос прозвучал настойчиво, не как обычная, формальная реплика.

— Высматриваю место для важных съемок, предназначенных фирме Мери.

— В книжном магазине?

— Я зашла сюда, спасаясь от жары.

Криста вспыхнула от собственной лжи.

— Я тоже захожу сюда порой, чтобы спрятаться от мира.

— А я-то думала, что писателю хочется бежать подальше от своих книг.

— Писателям хочется убежать от самих себя. Книги — это люк для бегства, если, конечно, они написаны кем-то другим. — Он засмеялся коротким, безрадостным смешком, который, казалось, только подчеркнул смертельную серьезность его слов. Он выглядел совершенно трагически, когда стоял там перед ней. Его плечи согнулись под грузом творчества.

— Ваши слова звучат, как кровь, тяжелый труд, пот и слезы.

— Ничего не поделаешь, — ответил он просто.

— Я полагаю, что в рекламных съемках тут нет необходимости.

Его молчание сказало о том, что он согласен с ней, однако теперь это выглядело по-другому. Он не хотел преуменьшать ее личность. Возможно, из-за того, что знал, как это рискованно.

— Что посоветуешь мне прочесть в первую очередь?

— О, я думаю, «детскую книжку». — Его улыбка была теперь теплой, когда он напомнил ей то, что она сказала про «Детскую игру», однако больше он к этой теме не возвращался. Решил не трогать.

— Это то, чем ты более доволен?

— Менее недоволен. Трудно чувствовать удовлетворение. Всегда знаешь, что можно было сделать еще лучше.

Он взмахнул рукой, словно очерчивая размер этой проблемы. Оценка критиками количества и качества труда, вложенного в его работу, имела для него явно такое же большое значение, как звук в лесу, который никто не слышит. Судья сидел у него внутри, а не снаружи, и этот судья был суров и немилосерден.

Криста испытывала странное возбуждение. Она бывала здесь и прежде, когда проходила книжная ярмарка в Майами, и тени плясали в ее памяти, и скакали перед ее мысленным взором, создавая красивые силуэты и колеблясь под чудесную музыку.

— А что ты делаешь сейчас? — спросила она внезапно, почти сердито и махнула на свои часы, словно это что-то означало. — Я имею в виду, не хочешь ли перекусить где-нибудь вместе со мной?

Он казался искренне удивленным. Он пристально всмотрелся в нее, словно прикидывая, та ли это персона, с которой можно есть ланч. Он оглянулся вокруг, а потом снова поглядел на нее, и его рука взъерошила волосы, словно они были слишком причесанными для ресторана. Он хотел уйти. Он хотел остаться. Он был как Де Ниро, оказавшийся перед сложным выбором.

— Да, — выпалил он, наконец, желая отрезать самому себе пути к отступлению.

— Хорошо. Отлично! Где? — Криста ничего не могла с собой поделать. Она всегда была напористой. Облегчение волной захлестнуло ее. Она собиралась остаться рядом с этим человеком подольше. О дальнейшем она и не загадывала.

— О, дорогая моя, — сказал он. — У меня нет с собой ни денег, ни карточки, вообще ничего.

— У меня есть. Я буду угощать. В конце концов, ведь ты же позволил мне спасти твою жизнь. — Она просто не могла удержаться от этих слов. Желание как-то разрушить его серьезность было слишком сильным, чтобы противиться. Она мысленно съежилась. Но он рассмеялся и взглянул на нее, как смотрели все мужчины все эти годы, но на этот раз она знала, в чем дело. Он смотрел на ее тело, груди, губы, волосы. Она почти ощущала, как он согревался ее теплом, очаровывался ее чарами, и Криста была благодарна за все дары, которыми одарил ее Господь… ланч приближался…

Она заплатила за его книги, и они вышли на улицу. Летняя жара окутала их своей влажной вкрадчивостью.

— А ты знаешь, где можно перекусить?

— Есть тут несколько мест. — Он шел быстро, обгоняя туристов, и Кристе вспомнилось некое неписаное правило, которое запрещает разговаривать во время движения. Мопед, на который они сели, усилил это ощущение. Вскоре они мчались среди ползущих автомобилей, потом вниз, вдоль доков, мимо рыбачьих лодок и идущих под парусами яхт, в старую часть Ки-Уэста. Тут не было никаких глупостей с шлемами, и соленый бриз играл волосами Кристы, напоминая ей о нереальности всего происходящего. Поначалу она старалась не держаться за него, ехала словно верхом на брыкающемся бронко — полудикой лошадке. Она старалась предугадать резкие повороты и скачки, вцепившись в седло обеими руками и ляжками. Потом она расслабилась, наклонилась вперед и легко положила руки ему на бедра. Что-то произошло. Ее пальцы стали странно чуткими к выгоревшему хлопку. Она ощущала его тугую талию. Его запах смешивался с запахами моря. Криста никогда не чувствовала так много энергии, что била прямо из его спины, окутывая ее в ауру сверхнакаленного страха. Он согнулся над рулем мопеда, весь поглощенный дорогой. Но это был лишь один шаг в его жизни, всего лишь мимолетный миг. Вскоре все пройдет, и она уедет, и это породило в ней острую боль сожаления, которая была такой же острой, как те, что доводилось Кристе испытывать в жизни.

Внезапно он свернул влево. Мопед заскользил на повороте, словно в слаломе, и со скрежетом остановился, оставив след шин на площадке перед баром у самой воды, имевшим вид первобытной хижины с «Кон-Тики». Он обернулся. На его лице играла улыбка озорного школьника.

— Вот! Я напугал тебя. Разве это не забавно? — сказал он. Это не вызвало у Кристы раздражения. Даже показалось ей глубоко очаровательным, раз исходило от него. Криста не чувствовала себя строгой родительницей. Она показалась себе ровесницей-школьницей. Для нее уже не было больше загадкой, почему он мог написать такую книгу, как «Детские игры».

— Мы заглянем сюда.

Это не было «рестораном», какой она ожидала увидеть. Тут на открытом воздухе стояли столы, выцветшие от солнца и изрезанные ножами. Табуреты, которые выглядели так, словно ими били людей. И люди, которые выглядели так, словно это их колотили этими табуретами. Побитая барменша стояла за побитой стойкой бара. Школьная доска сообщала, что в этот день был улов морского окуня. Обтрепанные непогодой веревки огораживали все место. Старые бакены, рыбацкие сети и пара старых якорей рассеяны там и сям, изображая морской бродвейский набор. Но здесь все это было подлинным. Если бы крепкие напитки не лишили владельцев бара последних мозгов, они могли бы поклясться в этом.

— Привет, Донна. Поздно вчера ночью?

— Привет, Пит. Скорее рано. Во всяком случае, солнце светило.

Пит?! Это уменьшительное имя было для нее шоком. Она никогда в жизни не встречала Питера, так далеко стоявшего от Пита.

— Как поживает морской окунь?

— Он чувствовал себя лучше в Гольфстриме в шесть утра сегодня.

— Выжми на него немного нашего местного лимона и скажи Сету, чтобы не поскупился на чеснок. Парочку порций и пару чашек похлебки из моллюсков для начала. Еще бутылку Шардонне со льда, и тогда полный порядок.

Он повернулся к Кристе и сказал, как бы спохватившись.

— Ты не возражаешь, что я сделал заказ за тебя?

— Это замечательно. Это же твой город. — Так оно и было: Почему писатели любят Ки-Уэст? Почему Питер Стайн был восьмым и последним лауреатом Пулитцеровской премии из тех, кто жил здесь? Люди высказывали разные мысли по этому поводу. Это была граница, место, окруженное водой, фрейдистский символ подсознания. Может, мысли росли здесь более просто — на зловонной жаре, питаемые анархией и удобренные одиночеством. Место, где ближайшим крупным городом была Гавана. Определенно, дело здесь было не в подражании авторитету. Стайн жил здесь не потому, что здесь же когда-то жил Хемингуэй, и Одюбон, и Фрост, и Меррил. Их окружали люди, которые, по всей очевидности, вообще не умели читать. А среди них писатель, который тащил для нее табурет, словно это был позолоченный стул в «Плазе». Чайки и пеликаны кружились над головой, зафрахтованная лодка маневрировала, стараясь попасть на узкую стоянку в нескольких футах от того места, где они сидели, и Криста Кенвуд не могла вспомнить, когда и где она чувствовала бы себя так же восхитительно.

— Все это требует чуточку понимания, — сказал он, — словно читая ее мысли. — Все это кажется отдаленным, равнодушным, тихим, но на самом деле это крутое местечко. Требуется изрядная храбрость, чтобы здесь жить. Это богатая плоть. Если ты можешь оставаться спокойным в Ки-Уэсте, то он покажется тебе волшебным садом.

— Покой в Ки-Уэсте. Звучит как название хорошей книги. А вы остаетесь здесь спокойным, мистер Стайн?

Она улыбнулась ему, когда принесли вино, и он улыбнулся в ответ, хорошо сознавая, что эта случайная встреча уже была успехом, пожалуй, даже грозным успехом. Он часто думал о ней с того ужасного вечера на Палм-Бич и той неприятности на океанском дне. Больше всего ему вспоминалась ее улыбка. Ее открытость и искренность. Ее бесхитростность. Она согревала тебя словно солнышко в холодный день. Он вспоминал ее искрометный ум, ее нежелание сдаваться или быть помещенной во все те шаблоны, в которые он хотел ее запихнуть. Он вспоминал о ней, как о равной себе. Об этом больше, чем об остальном — ее теле, грудях, необыкновенном самообладании, осанке, такой утонченной, что язык ее тела был более совершенным, чем все, что он мог написать, или мечтать написать. И теперь она сидела рядом с ним, в его любимом месте, эта девушка, которая купила его книги, и оскорбила его, и, о да, которая более или менее спасла его жизнь.

Он не ответил на ее вопрос. Это была слишком опасная тема.

— Хемингуэй жил здесь спокойно, как вам известно. Несмотря на все недобросовестные сплетни, он не пил здесь так уж много. Он поднимался вместе с солнцем. Изгнал из дома все книги. Никогда не работал так интенсивно ни до, ни после, когда уехал отсюда.

— Вот вы все живете здесь, а никогда не пишете об этом месте.

— Макгуэн писал. Хемингуэй написал в «Иметь и не иметь». Но ты права. Я не знаю. Вопросы, начинающиеся с «почему» всегда такие трудные, не так ли? Из-за того, что мы американцы и оптимисты до предела, всегда предполагается, что на них существует ответ. Я предпочитаю вопросы «когда», «что», и «где». На них можно крепко повиснуть.

— Вероятно, это оттого, что где бы ты ни находился, вокруг слишком много реальности. Реальность порождает неуважение. Фантазия разжигается расстоянием. Воспоминания лучший источник.

Тут уж он не смог удержаться.

— Да, посредственность любит компанию. Счастье просто иллюзия. Разлука наполняет нежностью сердца.

Он улыбнулся, чтобы вытащить жало из ранки. Ее глаза сверкнули огнем.

— Мои слова не были клише, — заявила она.

— Нет, действительно не были. Прости меня, Криста. Я циник. Я не силен в беседе. Я думаю, что я как ребенок, отрывающий крылышки у мух.

Он удивился сам на себя. Он почти извинялся.

Ее лицо немедленно смягчилось.

— Нет, все о'кей. Это моя вина. Мне не следовало говорить с тобой о писательском труде. Я ведь толком ничего не знаю об этом, а тебе хочется расслабиться и отвлечься. Я это понимаю. Но просто так приятно говорить с таким человеком, как ты, я хочу сказать, с человеком, который относится серьезно к мыслительному процессу и сделал его своей профессией. Ты ведь знаешь, что умеешь произвести впечатление. Пожалуй, немного даже пугаешь. Но тогда я не должна была говорить тебе это. Ведь это твой фирменный знак, не так ли? Питер Стайн, бичеватель человеческой глупости и невольный страдалец от дураков.

Он осторожно потягивал вино и глядел на нее через край бокала. Она прошла все тесты.

Это она умела произвести впечатление. Время от времени она делала точные замечания. Она ему все больше нравилась. Он увлекся ею. Да, это так. Ему хотелось коснуться ее тела. Ему хотелось коснуться ее руки, которая лежала на столе, спокойная в Ки-Уэсте. Он глядел на нее — длинные, хрупкие пальцы ждали его.

Он кашлянул.

— Как я рад, что встретил тебя в книжном магазине, — вдруг сказал он. Это звучало как предложение руки и сердца.

— Правда? — спросила Криста. — Я рада, что ты это говоришь. Я начинала гадать и сомневаться. — Она наклонила голову набок. Бум, бум, билось ее сердце. Боже, это напоминало Павлова с его ужасными собаками. Парень постоянно колебался, менял свое мнение, а она пускала слюну на звук его звонка.

— К счастью, на пишущей машинке я могу выражать свои мысли вполне разумно. Пожалуй, писателям не следует дозволять выходить из этих рамок. Они видят в нормальности врага. И они всегда стараются убежать от нее… алкоголь, наркотики, Ки-Уэст. Я не хочу сказать, что ты нормальная… Я имею в виду, что ты… но я действительно нахожу тебя очень интересной… я хочу сказать…

Но он никак не мог сказать это. Вообще никак.

Она засмеялась над его дилеммой. Он жил словами, однако слова давались ему тяжело. Возможно, они значили для него слишком много. Они должны были звучать без всякого изъяна.

— Не надо паники! Я понимаю, что ты хочешь сказать. Это почти то же самое, что я говорила раньше, когда ты обвинил меня в том, что я произношу клише. Художники должны спасаться от нестерпимых клише действительности. Подобно неврастеникам, им приходится воздвигать башни из слоновой кости. Их фокус в том, чтобы избежать удела психопата, живя в них всю жизнь.

— Прекрасно сказано.

— Благодарю вас, Питер Стайн. Вообще-то, это говорилось и до меня. Я просто модифицировала это.

— Я знаю, но ты модифицировала это весьма неплохо. Все на свете говорилось и до нас. Писатели — это просто мастера хитросплетений.

Официантка швырнула на стол похлебку из моллюсков, словно это была осколочная бомба. Она брызнула, плеснулась в разные стороны, но в основном все же уцелела. Нежные кусочки моллюсков плавали в дымящемся томатном соусе. Питер Стайн влил туда немного шардонне.

— Лучше, чем с хересом, который тут у них уже добавлен.

— А перед тобой вставала когда-нибудь дилемма: алкоголь или творчество?

Это была осторожная проба. В чем были его слабости? Какие они, обычные или более экзотические?

— Они гасят друг друга. Спиртное дает воображению пинка в зад, а затем скручивает способность описывать идеи, которые высвобождает. Писательский труд странен сам по себе, и его интересуют странности. Даже если писатель описывает мирские, обычные вещи, он должен делать это странным и необычным образом. Иначе это получится неинтересно. Помогают колебания настроения вверх и вниз; к тому же как депрессия, так и мания повышают тягу к алкоголю. Я думаю, большинство писателей пьют оттого, что они генетически запрограммированы испытывать эмоциональные крайности. Вот почему они пишут. Вот почему пьют.

Они помолчали немного, думая об одном и том же. Не о пьянстве и писательском ремесле. О другом.

— Беседа ведь не то же самое, что диалог в книге, правда? — спросила она.

Он засмеялся, понимая, что имела она в виду, но не решил, готов ли он это признать.

— Я думаю, что это диалог в трех измерениях.

— Интонация, язык тела, выражение лица составляют разницу, но в действительности разница в том, что на самом деле беседа всегда бывает не о том, о чем в ней говорится.

— А чему посвящена наша беседа?

Ему хотелось выяснить, как далеко и насколько быстро она может зайти. Она была девушка-бык, импозантная, красивая боеголовка-телец, которая может ударить в сердце и разорвать его на кусочки. И даже, пожалуй, в холодное и крепкое сердце.

— Тому, чтобы узнать друг друга.

— Тебе хочется ускорить это, правда?

— Да. — Она помолчала. — Действительно.

Она поглядела на него, обезоруживая его отчужденность своей искренностью.

— Порой ход вещей нельзя торопить. Порой это бывает невозможно.

— А порой можно торопить. Порой возможно.

— Я полагаю, что это тоже верно.

Он улыбнулся и зачерпнул кусок мякоти. Она отбила его мини-упрек назад к нулевой черте. Она была права. Слова — это дымовая завеса для чувств. Лучше всего им удается белая ложь. Он настроился на восприятие девушки. Его мозг быстро работал, быстрее, четче, чем в те волшебные моменты, когда пишущая машинка одерживала верх и диктовала ему его собственную книгу. Это была перестрелка словами, а ставками были тела и умы. Мякоть выскользнула у него из ложки. Шлеп! Назад, в томатный суп-пюре. Крупные брызги бульона вылетели оттуда и опустились на его майку.

Она среагировала быстрее, чем он. Несколько бумажных салфеток оказались зажаты в спокойной руке, промокая, оттирая, чистя майку и грудь, которую она закрывала.

— О, проклятье, — сказал он, бестолково размахивая руками, словно какой-нибудь суетливый дирижер в сыгранном оркестре. Его беспокоила не майка. Он стыдился своей неуклюжести, или, пожалуй, того, что его неуклюжесть обнаружилась перед этой ловкой девушкой. Инцидент был полон скрытого смысла, однако этот смысл затеряется в словах — материнской заботы, попыток оправдаться, судорожных попытках восстановить самоконтроль, наикратчайших путях к интимности.

— Огромное тебе спасибо.

— Да не стоит благодарности.

Это было больше, чем она получила за спасение его жизни.

— Мы ни разу не говорили о твоих занятиях, — сказал он, дистанцируясь от ситуации, но все-таки сознавая, как много значили для него ее прикосновения. Питер Стайн всегда был неприступным. Таков был его имидж. Он упивался своим статусом недотроги. И теперь ее рука прикоснулась к нему, а она сама проникла внутрь его сознания, которое никому не разрешалось посещать. Она обследовала в нем обширный район бедствия — передвигала мебель, меняла драпировки, впускала свет в аскетические казармы его мозга.

— Думай обо мне, как о бизнесменше, — произнесла она, улыбаясь. — Мои карты все открыты. Зондируй.

— Вообще-то, я знаю о тебе очень много. Я видел фильм. Видел тебя в посвященном ему утреннем шоу. Ты смотрелась в нем очень хорошо. Почему ты больше не делаешь ничего подобного?

— Ты когда-нибудь делал работу для Голливуда? — Таков был ответ.

— Иногда они просят меня написать сценарий, когда с разочарованием обнаруживают, что до Достоевского им не добраться.

— Точно.

— Деньги там неплохие, как мне кажется, — добавил он с нулевой убежденностью.

— Это не те деньги, которые мне хочется получить, — засмеялась Криста. — И мне неприятно слышать в супермаркете, что у меня по секрету от всех родились близнецы от зеленого пришельца из космоса. Вчера я была в «Пабликс». Наткнулась на заголовок в «Уикли Уорлд Таймс»: «Тело принцессы Грейс похищено». Эксклюзивная статья в «Сан» говорила о том, что она жива.

— Очевидно, она похитила свое собственное тело.

— Да, так что на следующей неделе мы прочтем: «Принцесса Грейс арестована за осквернение могил. Адвокат предполагает возможность психического расстройства».

Питер смеялся, по-настоящему смеялся. Боже, как это странно. Боже, как это хорошо.

— Это очень забавно, — произнес он, удивленный ею, удивленный самим собой и своей реакцией на нее.

Их смех затих. Все шло так хорошо. Солнце палило их. Похлебку унесли прочь, прибыл окунь.

— Джеймс Меррил правильно изобразил Ки-Уэст, — сказал Питер. — Небесные краски, раздутая рыба.

— Любопытнейшие люди, — добавила Криста.

Она смотрела на него, опершись о стол локтями, подбородок балансировал на кончиках пальцев.

Он улыбнулся ей, теперь как заговорщик. Их прошлое ушло прочь либо подверглось переоценке. Плохие времена обернулись хорошими. Забавно было, что они недавно воевали. Это было чудесное недоразумение. Оскорбления и кровожадность переродились теперь в открытость, взаимное уважение, силу.

— Как долго ты здесь пробудешь?

— О, я не знаю. Это зависит от фотографа, Стива Питтса. Сейчас он действительно занят делом, ищет место. Он отвезет меня туда, если сам не сможет принять однозначного решения. Обычно его мысли прикованы к голубым ягодицам.

— Так что ты вольная пташка. — «Без партнера», повисло в мягком бризе.

— Да, это весьма необычно для меня, но это приятное состояние, и мне оно нравится.

Он поглядел вниз на свою тарелку. Он собирался спросить ее о чем-то. Очевидно, это было для него не просто.

— Ты знаешь, в эти дни проходит что-то вроде литературной конференции. Меня попросили выступить с речью, и я согласился. Завтра вечером. После этого состоится свободный обмен мнениями. Может, ты придешь тоже… как моя гостья? Впрочем, это будет невероятно скучно…

— С удовольствием.

— Знаешь… все не было подходящего времени, чтобы сказать то, что мне нужно бы сказать… о том, что случилось, когда мы были в океане. Спасибо, Криста. Дела обстояли у меня очень скверно.

Она смотрела в его глаза, теперь честные, а, возможно, даже нежные.

— Лучше давай есть окуня, чем ждать, когда он съест нас, — сказала она, снимая торжественность момента.

— Я это и хотел сказать. Благодарю тебя, — сказал он снова, серьезным голосом. Словно желая подчеркнуть это, он протянул руку и положил свою ладонь на ее пальцы.

— Все нормально, Питер.

Нормально ли? Его прикосновение било электричеством, перепутывало ее мысли своей пронизывающей интенсивностью. Однако он не сжал ее руку. Его пальцы лежали на ее, словно шелковая простыня жаркой ночью. Она упивалась его близостью. Прилив адреналина бушевал внутри ее организма, а не его. И все же это было так замечательно, что не должно было кончаться. Она перевернула свою руку, поместившуюся под его рукой, и их пальцы сомкнулись в объятьи, таком нежном, как никогда в жизни. Долгие минуты их руки разговаривали вот так, а они сами затихли, наслаждаясь моментом единения, когда их души соприкоснулись, облетели друг за другом вокруг костра эмоций, который горел все ярче и ярче у них внутри.

— После ланча, — сказал он, и его голос утонул в буре чувств, — не хочешь ли прокатиться со мной и поглядеть, где я живу?

— Пожалуй, я не прочь, — сказала Криста.

25

Дом писателя. Его похожий на раковину экстерьер, имбирный пряник из Новой Англии, сменился голым багамским вестибюлем. Ни картин, ни мебели, ничего, что говорило бы о том, что здесь кто-то живет.

Питер посторонился, пропуская ее вперед. Он вздохнул, когда она прошла, заполнив свои легкие ее запахом. Он снова чувствовал себя молодым, виноватым подростком, делающим что-то немного стыдное. Он испытывал ее. Она же не знала, что ее испытывают. Он был зрителем в кустах, заряжаясь от флюидов, что исходили от ее тела. Затем он поймал себя на том, что делал то же самое, что всегда, если сталкивался с новой и восхитительной ситуацией. Он обдумывал, как бы смог написать об этом в книге. Проклятье! От бумагомарателя никуда не денешься. Как бы упорно он ни старался, но не мог привыкнуть к мысли, что жизнь была для жизни, а вовсе не для чтения или описаний. Это не исследовательский проект, это было искусство. И запись всего этого выглядела бы просто случайностью, неважно, как бы хорошо она ни была сделана.

— Мммммм, — пахнет замечательно, как настоящий дом, — сказала Криста. Ее подсознание вибрировало в унисон с обонятельными потоками, которые завихрились в коридоре. Пахло старой древесиной и новой полировкой и, разумеется, теперь духами от Кальвина Клейна, потому что она была здесь. Она повернула к нему свое лицо в полумраке. Куда идти? Это был его дом. Настал его черед ходить в их игре.

Она старалась не обнаруживать своего восторга. Все складывалось просто безумно замечательно. Сначала ланч, чудесный, потрясающий ланч, и вот он пригласил ее к себе домой, и она приняла приглашение, что несвойственно для нее. Кажется, это не могло быть похоже и на него. Но они соединили руки, или, пожалуй, соединили пальцы, и прикосновение не могло лгать. То прикосновение. Те чувства. Будущее маячило перед ней. Как это случится? Случится ли это? Она пыталась понять, чего же она хочет, но мысли не желали выстраиваться в цепочку. Оставались только напрягшиеся чувства, зазубренный край пропасти.

— Не хочешь ли взглянуть, где я пишу?

Он нацелился в самое сердце происходящего и удивлялся сам на себя. Камилла была единственной представительницей женского пола, которой позволялось переступать порог его кабинета. Это было сакральное место, его приватная собственность, где он страдал в молчаливом одиночестве и где взлетал к вершинам переживаний. Он «грезил грезами» в этой комнате, от которых мир отпрянул бы в бессильном ужасе, если бы они были преданы гласности. Он спускал с привязи идеи, словно демиург перед началом творения. А среди них мельтешили мирские дела, непрестанные поиски путей побега, звонки, всякая чушь, ненужный кофе и весь тот хлам, который всегда был прочным союзником пустой страницы.

Кристу так и подмывало сказать:

— Мне хочется посмотреть, где ты спишь.

Слова эти были чудовищными в своей неуместности. Они дрожали на ее губах, словно богохульство в церкви. Тогда она крепко прикусила губу.

— Мммммммм, — пробормотала она во второй раз за минуту. Могла ли она справиться с этим? Ведь ей нужно быть осмотрительной. Словно играешь в кошки-мышки в джунглях. Один ложный шаг, и все могло закончится словесной баталией, ошеломленностью и оскорблением. И начнется коварная герилья. Однако штурм был ее излюбленным средством, и наступление по всему фронту служило ей обороной. Беда только в том, что Питер Стайн выбрал точно такую же тактику. Кто-то из них должен был отступится от своих привычек, коли речь шла о том, чтобы предотвратить беду.

Он повел ее вверх по узкой лестнице, шаги раздавались по полированным ступеням из красного дерева. На узкую площадку выходили французские двери, что вели на балкон. Неширокий переход соединял балкон с отдельной постройкой, прятавшейся в густой листве.

Перья банановых деревьев окутывали ее, райские птицы резво мелькали, словно язычки пламени, у ее стен, кокосовые пальмы склонялись к ней, проводя по ее крыше своими листьями, словно почесывали спину любимому человеку. Видимо, таково было их предназначение. Питер открыл одну створку, и они вместе вышли на полуденную жару.

Кристе пришли на ум дети. На деревьях был устроен домик, мир Тарзана, далекий от цивилизации, где ребенок барахтается, стараясь придать запутанным делам взрослых простой смысл. Выбеленные непогодой доски застонали под ее ногами, когда она ступила на них. Листва шелестела вокруг нее, словно накрахмаленные юбки чопорных нянек. Деревянная лошадка, чья краска облезла под дождем и солнцем, усиливала впечатление детской игры. Что это, секрет писателя и его творчества? Или детское неприятие мира взрослых? А может, писательское ремесло служило убежищем нонконформисту, вознамерившемуся зарабатывать себе на жизнь, держась подальше от мелочной суеты и забот простых смертных и их причудливых и пустячных затей? Как бы то ни было, она получила приглашение в его особенную комнату, гораздо более интимную, чем спальня. Это была комната, наполненная призраками. Она могла почувствовать их эфемерное присутствие, еще когда стояла на террасе. Комната была закрыта. Ключ, который Питер достал из глубокого кармана, был большим, словно ключ в башню средневекового замка. Он отпер дверь и шагнул внутрь, украдкой оглядывая все вокруг, словно не был уверен, что комната готова для посторонних глаз. Не бросил ли он тут свои носки? В порядке ли шкафы? Не выразит ли взрослая посетительница недовольство, что игрушки валяются на полу и можно о них споткнуться?

— Что ж, прошу.

Он отступил назад, как бы обнажая свою душу, оглядел свой кабинет, затем пристально посмотрел на гостью. Заметит ли она те невидимые вещи, которые мог видеть он? Разглядит ли все те тупики и неразбериху, триумфы и трагедии, что стопками лежали по углам? Доступно ли это? А он доступен ей?

Ее взгляд остановился на опрятной стопке бумаги, что лежала рядом с пишущей машинкой.

— Что это? Твоя новая книга?

— Да. Она.

— А у нее есть название?

Криста подумала, не те ли это знаменитые, незаконченные «Грезы».

— Да, есть. — Это было лучше, чем «Как называется?» Но не так хорошо, как «О чем она?» Он сглотнул. Ему нужно было сказать что-то большее, чем эти односложные слова. — Она называется «Грезы, что пригрезились мне». Гюго, — добавил он. Потом, — Виктор Гюго.

— Тот, что написал бродвейский мюзикл, — сказала Криста с улыбкой. Впрочем, над этим они могли теперь посмеяться. Он улыбнулся. Они могли.

— Она немного вгоняет в депрессию. Про то, как реальность разоблачает иллюзорные мечты.

— Но ведь в конце чувствуешь, что знаешь все на свете, — засмеялась она.

— Надеюсь, — улыбнулся он в ответ. — Во всяком случае, знаешь, что знаешь.

Она направилась к нему, словно модель на дорожке сцены, медленно, дерзко, спокойно и уверенно. Она заставила свои бедра колыхаться в тихом воздухе, изобразила улыбку, на которую следовало бы выдавать лицензию. Она остановилась в одном футе от него.

— Так что же, знаете, Питер Стайн?

Он сглотнул. Ей был виден его кадык. Ответа на ее вопрос и не требовалось. Это был вовсе и не вопрос. А приглашение. Она стояла перед ним, бросая ему дерзкий вызов. А он все не решался. Она находилась на его территории. Ее вторжение нельзя было игнорировать. Она была агрессором. Это было отступление, или… Ее красота насмехалась над его нерешительностью. Она была вся тут, перед ним, ее красота более реальная, чем имела на это право, близкая, доступная и, уж точно, доступная не надолго. Он старался собраться с мыслями, а внутри него бушевали чувства. Был ли он готов на такой… рискованный шаг… навстречу этой девушке с другой стороны вселенной? Тут же находились его любовницы, глядя через плечо в шоке и ужасе от его потенциального вероломства. И кто будет тогда «грезить грезы» для книги, если ему готовится столь ранний нокаут из мира иллюзий? Бумага визжала, протестуя. Белые страницы выли в агонии. Совершенное лицо девушки из плоти и крови было соперником бумажной массы, которую он уже исписал, и той массы, на которой он еще будет писать. Теперь или, впрочем, никогда. Момент ускользал от него.

— Хочешь посмотреть, какой здесь у меня замечательный вид? — спросил он, и его голос слегка изменился. Он вырвался из ее силового поля и прошел к столу. Поправил и без того безупречный прямоугольник «Грез» утешающим жестом перед таким близким обманом.

Криста направилась за ним. Ее сердце лихорадочно билось. Он ведь стоял так близко. В глубине его глаз она увидела, что он хочет ее. Шла необъявленная война. Он еще сопротивлялся, однако уже был ослаблен битвой. Теперь он, возможно, терзается. Она поглядела из окна на то, что он хотел показать ей. Маленький бассейн, сверкающий чистотой, сверкал среди буйных джунглей. Гамак болтался, привязанный к двум королевским пальмам. За макушками деревьев, рассеянных на неухоженной лужайке, виднелись белые крыши полдюжины домов. Это была метафора Ки-Уэста, Цивилизация на краю первобытного мира, непростое балансирование между порядком и хаосом, что-то вроде линии фронта для одного-единственного человека, той линии, где можно было удерживать искомый баланс между расслабленностью и напряжением, между свободой воображения и дисциплиной, требующейся для точного описания плодов воображения.

— Можно посидеть за твоим столом? — попросила она.

Она села, не дожидаясь его разрешения.

— Вот где все это происходит.

Она была спокойной, стараясь вызвать в себе чувства, которые он испытывал в одинокие утренние часы над манящим к себе бассейном. Он стоял рядом с ней, вне поля ее зрения, но близко, словно психиатр у изголовья кровати, словно священнослужитель в исповедальне. Она протянула руку, прикоснулась к клавишам машинки, стараясь ощутимо представить, как из ничего на бумаге складываются слова. Единственной вещью, общей для ее книги и его книг, было слово, использовавшееся для описаний. Ее слово было продано, возможно, за большую сумму, чем смогут принести ему «Грезы», и все-таки ей было стыдно видеть их рядом на книжной полке. Ее книга о красоте была ходом карьеристки, саморекламой, нацеленной на преумножение культа Кристы Кенвуд, недурной помощью в продаже тех вещей, которые она хотела продать. Его книги были голосом его души. Разница между их личностями была огромной. Она была действием. Он был мыслью. Ему приходилось ловить рыбу далеко внизу, в неохватных глубинах величайшего из каньонов. Она ужаснулась огромности этого процесса.

Ведь должны же существовать более простые способы борьбы за продвижение по жизни. Ее был простым. Она ставила себе цели и пробивалась к ним. Много пота, но никаких проблем. А его интересовало, что за цели и почему цели, и он знал, что когда найдет вопрос и ответ, то появится триллион других не менее сложных вопросов, и квадриллион других, еще более удачных ответов, и бесчисленное количество способов запечатлеть их в словах.

— Это ведь непросто, правда? — сказала она ему.

— Наша молитва должна звучать не ради простоты.

— Но ради мужества.

— Если это не будет звучать слишком претенциозно.

— Сколько ты получаешь за них? Верхний предел, я имею в виду. Добычу. Крупный улов. Сколько платят эти мерзавцы?

Она грубо сменила тему. Почему, она толком и не знала. Была ли ее грубость формой самозащиты, атакой, к которой она прибегала, если оказывалась под угрозой? На какой-то миг она задала себе этот вопрос. В глубине души она подумала, а может, Питер Стайн и на самом деле был человеком, превосходящим ее, а такие мысли были запретными для Кристы Кенвуд. И теперь она резко переменила тему, с творчества на деньги, и ей было наплевать, пусть даже если их беседа запищит от боли. Все о'кей. Художник, возможно, и страдает, но преуспевшие получают деньги, и хорошие деньги. Вырубать уголь из скалы на глубине в милю это не то, что играть на арфе, сидя на облаке. И что было проку просиживать штаны в доме с бассейном, если твой рассудок думал о деньгах? Шанс — хорошая вещь для большей части человечества, борющегося за место под солнцем. Да, возможно, молитва Стайна о мужестве была претенциозной. Возможно, он был претенциозным. Она крутнулась на кресле, чтобы оказаться лицом к нему и выяснить это.

Он улыбнулся ей. Он был перед ней. Он притягивал ее.

И казалось, что он испытывал облегчение. После всего богиня дала трещину. Ненадежность высунула свою голову над ледяной поверхностью ее моря.

— Я не беру аванса. Потом получаю гонорар. Мне так больше нравится. Это немного снимает напряжение.

— Ты шутишь.

— Нет. Это необычно, но некоторые так делают. Апдайк, к примеру.

Атака Кристы, которую она применила вместо обороны, иссякла. Возникли новые эмоции. Недоверчивость. Удивление. Стайн был крупным писателем, но она была асом в мире бизнеса. Не брать аванс для нее значило нулевой бизнес. Это возмутило ее природное чувство порядка так, как могла, например, возмутить его громоздкая и неуклюжая фраза.

— Но Питер, твои книги всегда бестселлеры. Ты должен получать премиальные от издателей сверх того, получать проценты от продажи книг. Ты серьезный автор. Я имею в виду, что твои произведения не пустяк. И для любого издателя сотрудничество с тобой дело престижное. Ведь тогда и другие писатели захотят у него издаваться. Агенты подумают о твоем издателе в первую очередь, если у них будет какой-нибудь горячий проект. Я хочу сказать, что ты должен все это знать.

Он отмахнулся таким жестом, что, казалось, отмахивается от ее жизни и ее ценностей.

— Я не могу заставить себя интересоваться всем этим, — сказал он с улыбкой.

— А что говорит твой агент? — Если этот некомпетентный болван способен говорить связно, подумала Криста.

— У меня нет агента.

Она потрясла головой. Так вот где ахиллесова пята. Парень, который может двигать искусство, не может совершать сделки. Что ж, в этом нет ничего удивительного. Если голова у тебя в облаках, то тебе трудно разглядеть, что происходит в водосточной канаве. Какого черта она подумала… канава? Бизнес ведь не канализация. Это та сторона улицы, где живут реально мыслящие люди. Люди вроде нее. Люди, которые покупают книги о фальшивых людях, претенциозных людях, помпезных людях. Она тяжело вздохнула. Она снова взвинчивала себя. Но почему? Чтобы избежать тех мыслительных ловушек, в которые она постоянно позволяет себе попадаться. Питер сказал чуть ли не одно слово. Вся беседа ведется ею.

— А это разумно?

Она попыталась хоть как-то смягчить насмешливый тон своего вопроса. В конце концов она тоже была агентом. И было обидно казаться ненужной, но никогда не стоило показывать это.

— Пожалуй, что нет, но так уж я работаю. — Он почти остановился, отталкивая ее. Однако ему не хотелось ее отталкивать. — У меня чудесный издатель, который понимает меня и мою работу, если это вообще возможно. А «Уорлд» всегда было первоклассным издательством, оказывавшим всяческую поддержку. Мне и не требуется посредник. Да и лишних денег мне не надо. Иначе придется иметь дело с такими ужасными, тусклыми вещами, в которых разбираются банкиры и бухгалтеры. Они просто мне мешают.

— Слуга, который помогает таланту процветать, не обязательно должен сиять вместе с хозяином, — сказала Криста.

— У меня нет хозяина… или хозяйки.

Она бы подошла на эту роль. Холодные нотки исчезли из его голоса. Он снова развеселился. Он играл с ней и выигрывал. Криста почувствовала, как краска выступила на ее щеках.

— Я вот как вижу эту ситуацию. Во всякой финансовой сделке бывает выигравший и проигравший. Кто-то делает дела лучше, кто-то хуже. Если ты не заставишь их платить по максимальным ставкам за твои книги, они станут богаче, а ты беднее. Ты обязан перед самим собой заключить самую выгодную сделку, на которую способен. Кто говорит сейчас о деньгах? Да можешь потратить их сразу же, если хочешь. Черт возьми, можешь тут же отдать их назад им. Я просто не могу выносить мысль, что кто-то смеется надо мной и думает, что он умней меня.

— А, так вот ты чего не можешь переносить, а? Криста Кенвуд? А я-то все собирался это выведать.

— А ты разве так не считаешь?

— Не кажется ли тебе, что ошибочно считать, что все люди точно такие же, как ты.

Она была смертельно серьезной, такой серьезной, что он не смог удержаться от смеха. Она повернулась к нему. Ее челюсть выдвинулась вперед. Он всегда воображал, что главенствовал на рынке по самомнению. Очевидно нет. Мир Кристы начинал и кончался ею самой. Остальные существовали лишь постольку, поскольку они отражали ее мысли и суждения. Что это, чувство собственного достоинства или грех гордости? Ответ был недвусмысленным. Это было чувство собственного достоинства, и вещь, которая делала это, было обаяние. Она омывалась им. Оно лилось из ее глаз. Капало с губ. Носилось в воздухе вокруг нее, магическая дымка привлекательности, которая делала ее слова малозначащими, а ее тело убийственно красивым. Он протянул руку к ее плечу и коснулся его.

— Такие же, ведь правда? — упорствовала она, однако улыбка уже блуждала в уголках ее рта.

— Ну, раз ты так говоришь, — сказал он. Теперь его голос звучал тихо. Он больше не будет сражаться с ней из-за пустяков. Он будет любить ее.

Она потянулась к его руке, обхватила ее своими ладонями и позволила улыбке разлиться по лицу. Они снова были вместе. Маленькие волны сближали их, потом отталкивали друг от друга. Она знала, что так будет и дальше. Одинаковые по характеру, они жили в разных измерениях и делали разные вещи. Они оба были сильными и жесткими. Оба были быками, вспыльчивыми, но глубоко порядочными и честными, гордыми своей честностью и независимостью. Они будут бросаться в споры. Они не будут уклоняться от боли. Они будут молотить друг друга, пока хватит сил. Но в конце концов они окажутся равными, и твердым основанием для их фатального влечения друг к другу станет несокрушимое восхищение.

Она встала, чтобы оказаться лицом к лицу с ним, как хотела бы стоять всегда, и в ее сердце звучала медленная, сладкая мелодия оттого, что они станут сейчас делать, оттого, кем они станут.

Он обнял ее за талию, когда она придвинулась к нему. Его дыхание судорожно вырывалось из груди, когда она прижалась к нему. Она прижала к нему свои груди, и он прижался в ответ, наслаждаясь тем, что чувствовал их. Ее губы, подобно миражу, маячили перед ним. Томимый жаждой, он наклонился к ним. Он жадно схватил их, неспособный к нежности, потому что давно позабыл, как надо любить. Она стояла перед ним, жадно глядя в сокровенные пределы его внутреннего святилища. Он чувствовал, как по нему циркулирует мощь обладания. Он возьмет ее сейчас, эту девушку, которая обворожила его, воспламенила, которая заинтриговала его и спасла. Они уже проделали головокружительный маршрут к своей близости. И теперь настало время для воздаяния, наказания и многовеликого экстаза в поединке тел. Он пошевелил рукой, чтобы обхватить ее затылок, опасаясь, что она сбежит от него. Другая рука лежала у нее на шее, погрузившись в роскошь ее волос. Он прижал свои губы к ее губам и открыл рот, с силой просовывая свой язык к ее языку, отклонив ее голову назад, чтобы удобней было пить ее. Она не сопротивлялась. Она жаждала, чтобы он поглотил ее целиком. Ее рот широко открылся, и она сплелась своим языком с его, и они ударились друг о друга во влажной любовной неге.

Ее руки двинулись к его груди, к его твердому животу. Она протянула руку ниже, и в то же самое время встала на цыпочки, чтобы утонуть во влаге поцелуя. Он был твердым повсюду… его низ живота, бедра, мускулистые руки, плотно окутавшие ее в пелену желания. Она чувствовала его и своими ногами. Буйный, бесстыдный, он стучался и прорывался к ней сквозь пустячную преграду из ткани. Он пил ее рот и излучал жар своего желания по всему ее дрожащему телу. Они сражались в поцелуе, стараясь перейти друг в друга, забраться внутрь тела другого в благословенном единении, которое означало бы конец собственной личности. Они потеряли всякий стыд, обезумели, издавая влажные звуки страсти, отбросив робость, потерялись в необузданном желании, когда слились воедино в этом своем первом объятии. Им не терпелось. Этот контракт должен быть подписан теплой кровью любви. Они должны слиться, и совершить соитие, узнать самые потаенные секреты друг друга, чтобы никогда снова не стать чужими. После любви может наступить ненависть, может быть что угодно, но ее никогда уже не вычеркнешь из жизненного опыта. И этот момент будет жить в них всю жизнь, незабываемый, возможно, даже непрощенный, но отрицать его будет невозможно, как день, и ночь, и красоту святости.

Сквозь окутавший ее туман желания Криста пыталась понять, что же происходит. Кто это сделал? Питер? Ответ был таков: они сделали это. Они двинулись друг другу навстречу, притянутые звездной гравитацией, и когда они спешили навстречу судьбе, сопротивляться, остановиться было невозможно. Их притяжение друг к другу было несокрушимым. Она пылала от страсти, желая лишь одного — утонуть в поте страсти ее мужчины. Он должен был овладеть каждым дюймом ее тела и использовать ее для своего удовольствия, которое будет удваиваться и ее собственным. Восхитительная покорность текла в ее венах. Он мог бы разорвать ее напополам своими руками. Его рот мог терзать ее губы. Он превратился в тело и больше не был рассудком, и она стала мягкой для его твердости, и сухой для его влажности, и сильной в своем томлении о причастии, которое скоро произойдет. Она терлась всем телом об него. Бесстыдная и похотливая, она выражала свою радость стонами, которые заглушались в тюрьме его глотки. Ее руки тянулись к нему, в отчаянии от неумелости своих прикосновений. Ее юбка всползла вверх по бедрам, трение их тел сдвинуло ее. Она была уже помята и раздавлена их соприкосновением. Она прижалась к нему, ее трусики стали влажными вокруг того жара, что кричал о нем, и он в блаженстве ударился о нее, протянув теперь руку вниз, к ее напрягшимся ягодицам, держась за них, направляя ее чресла к той его части, которая нуждалась в ней. Он задрал юбку до талии, а его рот все еще не отпускал ее. Его руки шарили по ее шелковым трусам, изумляясь твердости ее мышц, по гладкой и горячей коже спины, бедер. Пальцы нырнули в шелк и провели по контурам ее зада. Они дошли до начала расщелины, уже липкие от пота страсти Кристы. Он держал ее тугую плоть, пальцы уперлись в ягодицы. Он подвинул ее ближе. Его твердость прижалась к ее трусикам, скользила по влажной ткани, угрожая и обещая такое близкое-преблизкое будущее.

Она больше не в силах была ждать. Она шарила в поисках входа, ее пальцы бешено нащупывали пуговицы. Она просунула пальцы в щель ткани, пролезла внутрь и нашла его, горячий, твердый и огромный в ее руке. Она сомкнула пальцы вокруг него, обхватывая яростную силу, подрагивающую, пульсирующую крепость которой она так жаждала испить. Он застонал среди поцелуя, но не сопротивлялся ей, его глаза закрылись, не мешая сосредоточиться на красоте ее прикосновений. Она высвободила его, и теперь он находился возле ее бедра, кожа к коже, кровь бурлила возле крови. Она протянула к нему другую руку. Теперь одна рука держала его сверху, другая снизу, словно желая навсегда заключить его в клетку, принадлежащую ей одной. Потом она направила его к своему влажному лону. Она мягко потерла им о перед своих трусиков, гася его жар своей влагой, заливая его огонь жидкостью своей страсти. Она набрала воздуха, вдыхая запах своего собственного желания, и оттолкнулась от него верхней частью тела, убирая свои губы от него. Ей хотелось посмотреть на него в этот момент. Он уставился голодным взглядом ей в глаза. Его рот был раскрытым и мокрым от нее. Его дыхание прорывалось сквозь оскаленные зубы. Грудь вздымалась.

Его руки обхватили ее за талию, и она отклонилась назад, подальше от него, прижимаясь к нему бедрами, так что расстояние, разделявшее их сверху, уравновешивалось близостью, соединявшей их внизу. И теперь она двигала его так, как ей хотелось. Она была дирижером оркестра его желания. Она потерла его об ароматную кожу своего бедра, скользкого от страсти. Она заключила его в тюрьму между ляжками, тесно сдавив его. Затем, ослабив свою хватку, она позволила ему свободно скользить лишь для того, чтобы снова взять в плен. Она схватила его за ствол и потерла о свое лоно. Она погрузила его в шелк, пока он не вошел на миллиметры в блестящую сердцевину, отделенный только пленкой трусов от того дома, в который так отчаянно стремился. Он тыкался в нее, стараясь прорвать материал и глубоко войти в теплый уют ее влажного тела. Но она останавливала его, водя вверх, вниз, до тех пор, пока его закипавшая кровь, протестуя, не закричала во все расширявшейся темнице.

Его ноги подрагивали от напряжения, когда он обрушивался на нее. Улыбка желания на его лице успокаивала ее. Скоро этот экстаз закончится, и на смену ему придет еще более утонченное пиршество. Он никогда еще не испытывал такого желания, как сейчас. Ему хотелось увидеть ее тело. Он хотел знать каждый дюйм его, каждую мелочь, обнаружить те восхитительные несовершенства, которые придадут новую реальность ее красоте. Ему хотелось увидеть ее груди, нагие, обнаженные, беззащитные перед его жадным взором. Он хотел дотронуться до сосков этой девушки, подержать их, жаркие и тугие, во рту, чтобы его язык мог любить их, а он бы ощущал, как они набухают от удивления. Ему хотелось прижаться щекой к ее плоскому животу и погрузить язык в сладкую тайку ее пупка. Ему хотелось побывать во всех ее запретных местах, почувствовать себя там дома, пока, наконец, ее тело не будет принадлежать ему так же полно, как принадлежало ей. Время для всего этого настанет потом, позже. В сонном, медленном течении времени они будут открывать друг друга, и любое стремление будет удовлетворяться, когда желание обернется любовью. Но сейчас это было необходимо. Он должен был овладеть ею. Он должен был овладеть ею сейчас, чтобы она криком возвестила о своей капитуляции, когда он вольется в нее и наполнит ее страстью, которая возвестит о рождении нового, молодого дня. Поэтому он двинулся вперед, заставляя ее попятиться назад через комнату. Ее спина уперлась в край стола. Она почувствовала это. Ее глаза расширились. Она призывала его сделать то, что он должен был сделать.

— Да, — пробормотала она. Это была стонущая покорность, согласие на пассивную страсть. Этот мужчина станет ее властелином. И когда они сделают это, она будет принадлежать ему, а он ей. Не было ни времени, ни склонности для более нежной любви. Она хотела его сейчас, немедленно. Пока не станет слишком поздно. Она не хотела постели. Она не хотела нежной музыки, нежных речей и планов на будущее. Она хотела, чтобы ею овладели вот так, стоя, одетой, чтобы ее зад был прижат к столу, на котором он создает свои произведения. Она хотела быть испитой до конца здесь и теперь, завыть от облегчения; и она хотела, чтобы память об этом моменте, когда он войдет в нее, осталась в этой комнате. Позже он не сможет находиться здесь и не думать о ней, выходя, он будет сожалеть, что ее здесь не было. Она оставит отпечатки своей радости на молекулах этой комнаты, и с этого времени его одинокое рабство будет терзаться мыслями о ней. Она протянула руки вниз и зацепилась пальцами за трусики. Она спустила их вниз по дрожащим ногам до колен, освобождая себя для него. Потом она положила обе руки на стол сзади себя, ища поддержки, и стала ждать. Пот выступил на ее бровях и верхней губе. Он струился по рукам и животу. Он сливался в гармонии с соком ее страсти на внутренний стороне ляжек.

Он протянул руку вниз и схватил себя, направив в ее жаждущее отверстие. Он поглядел вниз на ее обнаженные губы любви, на сверкающую розоватость лепестков в устье среди светлых волос. Он направил его к ней. Он заставил его там подождать, в грозном предвкушении такого удовольствия, какого он еще не знал. Все это было слишком хорошо. У него не было права на это. Взять это значило потерять этот момент. И он ждал долгие секунды, упиваясь волшебством. Он был более сосредоточен, чем когда-либо, и все-таки более покорным, когда предвкушал ту радость, которая вот-вот прольется.

— Пожалуйста, — прошептала она.

— Да, — ответил он отрывисто. Он вошел в нее, минуя робкие порталы бархатного томления, проткнул до позвоночника, входя глубоко, еще глубже в то место, которое уже стало его собственностью. Он вонзался в мягкую крышу, отрывая ее тело от пола яростной силой своей атаки. Воздух вырывался из ее легких, когда сладкая волна нахлынула на нее. Ее руки вцепились в стол. Суставы пальцев побелели от напряжения, когда она отдавалась ему.

Ее глаза расширились от удивления при этом новом чувстве. В ее тело вторгся захватчик, и оно больше не принадлежало ей. Оно существовало теперь, чтобы окружить покорившего ее мужчину. Она ощущала невероятную тесноту, удивительное чувство, что она наконец ощутила полноту себя. Она касалась пола лишь кончиками пальцев, словно летела ракетой к звездам, которые уже начинали взрываться в ее мозгу.

Ее оргазм наступил немедленно. Он прогремел из туч блаженства во вспышке молнии и раскате грома, которые унесли ее душу на ракете, когда сама она пыталась удержаться на ногах. По ее ногам прошла дрожь. Рот открылся, и она закричала его имя, чтобы сказать ему, что это произошло, и высказать сожаление, что это случилось так скоро. «Оооооо»! Он продолжался и продолжался, разливаясь по животу, ударяя в кончики пальцев на ногах и на руках. Ее кровь закипала в венах. Слезы страсти катились по щекам. Фонтан предельного, невероятного наслаждения играл вокруг центра ее радости.

В ту секунду, когда буря утихла, все стало зарождаться вновь. Он почти не двигался. Один чудовищный напор, одно-единственное вторжение, и она впадала в пьянящий момент полной отрешенности. Однако теперь она могла слышать, как он движется внутри ее, воспаряя на пенной волне любви. Он двигался назад, вперед, пока еще далеко от ритма, как исследователь ее шелковых недр, скользя по поверхности ее страсти в поисках новых и новых открытий. Она старалась двигаться вокруг него, отступая, когда он наступал, возвращаясь назад, когда он вытаскивал, но боялась потерять равновесие. Она попала в восхитительную ловушку между скалой его мощи и твердым столом сзади. Она сигналила ему отчаявшимися глазами. Ей хотелось опуститься на пол, чтобы он овладел ею там. Ей хотелось стать равноправным противником в любовном поединке. Отдавать столько же, сколько получала.

Он снял ее со стола. Его сильные руки держали на весу ее влажное тело, и он все еще находился внутри нее. Ее правая рука провела по гладкой поверхности письменного стола, когда она вверила ему свое равновесие. Она не могла контролировать себя и случайно задела край аккуратной стопки бумаг. «Грезы, что пригрезились мне» рухнули вниз, словно конфетти, они разлетались, обрушивались каскадом, падая на пол.

На секунду ее охватила паника.

Никакая другая вещь не могла остановить любовь. Только это.

Однако он не колебался. Он знал, что делает, и делал это. Медленно, с нежностью он положил свою любовницу на пол, покрытый слоем листов его драгоценной повести. Она ощутила страницы под своим телом. Одна уже загнулась, намокла от ее влаги, смялась. О нет! О да! В его глазах появился вызывающий блеск, маниакальная уверенность в правильном выборе. Он положил ее на покров из своих творений, и его руки заскользили по усеянному бумагами полу по обе стороны от ее торса. Она подняла ноги и обхватила его ими, открывшись шире. Она старалась осмыслить случившееся и сразу же поняла все. Здесь, сейчас она была важней для него, чем его работа. Вчера, завтра этого не было и может не быть. Но сейчас это было так. Значение его символической акции было примечательно ясным. Они занимались любовью на страницах, которые он когда-то любил больше всего на свете.

— О, Питер, — застонала она в ответ, когда он вошел в нее.

— Все в порядке, Криста, — прошептал он ей. — Все в порядке.

26

— Я не знаю.

Яркой лунной ночью, сидя за боковым столиком в «Ньюс-кафе», сердцевине веселья в Саут-Бич, Роб Санд и в самом деле выглядел так, словно он не знает. Но это не имело ровно никакого значения. Его незнание ровно ничего не меняло. По крайней мере, так думала Лайза Родригес. Никогда еще она не видела его таким красивым. Она наклонилась над столом, чтобы ему стали видны загорелые груди и соски под платьем, и улыбнулась дьявольской улыбкой.

— Роб, поверь мне. Поверь мне. Поверь Стиву Питтсу. Черт возьми, поверь Кристе. Она действительно желает тебе добра. Ты ведь согласишься, что это так. О'кей, Стив кадрит тебя. Я кадрю тебя. Но мы же не опускаем тебя в дерьмо, хотя я полагаю, что ты имеешь право усомниться в наших мотивах. Но Криста, я считаю, что ты можешь доверять мнению Кристы, ведь так?

Лайзе очень трудно было произнести имя другой женщины своими устами, особенно в виде сандвича из пары комплиментов. Но каким-то образом она сумела сделать это. Нужда заставит, когда дьявол правит, что бы это ни значило. К тому же Криста не была соперницей. Криста была далеко, на облаке собственных амбиций, холодная; у нее не было времени на те развлечения, ради которых жила Лайза. Криста была, возможно, второй по красоте девушкой в космосе, но в эмоциональном плане она напоминала какую-то дохлую англичанку. И это вполне устраивало Лайзу.

— Да, я верю Кристе. То есть, тебе тоже, и мистеру Питтсу. Но Криста вроде как… ну, я хочу сказать, как бы чистая.

— А я не чистая, — промурлыкала Лайза.

Роб казался удивленным, сначала и не сообразив, что он сказал.

— О, да. Я уверен, что ты тоже, Лайза, однако Криста действительно все понимает. Когда она говорила со мной насчет моделей, она действительно сочувствовала моим проблемам. И мы говорили часами, обо всем. О моем прошлом, моих надеждах, о Боге.

— Вы? — Лайза уже пожалела, о том хорошем отзыве, которым одарила Кристу. «Никогда не говори хорошо о женщинах» — ее лозунг. И вот теперь она нарушила свое главное правило, и это сразу ей аукнулось.

— О чем еще вы разговаривали? — быстро спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — Он потягивал свою порцию кока-колы.

— Как ты думаешь, что я имею в виду? — Губы Родригес, которые только что были приглашением на забавный вечер, теперь казались не более забавными, чем повестка в суд, врученная в ресторане.

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, — рассмеялся он. — Я не знаю, что ты имеешь в виду почти постоянно. Ты говоришь всякие пустяки.

— Я хочу спросить, не хочется ли тебе залезть Кристе в трусы? — Она старалась убрать рык из своего голоса. Ей это почти не удалось. Прятать свои чувства Лайза не умела никогда.

— Какую ужасную вещь ты сказала, — заметил Роб. Он был шокирован, и это отразилось на его лице.

— Я ничего не сказала. Это был вопрос, Роб. Хочешь ли ты трахнуть ее? Мечтаешь ли ты переспать с ней? Молишься ли ты о возможности стянуть с нее трусы?

— Я не намерен сидеть здесь и выслушивать все это, — заявил он, вставая. Он казался пораженным. Люди за соседним столиком, сидевшие, впрочем, почти у них на коленях, застыли на месте. Они знали, кто такая Лайза. И теперь молодой парень, модель, собирался уйти от нее, а она ревновала. Иисусе! Это была шестая страница, раздел сплетен. Мусто и Сабану это понравится. А сколько заплатит Норвич? А может ли быть та Криста, о которой они разговаривали, Кристой Кенвуд?

Она протянула ему руку.

— Я виновата, Роб. Действительно виновата. Не уходи. Прости меня. — Она даже подумала, не произнести ли ей предназначенную для беспокойства Бога фразу, вроде «Имей милосердие», но решила придержать ее в резерве.

Он позволил усадить себя снова за стол, но был смущен. Лайза была Лайзой. Бомба-сюрприз с коротким фитилем. Она постоянно говорила ужасные вещи, а потом забывала, что сказала их, либо не придавала им значения, а может, и то и другое. Она не была такой уж испорченной до глубины души, ока была шаловливой, как резвый ребенок, которому все наскучило. Бог простит Лайзе, потому что она не собиралась обижать. И вообще, она была ему забавой, он узнавал от нее много нового, а еще она устраивала такие вещи с его гормонами, о которых он и не подозревал. Однако она достала его своими разговорами о Кристе. Почему? Потому что частично была права. Криста была особенной. Словно ангел, воплощением той более мягкой и милосердной Америки, которую все безуспешно ищут. Она была умной, блестящей и, возможно, немного беспощадной, но все же не такой, какой все ее представляли. Но дело было даже не в том, какие чувства она в тебе вызывала. Она заставляла забыть о самом себе. Он задумался. Да, Криста нравилась ему больше, чем он предполагал. Ключом своей грубости Лайза открыла потайной ящик. Робу нравилось, как Криста его слушает, ее спокойствие, ее мир. Нравилось, что она могла говорить о Боге без насмешки или фырканья. Его заповеди были для нее реальной вещью, а не тем, что ты учишь на курсе этики в колледже. Она находилась на длине его волны, и когда она упросила его попытаться стать моделью, он согласился с ее доводами. Да, разумеется, он видел ее внешность. Он знал все о строгой красоте ее лица, об улыбке, которой Господь наделил только ее одну, о ее теле, которое плыло как русалка и двигалось с ловкой грацией садовой змейки. Он вовсе не хотел спать с ней, трахать ее и стягивать с нее трусы. Однако, пожалуй, ему хотелось бы лежать с ней рядом где-нибудь возле бормочущего ручья и разговаривать, согреваясь под солнечными лучами, а их пальцы касались бы друг друга, тела лежали бы рядом, и аромат ее дыхания овевал бы его лицо, а звук ее голоса ласкал бы его слух. И еще ему очень хотелось взять ее когда-нибудь с собой в его церковь. Ему хотелось стоять рядом с ней в Первой баптистской церкви, что внизу у озера, и наблюдать, как солнце освещает Эверглейдс, как огоньки мигают в Палм-Бич, а яхты медленно плывут в сумерках вдоль берега. Ему хотелось молиться с ней и о ней, быть с ней рядом.

Роб снова сел, а бомбы, которые были его мыслями, взрывались у него в мозгу. Его жизнь переменилась, неожиданно и резко. Простое стало сложным. Будущее казалось опасным, однако бесконечно более интересным, чем когда-либо прежде.

Все это произошло благодаря нескольким людям. Невозможно было понять, что двигало Лайзой, Мери Уитни и Кристой. Они жили так, словно их гнали демоны, словно они находились в вечной погоне за лунным лучом, словно бежали бешеным аллюром, охваченные почти неконтролируемым отчаянием. Его жизнь прежде никогда не была такой. Там, в Окичоби, царил покой, определенность, честная бедность семейства, живущего во славу Господа. Он боготворил своего отца, плотника, который в жизни не произнес бранного слова или подумал какую-нибудь неподобающую мысль; он души не чаял в матери, мягкой, деликатной женщине, которая никогда ни о чем не просила и не сожалеет ни об одной минуте своей жизни, милой и сладкой. Все, о чем Роб мечтал когда-либо — это быть похожими на них, быть ближе к Господу, которого они любили. Никогда не возникало ни отдаленнейшего намека на какой-либо бунт. Против чего и по какой-такой причине? Он не чувствовал нужды в утверждении своей индивидуальности. Не чувствовал потребности в деньгах, успехе, материальных вещах. Господь всегда давал ему необходимое и будет заботиться о нем и впредь. Все дело в вере.

Но здесь, возле этой странной, неистовой женщины воля Господа, его собственная воля, казалось, ослабевали. В обычных обстоятельствах это могло бы вызвать у него чувство тревоги, и, пожалуй, основания для этого имелись, однако все это было одновременно и чудесно.

Лайза пристально разглядывала его. Ревность вывела ее из самообладания. Овладела ли она ситуацией? Она надеялась, что да, потому что намеревалась устроить в этот вечер и фиесту, и передвижной праздник. Хемингуэй не смог описать такой вечер. Она собиралась это сделать. Передвижная фиеста. Роб должен быть представлен на Саут-Бич, в самой восхитительной цепочке ресторанов и кафе во всей Америке и горячей точке будущего, и он будет показан рука об руку с девушкой, которую Майами боготворил. Она просто молилась, чтобы ухитриться не изгадить свой собственный вечер.

— Все о'кей, Лайза. Просто это твоя манера говорить обо всем. Пожалуй, я уже привык к этому. Мои родители упали бы в обморок, если бы я произнес что-нибудь подобное.

— Тебе хорошо. Моим было бы наплевать, они не стали бы и слушать.

Она прикусила губу. Ее папа стал бы слушать. Но тогда она была такой крохой. Воспоминания о нем стали расплывчатыми, и как бы она ни пыталась освежить их в памяти, они все больше тускнели. Ужас был гораздо более стойким, чем тепло. Он умер, а негодяи жили. Это был единственный аргумент против Бога, который приходил ей на ум. Однако в отсутствие Божьего воздаяния она заполнила вакуум, и теперь грифельная доска была чистой, только внутри боль осталась, боль в сердце маленькой девочки, от которой никуда не денешься.

— Бог слушает всегда, — сказал мягко Роб.

— В этой жизни ты сам должен быть себе Богом, — сказала Лайза, закрывая тему. Ей хотелось прекратить эту болтовню о Боге. Зачем искать себе головную боль. Она хотела того, чего хотят все девушки. Ей просто хотелось развлекаться. Сейчас. И наплевать на будущее, наплевать и на прошлое. А потом, когда ночь станет переходить в день и СаБи затихнет, утомленный, она хотела бы трахаться с этим мальчиком на песке у моря. Ранние пташки с балконов отелей «Арт Деко» смогут полюбоваться. Черт побери, она ведь просит не так уж и много.

— Что мы собираемся делать сегодня вечером? — спросил Роб. Он тоже не хотел вплетать Господа в вечер. В один прекрасный день он покажет Лайзе, как нужно любить Бога. Но время еще не пришло.

Ее лицо просветлело.

— Ну, все должно быть тщательно продумано и организовано, как и на всех удачных спонтанных вечерах. Мы посидим еще немного здесь. Затем, около девяти, мы пойдем ужинать в «Меццанотте», выпьем немного вина. Потом пойдем играть в биллиард, если не слишком накачаемся, и немного пройдемся, а потом посидим в «Семперсе» и послушаем, как поет Лола, может, встретим кого-нибудь из друзей и поболтаем, а затем отправимся танцевать в «Варшаву». В конце концов, все в нашей власти. Возможно, придумаем что-нибудь еще.

— Я никогда не видел ничего похожего на это место. Лет семь назад я был там, внизу, но тогда это было почти неприличное место. Что же произошло? — спросил Роб.

— Разве это не здорово? Банда Филли перевернула здесь все. Они купили несколько отелей на Океанской дороге, вложили некоторую сумму, восстановили сарай «Арт Деко» и убрали отсюда наркоманов и всякий уличный сброд. Я удивляюсь, зачем. Это забавно, ведь у парней из Филадельфии всегда была репутация банды, которая не умеет стрелять прямо. Кстати, вся эта штука сохраняла равновесие, пожалуй, до начала восемьдесят девятого, а потом — бум! Критическая масса, и вот результат.

Она махнула рукой на толпы, которые текли по тротуару мимо их столика. Все это были приличные люди, а если и не были, то стремились казаться таковыми. Место выглядело, как Пренс-стрит в ясный день. Либо как Кингс Роуд шестидесятых, если бы ее перенесли в наши дни, как Ибица во времена расцвета, Марбелла до арабов. Модели можно было выбирать прямо на улице. Они ходили, высокие и гордые, неся свою красоту, окруженные мощной аурой самоуверенности. Все умели носить черные цвета, даже немцы и скандинавы, которые составляли большой процент фотографического контингента. Парни носили круглые очки в металлической оправе, волосы, собранные в хвост, в ухе — кольцо. Все вышагивали медленно, направляясь куда-нибудь, либо никуда не направляясь, и ленивая поступь толпы пришла сюда из Испании через Южную Америку. Местные американцы переняли ее, но она казалась пока что инородной, эта привычка, что витала в Майами, словно запах кубинских сигар в пустой комнате.

— Я никогда еще не видел столько моделей в одном месте.

— Я слышала, что здесь теперь десять независимых друг от друга агентств… от Патрика Демаршелье и Грейс Коддингтон, делающей воговские снимки, до шведских журналов, о которых ты никогда и не слышал. Нью-Йорк все еще крупней, но модели там теряются. А здесь вроде бы как десять аукционов. Ты выходишь из номера своего отеля и сразу же превращаешься в участника праздника. Эй, гляди-ка, тут и Мона.

Это была Мона. Она шествовала, словно пантера, волоча за собой смуглого араба, который выглядел, как папенькин баловень.

Мона увидела Лайзу на секунду позже, чем та ее.

— Лайза, детка, здорово, что я встретила тебя, лапушка. Ты выглядишь, как сладкие мечты.

Она нависла над столом, ноги как ходули, а сиськи как тент над их головами. Ее аромат словно пролился с небес.

Брови Лайзы поползли вверх. Это была главная любовница Россетти. По крайней мере, еще на прошлой неделе. Но ведь Лайза была теперь врагом Россетти, так почему же тогда Мона бросилась к ней, словно к лучшей подруге? Видимо, чтобы произвести впечатление на араба. Да, пожалуй, поэтому. Одна вещь была несомненной. «Здорово, что встретила» и «сладкие мечты». Вся эта чушь была фигли-мигли. При обычных обстоятельствах Мона не стала бы раздражать Лайзу такой ерундой, если бы они где-нибудь случайно столкнулись, как и Лайза ее. И все же, сегодня Лайза задумала праздновать, а тут нужны люди, даже если они тебе и не нравятся.

— Это Роб, — сказала Лайза оживленно. — А это Мона. Мона работает в агентстве, где прежде работала и я. Я полагаю, что ты там топмодель, Мона, не так ли… теперь?

Мона засмеялась, чтобы показать, что она уловила насмешку и не обижается на нее. Она протянула руку Робу. Огонь сверкал в ее глазах. Он поднялся.

— Очень приятно познакомиться, — произнес он искренне.

— Да ты садись, Роб, — сказала Лайза.

— О, а это Абдул. Я не могу произнести его второго имени. Оно звучит так, словно ты кашляешь. У него стоит яхта в Лодердейле. С несколькими спальнями.

Лайза оглядела Абдула с ног до головы. Позже он, скорее всего, попросит ее украсить собой лодку со спальнями. Арабы всегда так делают. Кто знает? За пятьдесят кусков она могла бы разок с ним и встретиться. Он лукаво улыбнулся ей, вовсе не смущенный.

— Привет, Абдул, — Лайза повернулась к нему, позируя.

— Это честь для меня, — прошепелявил он. Лайза улыбнулась. Одну вещь он понял верно.

Она обратилась к Моне.

— Как там Джонни? — спросила она. Она всегда предпочитала брать быка за рога.

— Не слишком удачлив сейчас, лапочка. Ты ведь слышала про список его врагов, которым он всегда похваляется. Вы обе, ты и Криста стоите под номером один. Достаточно, чтобы заставить тебя подпрыгнуть, а? — Она весело рассмеялась, чтобы показать, что ее список врагов не совпадает со списком Россетти.

— Не хочешь ли присесть, Мона, и присоединиться к нам?

— Конечно, детка. С удовольствием.

Абдулу, ясное дело, достался талон на питание без права голоса. Однако он, казалось, был рад оказаться на орбите Родригес. Он отодвинул стул для Моны и пожирал в это время глазами Лайзу. Роб глядел на Мону. Мона глядела на него. Лайза глядела на обоих.

— Мона буддистка, — сказала она внезапно, ко всеобщему удивлению.

— Что касается меня, то я последователь пророка Мухаммеда, молодой Роб христианин, если я не ошибся, и, вероятно, Лайза католичка. Так что мы можем организовать экуменический совет тут, в Майами, — сказал Абдул, поливая маслом волны, которые, казалось, где-то хорошенько взболтали.

Воцарилось нервное молчание. Мона больше не глядела на Роба. Роб не глядел на Мону. Своим неподражаемым способом Лайза просто запретила им это.

— Давайте-ка выпьем немного, — сказала Лайза, подписывая мирный договор.

Абдул щелкнул пальцами. Тут же подскочила красивая официантка в микроюбке.

— Как насчет шампанского? — спросил Абдул. Все религии соизволили согласиться на это.

— Так, и что же Джонни собирается предпринять? — спросила Лайза.

— О, ты ведь знаешь Джонни, нашего старину Джонни. Пьет и кует, размышляет и промышляет. Я больше не хочу попадаться на его удочку. Это дерьмо, «плаахой белый мальчик» не играет с нами, черными подружками, вытащенными из глубокой-преглубокой шахты.

— Да, ладно, Мона, разве твой отец не был доктором?

— Ну, все равно. Джонни раздражен, и находиться возле него не слишком-то приятно. И это так. Вот я и уехала оттуда.

— Ты натянула нос Джонни? — В тоне Лайзы послышалось уважение.

— Лучше поверь, что я ушла.

— И из агентства тоже?

— Да, и из агентства, — сказала Мона. Ее голос звучал вызывающе.

Прибыло шампанское.

— Ты собираешься к «Форду»? В «Элит»?

— Я собираюсь забраться высоко, лапушка. И я намерена заставить Абдула взять меня на Абакос. И я собираюсь слушать его дерьмовые речи неделю-другую, пока не обалдею от них.

Абдул присоединился к общему смеху, явно наслаждаясь непочтительностью. В Аравии не услышишь подобных слов, долетевших из-под чадры.

Роб наклонился через стол, желая помочь новой знакомой.

— Тебе нужно поступить в агентство Кристы, — сказал он. — Оно только начинает работать, и я знаю, что Криста намерена принять очень много моделей.

— Правда? — сказала Мона. Она поглядела на Лайзу. Позволено ли мальчику-игрушке говорить подобные вещи? Соответствуют ли они действительности.

— Да, пожалуй. Вроде, Криста действительно ищет моделей. Ты можешь переговорить с ней. Она сейчас в Ки-Уэсте со Стивом, высматривает место съемки для кампании Мери Уитни. Они вернутся завтра, — произнесла Лайза без энтузиазма.

Это был холодный душ, однако не ледяной. Лайза была номером один, но она была достаточной реалисткой, чтобы понимать, что агентству нужна не только она. И вообще, как чернокожая девушка, Мона не станет для нее прямой соперницей. И для Джонни будет еще одна потеря. Его собственная подстилка переходит к Кристе и шляется с каким-то верблюжьим жокеем, у которого миллиарды и яхта со спальнями. Не самая удачная шутка на свете, однако щекочет ее чувство юмора.

— А где она разместилась? — спросила Мона, стараясь не показаться слишком заинтересованной.

— Офис агентства находится в «Сентрале». А у Кристы есть дом на Стар-Айленде. Если ты рано встаешь, то можешь заехать туда. Она вернется сегодня ночью.

— Разве это не забавно? — сказал Абдул, поднимая свой бокал. — За нас всех. За карьеру Моны и за ваше агентство, и долой мистера Россетти, который вовсе не джентльмен.

Он взмахнул в воздухе своим бокалом, словно это была рука, которая заставит Россетти уйти прочь и укрепить цементом блестящее будущее сидящих за столом.

— Да, — сказала Лайза. — Я выпью за это. — И когда она это сделала, то осознала, что да, она неплохо проводит время, а впереди ее ждет еще большее удовольствие… Масса удовольствия.

Роб, который не пил много, если не считать случайной порции пива, присоединился к тосту, и пузырьки зашипели у него в пищеводе, и лунный свет окутал профиль Лайзы, и кровь внутри него начала закипать. Он дышал в стремительной атмосфере Саут-Бич и удивлялся, почему Абдул улыбается ему, и глядел через стол на Мону, которая двигалась, словно змея, под музыку, прищелкивая пальцами и покачиваясь так, что он счел это очаровательным и очень нефлоридским, и он тут же осознал, что проводит время совсем неплохо и что впереди его ждут еще более интересные вещи.

— Виновата во всем «Боса нова», — пропела Мона, покачиваясь в ритм и размышляя, как блестяще она достигла своей цели и в какой восторг придет Джонни.

Завтра она просочится в агентство Кристы Кенвуд. В своей роли гадюки у нее за пазухой ей ничего не оставалось, как дожидаться команды ужалить.

— Виновата во всем «Боса нова», — напевала она, — танец любви.

27

Лайза Родригес вела всех в «Меццанотте». Это был верный способ показать себя. Главный фокус знаменитости — раздобыть ресторанный столик там, где все занято. Парень за стойкой администратора уже приготовил стандартную фразу, что вошедшие должны сделать заказ и дожидаться в баре, но она умерла в его бычьем горле, когда в помещение резкой походкой вошла супермодель. Ее зад вихлялся, словно перечная мельница, она направилась к метрдотелю. Все завсегдатаи из Майами, загудели, узнавая ее. Ресторанный гул снизился до минимума.

— Мисс Родригес, — произнес он, потирая руки, словно они были грязными. — Как замечательно снова видеть вас.

Она соизволила узнать его и подставила шелковистую щеку. Метрдотель взлетел до небес. Он наклонился вперед, чтобы принять ее дар, словно это была святыня. Она не сказала ничего, проделав плотский контакт с фаворитом, и глядела в потолок, словно страдала за Англию. Он выпрямился, его лицо пылало, по нему прошлась щетка славы, а затем начинались неприятные хлопоты. Лайза Родригес пришла вчетвером. Им необходимо было отыскать великолепный столик, но мест вообще не было. Бар был переполнен в четыре слоя пьяными смельчаками с громыхающими животами и бурлящей гордостью. Любой, кому удалось попасть в самый знойный ресторан Америки, не считая «Мортона», не уступит место даже ценой собственной жизни. Посетители медлили и пили так много кофе, что рисковали получить кофейный психоз. Ни один из них неделю после этого не сможет заснуть. Однако они все же заказывали напитки, все новые стимуляторы, и они смеялись и орали, крутили шеями и высовывались; их мозговой компьютер был полон радости от сознания, что они находятся в таком знаменитом месте и в правильное время. Стальная решимость появилась на лице метрдотеля. Столик с жертвами должен быть найден и очищен. Это было ясно как день. Уйдут ли они без шума? Кто знал? Черт побери, кого это волновало?

Он оглядел переполненный ресторан. Приличных людей выгонять нельзя, тем более приличных местных, нельзя и парней-наркоманов, которые тратят деньги на воду и очень вспыльчивы. Ему требовалось несколько туристов, попавших в это место случайно в ранние часы, когда в ресторане были места и которые задержались сверх всяких приличий. Его глаза высмотрели чету средних лет и без загара. Такое на Саут-Бич не допускалось, если ты не ночная персона из Большого Яблока, где тебе позволено выглядеть, как привидение.

— Мисс Родригес, не желаете ли выпить с нами чего-нибудь, пока я устраиваю вам столик? Я был бы крайне польщен, — сказал он.

— О'кей, шампанского, — сказала она без улыбки. — Французского, — добавила потом.

Он поспешил выполнять ее требование. Она поглядела на Роба, который стоял возле нее словно юный бог. Полресторана делали то же самое… женская половина. Однако Лайзу это не волновало. Он принадлежит ей. Просто еще не знает этого.

— Ты заказала? — спросил Роб. Он все прозевал.

— Для меня постоянно заказано, — засмеялась она. — Держись за меня, мой дорогой. Ты никогда не останешься голодным.

— Или жаждущим, — сказал Абдул, весьма подбодрившийся от такого оборота вещей. Он частенько бывал в главных столицах мира, бывал в ресторанах, где знали его и его деньги. Без них он был грязным ничтожеством. И теперь он нежился в лучах отраженной славы. Цена Лайзы поднялась еще выше. Неделя на яхте за один вечер у «Картье». Меньше не выйдет. Никак.

— Ну и ну, да-ди-да, мисс Родригес, — сказала Мона. — Да ты просто домашняя королева повсюду здесь. — Она не смогла удержаться от намека, что это все-таки Майами, и что Лайза не сможет вывозить бекон за пределы своей вотчины.

— К счастью, мы не в округе Палм-Бич, — ответила Лайза. — Там мы столкнулись бы с проблемами. Там не разбежишься, если у тебя не белая кожа.

— Ха! Ха! — засмеялся Абдул.

— Арабов они тоже не жалуют, — сообщила Лайза.

Теперь она улыбалась успокаивающей улыбкой сумасшедшего с острым топором. Только Роб был в безопасности. Она вложила свою руку в его ладонь, когда появилось шампанское.

Абдул был пуленепробиваемым. Он рассмеялся.

— Вообще-то, мой король владеет домом на Палм-Бич, — сказал он. Никто не потрудился справиться у него, кто его король.

Ресторанная беседа снова оживилась, сменив на этот раз тему. Теперь все говорили о Лайзе. Мужчины и красивые девушки считали, что в «реальной жизни» она выглядит лучше. Если уж ты красавица, то ты не должна никогда выглядеть уродом. Не очень красивые девушки нашли ее разочаровывающей, в то время как дурнушки сочли всякую беседу о моделях неинтересной и попросили сменить тему разговора на более увлекательную. Никто не остался равнодушным, все разглядывали ее и что-то бормотали насчет сгоревших родителей, мегабаксовых контрактах и о том, что это за парень с яйцами сидит рядом с ней и явно ее трахает.

Туристы были выдворены прочь. Столик приготовили в рекордно короткий срок.

— У кого-нибудь из вас не найдется кокаинчику? — спросила Мона.

— Не держу у себя такую дрянь, — резко ответила Лайза, больше для Роба.

Они прошествовали через зал словно свадебная процессия мимо респектабельной конгрегации. Официанты как шмели загудели вокруг столика. Компания уселась. Лайза и Роб, сидя лицом к залу, занимали ключевые позиции.

— Что скажешь, Роб? — Она положила под столом руку ему на колено.

— Скажу, что это обалденное место.

За соседним столиком назревал конфликт. Трое мужчин с медальонами, мачо с темно-коричневым загаром от путешествия на острова на своих «Сигаретах», сидели с четырьмя блондинками, которые охотно стали бы моделями, не будь слишком низкорослыми, мускулистыми, старыми и безмозглыми. Одна девица вскочила на колени к парню, который пытался что-то доесть в своей тарелке. По громкости ее речи было ясно, что она наркоманка. Потом она упала и сильно ударилась о пол. Она лежала там неподвижно. Никто за ее столиком и пальцем не пошевелил, чтобы ее поднять.

Роб вскочил. Рука Лайзы крепко схватила его и удержала.

— Сиди, — шепнула она. Действительно, через пару минут девица поднялась. Ее старания привлечь к себе внимание не удались. Она снова вскарабкалась на колени своего бугая и засмеялась, словно одолев Эверест. Единственной реакцией на ее возвращение стало то, что он переложил вилку в другую руку.

— Пожалуй, я не привык к таким местам, — сказал Роб, уныло улыбнувшись.

— Это в тебе самое замечательное, — ответила Лайза, и ее голос задрожал от отдаленных громовых раскатов страсти.

— А ты давно работаешь моделью? — спросила Мона у Роба.

— Нет. Вообще-то, я не модель. Все мне говорят, что у меня это получится. Я собираюсь участвовать в кампании Уитни, — сказала он.

— А для этого нужны какие-нибудь навыки? — поинтересовался Абдул. — Или достаточно красивой внешности? — Он ухитрился дать понять, что сам убежден во втором варианте. Лайза резко взглянула на него. О'кей, арабы начинают упаковку сразу с двух концов, ну погоди у меня, песочный скорпион. Не играй в Саддама Хусейна вокруг моего мальчика, или я расплющу тебя, уж будь уверен.

— Вот это меня и беспокоит. Но Криста говорит, что все будет хорошо. Я просто не знаю.

— Ты должен уметь двигаться и шевелиться, малыш, и камере ты тогда понравишься, она даже тебя полюбит. Не надо быть слишком робким. Не надо быть слишком скованным и скромным.

Мона засмеялась, чтобы замаскировать свои подбадривающие слова.

Роб продолжил:

— Криста…

Мона перебила его.

— Криста была о'кей в свое время, мой сладкий, но Кристе уже не семнадцать. Догадываюсь, что она сейчас скорее деловая сука.

— Не говори так о Кристе в моем присутствии, — сказал Роб, и его лицо вспыхнуло.

— О-го, — сказала Мона. — Послушай, я вовсе не хочу ее оскорблять. Это просто моя манера вести разговор. — Она улыбнулась, словно старатель, наткнувшийся на золотоносную жилу. Потом поглядела на Лайзу. Поглядела на Абдула. Знает ли супермодель, что ее игрушка неровно дышит к Кристе Кенвуд? Если не знала до этого, то теперь уже убедится.

Лайза действительно убедилась. Она покраснела, но ничего не сказала. Ее мозг бешено работал. Он явно втюрился. Но Криста не могла его поощрять. Дьявол, возможно, Роб даже сам не сознавал, что он чувствует. Это был пустяк, а память тела работала в ее пользу. Тут не было соперничества. Не было пота. Дьявол! Она почувствовала струйки пота в ложбинке между грудями. Что могло случиться во время пресловутой беседы Кристы с Робом, если они обсуждали обычные, глупые темы. Бог, правильно-неправильно и смысл жизни? Может, из подсознания прорвалось на поверхность скрытое влечение? Затронула ли их беседа подсознание. Вторглась ли она в реальность подсознания? Трудно сказать, но тут требовалась разведка. Криста была на грани того, чтобы замаячить в роли соперницы Лайзы Родригес, а это сделало бы жизнь очень интересной для неоперившегося агентства Кенвуд, для съемок Стива Питтса и кампании Мери Уитни.

— Где вино, Абдул? — рассеянно произнесла она. Ей требовалось выпить. Этот вечер должен стать событием повсюду, во всех местах, а он едва начался. Мммммм. Впрочем, все нормально. Ей требуется обострение ситуации, состязание. Простое для нее слишком просто. Трудности — вот что ей нравилось. Они приносят еще большее удовлетворение победе. Ее настроение улучшилось. Мери Уитни, миллиардерша и гуру в области моды, хотела бы затащить ее мальчика в постель. Криста Кенвуд, легендарная модель и паладин в агентстве, которое обещает быть мегабаксовым, вероятно, тоже гоняется за его телом. И еще существует Стив Питтс, который очень просто может сделать его звездой. Стив аж зашелся, когда его глаза-буравчики направились на Роба Санда. Не следует ей забывать и про маленького Абдулу, яхта которого, должно быть, отделана золотом и прочими непристойностями: маленький Абдул, беззвучный пердун, ночные трюки которого определенно заполняют диапазон от АС до ДС[13], от удовольствий с телами девочек до восторгов с мальчиками. О, да, ставки на Роба Санда все полностью сделаны, но победит все равно она. Когда ворота откроются, там будет Лайза Родригес, чистокровка, которая начала первой; а когда флаг будет спущен, она первой и закончит, и тогда черт с ними, с теми, кто тоже бежал рядом.

— Мы можем заказать еще шампанского, — заявил Абдул, — и шардонне тоже выглядит неплохо. И потом нам действительно стоит заказать немного «Джордана», красного вина. И много «Перье».

Говоря это, он глядел на Лайзу, желал услышать одобрение.

— Как хочешь, — сказала она.

— Знаете, это место напоминает мне Челси в шестидесятых, — сказал Абдул. — Энергия, уверенность в себе, веселье. Там было место под названием «Альварос», и еще одно, «Аредуза». Все итальянские, шумные, полные красивых людей.

Его голос звучал мечтательно, когда он ударился в воспоминания.

— Ты был живым в шестидесятые, — с насмешкой сказала Мона.

— Кому-то надо было жить, — ответил Абдул с метафизическим спокойствием. Он, пожалуй, испытывал сожаление к Моне. Об этом говорила его мимика. Среда Родригес — Кенвуд представлялась ему гораздо более привлекательной, начиная с мальчика примечательной внешности, который носил свою невинность, как ослепительно-белую джеллабу.

— Знаете ли, — сказал Абдул, — я всегда был очень высокого мнения о Кристе Кенвуд. Мне бы хотелось встретиться с ней. Кто-то ведь сказал, что она сегодня возвращается в Майами?

— Да, это так, — сказал Роб. — Она едет из Ки-Уэста. Завтра она будет в конторе.

— Роб у нас местный эксперт по Кристе, — заметила с милой улыбкой Мона.

— Я бы с удовольствием взглянула на твою яхту как-нибудь, — сказала в отместку Лайза. Она наклонилась через стол к Абдулу, словно только что его увидела. Он расцвел, словно роза при ускоренной киносъемке. Лайза улыбнулась Моне. «Поцелуй свое путешествие на Абакос на прощанье, сука, — сказала ее улыбка. — Я могу получить тот ломоть, на который ты нацелилась, одним взмахом ресниц».

— Это было бы большой честью для меня, — сказал Абдул. — Утром я могу приплыть на ней в Майами. Или можно воспользоваться геликоптером. Некоторые гости считают, что у меня неплохие картины.

— Ты художник? — спросила Мона в ярости оттого, что Лайза угрожала с фланга ее территории.

— Я уверен, что Абдул имеет в виду купленные им картины, — объяснил Роб с улыбкой.

— Ну, так простите меня, — обидчиво и раздраженно фыркнула Мона. Она оглядела стол. Яд бурлил в ней. Она хотела обидеть всех сразу. Лайзу в первую очередь. И белого мальчишку, который не узнает водосточной канавы, если попадет в нее. И этот слюнявый мешок с деньгами, которого она подцепила в «О Баре». Они все старались унизить ее, каждый на свой лад, и все они заплатят за это. Джонни был ее мужиком. Он был ее парнем номер один. Что бы он там ни замышлял против Кристы и Лайзы, на долю остальных тоже достанется достаточно неприятностей. И она, Мона, станет инструментом его возмездия. Но она должна двигаться осторожно и не забывать про план игры. Ей нужно поступить на работу в агентство Кенвуд. Этого хочет Джонни. Поэтому она не должна ничего себе портить. Она должна быть забавной, легкой и яркой, а это все означало кокаин. В ее сумке было немного. Хоть она и не любит тратить свой собственный, но сейчас обстоятельства вынуждают. Она оттолкнула назад свой стул.

— Схожу до джона, — сказала она, изобразила из последних сил ослепительную улыбку и удалилась.

— В этом месте дорога до джона равнозначна спасательным лодкам на «Титанике», — сказала Лайза. Роб совершенно не понял, что она имела в виду. Абдул ухмыльнулся.

— Не желаете ли отведать что-нибудь особенное? — спросил официант. Никто его не слушал. Блюда в «Меццанотте» были превосходными, но не в этом была его изюминка. Заказы вытягивались здесь, словно секреты в испанской инквизиции.

— Так вот какие завсегдатаи ресторанов в Майами, — сказал Абдул, оглядывая помещение, словно в поисках его сущности.

Лайза решила ему объяснить.

— Да, немножко странноватая публика. Более бешеная, изощренная, больше веселья и энергии. Испанские влияния придают всему евростиль, но вы можете иметь при себе и американские вещи, вроде мускулов и загара. Когда ты знакомишься с парнем, тебя интересует, какая у него лодка. Забудь про его автомобиль, про то, что он делает или думает. Все на поверхности, и это еще рейгановский материализм, и к едреной матери всякие там тонкие чувства и весь тот чувствительный хлам, который все остальные делают вид, что уважают. Это место находится на краю Третьего мира. Единственная вещь, которая волнует игроков, это успеть набить как можно туже карманы и не угодить при этом за решетку.

— Ха, — сказал Абдул. — Тогда я здесь не пропаду. У меня вполне длинная лодка и масса материальных вещей, хотя, возможно, мои чувства немножко чересчур утонченные.

— Я бы не стала держать пари насчет этого, — усомнилась Лайза.

Роб потягивал свою кока-колу. Его мозг был все еще немного затуманен шампанским из «Ньюс-кафе», и это усиливало ощущение нереальности. Он никак не мог сообразить, выиграл ли он в лотерею или потерял обе ноги до колена. Невозможно было сказать, хорошими или плохими были вещи, которые с ним происходили. Он знал только то, что зря отвязал свою швартовку в ночной темноте и что теперь плывет по течению. Его сознание, обычно необыкновенно аккуратный компас, растеклось в пространстве, и четкие различия между правильным и неправильным, казалось, безвозвратно расплылись. Он не знал точно, в какой момент все переменилось. Просто знал, что это произошло. Было ли это в тот день, когда он ответил на объявление Мери Уитни о поиске тренера по теннису? Или в тот момент, когда Криста вошла в контору по подводному плаванью? Или это было в вечер приема, когда Лайза и он занимались так безрассудно любовью в теннисном павильоне? Может быть, все это вместе тащило его вниз, в яму большого успеха, либо подталкивало кверху, к вершине возможной знаменитости. Он изо всех сил старался сохранить Бога на первом плане своего сознания, однако Бог все больше и больше выцветал среди миазмов неожиданных возможностей, богатства, о котором прежде и думать не смел Роб, и стремительной чувственности. Криста была безопасной, хорошей, милой… но была ли? А вдруг она была хуже всех, используя его в своих собственных целях, прикидываясь другом. Нет! Криста была чистой. Она была бесподобной в своей красоте и уверенности в своих силах. Он мог ей доверять. Более того. Он мог любить ее. Эта мысль колола его мозг, выпуская поток накопившихся эмоций. Он мог видеть ее лицо, спокойное, ясное, улыбающееся ему, не насмешливое. Он мог видеть ее длинное, загорелое тело, туго обернутое в гимнастический костюм, мышцы перекатывались под коричневой кожей, ее мягкие, светлые волосы. Он мог слышать легкий акцент верхнего слоя общества, слегка растягивающий гласные, обонять ее честный запах, ощущать, как ленивая улыбка играет на ее губах, и его сердце сильней билось в груди. Криста. Она в Ки-Уэсте, но вернется сегодня.

Однако рука на его бедре принадлежала не Кристе, а Лайзе. Криста была мечтой, иллюзией, запретной и недостижимой, а Лайза Родригес была плотью и кровью, здесь, сейчас. Она была пугающе, восхитительно реальной, путешествие в «эго» и икона, тело и лицо, которые не имели права быть такими совершенными, раз скрывали такую капризную душу. Лайза вожделела к нему. Каждое ее движение было приглашением к секретничанью любовников. Она душила его соком своей сексуальной привлекательности, и все могли это видеть. Все знали, что он был ее целью, неизвестный мальчик из ниоткуда, которого хотела супермодель, которым суперзвезда так плотно завладела. Это было удивительно еще и по другой причине. Он поддался на лесть. Было ли это странным? Ребята из колледжа не поверят ему. Ребята из церкви не захотят этому верить. Этого было слишком много, чтобы устоять. Он был хламом на снегу. Господь дал ему похоть и поместил его в тот возраст, когда похоть напоминает боль, гложущую и корежащую тело. Затем Господь показал ему Лайзу и заставил ее возжелать его, и дал ей все ухватки Змея из Эдема, пока, наконец, яблоко с древа не уронило свои соки прямо на него и не свело его с ума своим сладким ароматом. Уже он упал далеко от благодати, и сейчас ему грозила возможность упасть снова.

— Нравится тебе здесь? — шепнула Лайза и потерлась своей ногой об его ногу и послала свои пальцы пробежаться по его бедру. Он кивнул, хотя не знал, правда ли это, но потерялся в огромности процесса, каким бы он ни был. Ее груди вздымались и опадали на его глазах. Они скользили к вырезу ее платья, коричневые и крепкие, не скованные бюстгалтером, полные и безупречные. Он мог видеть начало соска, которое, и он знал это, она показывала ему нарочно. Он вспомнил, как он выглядел в лучах лунного света. Он торчал под его языком. Он наполнял его рот и мозг. Скользкий от его слюны, он блестел под ним, когда он входил в нее, и теперь он обещал сделать это снова. Он мог слышать, как он зовет его. О, Господи, она прекрасна. Он сглотнул. Он чувствовал, как пот выступил у него под мышками. Он почувстовал, что начинает твердеть. Он приподнял зад со стула, не зная, куда девать глаза. Сидящий напротив Абдул улыбался ему. Он услышал, как смеется Лайза, потому что она знала, что может сделать и что сделала. Ее рука легла крепче на его бедро. Ее нога теперь прилипла к нему.

— Вы уже все съели? — спросил официант. — Или вы все еще едите?

— Катись отсюда, — рявкнула Лайза. Но момент был испорчен. Он разбился вдребезги, как кристалл, под грузом банальности.

— Идиот, морон, — огрызнулась Лайза, когда официант в смущении отступил.

— И впрямь он оксюморон, — сказал Абдул.

— А?

— Оксюморон. Противоречие в терминах. Нет более мучительного парадокса, чем американский официант. Ваша страна ужасно боится даже намека на раболепность, и в результате плохой сервис вырастает до изощренности. Официанты эквивалентны служащим бензоколонок. Они существуют лишь для того, чтобы содействовать процессу заправки людей горючим, который рассматривается не как удовольствие, а как пожирающая время необходимость. Очки присваиваются, если это делают быстро, безопасно и с минимальными хлопотами. Ты «работаешь» над своей едой, и тебя нужно поздравить, если ты «закончил» свою работу, и затем ты бросаешься на углеводы, и это единственная вещь, в которой американцы заинтересованы так или иначе. Если ты расслабишься на секунду, чтобы поговорить или дать возможность поработать пищеварительным органам, то твою тарелку выхватывают у тебя из-под носа, словно речь идет о спасении твоего здоровья.

Абдул издал снисходительный смешок, закончив свои комментарии.

— Я догадываюсь, что в той стране, откуда ты приехал, главное, это помнить, что нельзя есть глаза овцы той рукой, которой ты пользуешься, чтобы вытирать зад, — сказала Лайза.

— Ах, — сказал Абдул загадочно. Звук, который он издал, походил на то, что кто-то проткнул его спицей.

Лайза повернулась к Робу. Можно ли еще спасти тот момент?

Однако из туалета вернулась Мона, тарахтя словно пулемет.

— Вы не поверите, что этот мерзавец сказал мне сейчас там. Он сказал, что если бы он положил на меня несколько баксов, то могла бы я показать ему красивую жизнь? Дерьмо, этот дурак, он привел меня в бешенство. — Она плюхнулась на стул и повернулась с бранью к Абдулу.

— Если бы ты был таким джентльменом, каким хочешь казаться, ты бы врезал этому сукину сыну в рожу и стер его с лица земли. Ты понимаешь, что я говорю? Ты слышишь меня? Дерьмо, что за вонючее место? Эти идиоты выползли из болота. Этот козел вытащил пачку денег… какой-то засранец, торгующий наркотиками. Вон он. Вон он. — Она вскочила и показала рукой в другой конец зала. Огромный человек-гора восседал за столом с хрупкими блондинками. Он ухмылялся через зал на знаменитый столик, прекрасно себя чувствуя на своей территории.

Абдул задергался как поплавок. Его хладнокровие космонавта покидало его. Мона начинала казаться неприятной ошибкой.

— Он, вероятно, пьян. Забудь про это, Мона. Повсюду есть идиоты, — с надеждой пытался он уговорить ее.

— Мне все это кажется весьма оскорбительным, — сказала Лайза злобно.

Чувственный рот Моны стал внезапно большим, как апельсин.

— Ты, затраханная задница, — завизжала она через зал на мужика, которого встретила в джоне. — Ты, траханный кусок собачьего дерьма. Иди, трахай свою мать, ты слышишь?

Она посинела под черной кожей, пустившись на оскорбления так, словно метала дротики.

Разговоры прекратились. В «Меццанотте» воцарилась тишина. Абдул сидел бледный. Роб наклонился вперед на своем стуле. Лайза широко улыбалась.

Метрдотель застыл парализованный у своего столика, когда старался расценить серьезность ситуации. Девушка со стола Родригес кричала на дилера из «Трува», который вышвыривал в ресторане тысячу в неделю. Хуже быть не могло… Он повернул голову к дилеру. Может быть, шутка. Может, парень воспримет все, как шутку? Ох, нет, не хочет. Он подскочил на своем стуле. Его потаскушки смотрели на него.

— Занимайся этим со своей мамашей. У тебя есть мамаша, жопа? — вопила Мона.

Он встал. Кто-то уронил вилку. Шум стоял оглушительный.

— Заткнись, — шептал Абдул. — Заткнись.

— Остынь, Мона, — сказал Роб. — Парень, возможно, шутил.

Но Мона не хотела остывать. Она распалилась. Ее мозг бешено работал, а кровь стучала, она затевала что-то, что придется расхлебывать другим.

Парень медленно двинулся через зал. Он был крупным, настолько крупным, что ему приходилось протискиваться между некоторыми столиками. Его руки оттопыривались, потому что трицепсы напоминали широкие седла и не давали рукам прилегать к телу. Одет он был в легкий костюм неестественно-синего цвета, лакированные, довольно остроносые ботинки и безразмерный «ралекс». Его волосы были длинными на затылке, но очень редкими на макушке. Приближаясь, он хрустел суставами.

Тишина в «Меццанотте» достигла эпических масштабов. Ее действительно можно было слышать. Роб следил за его приближением. Абдул все ниже и ниже сползал по стулу.

Он подошел. Он встал за спиной Роба и глядел на Мону и Абдула.

— Что ты сейчас мне сказала? — спросил он.

Мона, наконец, успокоилась. Она отвернулась от него и глядела в потолок. Абдул снова смог дышать. Могло ли тут произойти арабское решение конфликта… такое, когда обмениваются не ударами, а крупными суммами? Американцы со своим Джоном Уэйном! Его желудок затрепыхался от панического страха. Аллах, будь милостив! Пусть эта жуткая Мона изведает унижение.

— Она сказала вот что, — сказала Лайза, — что если у тебя есть мать, то тебе надо сделать это с ней.

Парень повернулся к ней и на какую-то секунду его лицо утратило свою ужасную решимость. Он знал, кто такая Лайза Родригес. Он предпочел бы быть представленным ей. Он предпочел бы стать ее другом. Даже в этот момент, когда речь шла о его чести, какая-то часть его хотела общаться с ней. Но это было невозможно, и сделала это сама Лайза. За ним находились подружки, которые не простят ему позора. Они приплыли на своих лодках из Бимини. Они преклонялись перед его яйцами. Сейчас деваться было некуда. Черная потаскуха бросила ему вызов перед всем городом. Требовалось пролить кровь, но чью? Во Флориде не позволялось бить женщин. Для этого существовали более укромные места. Это означало, что он должен был найти ей мужскую замену. Тот маленький и черненький? Возможно. Мальчишка? В крайнем случае. Впрочем, заступника за эту черную калошу можно было найти где-нибудь еще.

— Слушайте меня внимательно, вы, мочалки, — начал он. — Убирайтесь с вашими грязными ртами на север, где вам и место, и забирайте своих фаготов. Мне неприятно на них смотреть, когда я ем.

Все случилось очень быстро. Роб сидел как раз под дилером. Он не просто встал. Он взлетел, как ракета. И, делая это, он отбросил влево стул, на котором сидел. Его колени выпрямились. Он приподнялся на цыпочках. Его вид был ужасен. Парень был низким и крепким, на шесть дюймов ниже, чем Роб. Верхом головы Роб ударил его в ту точку челюсти, которую он выпятил, нанося оскорбления. И это не было ошибкой. Шея у Роба была твердой, его плечи образовали клин с головой в прямой поддержке. Он преобразился в человека-тарана, 170 фунтов мускулов и костей. Шок покрыл рябью подбородок незнакомца и превратил его мозги в дрожащее желе. Он рухнул на девушку, все еще торчавшую на коленях у парня, который ее игнорировал. Он проехался по столу и раздавил там все своим весом. Все с грохотом упало на пол, и мелкие осколки стекла, устрицы, столовые приборы и кровь смешались с трепещущей атмосферой в «Меццанотте». Левая нога парня подергалась секунд пять, потом затихла. Все закончилось, как говорится, прежде чем началось.

Роб сел. Лайза, Мона и Абдул, широко открыв рты, глядели на него.

— Это был единственный выход, — сказал он. — По-моему.

За их спиной весь ресторан взорвался в какофонии звуков. Все оказались свидетелями ссоры в духе Хемингуэя. Это было превосходно.

Супержеребец суперзвезды проучил грубияна.

Женская честь была защищена. Мужское достоинство подтверждено. Давид сразил Голиафа в реальной жизни для их развлечения и без дополнительной платы.

— Роб, это было невероятно, — выдохнула Лайза. Искренний свет любви струился из ее глаз. — Как твоя голова, о'кей? О, Роб?

— Чертовски примечательное шоу! — сказал Абдул, который жил в Оксфорде. Он вытер полоску пота с верхней губы шелковым носовым платком.

— Пошли отсюда, — сказала Мона.

Все согласились с ней, особенно Абдул. Он бросил пятнадцать стодолларовых купюр на стол, чтобы ни у кого не возникло повода останавливать их по дороге к дверям. Лайза шла первой. Она отступала так же по-королевски, как и наступала. Метрдотель делал двусмысленные жесты руками, когда она проплывала мимо, желая, чтобы она ушла, но не желая, чтобы она больше не приходила. Три женщины и мужчина сказали Робу эквиваленты «браво», когда он поравнялся с ними. Какой-то пьяница в углу исступленно аплодировал. Затем все в ресторане решили, что требуется выпить еще. И этот инцидент уже затвердевал в мягком цементе фольклора Саут-Бич.

28

«Семпер» по латыни означает «всегда». Такое оптимистическое название носил ночной клуб. Вход в клуб охранялся красной веревкой и тремя мужчинами, которые в сущности казались слишком крупными для такой работы, где требовалось не допускать нежелательных лиц. «Нежелательные» не обязательно означали наркоманов с побитыми физиономиями и грязных бродяг, дергающихся от паранойи и размахивающих ножами. Они включали людей, одетых в полиэстр, туристов, пожилых и некрасивых людей, нервных и прочих, кто не понравился по какой-либо причине горе мускулов, стоящей с правой стороны красной веревки. Этим неудачникам говорилось, с терпеливой вежливостью, что «Семперс» маленький частный клуб, куда допускаются только его члены. Это было верно. Не указывалось только то, что правило это не распространялось на «правильных» людей. Еще более трудно определить тип персон, который был семпер желанным в «Семперсе». Достаточно только сказать, что Лайза Родригес являлась воплощением такой персоны. Когда Луи и Жан Канале начинали здесь дело, то не исключено, что у них в мозгу светил немеркнущий образ Лайзы. Теперь, когда она приближалась, эти невероятные утюги спешно убирали веревочный барьер, их ледяная мощь таяла в клейком и подобострастном желании услужить.

— Добрый вечер, мисс Родригес, — пробормотали они громко, опустив головы и раскинув руки, чтобы отделить звезду от любопытных уличных зевак, что толпились на тротуаре.

— А вы члены? — сказал грубый юнец из колледжа, стоявший с несколькими девочками. Ему уже отказали в праве войти, и он был достаточно умен, чтобы сообразить, что это было отражением его желательности, как человеческого существа.

Роб огляделся вокруг, пожал плечами и улыбнулся парню, на месте которого вполне мог находиться. Никто больше и глазом не моргнул в ответ. Они направились вниз по спиральной лестнице, напоминавшей штопор для бутылочных пробок. Возле столика метрдотеля прозвучали шумные приветствия, и затем их проводили мимо столиков к необыкновенно комфортабельной софе и таким же креслам, расположенным перед девушкой, которая вела кабаре.

Абдул заказал бутылку «ХО», еще шампанского и кофе, на который у них не хватило времени в «Меццанотте».

— Может, тебе приложить лед к голове? — прошептал он заботливо Робу.

Роб отмахнулся. И в самом деле, точки на челюсти оказались на удивление мягкими, а голова на удивление твердой. Он чувствовал себя хорошо, и в полной мере наслаждался духом этого вечера.

— Можно мне заказать кока-колу или что-то в этом роде? — спросил он, и Абдул добавил это в свой список.

— Это место напоминает блошиный рынок, — заявила Мона. Она заблуждалась. «Семперс» выглядел как чудовищно огромный, трусливый «Аннабел». Все было устроено так, что напоминало чью-то гостиную, вопрос только, чью. Ответ же звучал примерно так — гибрид между Гертрудой Стайн и приторным педиком. Все казалось ошеломляюще оригинальным. Картины, похожие на почтовые марки, в рамах с облупившейся позолотой испещряли стены. Настольные лампы с бахромой опасно балансировали на маленьких боковых столиках из красного дерева. Софа проглатывала вас, вытертые персидские ковры нежили ваши ступни словно мякоть моллюска. Повсюду стояли стеклянные пепельницы и серебряные подносы, канделябры, обои были пушистыми, с гаммой цвета от коричнево-оранжевого до желтого, словно примула, и все это приглушалось теплым полумраком, пылало восхитительным декадансом, который проскальзывал в ваше сознание, как старое шампанское.

— Берлин, — сказал твердо Абдул, не обращаясь ни к кому в отдельности. Он разглядывал певичку. Она могла бы поднять Гитлера из могилы. Голубоглазая, светловолосая арийка, она изобразила такой изгиб тела, исполняя зажигательную песенку, что ей позавидовала бы сама Дитрих. Ее платье было светящимся, серым и облегало ее тело, словно презерватив. Она извивалась, словно червяк на крючке, и испускала флюиды андрогинной чувственности, которые должны были апеллировать ко всем оттенкам сексуальных склонностей. И это было весьма кстати. В «Семперсе» были представлены почти все эти оттенки.

— Ты сводишь меня с ума, — пела она, нацеливая неправдоподобный сентимент на пианиста с хвостом, который улыбался ей сквозь клубы дыма от сигареты в духе Бельмондо. На «Стейнвее», чьи клавиши пианист щекотал, стоял бокал с шампанским.

— Тут вокруг полно киношников, — сказала Лайза.

Луи Канале, владелец, возник перед столиком. Взаправду.

— Все в порядке? Ол райт? Я весьма сожалею, сегодня у нас немного переполнен зал.

— Ваши люди обслуживают нас превосходно, — сказал Абдул, наливая щедрую порцию бренди в тонкий сетчатый шар.

Лайза сладко улыбнулась и ничего не ответила. Слова казались излишними.

Дух Саут-Бич уплывал прочь, однако его глаза устремлялись на них при слабом свете ламп. В зале слов не требовалось. Там сидела Лайза Родригес. В другом углу, кажется, находилась Линда Эвангелиста. А до этого заходил Жан-Поль Голтье, по крайней мере, кто-то утверждал это.

Свое обаяние певичка изливала на зал. Она оживленно артикулировала, заворачивая клубничные губки вокруг фраз; и держала микрофон так, как будто собиралась заниматься с ним любовью. Она выхватила в толпе чьи-то глаза и впилась в их владельца, пока тот не поник безвольно. Тогда она засмеялась замечательному дискомфорту, что натворила, и набросилась на следующую жертву. Порой она направлялась прямо в зал, покачивая бедрами, и ее пальцы хватали воротнички рубашек, проводили по волосам избранных ею самцов, ласкали плечи осторожно выбранных женщин.

— Я не балдею от шампанского, — на выходе произнесла певица. Она подняла бокал с пианино и поднесла к губам, слегка выпятив вперед нижнюю в знак отвращения, красиво морщась для вящей убедительности. Абдул сдвинулся на край софы. Мона откинулась назад с улыбкой на губах. Лайза взглянула на Роба. Роб тоже уставился на певицу. Официант налил вина — розовое «Лоран перье», от которого все, кроме певицы, балдели в полной мере.

Блондинка с голосом, телом и личностью, связывавшей их воедино, выбрала себе группу. Она работала в манере экспрессионистов. Влиятельные, приличные люди были ее излюбленной мишенью. Опасность зажигала ее. Напряженность была той целью, к которой она стремилась.

— Простой алкоголь меня вовсе не зажигает…

Она двинулась к ним, в их пространство. Она стояла возле столика перед их софой, ее ноги возле их ног. Острая лодыжка коснулась ноги Моны. Никто не пошевелился. Певица пела, глядя в глаза Моны. Мона не отступила… Глаза Абдула ярко горели в ночном лесу. Лайза глядела настороженно. Она всегда была на шаг впереди. На два шага. Роб улыбался. Певица глядела на Лайзу, оценивая ее. Она заметила ее беспокойство и захохотала в песне, потому что ей было наплевать. Зал принадлежал ей. Она чувствовала, как коллективное сердце бьется на ее ладони. Никто не смел прикасаться к ней, потому что она держала микрофон. Это и хлыст, и дубинка, и оружие, которое давало ей тотальный контроль, и это ей нравилось.

Ее глаза переместились на Роба.

— Я балдею от тебя, — пела она. Тебя было подчеркнуто, и все ее тело устремилось к новой мишени, когда она пропела эти слова. Ее рука выстрелила вперед, и палец показал. Ее кроваво-красный ноготь уставился словно ствол ружья прямо между широко открытых глаз Роба Санда.

— О-го, — пробормотала Мона.

Абдул взглянул на Лайзу. Та сидела, словно проглотив аршин, улыбка сфинкса таинственно лежала на ее лице.

Следующую часть сонга пианист исполнял один. Его пальцы переливались вверх и вниз по клавишам, закапывая мелодию в хитрый камуфляж его собственных импровизаций. Он улыбался в потолок. Он улыбался сам себе. Его умные ноты пронизывали воздух в дымном зале. Певица была не в тайм ауте. Она просто зашлась в экстазе. Она упала на колени и виляла задом. Рядом с ее вибрациями сестра Кейт показалась бы дилетанткой. Она отбросила назад голову и хохотала, и хохотала, а потом прошла между вытянутых вперед ног Роба Санда, словно получила приглашение. Он не стал отодвигаться от нее. Он просто сидел неподвижно, ошеломленная и довольная улыбка осветила все его лицо. Пианист уже зашелся в каком-то кульминационном взлете. Певица тоже. Она повернулась и продемонстрировала Робу свое платье с открытой спиной. В вырезе виднелось начало ложбинки между ягодицами. Она виляла задом из стороны в сторону, чтобы Роб смог разглядеть, что она не носит трусиков. Прожектор настиг ее, и она продемонстрировала это остальному залу тоже. Потом она уселась к нему на колени.

Она повернулась и приблизила свои губы к его лицу, обернувшись через плечо, пока микрофон не стал касаться одновременно его и ее губ.

— Я не балдею от кокаина, — выдохнула она.

Лайза Родригес не произнесла ни звука. Она по-прежнему улыбалась, но уже не сидела неподвижно. Она протянула руку к открытой бутылке шампанского и вытащила ее из ведерка со льдом. Официант метнулся вперед, чтобы помочь ей наполнить бокал, но он неправильно истолковал ее движение. Лайза держала бутылку одной рукой, возле донышка. Затем, неторопливо, словно преподнося сюрприз, она осторожно перевернула ее и воткнула, словно кинжал, в восхитительный вырез певички. Луч прожектора заморозил действие. Два жемчужных холмика плоти были разделены морозным зеленым кольцом бутылочного дна. Очертания бутылки вздутием обозначились под облегающим платьем. Горлышко разделило пополам ее торс. Отверстие оказалось на уровне пупка. И там вино начало бить, словно гейзер из подземного источника. Оно счастливо булькало среди тонкого, блестящего материала и собиралось лужей на лоне певицы. Оттуда, постоянно пополняясь, оно утекало между ее ног на ту часть Роба Санда, где обосновался ее зад. Пианист все еще бренчал, однако сонг умер в глотке певицы.

— О, мать вашу так! — завизжала она.

— Надо же, — сказал Абдул, которого вырастила нянька из Англии.

— Отлично исполнено, Лайза! — с восторгом сказала Мона.

— Убирай свою жопу с колен моего парня, — зашипела Лайза Родригес.

— О, проклятье! — сказал Роб Санд.

И снова никакого принуждения вроде бы не было, однако им показалось, что вежливей было бы удалиться. На улице дул теплый бриз. Роб тер свои намокшие брюки.

— Проклятье, Лайза, я не просил ее садиться на меня.

Он злился.

— Я тоже, Роб, — сказала Лайза. Для нее это уже было делом прошлым. Вот в чем состояло преимущество спонтанной молниеносности. Ты находила выход из ситуации. Ты одерживала верх. Певичка была разгромлена. Лайза победила. Это привело ее в прекрасное расположение духа.

— Та детка уж точно обалдела не от шампанского, — хихикала Мона.

— А я бы выпил еще того бренди, — сказал Абдул. Где бы они теперь ни остановились в дальнейшем, он постарается выпивать все быстро.

— Я промок, — сообщил Роб.

— Ты высохнешь, лапушка, — сказала Лайза. Она взяла его руку, крепко обхватив ее своими обеими руками и прильнув к нему. — Я виновата, лапушка. Я стала ревновать. Я ревнивая.

— Однако… по-моему, с тобой идти куда-то — все равно что на войну, — заявил Роб, стараясь как-то нанизать на одну нитку весь этот необычный вечер.

— Но зато ты всегда будешь на стороне, которая побеждает, — заверила Лайза, сжимая его руку. Он слабо улыбнулся, затем улыбка расползлась по лицу.

— Господи! Я не знаю, Лайза. Ты безумная.

— Без ума от тебя.

— Вы счастливый парень, мистер Санд, — завистливо сказал Абдул.

— И ты тоже, мой козлик, — сказала Мона, пиная его в голень.

— Ха! Ха! Мона, — процедил Абдул сквозь зубы.

— Ну, куда пойдем? — спросила Мона.

— Могу я предложить что-нибудь не столь шикарное? — осведомился Абдул. — Что-нибудь более неформальное и чтобы соответствовало настроению вечера.

— «Островной Клуб», — сказала Лайза.

— Звучит так, словно там сплошные братья и сестры, — заметила Мона.

— Да, и там всем будет наплевать, что Роб наделал в штаны, — засмеялась Лайза.

— Я не наделал в них. Это ты наделала. — Но я хочу наделать дел вместе с ними.

Он отскочил от нее, когда она напала на него, смеясь ей через плечо и сделав вперед несколько шагов.

— Мы любим тебя, Лайза Родригес, — закричал какой-то парень с другой стороны улицы. Она махнула ему в ответ. Очень скоро ее именем назовут какую-нибудь улицу. Это ей нравилось. Вечер нравился ей тоже. Маленький Абдул со своим бумажником появился кстати. У Моны, по крайней мере, энергия била через край. И Роб был большой-пребольшой целью в ее планах.

— Пошли, — сказала она.

У входа в «Островной Клуб» красной веревки не было. Просто зияла черная дыра. Из нее выбивались шумы и запахи, которые с таким же успехом могли вырываться из адских котлов.

Абдул с подозрением поглядел на все это.

— А вы уверены, что это место нам подходит? — осведомился он. Отсутствие ответа было подтверждением.

— Это мой город, — сказала Лайза. Они вошли в темноту. В клубах дыма на платформе играли музыканты. Люди прильнули к длинным перилам, точно опасались, что упадут в какую-нибудь безымянную яму. Вдоль стены там и сям стояли несколько столиков, где посетители ели пищу, которая вполне могла быть «душой грешника». Танцевальная площадка под оркестром переполнена. Воздух был густым от вони марихуаны, пота и рома. В задней части зала виднелся свободный столик. Они двинулись туда. Абдул прикрывал уши от оглушительной музыки. Они сели. Сутулая официантка подковыляла к ним. Тут шампанского не подавали. Абдул был вне себя. Лайза заказала бутылку «Маунт Гей», кувшин апельсинового сока и четыре фужера.

— Вот где мы и посидим, — заявила она.

— Эй, арабский шейх, пошли танцевать, — сказала Мона. Она встала и закрутила своими приманками перед носом Абдула. Пробудившееся либидо вывело его из мрачного настроения. Лайза и Роб остались вдвоем.

— Нравится? — спросила она.

Он с улыбкой повернулся к ней.

— Да, забавно. — Он помолчал. — Ты забавная, Лайза, — добавил он.

— Да, это верно, не так ли? — засмеялась она.

— Я только никогда не умел развлекаться, — признался Роб.

— Быть серьезным тоже о'кей. Это хорошо. Мне это нравится. Ведь кто-то должен выделяться.

— Не я. Я все время думаю, всегда беспокоюсь. Всегда увлекаюсь грандиозными картинами… ты знаешь… будущее, что означают те или иные вещи, какой в них смысл. Ты же можешь не обращать на это внимания. Ты позволяешь своим чувствам одерживать верх.

— Я уже знаю об этом. — Она протянула руку и взяла его ладонь в свою, упиваясь его красотой, его торжественностью, его восхитительным страхом. Она придала своему голосу теплоту и сексуальность, когда попросила вспомнить ее тело и те вещи, которые он с нею проделывал.

Он сглотнул.

— Но ведь мы такие противоположные, Лайза.

— Ты знаешь, что делают противоположности. Они входят друг в друга.

Она зажала под столом обе его ноги своими, чтобы подчеркнуть свое утверждение. Его новый глоток опять получился судорожным. Она смотрела на него, ее лицо посерьезнело от чувственности. Музыка плыла над ними. Лайза отпустила его руку и налила вина, каждое ее движение было исполнено многозначительности. Выпей, словно говорила она. Пойдем. Будь моим. Не борись с этим. Почувствуй это. Будь этим. Стань этим. Включайся в праздник и присоединяйся к веселым людям, что хлопают в такт музыки.

— Здесь, — сказала она. Он наклонился к ней, его глаза расширились от внезапно нахлынувшей страсти. Он потянулся через стол к ней, а она к нему. Ее губы уже раскрывались, его все еще были сжаты. Они приближались друг к другу.

— Роб? — произнес голос. — Лайза?

Мягкий, радостный голос, теплый и хорошо знакомый. Его хозяйка стояла возле стола, гибкая и тонкая, окутанная ореолом света от какой-то случайной, голой лампочки.

— Криста! — воскликнул Роб Санд.

Лайза подняла на нее взгляд.

— Ну, привет! — произнесла она мрачно. Она не любила сюрпризов. Так значит Криста вернулась из Ки-Уэста, и ее первой остановкой стал «Островной Клуб». Ничего себе! Раздражение бурлило в Лайзе. Такой замечательный был момент и так замечательно его разрушить! И кто? Почти соперница. Лайзе пришла в голову мысль о сговоре. Хотя нет. Не может быть. «Островной Клуб» предложила она сама. Да и Саут-Бич невелик, а она с компанией держали себя не сказать чтобы тихо. Поэтому проследить их маршрут не составило бы ни малейшего труда.

— Так вот ты где бываешь обычно, Криста? — проговорила она.

— Да нет. Я была здесь всего лишь пару раз. Стиву захотелось поглядеть на мягкий низ живота у Майами, когда мы подъезжали к городу. По-моему, здесь самое подходящее место.

Она засмеялась и взглянула на Роба, а потом отвела взгляд, когда в его глазах вспыхнул неожиданный огонь.

— А где Стив?

— Я здесь, дорогуша. С пойлом и соответствующими намерениями. Мы сейчас в полном составе или имеется еще где-то подкрепление? — Он поглядел на стоявшие на столике четыре фужера. — Эй, привет, Робароо. Что за замечательный стол у нас собирается.

— Привет, Стив, — ответил Роб, все еще глядя на Кристу.

— Ты помнишь Мону из «Эль»? — спросила Лайза. — Черную девицу с сиськами, которая обычно спала с Джонни. Так вот с нами она и какой-то сын пустынь с яхтой в Лодердейле.

— Господи, почему эта зазноба Джонни сидит с вами? — удивилась Криста, делая вид, что встревожена.

— Экс-девушка. Она от него отвалила. Ушла из агентства. Все интересовалась, не возьмешь ли ты ее к себе.

Криста присела. Она была заинтересована. Весьма. Мона работала. Она не поднималась до уровня «Вога», но никогда не страдала от недостатка в заказах.

— А где она?

— Вампирит нефтяную скважину. — Лайза ткнула пальцем в сторону танцевальной площадки. Мона раскачивалась над Абдулом, словно наводя на него колдовские чары. Вдвое ниже ее, он, казалось, старался глядеть выше ее юбки.

— Я работал с ней однажды, — фыркнул Стив. — Хлопотно и тяжело. Кажется, я ее припоминаю. Большая поклонница боливийского порошка. Имела обыкновение веселить себя во время съемок, пока я не сказал ей, что у нее начнется горячка.

— Она делала ту рекламу для «Эсте Лоде», со всеми кошками. Помнишь? И Хельмут использовал ее в том большом развороте для «Штерна». Она была хлебом с маслом для агентства. Я смогу с ней работать, — заявила Криста.

— Она завязала драку с каким-то дилером в «Меццанотте», — заметила Лайза, склоняясь к диагнозу Стива о «хлопотности». — Бедняге Робу пришлось замочить парню хорошую оплеуху, так что тот отключился.

— Что? — переспросила Криста. — Роб?! Да не может быть!

— Драка? — спросил Стив, необыкновенно заинтересованный.

— Да, — гордо сказала Лайза. — Он ударил его головой, и парень летел через столы и потом не поднялся.

— Это был весьма неприятный момент. Парень прямо-таки лопался от злости. Мне повезло, что я чуть-чуть опередил его, — скромно сказал Роб.

— Ты хочешь сказать, что отправил его в нокаут? Роб, это так на тебя не похоже. Я просто не могу поверить.

Криста смотрела на него так, будто видела впервые.

— Слава Богу, он сделал это, — сказала Лайза. — Мы все попали действительно в большую неприятность. Парень был здоровый и, подлец, назвал наших мужчин фаготами, а Мону потаскухой или что-то вроде этого.

— Похоже, что он наполовину был прав, — заметил Стив Питтс.

— Как ты себя чувствуешь? Ты не ранен? — сказала Криста.

— Нет, я в норме. Впрочем, спасибо за заботу.

Роб улыбнулся ей. Она протянула руку и погладила его по голове.

— У него все в порядке, — резко сказала Лайза.

— Вот идет и черная метелица, — сообщил Стив. — Топает, как целый взвод солдат.

Мона двигалась через зал, потный Абдул следовал в ее фарватере.

— Привет, Мона, — сказала Криста.

— Криста! Детка! Какой сюрприз… ты вернулась из Ки-Уэста?

— Нет, она выслала свое привидение в качестве авангарда, — проворчал Стив.

— Привет, Стив… не встречала тебя со времен Арубы… ты милый, добрый человек!

Мона снова повернулась к Кристе.

— Милая моя, познакомься с Маленьким Абдулом, у него есть яхта…

— В Лодердейле, со спальнями, — закончила фразу Лайза с театральным зевком.

Абдул был глубоко польщен. Криста сказала, что она тоже.

— Ты ушла от Джонни? — просто спросила Криста у Моны. Более удобного времени не предвиделось.

— Точно, ушла. Он ненормальный. Лайза и ты вывели его из равновесия. Все равно, что жить рядом с психом.

— Ты уже искала себе агентство?

— Я вот думаю, может, ты заинтересуешься.

— Конечно, мне интересно.

— Правда? Вот здорово! У меня есть несколько парией, которые много со мной работают. У Джонни я вся была в заказах.

— Я это знаю. Ты великолепная модель, Мона. И будет просто замечательно, если ты придешь к нам. Я дам тебе столько же, сколько ты зарабатывала в «Эль».

Мона издала вопль восторга. Она помассировала плечи Робу. Она обняла Кристу. Она постаралась обнять Лайзу. Она игнорировала лишь Стива Питтса.

— Давайте, детки, я чувствую, что готова летать по воздуху. — Она потянулась к рому. — Я завтра же приду к тебе в контору, моя сладкая.

— Я просто удивляюсь мирному настрою Россетти, — заметил Стив.

— Не надо! — сказала Криста, подняв руку с насмешливым ужасом. — Может быть, мне следует позвонить ему, сказать, что сожалею о том, как все вышло, что тут нет никаких личных мотивов, только бизнес.

— Бизнес — это всегда личный мотив, дорогуша. Иногда я думаю, что только он и существует.

— Ну, у меня прямо мурашки побежали, — сказала Криста, которая не привыкла размахивать ветвью оливы.

— Точно, беби, — сказала Мона. Она пила ром, словно воду, утоляя свою жажду. Сегодня она празднует, но завтра будет той, кто позвонит Джонни. О, да, она это сделает. Завтра во время ланча, если ее головная боль пройдет. «Я проникла к ним, радость моя, — сообщит она. — Теперь как ты хочешь, чтобы я их прикончила?» Она огляделась по сторонам. Все они были ужасно довольны собой. Они были богатыми, и белыми, и та-аакиими высокомерными, но у нее тоже имелась голова на плечах. И когда они проснутся и поймут это, будет слишком поздно.

— Как там было в Ки-Уэсте? Нашли подходящие места?

— Криста отыскала отличное место, — сказал Стив. — Помните писателя на вечере у Мери? Ну, моя дорогая, там произошло возобновление дружеских отношений… и не надо забывать, что англичане научились у меня сдержанности в оценках!

— Ох, заткнись, Стив.

Смущение залило все лицо Кристы. Она стала красной как свекла.

— Ты засмущалась, — сказала Лайза в своей манере, безошибочно направленной на усугубление смущения.

— Я вовсе не смутилась, — возразила Криста, переходя в ярко-красный цвет.

— Тот самый парень, что нырял в одиночку? — спросил Роб. Он, казалось, не верил словам Стива.

— Нам действительно пора назвать его, — сказал Стив. — Питер Стайн. Пулитцеровский кадр. В будущем Нобелевский лауреат.

— Он объяснил мне ту ситуацию, — сказала Криста Робу, прекрасно сознавая, что слова ее звучат неубедительно. Ее лицо горело. Однако смущение, как ни странно, казалось приятным. Щекотание по всему телу напомнило ей его прикосновения. Его имя повисло в несвежем воздухе «Островного Клуба», кувыркаясь в ритме музыки. Питер Стайн открыл ее замок. Она широко распахнулась ему, как была широко распахнута на полу его писательского кабинета, когда его шедевр лежал под ее ягодицами, а его сложная персона подбиралась к ее сердцу.

Она весело проговорила, чтобы скрыть свое громкое сердцебиение.

— А кстати, Питер Стайн, известный литератор, не такой уж и растяпа, когда дело касается места съемки. Он предложил нам снимать на Драй-Тортугас и оказался прав. Мы проверили это место на чоппере, как там, Стив — оптическом модуляторе?.. Сплошное волшебство. Тотальное одиночество. На полпути между Ки-Уэс