КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Королева Виктория (fb2)


Настройки текста:



Ф. Александр, Б. де л’Онуа Королева Виктория

Предисловие

Имя героини этой книги хорошо известно нашему читателю. Королева Виктория принадлежит к числу самых известных монархов XIX столетия. С ней связана целая эпоха в истории Великобритании. В годы правления Виктории, растянувшиеся почти на две трети столетия, Британия превратилась в мощную индустриальную и самую крупную колониальную державу. Что касается этого периода жизни британцев, то представление о нем можно почерпнуть из произведений знаменитых английских писателей и драматургов того времени — Ч. Диккенса, У. Теккерея, О. Уайльда, Б. Шоу, А. Конан Дойла и многих других. Достаточно хорошо известны министры Виктории — Р. Пиль, лорд Пальмерстон, У. Гладстон, Б. Дизраэли.

Но что читатель знает о самой королеве? Какой была Виктория в реальной жизни женой, матерью, правительницей? Какова ее роль в политической жизни страны, превращении Британии в парламентскую монархию, передовое государство? Со времени ее смерти в 1901 году историки не перестают спорить и высказывать порой диаметрально противоположные мнения о Виктории. Если одни видели в ней мудрую правительницу, с которой связано упрочение демократических институтов, то другие — вздорную женщину, интересовавшуюся лишь делами многочисленного семейства. Третьи утверждают, что пресса создала идеализированный образ любящей жены, матери, бабушки, королевы, заботившейся о благе подданных. Разнообразные интерпретации только усиливают интерес во всем мире к Виктории и времени ее правления. Лишь в последние годы у нас в стране появились статьи и книги, посвященные ей. Научная литература оседает в библиотеках, и не все имеют возможность ознакомиться с новинками.

Книга французских авторов Ф. Александра и Б. де л’Онуа удовлетворит любопытство тех, кто хочет больше узнать о Виктории — женщине. Авторы подробно, неторопливо, год за годом ведут свое повествование. Брак родителей герцога Кентского и принцессы Луизы Виктории Саксен-Кобургской, рождение Виктории 24 мая 1819 года, ее детство. Она взошла на престол в 1837 году и с наслаждением окунулась в круговорот праздников, балов, приемов. Страстная, восторженная любовь к мужу Альберту Саксен-Кобургскому, счастливое замужество и рождение девятерых детей. Потеря обожаемого супруга в 1861 году вызвала настолько продолжительную депрессию, что в стране заговорили о возможности упразднения монархии и учреждения республики. С большим трудом королева пришла в себя и занялась устройством браков детей, а впоследствии и внуков. Она много путешествовала по стране, выезжала отдохнуть на континент, где вела неофициальные беседы с королями, принцами, президентами, министрами. В 1876 году она была провозглашена императрицей Индии. В 1887 и 1897 годах состоялось грандиозное празднование юбилеев ее правления. В 1901 году королева тихо скончалась в кругу семьи. Авторы не избегают сложных моментов в жизни Виктории: истерические приступы гнева, размолвки с Альбертом, депрессии, появление Джона Брауна, отношение к нему Виктории и ее детей и т. д. Содержится в книге также немало новых сведений об отношении Виктории к российским императорам, истоках вражды и Крымской войне, браке ее внучки Алисы и будущего Николая II. Обо всем рассказано просто и увлекательно. Читатель получает возможность окунуться в жизнь британского двора, узнать о семейных тайнах и событиях английской и европейской истории, личных встречах и взаимоотношениях правителей. На протяжении жизни Виктория вела дневник и переписку с родственниками. Многочисленные отрывки из ее эпистолярного наследия помогут лучше понять душевное состояние этой женщины. Используемые авторами высказывания, замечания Виктории позволяют взглянуть ее глазами на происходившие события и людей, окружавших ее. Такой прием раскрывает характер и внутренний мир Виктории, однако порой может ввести читателя в заблуждение относительно реалий того времени. И вот на них необходимо остановиться более подробно.


В 1837 году началось правление юной восемнадцатилетней Виктории. Это было тревожное, сложное время для королевства. Парламентская реформа 1832 года не решила наиболее важных проблем общества (нищенское положение большинства населения, которое связывало с политическими преобразованиями надежды на лучшую жизнь, всевластие аристократии, высокие налоги и многочисленные таможенные препоны). В 1836 году зарождается чартистское движение, которое выдвинуло требование демократизации политической системы. Собрания и лозунги чартистов пугали обывателя и правящие классы. Практически одновременно активизируют деятельность сторонники отмены существовавших ограничений торговли, что также способствовало усилению напряженности в обществе. Насколько Виктория понимала суть происходящих событий, что в этой ситуации зависело от нее? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к более ранним временам и разобраться в положении монарха в Британии.

Произошедшая в 1688 году «Славная революция» завершилась утверждением в 1689 году закона, названного Биллем о правах. Он учредил конституционную монархию в Англии и определил права парламента и монарха. Этой задаче были подчинены и другие акты конца XVII века. Их суть состояла в следующем. Король лишался права принимать законы, приостанавливать или отменять их действие, назначать и собирать налоги, иметь постоянное войско без согласия парламента. В ведении монарха оставалось заключение договоров с иностранными державами, право помилования, жалование почетных званий, управление зависимыми колониями, созыв и роспуск парламента, назначение главы кабинета. Помимо этого парламент определял размер средств, выделяемых монарху, и установил отчетность в тратах. С начала XVIII века британские короли отказались от права налагать вето на законы, утвержденные парламентом. На протяжении столетия в результате эволюции политической системы произошло дальнейшее ограничение традиционных прав монарха. Основатель английской Ганноверской династии, прадед Виктории Георг I не знал английского языка. В силу этого он перестал посещать заседания кабинета министров. С этого времени короли уже не участвовали в обсуждениях, а получали меморандум, в котором излагались рассмотренный вопрос, позиции членов правительства и их решение. При назначении главы кабинета монархи все в большей мере были вынуждены считаться с большинством победившей на выборах партии и авторитетом их лидеров. В противном случае раздоры министров могли парализовать работу правительства. Формирование коалиционных правительств было связано со сложными внутренними или внешними проблемами, разрешение которых приводило к учреждению однопартийного органа. Попытка дяди Виктории Вильгельма IV, который захотел пойти наперекор сложившейся традиции, в 1834 году, назначив премьер-министром Р. Пиля, закончилась неудачей и быстрой отставкой последнего. Консерваторы не имели большинства в палате общин, а согласованные действия объединенных либералов и ирландских депутатов провалили все законопроекты Пиля. Существенно сузились возможности монарха влиять на внешнеполитический курс государства после того, как вопреки воле Георга IV правительство, исходя из торговых интересов страны, в середине двадцатых годов признало латиноамериканские независимые государства де-факто, а затем и де-юре.

Таким образом, на протяжении XVIII и первой трети XIX столетия компетенция короны в Британии значительно сократилась. Более того, в период борьбы за проведение первой парламентской реформы, которая незначительно расширила электорат, но стала отправной точкой изменения принципов представительства в палате общин, претерпел изменения статус монарха в глазах общества. К нему обращались как сторонники, так и противники перемен. За два-три года Вильгельм IV в общественном мнении превратился в некоего арбитра, стоявшего над схваткой, своего рода отца нации. И его позиция в этом вопросе оказалась той последней каплей, которая вынудила аристократическую палату лордов уступить требованиям народа. Следствием изменений стало постепенное усиление роли нижней, представительной палаты. А в ней — большинства партии, победившей на выборах, что, в свою очередь, вело к усилению политической борьбы за власть, формированию идеологии либерализма и консерватизма и массовых политических партий. Обозначившиеся тенденции со всей очевидностью проявились в годы долгого правления Виктории. Этому в немалой степени способствовали рождение детей и депрессии, когда она отказывалась встречаться с министрами, открывать заседания парламента, вникать в повседневные проблемы управления страной. Она превращалась скорее в некий символ монархии, символ имперского единства, что и продемонстрировало празднование ее юбилеев, нежели была реальным политиком и государственным деятелем. Порой Виктория пыталась интриговать против нелюбимых ею лидеров, негодовала, что вынуждена ставить во главе правительства неугодных ей Пиля, Пальмерстона, Гладстона, но ничего не могла поделать. Изменить сложившуюся практику она была не в силах. По мере проведения дальнейших реформ системы представительства и расширения электората политические лидеры и партии все в большей мере учитывали требования избирателей, были вынуждены считаться с общественным мнением. Действовал своего рода «партийный маятник» — поочередное пребывание у власти либералов и консерваторов, которые проводили все более независимую от настроений и желаний королевы политику. Безусловно, она отвечала интересам имущих слоев населения, но в то же время в значительной мере способствовала улучшению положения простых людей — фермеров, рабочих, ремесленников и лавочников, домашних слуг. Введение фабричной инспекции в 1833 году и ограничение эксплуатации труда на фабриках женщин и детей (социально ориентированное законодательство началось раньше, чем утверждают авторы, которые отнесли его к 1842 году), улучшение санитарного состояния городов и оказания врачебной помощи, отмена запретов на деятельность профсоюзов, расширение городского самоуправления, обязательное начальное образование и т. д. — все это способствовало качественному улучшению условий жизни трудящихся. Естественно, корни новаций лежали гораздо глубже и едва ли их причину можно отнести за счет заботы королевы о своих подданных. Их истоки заключались в распространении идеологии либерализма и успехах хозяйственного развития. Великобритания первая в XVIII веке вступила на путь преобразования экономики. Промышленная революция завершалась во второй половине XIX столетия, неузнаваемо изменив весь облик страны. В 1850–1860-х годах Британия занимала уникальное положение, являясь крупнейшей промышленной державой с самым многочисленным флотом, разбросанными по всем континентам владениями и мировым банкиром. Именно эти достижения и были зафиксированы Первой всемирной выставкой середины века, которая так потрясла современников и изменила отношение к человеку труда. Однако, сохраняя довольно высокие темпы экономического роста, страна с 1870-х годов теряет лидерство в мировом производстве и вступает в полосу затяжных кризисов и депрессий. Это не могло не сказаться на жизненном уровне и политике правящих классов. В обладании огромной империей они увидели мощную опору и возможный выход из трудностей.

Отдельная тема — Виктория и ее премьер-министры. Это были представители крупных аристократических кланов (лорды Мельбурн, Розбери, Солсбери, Рассел, Дерби) либо выходцы из состоятельных торгово-промышленных кругов (Р. Пиль, У. Гладстон). Одни более или менее считались с ее мнением, другие действовали независимо от него. Между тем многие из них принадлежали к числу выдающихся политиков XIX столетия, но отношение к ним королевы, так ярко показанное авторами книги, не всегда соответствовало их заслугам перед страной.

Первый премьер-министр Виктории лорд Мельбурн по своим взглядам был скорее консерватором, нежели либералом. Аристократ, представитель крупного клана вигов, служил своей молодой королеве и стал ее наставником в политической науке. В письмах и дневниках Виктории мы встретим немало свидетельств о ее дружеском, восторженном отношении к нему. Мельбурн отвечал ей взаимностью. Возможно, эта симпатия вкупе с нежеланием расставаться с постом и стали причиной его не вполне корректного поведения во время политического кризиса 1839 года, когда он пытался создать у нее негативное представление о Р. Пиле. Мельбурн лукавил, говоря о преемнике как о человеке, который не умеет вести себя с монархами в силу рождения и воспитания. В действительности Пиль, сын крупного текстильного фабриканта, получил блестящее по тем временам образование, в двадцатые годы был членом консервативного правительства и автором реформы полицейской службы (начало его политической карьеры авторы книги ошибочно отнесли к более позднему периоду). Достаточно сказать, что в последние годы жизни больной Георг IV, уединившись в своем дворце, общался с очень узким кругом лиц, в число которых входил Р. Пиль. Расставание с Мельбурном было тяжким испытанием для королевы. Главой кабинета в 1841 году стал Р. Пиль. Контраст оказался разительным. Консерватор Пиль служил скорее стране, нежели монархии. Он провел важные, давно назревшие реформы, что позволило Британии освободиться от пут протекционизма и способствовало мощному рывку экономики.

Лорд Пальмерстон дважды руководил кабинетом министров-либералов. Глава правительства, который был популярен в обществе и нелюбим королевой, интересовался международными делами, внешней политикой, стремился максимально укрепить положение Британии в Европе. Пальмерстон действовал самостоятельно, независимо от мнения и настроений Виктории, что не раз провоцировало приступы гнева и недовольства королевы.

Уильям Гладстон четыре раза возглавлял правительство. В книге он представлен несколько односторонне, тогда как его жизнь и деятельность были гораздо разнообразнее. В политику он пришел как тори и высказывал консервативные взгляды по основным вопросам внутренней и внешней политики. В двадцать три года победил на парламентских выборах в борьбе с серьезными соперниками и с этого времени на протяжении шестидесяти трех лет заседал в парламенте. Программа Гладстона включала сохранение союза англиканской церкви и государства. Обоснованию этого принципа была посвящена и его первая книга, опубликованная в 1838 году. Она явилась реакцией молодого человека на уменьшение влияния англиканской церкви, предоставление политических и гражданских прав католикам в 1829 году (так называемая эмансипация католиков) и требования нонконформистов ликвидировать государственный статус англиканской церкви. Работа Гладстона вызвала бурные споры в обществе. Однако сам автор в последующие годы кардинально пересмотрел собственные позиции.

Его взгляды претерпели серьезные изменения, что со временем привело Гладстона в лагерь либералов. Постепенное осмысление ситуации в государстве, задач политика в новых условиях стали результатом глубоких размышлений, гибкости ума, открытости к новым явлениям, способности отказаться от заблуждений. Гладстон осознает необходимость осуществления преобразований в социальной и политической областях, против которых выступали крайние тори. В 1850-х годах Гладстон окончательно порвал с консерваторами, а после смерти Пальмерстона стал лидером либералов в палате общин. Глубоко религиозный человек, с начала пятидесятых годов он медленно шел к принятию идеи религиозной терпимости. В 1865 году он заявил о неудовлетворительном положении англиканской церкви в Ирландии. Церковь опиралась на протестантское меньшинство населения, однако католическое большинство уплачивало обязательную десятину. Первым законом правительства Гладстона в 1869 году стала ликвидация государственного статуса протестантизма в Ирландии. Действия Гладстона вызвали бурное негодование его противников. Университет Оксфорда, который он представлял в 1847–1865 годах в парламенте, разорвал с ним связи. Однако глава правительства не сомневался в своей правоте и впоследствии говорил о необходимости подобных перемен в Шотландии и Уэльсе.

Первый кабинет Гладстона вошел в историю как реформаторское правительство. Оно провело те назревшие реформы, которые откладывал Пальмерстон: были пересмотрены принципы приема на гражданскую и военную службы и отменена система продажи должностей, введено тайное голосование на выборах в парламент, всеобщее начальное образование, легализованы профсоюзы. Его колониальная политика была направлена на расширение сферы влияния Великобритании и предоставление большей самостоятельности переселенческим колониям, которая состояла в развитии форм самоуправления, расширении экономических связей между метрополией и доминионами на основе принципов свободной торговли.

После отставки кабинета Гладстон сложил с себя обязанности лидера либеральной партии, полагая, что пик политической карьеры пройден. Усиление католицизма и нонконформизма в Британии, а также успехи науки вызвали в обществе в 1860–1880-х годах пристальное внимание к религиозным проблемам. Гладстон полагал, что наступало время борьбы за умы человечества в вопросах веры, и многочисленными публикациями принял участие в этом «сражении».

В 1880–1885 годах второе правительство Гладстона продолжило реформы и экспансионистскую политику своих предшественников — консерваторов, подавило движение в Ирландии. Одновременно премьер искал иные, несиловые пути решения проблем этой части королевства, увидел выход из кризисной ситуации в предоставлении Ирландии самоуправления и упорно добивался его осуществления.

Совершенно справедливо и удивительно точно Дизраэли подметил разницу между собой и Гладстоном в отношениях с королевой. Если Гладстон видел в ней олицетворение института монархии и соответственно вел себя с ней, то сам Дизраэли видел в ней женщину. Мягкое почтительное поведение в большей мере импонировало Виктории, что позволяло министру добиваться желанной цели. В том случае, когда его дипломатия терпела крах, он все равно поступал так, как считал нужным.

Суть разногласий между Дизраэли и Гладстоном состояла также и в различных взглядах на империю, темпы ее расширения, экономическое бремя, связанное с содержанием колоний, взаимоотношения метрополии и зависимых территорий. Основанные выходцами из Великобритании колонии и присоединенные или захваченные земли с многочисленным местным населением имели различный статус в империи. Это обстоятельство и определяло неодинаковую политику по отношению к ним. Будучи приверженцем идей либерализма, Гладстон проводил курс на расширение прав переселенческих колоний и сокращение расходов государства, связанных с управлением ими. Действовавший более жестко Дизраэли в расширении владений, усилении связей с ними видел мощную экономическую и политическую поддержку Британии.

Едва ли есть нужда и далее углубляться в перипетии британской политики, когда впереди увлекательное чтение о событиях не такой уж далекой от нас истории жизни королевы Виктории, Она скончалась в январе 1901 года на рубеже двух эпох, а новое столетие внесло серьёзные перемены во взаимоотношения России и Британии. Их сближение в XX столетии породило возрастающий интерес друг к другу. Предлагаемая книга позволит российскому читателю лучше понять события как той эпохи, так и последующей.

Доктор исторических наук М. П. Айзенштат

Глава 1

Солнце в Лондоне — вещь самая невероятная. В этот день — 22 июня 1897 года — толпа с тревогой всматривалась в серое небо. Пушки в Гайд-парке возвестили о том, что карета королевы выехала из ворот Букингемского дворца, и тут как по волшебству тучи рассеялись и выглянуло солнце, яркое летнее солнце, какого никогда не видели в британской столице. Облепившие балконы и даже крыши домов жители Лондона кричали, дивясь этому чуду: «Погода для королевы! Погода для королевы!»

Но эта небесная лазурь была не единственным подарком Виктории в славный день ее бриллиантового юбилея. Огромные толпы народа, расцвеченная флагами столица, Сити, прибывшие со всех уголков мира войска, ликующая империя с населением в триста пятьдесят миллионов человек, да, все это тоже было для Виктории. Никогда прежде Лондон не видел подобного великолепия и никогда больше не увидит. Она правила уже шестьдесят лет, и этот юбилей стал апофеозом ее могущества и славы. Даже Людовик XIV, перед которым она преклонялась, не знал ничего подобного. За несколько месяцев до торжественного дня начали чеканить медали и памятные монеты, во всех городах устанавливали статуи королевы, а также выпустили марки, которые коллекционировали мальчишки во всех концах империи. В лавках Стрэнда и Пиккадилли нарасхват шли тарелки, чашки, носовые платки и трости с изображением королевы, а еще чайники, чернильницы и ложки с короной. Витрины книжных магазинов пестрели обложками книг, прославляющих Викторию, а музыкальные шкатулки без конца играли «Боже, храни королеву». И никто не сомневался в том, что величие Британской империи — дело рук этой пухленькой бабушки с железным характером, одетой во все черное, как смиренная вдова.

На всех триумфальных арках и флагах, украшавших дома, были выведены одни и те же слова: «Твой трон — это наши сердца». В толпе кто-то воскликнул: «Она славно потрудилась, наша старушка!» Правда, своих подданных она тоже заставляла трудиться не покладая рук. Великобритания, эта кузница мира, стала первой индустриальной державой в истории человечества. Ее торговый оборот равнялся торговым оборотам Франции, Германии и Италии вместе взятых. Но главное — государыня сумела взрастить в сердце каждого из своих подданных ту британскую гордость, символом которой сама и являлась. Великобритания завоевала пятую часть всей территории Земли. Ее флот господствовал на всех океанах. Лондон стал финансовой столицей и красивейшим городом планеты.

Перед тем как покинуть дворец, королева нажала на электрическую кнопку, чтобы отправить по телеграфу праздничное послание, обращенное ко всей своей империи: «От всего сердца я благодарю мои возлюбленные народы. Да благословит их Господь!» Она сама вытребовала для себя титул императрицы и вместе с толпой с удовлетворением думала о том, что над ее империей никогда не заходит солнце.

Слезы текли по лицам. Особенно по лицам бедняков, которые молились на нее как на икону. Чтобы увидеть ее, они заполонили все газоны, облепили решетки, залезли на деревья и уличные фонари, украшенные букетами цветов.

Военная форма, на которой алый цвет соперничал с золотом, флаги, пурпур, парча, медь труб: из окна своей гостиницы удивленно смотрел на это непривычное буйство красок Клод Моне, множество раз с упоением рисовавший этот город в коконе тумана.

Чтобы ничего не упустить из предстоящего зрелища, многие горожане остались ночевать прямо на улице. И сейчас они восторженно приветствовали колониальные войска, олицетворявшие славу и могущество Британской империи: солдат из Канады, с Ямайки, Мальты, Цейлона, из Гвианы, Лагоса, Кейптауна, с Кипра, из Наталя и Австралии… Полицейских из Гонконга, сикхов из Индии и представителей народа хауса из Западной Африки… Как же много тут собралось мужчин в военной форме, и особо среди них выделялись триста пятьдесят всадников в экзотических одеждах, при виде которых толпа не могла удержаться от восторженных криков и рукоплесканий. Самыми бурными аплодисментами наградили бенгальских улан в алых с золотом доломанах и тюрбанах, украшенных драгоценными камнями.

Королевскому кортежу предстояло проехать десять километров. Перед каретой Виктории, запряженной восьмеркой лошадей светло-рыжей масти, тянулась вереница из двух десятков других карет, в которых разместились королевская семья и именитые зарубежные гости. В головном экипаже бок о бок сидели папский нунций, посланник китайского императора и три или четыре магараджи. За ними ехали другие иностранные послы и придворные дамы. Девять следующих ландо были отведены принцессам, рядом с которыми гарцевали на лошадях принцы крови, облаченные в парадные мундиры; далее следовал главнокомандующий королевской армией с орденом Святого Патрика на груди, и последней, в окружении форейторов в красных ливреях, двигалась карета королевы, изукрашенная, как драгоценная шкатулка.

Праздничный парад войск длился уже почти час, когда наконец на площади появилась она. «И всем сразу же стало ясно, — писал Марк Твен, — что Виктория одна стоит целой процессии. Все остальное было просто фиоритурой»[1]. Королевская карета въехала на Конститьюшн-хилл — улицу, что ведет к Гайд-парку, где когда-то на Викторию было совершено первое в ее жизни покушение. Восторженные крики оглушили ее. «Я думаю, что никто и никогда не слышал в свой адрес подобных оваций, какими встречали меня… Толпа была просто неописуемой, а ее восторг поистине поразительным и волнующим до глубины души». И королева, никогда не боявшаяся преувеличений, добавила: «Приветственные возгласы были оглушительными, а все лица казались озаренными искренней радостью».

В ответ она лишь слегка помахивала рукой. Толпа всегда пугала ее. Еще на первом своем балу, устроенном по случаю ее восемнадцатилетия, она удивлялась, что ее появление сопровождается восторженными криками. На следующий день после бала она записала в дневнике: «Нарой слишком бурно встречал появление моей маленькой глупой персоны».

Сегодняшний день в честь праздника был объявлен нерабочим и население Лондона удвоилось за счет приезжих. По приблизительным подсчетам, в город съехалось около двух миллионов гостей. Пятьдесят тысяч военных было мобилизовано на охрану порядка, и все эти мужчины, одетые в красные куртки и блестящие каски, стояли в оцеплении и с большим трудом сдерживали энтузиазм народа. По всему пути следования кортежа до собора Святого Павла были установлены трибуны. Богатые американцы выкладывали чуть ли не по тысяче фунтов стерлингов за место на балконе Уайт-холла или Национальной галереи, чтобы получить шанс увидеть во плоти почти восьмидесятилетнюю мифическую правительницу, чье появление на публике было исключительной редкостью.

По своему обыкновению и вопреки уговорам министров королева наотрез отказалась надеть корону и парадную мантию. Но ее неизменное вдовье платье на сей раз было расшито серебром, а черный кружевной чепец украшен веточкой белой акации и бриллиантовой эгреткой. На шею она надела бриллиантовое колье — подарок младших из ее девяти детей. И сама Виктория, и ее царствование, и ее Великобритания — все являло собой смешение необыкновенной роскоши и простоты. Злые языки частенько упрекали ее в мещанстве, она же никогда не обращала на это внимания. Она всегда с глубоким презрением относилась к британской аристократии, распутной и швыряющей деньги на ветер. Газеты порой называли ее «королевой-республиканкой», но и это не вызывало ее возмущения. Врожденная экономность роднила Викторию с ее народом.

В карете напротив нее сидели очаровательная принцесса Уэльская в сиреневом атласном платье и шляпе, украшенной цветами, и Елена, третья из ее дочерей, которую в семье звали Ленхен. Старшая дочь — Вики — ехала в другой карете, запряженной четверкой лошадей черной масти с алыми попонами, поскольку ее титул германской императрицы не позволял ей сидеть рядом с лошадиными задами. Слева от Виктории гарцевал на коне принц Уэльский, справа — ее двоюродный брат герцог Кембриджский в красном мундире и треуголке с белым плюмажем. За королевским экипажем следовал третий сын Виктории — принц Артур, герцог Коннаутский, он-то и завершал процессию.

Десять лет назад, когда отмечался золотой юбилей правления Виктории, на него съехались все: и ее внуки, и двоюродные братья с сестрами — европейские монархи. На сей раз ни одна или почти ни одна венценосная особа не была приглашена на торжества. Большой мастер по части церемоний — министр колоний Чемберлен, в недавнем прошлом один из самых ярых противников монархии, все организовал таким образом, что этот бриллиантовый юбилей превратился исключительно в прославление империи. В кортеже не было ни внучки Виктории — русской царицы, ни ее внука — кайзера Германии Вильгельма II. Отсутствие последнего совсем не огорчало королеву. Она осуждала внука за грубость и высокомерие по отношению к его матери.

Крики толпы становились все громче и наконец слились в единый мощный рев, когда при въезде в Сити лорд-мэр Лондона в горностаевой мантии опустился перед Викторией на колено и поднес ей на красной подушке ключи от города. Затем, уже при невыносимо ярком свете солнца, карета остановилась перед собором Святого Павла. Замершие по стойке «смирно» колониальные войска в переливающейся всеми цветами радуги военной форме, епископы в золотом облачении и принцы крови образовали почетный караул. Королева пожелала, чтобы церемония была предельно краткой. У нее всегда было очень простое отношение к религии, и Бог не слишком осложнял ее существование. На следующий день «Дейли мейл» напишет, что она приехала отдать дань уважения единственному Существу, «которое можно было признать более величественным, чем она сама».

Епископ Лондонский с архиепископом Кентерберийским пропели «Те Deum» и «Отче наш», а затем «The Old Hundredth»[2], слова которого в честь юбилея были несколько изменены:

В грядущем, что бы ее ни ждало,
В радости и в горе, в благоденствии или скудости,
Не оставь ее, Господи, милостью своей,
Храни ее вечно, защищай и направляй…

Хвалебные песнопения вырывались одновременно из миллионов глоток по всей империи, пока колокола собора Святого Павла звонили во всю свою мощь. Тронутая до глубины души королева не смогла сдержать слез, она поблагодарила епископов и двинулась дальше, в рабочие кварталы Саус Энда, где до сих пор ни разу не бывала.

Она не могла оценить замечательную метаморфозу, произошедшую с этой частью ее столицы, которая заключалась главным образом в том, что здесь совсем не осталось трущоб. Шестьдесят лет назад в этот район на берегу Темзы добропорядочные граждане и не рисковали заглядывать: его населяли разбойники, проститутки и неимущие, которых общество обрекло на прозябание в workhouses[3]. Рядом с элегантными особняками Мейфэра жил своей жизнью другой Лондон — зловонная клоака, наводящая ужас на всю Европу.

Первая государыня в мировой истории, которая больше любила бедняков, чем богачей, хотела отпраздновать этот юбилей вместе со своим народом. И народ пришел к ней — более многочисленный и горластый, чем она могла себе представить. И вновь слезы навернулись ей на глаза и побежали по ее щекам, а принцесса Уэльская, державшая ее руку в своей, время от времени сжимала ее в знак поддержки. Виктория не переставала удивленно повторять: «Какие же они все славные, какие добрые!» Между тем эти эпитеты меньше всего подходили для англичан — необузданных, грубых, помешанных на своем острове и свысока относящихся к чужестранцам, для англичан, так никогда и не признавших принца-консорта, который был родом из Кобурга, маленького немецкого княжества. Ее любимого Альберта, которого высокородные лорды упрекали за то, что в нем ничего не было от английского «джентльмена».

Но в этот праздничный день, окруженная такой любовью и таким почитанием, она позабыла критику и сарказм политиков и журналистов, вменявших ей в свое время в вину то, что она открывала очередную парламентскую сессию лишь в тех случаях, когда ей нужно было добиться от парламента выделения дополнительных средств ее детям. Страна не забыла, что именно Виктория способствовала укреплению конституционной монархии, тогда как до нее английская корона попадала то в руки иностранцев, то распутных и расточительных безумцев. Монархия была не только разорена в прямом смысле этого слова, но и дискредитирована до такой степени, что вызывала ненависть собственного народа. Королева дала Англии ту систему ценностей, которая одновременно обеспечивала ее процветание и социальный мир, что всегда было мечтой всех цивилизованных стран.

Когда королевская карета переехала через Темзу, стало жарко, просто неправдоподобно жарко, такая погода скорее была свойственна для юга Франции, куда Виктория теперь ездила каждую весну. От этой жары лорду Хоуву даже стало дурно и он упал со своей лошади. Государыня же ограничилась тем, что раскрыла над собой легкий черный зонтик от солнца, подбитый белым кружевом. Нежась в лучах своей славы, она не чувствовала удушающей жары, и это она, обожавшая сквозняки и требовавшая, чтобы во всех ее дворцах постоянно поддерживалась температура как на Северном полюсе. «Во время торжественной церемонии королева совсем не выглядела уставшей», — будет сообщено несколькими часами позже в официальном коммюнике двора. А ведь всего за десять дней до этого, в Бальморале, она признавалась своему доктору, что боится не вынести всех этих церемоний, что очень устала и «из-за одолевающих ее мыслей не может как следует отдохнуть». После смерти Альберта она только и знала, что жаловалась на плохое физическое и душевное состояние. Письма, которыми она забрасывала своих детей и внуков, изобиловали жалобами. Она обвиняла своих премьер-министров, что они хотят погубить ее, заставляя оставаться в Лондоне, в этой совершенно не пригодной для жизни столице с ее вечными туманами, раздирающими легкие и угнетающими душу, туманами, которые убили ее горячо любимого супруга.

Хотя, возможно, это было всего лишь демонстрацией ее безмерного эгоизма, придуманной ею болезнью, комедией, которую она разыгрывала для себя самой и окружающих. По аллеям вокруг Виндзорского или Букингемского дворцов она прогуливалась исключительно в карете, запряженной пони или осликом, но в 1890 году в Бальморале еще танцевала кадриль со своим внуком Эдди, наследником британской короны. «Я прекрасно с этим справилась», — с гордостью записала она в дневнике тем же вечером.

Главное же — ей удалось вновь обрести душевный покой, оправиться от потери Альберта, «ее дорогого ангела», после смерти которого она, чтобы уснуть, крепко прижимала к себе его халат. В газетах появились фотографии, на которых она улыбалась, что было совершенно немыслимым еще несколько лет назад. В одной из своих критических статей, посвященных театру, Бернард Шоу — социалист, между прочим — не поскупился на похвалы в ее адрес: «Вы только подумайте о той юной девушке, какой она была семьдесят лет назад: семья, наставники, церковь, слуги и вообще все вокруг только и делали, что систематически и самозабвенно лгали ей… Каждый из портретов „королевы-девочки“ образца 1837 года из тех, что можно видеть во всех витринах, в 1897 году должен вызывать у этой же самой королевы желание выскочить из своей кареты, чтобы написать под ним: прошу вас, помните, что сегодня любая машинистка с зарплатой в восемьдесят шиллингов в неделю в десять раз более образованна и сведуща в жизни, чем та несчастная в момент, когда на ее голову свалилась корона и когда ей пришлось править страной, полагаясь лишь на свой природный ум. Поверьте мне, невозможно прожить семьдесят восемь лет, не узнав того, о чем королевы никогда не говорят в мелодрамах, разыгрываемых на подмостках театра „Адельфи“».

Когда королевская карета возвращалась в Букингемский дворец, какой-то человек прямо перед ней упал с дерева — и это был единственный несчастный случай, произошедший в этот знаменательный день. В преддверии его королева не раз писала своему министру внутренних дел. Она опасалась, как бы во время праздничных мероприятий не произошло несчастья вроде давки в Москве, случившейся во время коронации Аликс и Николая II, когда затоптали три тысячи русских[4], или вроде недавнего пожара на благотворительной ярмарке в Париже, где заживо сгорело двести человек.

Ее любимый народ не должен страдать ни от каких, даже самых незначительных ран, и, вернувшись во дворец, Виктория тут же поинтересовалась, как себя чувствует упавший с дерева человек. Между государыней и ее подданными ныне существовало настоящее единение. В редком доме не было ее фотографий. Леди Эмптхилл, возвращавшаяся из Шотландии в роскошном личном вагоне королевы, была крайне удивлена, увидев ранним утром толпу, собравшуюся у железной дороги, чтобы посмотреть на их поезд: «Люди, знавшие, что не смогут увидеть свою горячо любимую королеву, были довольны уже тем, что смотрели на поезд, в котором она ехала. Мужчины снимали шляпы, женщины махали носовыми платками и порой посылали воздушные поцелуи, и никто не позволял себе никаких криков, поскольку подданные Ее Величества берегут ее покой».

В этот юбилейный вечер во всех деревушках королевства ждали праздничного салюта, назначенного ровно на десять часов, за пять минут до которого пушки дали предупредительный залп, возвещая о его начале. Танцы, музыка, петарды — так народ чествовал свою государыню в Лондоне, где впервые Пиккадилли-серкус и Сент-Джеймс-стрит были освещены с помощью электричества. Тысячи лампочек усыпали собор Святого Павла. Здание, принадлежащее банкирам Бенсонам, сияло красными и зелеными огоньками, а контора Кука — золотыми. На фасаде Мэншен-хауса электрическими лампочками были выведены слова: «Боже, храни королеву». Это был последний праздник уходящего века, во время которого ничто не нарушило счастья и спокойствия Англии, танцевавшей свой последний вальс в преддверии ужасов новейшего времени.

Накануне такое же сияние огней наблюдалось в районе Виндзорского дворца, где все корабли, стоящие на Темзе, и берега самой реки были украшены венецианскими и китайскими фонариками, а праздничная церемония началась с факельного шествия и вручения роскошных подарков, которым не было числа. Особенно растрогал Викторию браслет, выполненный по эскизу ее младшей дочери принцессы Беатрисы. Тесно прижавшиеся друг к другу бриллианты, сапфиры и рубины символизировали неразрывную связь метрополии со всей империей. Не обошлось и без досадного недоразумения: у низама Хайдарабада за несколько дней до его отъезда в Лондон украли бриллиант стоимостью в 300 тысяч фунтов стерлингов, который он собирался преподнести в подарок королеве-императрице. Но она едва ли расстроится по этому поводу: у нее и без того было достаточно драгоценных камней, вошедших в легенду, в частности, самый большой в мире бриллиант «Кохинор» и четыре крупных бриллианта, украшавших ее браслет, два из которых принадлежали Марии Антуанетте, третий — двоюродной сестре Виктории принцессе Шарлотте и последний — несчастной Марии Стюарт.

Виктория всегда любила золото и драгоценные камни. В Южной Африке только что было открыто новое золотоносное месторождение, получившее в ее честь название «Юбилейная золотая шахта». На торжественном ужине, устроенном в Букингемском дворце накануне большого парада, королева согласилась появиться не в обычном траурном платье, а в сари, изготовленном в Индии из тончайших золотых нитей. На столе сверкал золотой сервиз английских королей. В огромной золотой вазе, захваченной у Непобедимой армады, стояла охапка орхидей, свезенных со всех концов империи.

Праздничное меню из тринадцати блюд шеф-повар, француз по национальности, составил на французском языке, и лишь одно название значилось там на английском — традиционный «roast-beef». Девяносто приглашенных на ужин гостей вынуждены были положить вилки, как только ее величество проглотила свой последний кусок.

Чтобы разместить гостей, которых королева была не в состоянии принять у себя во дворце, в Лондоне была построена самая большая в мире гостиница «Сесил»: во все ее комнаты, а их насчитывалось тысяча двести пятьдесят, было проведено электричество. Виктория забронировала там шестьдесят пять комнат, посольство Китая тридцать, а раджа Капурталы около сотни. Гостиница имела собственные турецкие бани, почтовое отделение и дюжину лифтов, доставляющих постояльцев на все тринадцать этажей. Ресторан мог одновременно принять тысячу посетителей, которых обслуживали двести официантов.

На следующий после торжественного парада день королева дала четыре приема: на них было приглашено около тысячи двухсот лордов и депутатов обеих палат парламента, главы советов графств, а также четыреста мэров и членов муниципалитетов, почти каждый из которых вручил ей прошение. Гостей было такое количество, что принять их всех согласно официальному протоколу не было никакой возможности. Едва ли не половина членов палаты лордов и три четверти членов палаты общин не смогли лично предстать перед королевой, и той, дабы не дать разыграться обидам, пришлось организовать для них два больших приема из серии «garden-parties»[5].

А когда вечером королева покинула Букингемский дворец и отправилась на Паддингтонский вокзал, ее провожала еще более многочисленная толпа, отнюдь не выглядевшая усталой после бессонной ночи и желающая во что бы то ни стало полюбоваться на новый королевский поезд с вагонами цвета шоколада и окнами из драгоценного красного дерева. Изнутри вагон-гостиная королевы был обшит деревянными панелями, а кресла и диваны из красного дерева с выгравированными на нем золотыми львами были обтянуты бело-зеленым атласом в тон ковру. Массивные серебряные светильники распространяли — невиданное новшество для того времени — электрический свет, который по желанию можно было регулировать.

По приезде в Виндзор Викторию ожидали новые поздравления, новые «Боже, храни королеву» и в довершение всего — выстроившиеся вдоль дороги во дворец учащиеся Итона, которые исполняли в ее честь песни. Перед тем как отбыть обратно к местам своей службы, колониальные войска прошли торжественным маршем перед ее величеством. Командующий армиями лорд Робертс и лорд Метьюэн ехали с одной и другой стороны кареты и говорили на ухо королеве названия проходивших воинских подразделений. Сикхам она сказала несколько слов на хинди — языке, которому обучал ее любимый индийский слуга, ее Мунши, и не удержалась от замечания, что все они «очень красивые мужчины». Всю жизнь Виктория была неравнодушна к красивому мужскому телу. В Бальморале она восхищалась коленями своих шотландских ghillies[6]. И любила, когда Альберт и ее сыновья надевали традиционные шотландские килты.

Парады, военно-морские смотры, приемы, балы, обеды следовали друг за другом в течение двух недель по всему королевству и империи в целом, где верноподданные слуги ее величества неизменно заканчивали свои бесчисленные возлияния криками «ура» и тостами «за королеву». Во Франции на побережье Нормандии в гостинице «Берневальский пляж» толстый англичанин в элегантном костюме — некто господин Мелмот — собрал весь цвет местного общества: кюре, начальника почты, учителя, а также пригласил учеников местной школы. Ресторан гостиницы украсили цветными фонариками и английскими национальными флагами. Гости лакомились клубникой со сливками и шоколадным кремом. А потом внесли огромный торт, на котором было написано по-французски розовой глазурью: «Юбилей королевы Виктории». Господин Мелмот зааплодировал, подавая пример другим, и провозгласил тост за свою любимую государыню, а хозяин гостиницы, в свою очередь, поднял бокал за щедрого англичанина, одарившего подарками всех присутствовавших на празднике детей.

Под именем господина Мелмота во Франции жил Оскар Уайльд, вышедший месяц назад — в шесть часов утра 19 мая — из одиночной камеры в тюрьме города Рединга после двухлетнего заточения там, к которому он был приговорен за «содомию», как в притворно добродетельной Англии именовали гомосексуализм. В тюрьме с ним обращались так, как «не посмели бы обращаться, — уверял он, — даже с животными». Он страдал от голода, бессонницы, тяжелой болезни. Ему не разрешали ни читать, ни писать. Он похудел на десять килограммов. Умрет он, кстати, от последствий этого жестокого обращения. Но при всем том он захотел отпраздновать юбилей Виктории, которая, по его мнению, входила в тройку «великих людей» XIX века вместе с Наполеоном I и Виктором Гюго. Он любил ее. «Она похожа, — уверял он, — на рубин, оправленный в гагат».

Оскар Уайльд не был злопамятным. А ведь именно в день рождения королевы, 24 мая 1895 года, в атмосфере морально-патриотического рвения его осудили за постыдную связь с лордом Дугласом, вторым сыном лорда Куинсберри. Во время своей обвинительной речи прокурор не удержался от восклицания: «Это худшее из дел, которое мне когда-либо приходилось вести!» — что вызвало шумное одобрение зала. На следующий день пресса единодушно рукоплескала вынесенному приговору. Лишь «Дейли кроникл» позволила себе некоторое сочувствие в адрес самого великого драматурга XIX столетия. В течение месяца Уайльд подвергался «наказанию кнутом», после чего его друг Альфред Дуглас обратился к королеве с прошением о снисхождении к несчастному. Но министр внутренних дел «выразил сожаление, что не мог посоветовать ее величеству удовлетворить это ходатайство».

Между тем Уайльд не был для Виктории первым встречным. Когда принц Уэльский впервые повел свою мать в театр через двадцать лет после смерти Альберта, он повел ее на пьесу под названием «Полковник», которая представляла собой сатиру на Оскара Уайльда. Шестью годами позже Уайльд обратился к королеве с просьбой написать стихотворение в его газету «The Ladie’s World»[7]. Виктория отказала ему, но в целом публикации в его газете ей понравились.

Уайльд вбил себе в голову, что ему непременно нужно предстать перед судом, ибо «если он должен быть осужден, то и эпоха должна разделить с ним эту участь», — говорил он. Карая его за гомосексуализм, английское общество демонстрировало собственное лицемерие. Уайльд подозревал лорда Роузбери, пользовавшегося расположением королевы, в гомосексуальной связи с его личным секретарем, который был не кем иным, как старшим братом Дугласа. Правда, в самом начале процесса Роузбери намеревался выступить в защиту обвиняемого, но его коллега Бальфур отговорил его от этой затеи: «Если вы сделаете это, то проиграете на выборах».

В историю имя королевы Виктории вошло как синоним воинствующего пуританства, поработившего английское общество и все народы Британской империи. А между тем сама государыня не являлась инициатором этой культурной контрреволюции. Она сочувствовала ей, следила за ней, возможно даже слегка «сдерживала», как уверяла «Таймс» утром в день ее юбилея. Ее восшествие на престол совпало с бурным развитием методистской церкви, которая насаждала респектабельность с усердием, достойным святой инквизиции. На смену развращенности английской аристократии — «самой развратной аристократии в Европе» — пришла возрождающаяся религиозность, во всяком случае, среднего класса и народных масс, что стало отличительной чертой нового времени.

В ее царствование расплодились эти гадкие частные школы, ставшие декорациями множества романов от «Джен Эйр» до «Дэвида Копперфилда». Детям там прививали отвращение к тленной плоти, «этой мерзости, недостойной какой-либо заботы». Пылающие священным огнем «их преподобия» с гладко выбритыми лицами поучали, что смех и развлечения суть силки, расставленные Лукавым. По воскресеньям все кабачки и лавки закрывались. Любые виды трудовой деятельности запрещались. Богобоязненность объявлялась истоком мудрости. Смерть стала любимой темой художников. Отдых целиком посвящался чтению лучшей книги на Земле — Библии. Она закаляет души, которые ничем не испугать, ничем не обескуражить, ничем не сразить. Она требует от жен безропотности и покорности Божьей воле, велит им носить черные платья, не позволяющие разглядеть под ними признаков женственности.

Эту философию разделял и ее Альберт, немецкий принц, чопорный, педантичный, трудолюбивый, до смерти серьезный. Королева и принц поженились, когда обоим было по двадцать лет. Безумно влюбленная Виктория сразу же разделила непоколебимые принципы своего супруга. Юный принц, напуганный революциями, сметавшими с лица Земли один за другим королевские дворы Европы, был уверен, что лишь строжайшая мораль может спасти английскую корону. Овдовев, Виктория свято следовала политическому завещанию мужа. «Абсолютно во всем его желания, его планы, его взгляды должны быть для меня законом, и никакие силы мира не заставят меня отклониться от той линии, что он начертал», — написала она 24 декабря 1861 года, спустя десять дней после смерти принца-консорта.

Министры никогда не пытались увести ее с этого пути, даже наоборот. Будь то виги или тори, все они были убеждены, что могущество и процветание Британской империи напрямую зависят от престижа монархии. Для Гладстона, равно как и для Дизраэли, политика была лишь «возвеличиванием культа ценностей». Каких ценностей? Трудолюбия и набожности, естественно, но в первую очередь — уважения к семье. Альберт даже запретил разведенным женщинам появляться при дворе. Находясь в 1889 году на отдыхе в Биаррице и будучи в гостях на вилле герцога де Ларошфуко, Виктория заявила, что как глава англиканской церкви она не может сидеть за одним столом с герцогиней, разведенной в первом браке. Настойчивость герцога, ссылавшегося на «Максимы» своего предка, так и не смогла поколебать королеву Англии.

А между тем эта пожилая дама в черном, один взгляд которой повергал порой окружающих в ужас, не так уж сильно, как можно было бы подумать, отличалась от той юной девушки — пылкой, наивной и жизнерадостной, — которая в пору своего восшествия на престол обожала скакать на лошадях и танцевать до упаду, а на заре после бала любоваться восходом солнца над Темзой.

Говоря о своем старшем сыне принце Уэльском, обожавшем Париж, женщин и азартные игры, она не постыдилась признаться: «Бедный Берти — это мой карикатурный портрет». И добавила: «Как бы он заставил страдать своего бедного папу!» При этом после смерти Альберта ее личная жизнь не раз давала повод для скандалов. Выставляемая ею напоказ в течение двадцати лет ее близость со слугой-шотландцем по имени Джон Браун периодически провоцировала шумные кампании в прессе. Даже за границей ее называли «миссис Браун», в Англии же это прозвище оставалось за ней до конца XX века. После смерти Брауна она написала одному из своих внуков: «Твоя бабушка потеряла своего лучшего друга».

Одновременно безжалостная и снисходительная, расчетливая и расточительная, чудовищно эгоистичная, но вместе с тем умеющая вдруг проявить чуткость к другим, она и ее противоречивый характер постоянно приводили в замешательство тех, кто сталкивался с ней близко. Следуя советам Альберта, она постоянно боролась с собой, обуздывая свою горячую натуру, порой выплескивающуюся в приступы бешенства. Но с годами она все реже и реже крушила в гневе все, что под руку попадется, как это случилось с ней за несколько дней до юбилея, когда придворные посоветовали ей не брать на церемонию ее любимого Мунши, которого она всегда желала видеть на почетном месте.

Бабушка всей Европы, Виктория правила в своей семье едва ли не так же, как в своем королевстве. Мужьями ее внучек стали или готовились стать король Норвегии, король Греции, король Швеции, король Румынии, король Испании и царь России. Почти все остальные были замужем за принцами крови. Эти браки были делом ее рук. Были предметом ее гордости и неусыпного внимания. Она забрасывала свое потомство письмами с внушениями и советами на все случаи жизни. Демонстрировала свою любовь, не скупясь на похвалы. Не забывала ни один праздник, ни один радостный или печальный памятный день. Никого не оставляла без подарка. И хотя порой это были поистине королевские подарки, расточительства она никогда не поощряла. Вики просит, чтобы ей в Берлин прислали новую тарелку, которую можно греть, чтобы подавать на ней детям ужин? Пожалуйста, но пусть она вернет старую, та еще послужит им в Виндзоре. Постепенно при дворе была создана буржуазная модель добропорядочной, набожной и дружной семьи, которая распространилась на все общество.

Подобно Эмили Бронте Виктория в восемнадцать лет заявила: «Я выйду замуж только за того мужчину, которого полюблю». И она сделала это, не поступившись интересами государства. Ее девять детей также вступили в браки по любви. Королева особо настаивала на этом. И что удивительно: несмотря на политические конфликты и даже войны, во время которых они порой оказывались по разные стороны фронта, они всегда оставались дружной семьей. Их монарший долг перед своими государствами не мешал им любить и поддерживать друг друга. И англичане догадывались, что именно это многочисленное счастливое семейство и спасло корону. Корону, которая при восшествии Виктории на престол была посмешищем всего мира и позором Англии.

Глава 2

«Наполеон повержен!» «Корсиканское чудовище позорно отреклось в Фонтенбло от власти!» «В Париже союзники восстановили на французском престоле Людовика XVIII!» Англичане набрасывались на газеты и с трудом решались верить набранным крупными буквами заголовкам «Таймс» или «Курьера», номера которых они рвали друг у друга из рук весной 1814 года. Как же долго длилась эта война! Долгожданный мир наступил! Император сослан на остров Эльба!

Все эти новости, заставлявшие Лондон надуваться от гордости, а три четверти Европы визжать от радости, оставляли равнодушным лишь одного человека: английского короля. А между тем Георг III всегда считал этого узурпатора-корсиканца своим личным врагом. Но сейчас, в семьдесят пять лет, в сиреневом домашнем халате, с длинной седой бородой, падающей ему на грудь, он бродил по комнатам своего Виндзорского замка, этакий король Лир, слепой и почти оглохший. Его величество устраивал смотр деревьям в парке, принимая их за гренадер, слушал пение ангелов, уверял, что видит в телескоп свое Ганноверское королевство, и рвался спасать Лондон от привидевшегося ему наводнения.

Жуткое видение Наполеона, громящего русские войска под Фридландом в 1807 году, Наполеона, подписывающего Тильзитский мир и делящего Европу с царем Александром, было не единственным его кошмаром. Георг III никак не мог оправиться от потери колоний в Америке, которые рассматривал как личную собственность и чью независимость ему пришлось признать в 1783 году. А еще он ненавидел ирландцев, этих проклятых папистов, хотевших быть хозяевами на своей земле, тогда как он, король Англии, торжественно поклялся во время своей коронации защищать интересы англиканской церкви.

Вот уже четверть века он страдал порфирией. Этой болезнью, передающейся по наследству, которой подвержены как мужчины, так и женщины и симптомами которой являются высыпания на коже, моча красного цвета, а главное — приступы безумия, сменяемые периодами ремиссии. Этот диагноз был поставлен его предку королю Якову Шотландскому доктором Тюрке де Майенном.

Первый приступ безумия случился у Георга III еще в 1788 году. Король впал тогда в такое буйство, что на него пришлось надеть смирительную рубашку. В 1811 году несчастного государя официально объявили сумасшедшим. Парламент без всякого энтузиазма вынужден был назначить регентом его сына Георга, принца Уэльского, который оспаривал у графа д’Артуа титул «первого джентльмена Европы», но на деле был просто фатом, распутником и пьяницей, прозванным жирным «Prinny» — жирным «Павлином».

Принц-регент обожал роскошные празднества и не мог упустить случая широко и весело отметить эту долгожданную победу над Наполеоном. Его резиденция в Карлтон-хаусе была украшена огромной светящейся композицией, прославляющей Людовика XVIII, который с 1807 года жил в Англии, предоставившей ему убежище. Множество свечей, зажженных среди геральдических лилий, образовали надпись: «Да здравствуют Бурбоны!»

Народ ликовал и ночь напролет ходил по кабачкам, где пиво лилось рекой. 25 июня в Дувре встречали как героя возвращавшегося из Испании Веллингтона. Его путь к столице превратился в триумфальное шествие, а в Лондоне толпа распрягла его лошадей и сама потащила его карету. Все средства, позволявшие забыть тяготы осады, были хороши. Англия торжествовала, но была совершенно разорена. Караваны судов перегородили Темзу, в доках скопилось огромное количество мешков с сахаром, чаем и хлопком, текстильные фабрики не работали и не выпускали свою продукцию. Развитие машинного производства стало причиной роста армии безработных, которую пополнили двести тысяч солдат и матросов, вернувшихся домой после победы.

Аристократия же вздохнула с облегчением. Она избежала революции, термидорианских гильотин[8] и рек крови, которые, казалось, никогда не обмелеют. Наполеон так и не высадился в Англии, и лорды не лишились ни одного из своих прав. А также остались при своих богатствах. Они правили страной, четыре пятых территории которой находилось в их владении. Беда, свалившаяся на французскую знать, позволила им за бесценок скупить принадлежавшие ей картины и мебель и богато обставить свои замки из шестидесяти комнат, в которых они проводили лето, а главное — осень, сезон охоты.

Гостей там принимали с неслыханной роскошью. Лорд Эгремонт, например, держал в своем имении Петворт триста лошадей. В Бельвуаре у герцога Ратленда день и ночь играл для гостей военный оркестр, а в столовой для слуг были накрыты столы на сто человек. В Четсворте герцог Девоншир разъезжал по своим владениям в коляске, запряженной шестеркой лошадей, в сопровождении восьми форейторов в ливреях. А его лондонский дом был «достоин императора».

Вместе с Мельбурн-хаусом и Холланд-хаусом Девоншир-хаус являлся одним из трех интеллектуальных оплотов партии вигов, чья репутация уже сложилась. Хрусталь огромных канделябров и пламя свечей отражались, повторяясь бессчетное количество раз, в многочисленных зеркалах. После Ватерлоо балы следовали за балами, являя собой «сверкающее море украшений, драгоценных камней, перьев, жемчуга и шелка». Шампанское, бордо, порто лились рекой, и каждый день на утренней заре четыре тысячи представителей привилегированного класса все еще были на ногах, они пили черри и танцевали кадриль в тот час, когда рабочие уже шли на свои фабрики.

Эта ветреная аристократия перебиралась в город в феврале — к открытию парламентской сессии, поскольку в верхней палате парламента практически все места принадлежали ей. Начинался лондонский сезон с его великосветскими раутами, на которых подыскивали женихов для заневестившихся дочек. Политическая жизнь была совсем не обременительной для благородных лордов. По утрам они прогуливались в парке. Выйдя из парламента, направлялись в свой клуб, где в семь часов вечера ужинали, после чего, если не было никакого бала, появлялись в театре или в опере, а потом возвращались в клуб, чтобы покинуть его лишь на рассвете.

Мода требовала от мужчины, чтобы он много пил. Человек, не способный выпить за ужином две бутылки вина, был плохим сотрапезником. Достижения на этом поприще комментировалось следующим образом: «У этого джентльмена сил на четыре бутылки… у этого — на пять…» Лорды Пенмур и Дафферин прославились тем, что могли вопить по шесть бутылок. А высокородный и многоуважаемый лорд Грей порой приезжал в свой Брукс-клуб «пьяным, как лорд», что уже давно вошло в поговорку.

Азартные игры были не в меньшем почете. Еще в XVIII веке лорд Холланд специально выдавал своему пятнадцатилетнему сыну, Чарльзу Джону Фоксу, крупные суммы денег, «чтобы позволить ему достойно пройти школу игрока». Вокруг столов, обитых зеленым сукном, юные наследники проигрывали или выигрывали целые состояния, не выходя из своей обычной меланхолии. К ипподрому в Ньюмаркете, где высшее общество собиралось трижды в год, прибавился ипподром в Аскоте. Играли в клубах, играли у Уайта, Ватье и Алмака. Иногда партия заканчивалась дуэлью на пистолетах или вульгарной потасовкой. На Бонд-стрит кумиры золотой молодежи Джексон и Анджело обучали всех желающих новому виду боевого искусства под названием «бокс».

С окончанием войны высшие слои общества охватило настоящее безумие. Регент нанял архитектора Джона Нэша, и тот построил для него в Брайтоне «восточный павильон» с куполами, минаретами и красным музыкальным салоном, где он возлежал на подушках эдаким сатрапом. А лорд Байрон, дядя поэта, развлекался в своем замке Ньюстед тем, что, растянувшись на полу кухни, устраивал прямо у себя на животе бега сверчков, которых его милость подстегивал соломинкой, если те двигались слишком медленно. Никто уже почти не удивлялся тому, что леди Холланд во время званого ужина вдруг начинала пересаживать гостей. Еще меньше удивлялись, наблюдая, как знаменитый Веллингтон пытался оседлать на ярмарке деревянного коня или цеплялся за ковер, который тянул за собой по коридору герцог де Фэр и на котором лежало и болтало в воздухе ножками прелестное создание.

Богатый банкир Томас Куттс обожал разгуливать по городу, вырядившись в лохмотья. Лондон, снискавший в последнюю треть XVIII века славу столицы мужской элегантности, вдруг обуяла «страсть к моде». «Денди» состязались друг с другом в экстравагантности. Юный лорд Пальмерстон обожал зеленые перчатки. Лорд Байрон ездил верхом в белой шляпе и светло-сером плаще. Бруммель часами просиживал перед зеркалом и безжалостно мял накрахмаленные полоски муслина и батиста, которые подавал ему лакей, пытаясь найти тот единственный узел, что сделал бы его галстук неподражаемым.

При этом отнюдь не считалось зазорным и неэлегантным произносить при дамах соленые и даже откровенно грубые слова. Каждый джентльмен имел одну или несколько любовниц из высшего общества или дам полусвета. Молодой пэр должен был уметь пить и играть в азартные игры, но помимо этого ему полагалось волочиться за женой своего соседа, а потом, получив свою долю удовольствий, жениться на наследнице солидного состояния или богатой вдове. Адюльтер был обычным делом и никого из этой аристократии, влюбленной в итальянское Возрождение, не шокировал. У лорда Грея было пятнадцать внебрачных детей, а все сыновья леди Оксфорд были похожи на самых симпатичных друзей ее мужа.

Вопреки этой традиции безумный Георг III был первым королем, который никогда не изменял своей жене. Она родила ему пятнадцать детей. Семь его сыновей и пять дочерей были еще живы. Так что, казалось, будущее династии вроде бы обеспечено! Увы, лишь четверо из них вступило в брак и лишь у регента была одна-единственная законная дочь. Заботясь о том, чтобы корона перешла к достойным наследникам, Георг III всех своих детей воспитывал в строгости, он приглашал к ним наставников-немцев и не баловал деньгами. Напрасный труд: погрязшие в долгах принцы весело и на широкую ногу жили со своими любовницами, от которых приживали внебрачных детей. Все они люто ненавидели друг друга, из-за их ссор, капризов и резкой смены настроений политическую жизнь страны постоянно лихорадило.

Регент был безумно влюблен во вдову-католичку Марию Фицгерберт, с которой якобы тайно обвенчался. Эти слухи он упорно отвергал. Долгов у него было на 400 тысяч фунтов стерлингов, и, чтобы получить у парламента новые субсидии, он согласился на брак с одной из своих немецких кузин, Каролиной Брауншвейгской, которую никогда прежде не видел, и женился на ней в марте 1795 года. Принцесса была толстой, с волевым подбородком и внушительным бюстом, и никогда не мылась. «Мне дурно, дайте мне скорее рюмку коньяку!» — воскликнул принц, увидев ее в первый раз. Он не испытывал к ней ничего, кроме отвращения. Принцесса сама признавалась, что их супружеские отношения продлились всего одну ночь. Ночь была единственной, но увенчалась успехом: спустя девять месяцев, 7 января 1796 года, на свет появилась принцесса Шарлотта, единственная наследница престола, чье рождение ознаменовало собой окончательный разрыв между ее родителями.

Второй сын Георга III — герцог Йоркский — был любимцем отца. Образованный и серьезный, он был назначен главнокомандующим английской армией в войне с Наполеоном, но проявил себя весьма посредственным военачальником, если не сказать — совершенно бездарным. Зато он попытался реорганизовать армию, в которой царила полная неразбериха. К несчастью, его любовница Анна Кларке втянула его в спекуляцию наградами и сильно скомпрометировала. У него не было детей от законной супруги Фредерики, которой он открыто изменял, что странным образом сказалось на герцогине: «Она почти не спала, час-два, не больше. Вставала, одевалась, завтракала в три часа утра, после чего шла гулять со всеми своими собаками и почти никогда не возвращалась домой раньше обеда».

Третий — Уильям, герцог Кларенс — в тринадцать лет пошел служить на флот. «Я хочу, чтобы с ним обращались без всяких церемоний», — потребовал его отец. В 1790 году Уильям влюбился в актрису Доротею Джордан, имел от нее десять внебрачных детей, получивших фамилию Фицкларенс, и жил с ними в Буши-хаусе, обремененный огромными долгами.

Четвертый — герцог Кентский, будущий отец Виктории — был «далеко не худшим в этой компании, но внешне малосимпатичным». Он был толстым, с редкими волосами и крашеными бакенбардами, отец и братья ненавидели его за лицемерие. Веллингтон прозвал его «капралом» за то, что тот мнил себя великим стратегом и хвастался своими победами в Канаде, на Антильских островах и в Гибралтаре, а служившие под его началом солдаты терпеть его не могли. Он семь лет провел на военной службе в Германии, где стал ярым приверженцем железной дисциплины, которую пытался насаждать в своих войсках. За малейшую небрежность в ношении формы его провинившиеся подчиненные получали по сто ударов кнутом. Солдаты бунтовали и дезертировали. Одному несчастному, которого поймали в какой-то канадской таверне, всыпали девятьсот девяносто девять ударов кнутом. Другого приговорили к смерти и перед казнью заставили его, облаченного в саван, пройти за собственным гробом по улицам Оттавы. Герцог гарцевал на коне во главе маленькой процессии. В 1803 году, после последнего бунта его солдат в Гибралтаре, его отозвали в Англию, и он удалился в свое имение в Илинге, где жевал и пережевывал свои военные поражения в компании старой любовницы, француженки по имени Жюли де Монжене де Сен-Лоран.

В пику своему брату-регенту, он демонстрировал либеральные взгляды, посещал салоны вигов и богатейшего промышленника, увлекшегося идеями социализма, Роберта Оуэна. Правда, злые языки утверждали, что в Оуэне его интересовали не столько передовые идеи, сколько кошелек, в который герцог, настоящий мот, без конца запускал руку. Его долги были столь велики, что в августе 1816 года он был вынужден бежать от кредиторов в Брюссель.

Оставались еще три сына: герцог Суссекский, великий магистр франкмасонов, имевший двоих детей от леди Августы Мюррей, брак с которой так и не был признан. Герцог Камберлендский, худший из всех со своим черепом головореза, сплошь покрытым шрамами от ран, полученных на войне. И, наконец, герцог Кембриджский, ничем не примечательный и неженатый. Что касается дочерей, то все они, по велению отца, жили в строгом затворничестве. Трем из них все же удалось выйти замуж, но их дети умирали в младенчестве. София в 1800 году родила сына от старого конюшего своего отца, но никто никогда не видел этого бастарда, чье появление на свет переполнило чашу терпения Георга III и окончательно помутило его рассудок.

Шарлотта, дочь регента, была любимицей нации. Заложница непрекращавшихся конфликтов между родителями, она выросла, воспитанная как мальчик и не слишком отягощенная моральными принципами. В семнадцать лет она превратилась в капризную, очаровательную и вполне созревшую для замужества барышню. В 1813 году регент решил выдать ее замуж за наследного принца Оранского, дабы упрочить связи Англии с Голландией и укрепить свои позиции в Антверпене, который являлся плацдармом британской торговли в Европе. Белокурая принцесса, увидев жениха, которого ей прочил отец, пришла в ужас: «Он мне кажется таким уродом, что я порой ничего не могу с собой поделать от отвращения и отворачиваюсь от него, когда он со мной разговаривает. Я с радостью бы побыстрее вышла замуж, чтобы обрести свободу, но только не за принца Оранского…»

Но, подчинившись воле отца, она согласилась еще раз встретиться с этим неуравновешенным и эгоистичным человеком, который жил лишь ради азартных игр и женщин. В марте посол Голландии официально попросил ее руки. Но в июне все разрушилось: Шарлотта категорически отказалась жить по полгода за границей.

Тогда она обратила свое внимание на племянника прусского короля. Отец посадил ее под замок. И тут появился новый претендент на ее руку — Леопольд Саксен-Кобургский. Этот немецкий принц служил в русской армии и после Ватерлоо прибыл в Англию в свите российского государя. Он каждый день прогуливался верхом на лошади по парку, чтобы издали поприветствовать принцессу. Та благосклонно отнеслась к ухаживаниям Леопольда, но регент пришел в ярость, что какой-то младший отпрыск правящего дома крошечного Кобургского княжества осмеливается заглядываться на его дочь, и не собирался сменять гнев на милость. Но это не испугало молодого человека. Ему пришлось уехать из Англии на конгресс в Вену, и он переписывался с Шарлоттой при посредничестве Эдуарда, герцога Кентского, для которого не было большего удовольствия, чем возможность досадить брату. Конюший герцога служил влюбленным курьером.

Регент не смог побороть упрямства дочери и в феврале 1816 года пригласил Леопольда в свой Красный павильон в Брайтоне. У принца было прекрасное воспитание, и к тому времени он уже успел снискать благосклонность двора. И народа тоже. Спустя три месяца ко всеобщей радости молодые люди сочетались браком в Карлтон-хаусе.

Леопольду удалось таким образом обеспечить свое будущее, а своенравной принцессе — отстоять свою свободу. Поселились они в Мальборо-хаусе. Но самые счастливые дни провели в своем загородном имении Клермонт в двадцати километрах от Лондона. Этот очаровательный замок с колоннами в палладианском стиле и парк площадью в восемьдесят гектаров были куплены парламентом и преподнесены им в качестве свадебного подарка от нации. Когда пышнотелая Шарлотта принималась хохотать во все горло или топать ногами, серьезный Леопольд шептал ей на ушко: «Тихонько, тихонько», и она прозвала его «господин Тихонько». Но они были искренне привязаны друг к другу и любили петь дуэтом перед друзьями, например, перед герцогом и герцогиней Орлеанскими, которые жили по соседству с ними в Твикенгеме. «Мой хозяин самый лучший супруг, какого только можно найти на всех пяти континентах. Что касается его жены, то ее любовь к нему так велика, что сравнима лишь с величиной британского долга», — растроганно воскликнул как-то их личный врач Штокмар, приехавший в Англию вместе с Леопольдом из Кобурга.

Наследник! Вместе с ними о нем мечтала вся Англия! После двух выкидышей Шарлотта вновь была беременна. На этот раз роды ожидались в октябре. Октябрь наступил, дни шли за днями, а ребенок все не появлялся на свет. Молодой женщине регулярно делали кровопускания и ставили клизмы. Ей рекомендовали поменьше есть, но это не улучшало состояния ее здоровья. Она впала в депрессию и очень жалела о том, что рядом с ней не было ее матери: та жила в Италии в окружении богемы. Шарлотта написала ей умоляющее письмо, но оно осталось без ответа.

Лишь через две недели после назначенного срока родов у нее начались схватки. Вопреки обычаю того времени, Леопольд ни на миг не покидал жену. Продолжавшиеся двадцать часов схватки вместо того, чтобы стать чаще, вдруг наоборот пошли на убыль. Доктор Крофт, до ужаса боявшийся причинить какой-нибудь вред своей августейшей пациентке, отказывался применять акушерские щипцы и настаивал на том, чтобы все шло естественным путем. В девять часов вечера Шарлотта разрешилась наконец от бремени мертвым мальчиком. Смерть ребенка, наступившая перед самым его появлением на свет, ясно указывала на то, что произошла она по вине врача.

Переживая за мужа, несчастная принцесса нашла в себе силы и прошептала: «Надеюсь, что в следующий раз нам повезет больше». Ей было всего двадцать лет. Но ближе к полуночи ее начало лихорадить. Врач заставил ее выпить портвейна, надеясь, что это ее согреет. Штокмар не был уверен в том, что его английские коллеги выбрали для принцессы правильное лечение, но не осмелился им противоречить, наблюдая со стороны за этой чередой врачебных ошибок. Шарлотта, заметив его, пробормотала между двумя приступами икоты, называя его на английский лад: «Стокки, они напоили меня!» Это были ее последние слова. Через пять часов после родов она последовала за своим ребенком, умерев от разрыва матки.

Немецкий доктор побежал будить принца: тот встал на колени возле кровати жены и обливал слезами ее ледяные руки. Подняв глаза на Штокмара, не менее расстроенного, чем он сам, он воскликнул: «Обещайте мне, что вы никогда меня не оставите!» Регент на долгие месяцы заперся в своем павильоне в Брайтоне. Он переживал не только из-за смерти дочери, еще сильнее он переживал оттого, что теперь у него не было наследников. Он не присутствовал на похоронах принцессы, организованных с большой пышностью; прощание с ней началось еще с ночи, так делалось всегда, когда умирал кто-нибудь из королевской семьи, и это придавало церемонии особую трагичность. В карете, задрапированной черной тканью, Леопольд проследовал за останками супруги в церковь Святого Георгия в Виндзоре, где герцоги уже начали ссориться между собой, выясняя у кого больше прав на корону.

Народ же был безутешен. «Нация, обожавшая очаровательную принцессу Шарлотту, потеряла ее, такую счастливую, такую красивую, преисполненную самых радужных надежд, — писала отцу княгиня Ливен, жена российского посла. — Невозможно отыскать в истории народов и семей другого события, которое вызвало бы столько слез и горя, сколько это. На улицах можно наблюдать множество плачущих людей низших сословий, а церкви постоянно переполнены. Закрытые в течение двух недель лавки — факт еще более красноречивый, ведь речь вдет о нации, большая часть населения которой живет торговлей. И, наконец, все, от первого до последнего, пребывают в такой тоске, которую невозможно описать».

Для Леопольда этот национальный траур обернулся выгодой: парламент оставил в его владении Клермонт и назначил годовое содержание в размере 50 тысяч фунтов стерлингов пожизненно. Страна же не знала, в чью сторону ей теперь поворачиваться. Как писал Шелли в своем знаменитом сонете, англичанам больше некого было любить:

Король — слепой, безумный, враг свободы,
Увенчанный короной старый плут,
Ублюдки-принцы — все одной породы:
В чаду зловонном заживо гниют.
Пиявки — вот правители народа!
Впились в него и кровь его сосут,
Народ — в плену у голода, под гнетом
Насилья сытых, дышащий едва…[9]

Парламент, голосовавший за назначение принцам рент и списание их долгов, и Англия, долгие годы содержавшая их всех, требовали у них наследника. На что герцоги, осаждаемые кредиторами, отвечали, что государство должно назначить им за это свою цену. «Если правительство настаивает на моей женитьбе, — писал герцог Кларенский своей матери, — пусть оно скажет, что может и собирается мне предложить в качестве содержания. Поскольку, если я не буду знать заранее их намерений в отношении денег, я не смогу сделать никакого предложения даже самой последней из принцесс. У меня десятеро детей, которые полностью, то есть абсолютно от меня зависят. Мой суммарный долг составляет 40 тысяч фунтов стерлингов, с которого я, естественно, выплачиваю проценты, и это не говоря о текущем долге, равном 15 тысячам фунтов стерлингов».

Подобный же сигнал поступил от герцога Кентского. В момент смерти Шарлотты он находился в Брюсселе без гроша в кармане. «Мое содержание в случае женитьбы (если я, конечно, женюсь) ради появления наследников, по моему разумению, должно быть таким же, какое получил после своей женитьбы герцог Йоркский. Речь тогда шла о женитьбе ради продолжения рода, и один лишь этот факт послужил основанием для назначения ему содержания в размере 25 тысяч фунтов стерлингов, не считая всех остальных доходов. Я соглашусь на эти условия несмотря на то, что с 1792 года деньги заметно обесценились. Что касается погашения моих долгов, то я не считаю этот вопрос первостепенным. Даже наоборот — это государство еще много чего должно мне».

Этот базарный торг возмутил парламент, отнюдь не склонный к растранжириванию государственных средств. Особенно негодовала оппозиция. В результате столь бурных дебатов, что их пришлось проводить при закрытых дверях, герцогам пришлось удовольствоваться дотацией в 6 тысяч фунтов стерлингов в год. Да и эти деньги будут вычитаться из того содержания, что полагалось их отцу, безумному королю Георгу III. Национального героя Англии герцога Веллингтона такое решение порадовало: «Герцоги нанесли личные оскорбления двум третям английских джентльменов. Стоит ли удивляться, что палата общин захотела отомстить им? Ей представился удобный случай, и, черт побери, я думаю, у нее были все основания не упустить его!» Герцог Кларенский тут же открыл охоту на невест, но с полдюжины претенденток ответили отказом на предложение этого папаши десятерых детей. «Так, значит, он хочет стать королем, жениться и завести детей?! Бедняга! Да поможет ему Бог!» — воскликнул с издевкой его брат Эдуард, герцог Кентский. Сам же он остановил свой выбор на сестре Леопольда Виктуар Лейнинген, тридцатидвухлетней вдове, болтливой и амбициозной, у которой уже было двое детей от первого брака: Чарльз и Феодора. Таким образом он рассчитывал обратить себе на пользу ту популярность, которую снискал у английского народа супруг покойной принцессы Шарлотты.

Леопольд не возражал против этого брака. Герцог Кентский был его любимым английским дядюшкой. Единственным, кто вызвался помочь ему, когда регент противился его женитьбе. Еще при жизни Шарлотты юная чета мечтала о том, чтобы женить их дядю Эдуарда на Виктуар Лейнинген.

Но Виктуар, регентша крохотного Аморбахского княжества, не торопилась вновь выходить замуж. В семнадцать лет она стала женой немолодого, но в то время довольно богатого князя Лейнингена, который через одиннадцать лет после свадьбы умрет совершенно разорившимся из-за беспорядочного образа жизни и последствий наполеоновского нашествия. После его смерти молодая амбициозная вдова навела порядок в пришедших в упадок владениях. Прекрасно осведомленная о финансовом положении герцога Кентского, она понимала, что после свадьбы лишится 5 тысяч фунтов стерлингов годового дохода, что приносил ей Аморбах. Кроме того, «воспитанная в скудости крошечного двора немецкого княжества с его заурядным протоколом», она боялась жизни при английском дворе, боялась карикатур в прессе, на которые Леопольд беспрестанно жаловался в своих письмах к семье: «Живя на континенте, вы даже не представляете себе, что такое жить в Англии, где все предается огласке, где главенствует партийный дух. Ни один аристократ или человек из приличного общества не может даже мизинцем пошевелить без того, чтобы это тут же не стало известно и раскритиковано в газетах».

После смерти Шарлотты герцог Кентский решил возобновить свою попытку сватовства. Его брат герцог Кларенский в конце концов нашел себе невесту в лице юной Аделаиды Саксен-Мейнингенской, которая согласилась примириться с наличием у него десяти детей. Но регент и его брат чувствовали себя далеко не лучшим образом, и Леопольд торопил сестру, настаивая на том, чтобы она приняла предложение Эдуарда, который отличался таким завидным здоровьем, что мог в одночасье стать королем Англии. Виктуар поддалась увещеваниям брата и ответила наконец своему будущему мужу: «Я отказываюсь от своей приятной независимости в надежде, что ваша дружба станет мне наградой за это». 29 мая 1818 года в Кобургском замке она стала женой герцога Кентского, которому был пятьдесят один год и которого она видела до этого всего один раз.

22 июня 1818 года Эдуард Кентский писал одному из своих женевских друзей барону Вассеро: «Не буду от вас скрывать, что ради выполнения этого долга перед отчизной и семьей мне пришлось расстаться с моей дорогой подругой, с которой мы были вместе почти двадцать восемь лет, и я не могу передать вам, какая это была для меня жертва. Но я надеюсь, что нет такой силы, которая смогла бы ослабить те чувства, что мы испытываем друг к другу… В герцогине я рассчитываю найти все те достоинства, которые обеспечили бы мне счастливое будущее в семейной жизни».

Чтобы не дать повода для оспаривания прав их наследников на престол, 13 июля 1818 года герцог Кентский и Виктуар Лейнинген вторично совершили свадебный обряд в Англии по законам англиканской церкви. Это была двойная свадьба, поскольку в этот день в замке Кью женился еще и герцог Кларенский. Безумный король не присутствовал на ней. Обеих невест вел к алтарю принц-регент. Имя Виктуар было изменено на Викторию, а молитвы переведены на немецкий язык. Служба под началом архиепископа Кентерберийского и епископа Лондонского длилась три четверти часа и закончилась роскошным банкетом.

«Что еще можно пожелать герцогу, — писала «Таймс», — на чью долю и без того выпало огромное счастье стать мужем женщины, которая ни в добропорядочности, ни в благородном происхождении не уступает своему замечательному, выдающемуся брату?» Женитьба, увы, не решила финансовых проблем герцога. Новый экипаж, слуги, подарки, любовь герцогини к экстравагантным шляпкам со страусиными перьями, рента прежней любовнице — и от 3 тысяч фунтов стерлингов, что выдал ему в качестве аванса банкир Куттс, ничего не осталось. После медового месяца и нескольких недель, проведенных в Клермонте в гостях у Леопольда, герцог с новой супругой вернулся в Аморбах, где им, по крайней мере, не нужно было платить за жилье.

К середине 1818 года все братья регента за исключением одного лишь герцога Суссекского имели по законной супруге-немке. К ноябрю герцогини Кларенская, Кентская, Камберлендская и Кембриджская были беременны.

Герцог Кентский был вне себя от радости и настаивал на том, чтобы его ребенок родился «на английской земле». Разве не предсказывала ему цыганка, когда он служил в Гибралтаре, что он станет отцом великой королевы? Но как без гроша в кармане преодолеть шестьсот километров, что отделяют его от Лондона? Выведенный из себя бесконечными просьбами Эдуарда ссудить ему денег регент заявил, что не видит никакой необходимости в его возвращении в Англию. Герцогини Кларенская и Кембриджская спокойно дожидаются родов в Ганновере! Почему бы герцогине Кентской не последовать их примеру? Но в Лондоне друзья-виги во главе с Оуэном и герцогом Девонширом собрали для Эдуарда требуемую для возвращения сумму.

28 марта 1819 года вдовствующая герцогиня Кобургская с тревогой провожала свою дорогую дочь, которая была на седьмом месяце беременности. К счастью, с Виктуар ехала знаменитая фрейлейн Шарлотта Гейндерейх, первая немка, получившая звание врача после защиты диссертации по акушерству. Приехав в Кобург, чтобы принять роды у герцогини Луизы, она попала на свадьбу Виктуар и Эдуарда. И сейчас герцог уговорил ее сопровождать их в Англию, дабы не повторилась ужасная драма, унесшая жизнь несчастной Шарлотты.

Джон Конрой, ирландский конюший герцога, тщательно спланировал путешествие и выехал вперед, чтобы забронировать комнаты в гостиницах на всем пути их следования. Герцог опасался, что роды могут начаться преждевременно. Для поездки он выбрал легкий и хорошо подрессоренный фаэтон, которым решил править сам, чтобы сэкономить на кучере. Супруга села рядом с ним. За фаэтоном тянулся «странный караван», состоявший из ландо герцогини, экипажа герцога и большой почтовой кареты, в которой герцогиня могла прилечь в случае дождя. Далее следовали три кабриолета, возок с серебром, еще один низкий фаэтон и, наконец, карета с личным врачом герцога, в обязанности которого входила забота о беременной герцогине. В путь также отправились любимая придворная дама герцогини престарелая баронесса Шпэт, малышка Феодора и ее гувернантка фрейлейн Лецен. Своего пятнадцатилетнего сына Чарльза Лейнингена герцогиня оставила в Аморбахе.

В день они в среднем проезжали по двадцать пять миль. Им повезло: весна была ранней и путешествовать было приятно. Конрой предусмотрел для герцогини несколько дней отдыха от переездов. 5 апреля караван остановился на ночевку в Кёльне. Спустя тринадцать дней, как и было запланировано, они прибыли в Кале. В порту покачивалась на волнах королевская яхта «Ройял соверен», весьма неохотно присланная им регентом. Герцог ликовал. Герцогиня прекрасно себя чувствовала, а Конрой удостоился похвалы за проявленный им талант интенданта. Новости следовали одна за другой. Хорошие новости. Герцогиня Кембриджская родила сына Георга. Но в очереди к трону Кембридж стоял позади Кента. А герцогиня Кларенская разродилась дочерью: та прожила на свете всего семь часов.

Но тут на море разыгралась буря. Пришлось нервничать и ждать до 24 апреля, пока она успокоится. Герцог, все время боявшийся, что судьба сыграет с ними злую шутку и ребенок появится на свет в тридцати километрах от Англии, терял терпение. Плавание продлилось три часа. Герцогиню сильно укачало.

Но это уже было не важно. Лошади, впряженные в фаэтон и вновь подгоняемые герцогом, неслись в Кенсингтонский дворец, в котором Эдуард выпросил у брата несколько комнат. Обустраивались в спешке. Конрой крутился день и ночь, чтобы раздобыть для обстановки ковры и мебель. Наконец детская была готова. А к 22 мая и спальня герцогини.

Спустя два дня, после схваток, продлившихся шесть с половиной часов, она родила на свет хорошенькую девочку, светловолосую и розовую, словно «упитанная куропатка». Было четыре часа утра. Герцог, никогда не полагавшийся на случай, пригласил к себе во дворец герцога Веллингтона, архиепископа Кентерберийского, епископа Лондонского, герцога Суссекского и министра финансов, которым и предъявили царственное дитя. «Должен признаться, — писал герцог, — что я даже не думал о том, что было бы лучше, если бы родился мальчик, ибо всегда считал, что нет ничего мудрее и совершеннее воли Провидения». Кобургская бабушка, обрадованная хорошей новостью, расчувствовалась и изрекла: «Англия любит королев, а племянница покойной Шарлотты будет особенно любима ею».

Королева. Виктория ею пока не стала. Проблем же с самого начала было хоть отбавляй. Родители старательно выбирали ей имя: «Виктория, Георгиана, Александрина, Шарлотта, Августа». Георгиана и Александрина были выбраны как дань уважения регенту и русскому царю, поскольку оба согласились стать крестными отцами. Шарлоттой звали ее английскую бабку, недавно умершую королеву. Августой — другую бабку, саксен-кобургскую, крестную мать малышки. Список имен напечатали во всех газетах. Сентиментальная Англия только и говорила, что об этом счастливом рождении, которого все так ждали!

Регент с раздражением наблюдал за игрой брата в наследников короны. Накануне крестин он письменно запретил ставить свое имя до или после имени русского царя. Возражал он и против имени Шарлотта, которое живо напоминало ему об умершей дочери. Кроме того, он распорядился, чтобы на крестинах присутствовал только самый узкий круг лиц. Иностранных послов даже не поставили о них в известность. Пригласили лишь нескольких членов семьи, которые на следующий день в три часа пополудни собрались в Кенсингтонском дворце, где грустный Леопольд с большим трудом старался разделить радость своей сестры Виктуар.

Герцог Кентский по-прежнему не оставлял без внимания ни малейшей детали. Задрапированная темно-красным бархатом золотая королевская купель была перенесена из Тауэра в Кенсингтонский дворец и установлена в «Cupola room»[10]. Церемонию крещения вели архиепископ Кентерберийский и епископ Лондонский. Началась она в три часа дня, еще до того как вопрос с выбором имени был окончательно решен. С ребенком на руках архиепископ ждал вердикта регента. Принц Уэльский иезуитски долго молчал, а потом бросил: «Александрина». Архиепископ посмотрел на отца. «Елизавета», — решился герцог Кентский. Но регент отрицательно качнул головой и бросил ледяной взгляд на свою невестку, растерянную, униженную, не умеющую справиться с рыданиями, от которых сотрясалась ее огромная шляпа в перьях, покрывавшая ее каштановые букли. «Пусть ее зовут, как мать! — буркнул он. — Но имя российского императора должно всегда стоять первым». Так что до девяти лет маленькую Викторию будут звать Александриной, это русское имя быстро превратится в Дрину.

Отец был без ума от дочери. Он хотел, чтобы вся Англия могла полюбоваться на нее, и всюду возил ее с собой. «Смотрите на нее, — говорил он, — придет день, когда она станет королевой Англии». В два месяца малышка присутствовала на военном параде. К ярости регента, который возопил, не в силах наблюдать, как все взоры обращаются к маленькой принцессе: «Что здесь делает эта новорожденная?!»

Герцогиня решила сама кормить дочь грудью, что было совершенно нетипичным для той эпохи, но позволяло сэкономить на кормилице. Маленькая Дрина также стала первой среди своих сверстников, кому сделали прививку от оспы. Что до фрейлейн Гейндерейх, то она к тому времени уже отбыла обратно в Кобург принимать роды у прелестной герцогини Луизы, которая в августе произведет на свет своего второго сына — Альберта, будущего принца-консорта.

Проведя лето в Клермонте у Леопольда, герцог Кентский в сопровождении верного Конроя отправился в Девон на поиски новой резиденции. Дом на морском побережье позволит ребенку расти на свежем воздухе, а родителям, что еще важнее, жить вдали от лондонской расточительности и одолевавших их кредиторов. Преподобный Фишер, бывший наставник герцога, а ныне епископ Солсберийский, посоветовал ему обосноваться на морском курорте в Сидмуте. Они остановили свой выбор на романтическом домике под названием «Коттедж Вулбрук», расположенном в сотне метров от моря, куда семья перебралась в декабре 1819 года.

На этот раз удача отвернулась от них. Зима в тот год выдалась очень суровая, а коттедж отапливался совсем плохо. Было ужасно холодно. Дрина постоянно кашляла, а ее отец сильно простудился во время очередной поездки в кафедральный собор Солсбери. Герцог никогда не болел и отказался лежать в постели. Он предпочитал свежий воздух и заставлял себя совершать длительные прогулки, с которых возвращался промокшим и продрогшим. Простуда быстро переросла в воспаление легких. 10 января он согласился наконец лечь в постель.

Их сосед доктор Уилсон прописал ему пиявки, кровопускания и банки. Подобное лечение в свое время погубило принцессу Шарлотту, а теперь быстро разрушало могучий организм герцога. Воспаление легких прогрессировало и осложнялось. Он, который говорил о своих братьях: «Я переживу их всех. Корона перейдет мне и моим детям», с трудом мог проглотить несколько ложек бульона. Обеспокоенная тем, что муж все больше худел и слабел, герцогиня решила вызвать доктора Дундаса, считавшегося лучшим придворным врачом, но тот неотлучно находился при умирающем Георге III. Ей прислали доктора Матона, еще одного любителя кровопусканий. «Я не могу поверить, — писала герцогиня старому другу, — что такая кровопотеря может принести пользу больному». Когда герцогу объявили, что врач опять прописал ему кровопускания, он заплакал. И, видимо, не только от слабости, но еще и от осознания того, что подобное лечение не оставляет ему шансов выжить. «Английские врачи убивают вас, — скажет Виктории спустя много лет циничный лорд Мельбурн, — а французские просто не мешают вам умирать».

В четверг 20 января у герцога начался бред. Перепуганная герцогиня отправила письмо своему брату. Леопольд в это время был на охоте у герцога Крейвена, но 22-го числа он примчался в Сидмут вместе со Штокмаром. Немецкий врач пощупал пульс больного и с ужасом понял, что тот не переживет даже ближайшую ночь. Необходимо было сделать так, чтобы герцог подписал завещание. Каким-то чудом он пришел в сознание. Штокмар усадил его среди подушек, а Леопольд поднес ему только что составленный обоими немцами документ, согласно которому все заботы о принцессе возлагались на герцогиню. На следующее утро Эдуард скончался. Неделей позже не стало и Георга III. Маленькой Дрине исполнилось восемь месяцев, и у нее появились два первых зуба. Теперь она стояла третьей в очереди к трону. Но отец оставил ей лишь долги, а у матери не было денег даже на то, чтобы вернуться в Лондон.

Глава 3

Леопольд и Штокмар отговорили герцогиню от возвращения в Аморбах. Она должна была жить в Англии ради дочери, которая однажды может стать английской королевой. Принц взял на себя расходы по переезду сестры в Лондон и выделил ей 3 тысячи фунтов стерлингов прожиточного минимума из тех 50 тысяч годового содержания, что получал сам. Этим жестом весьма умеренной щедрости Леопольд как бы сделал вложение на будущее. Шарлотта обещала сделать его королем. Со смертью принцессы его притязания управлять Англией стали несбыточными. Но у него осталась надежда на то, что однажды он сможет добиться этого через маленькую принцессу, став ее учителем и наставником.

У своего тестя он выпросил для герцогини разрешение вновь поселиться в Кенсингтонском дворце. Регент, ставший королем Георгом IV, всей душой ненавидел зятя. Не любил он и герцогиню, которую считал суетливой, недалекой, такой же выскочкой, как и все остальные Кобурги, а главное — лишенной такта, которым всегда кичилась английская аристократия. В общем, она была такой же, как Леопольд, неисправимой немчурой.

Но народ не понял бы, если бы он отказал ей в праве жить в Кенсингтонском дворце. В этом буколическом замке, стоявшем на окраине Гайд-парка на берегу чудесного озера, уже нашли приют двое других детей Георга III — принцесса София и эксцентричный герцог Суссекский, который жил там вместе со своим чернокожим пажом, носившим красную с золотом ливрею, среди греческих, латинских и древнееврейских манускриптов огромной библиотеки. Облаченная в траур герцогиня поселилась в мрачных покоях первого этажа вместе с двумя своими дочерьми, которые на всю жизнь запомнят, как по вечерам им приходилось устраивать в своих спальнях охоту на тараканов, а иногда и на крыс.

Герцогиня обожала свою «Wilkenchen»: «Хвала Господу за то, что он подарил мне такое сокровище!» Малышка Дрина действительно была для матери настоящим сокровищем, на нее она возлагала все свои надежды. Решив с колыбели воспитывать дочь так, как подобает наследнице британского престола, она наняла ей английскую няньку, миссис Брок, и требовала, чтобы с ребенком говорили только по-английски.

Сама же герцогиня говорила по-английски с сильным немецким акцентом, который пытался исправить местный пастор, преподобный Дэвис. Но если не считать тетушку Софию, то вокруг колыбели маленькой Дрины звучала исключительно немецкая речь, носителями которой были и Феодора, и баронесса Шпэт, и фрейлейн Лецен, а вскоре к ним присоединилась и тетушка Аделаида, возвратившаяся из Ганновера. Добрая и богобоязненная супруга герцога Кларенского каждый день навещала свою невестку, все еще носившую траур.

В компании всех этих женщин-иностранок Конрой, конюший покойного герцога Кентского, стал просто незаменимым человеком. «Любимый и преданный друг моего Эдуарда! Он не покинул его вдову и отдает все свои силы, занимаясь моими делами… Его энергия и способности удивительны… Не знаю, что бы я делала без него», — писала герцогиня своей немецкой подруге госпоже фон Тубеф. Честолюбивый ирландец был не лишен привлекательности. Виктуар Кентская не осталась к ней равнодушной. Он тоже делал ставку на будущее. Он присвоил себе нелепый титул «контролера» и рассчитывал на то, что привязанность к нему герцогини обеспечит ему место ее «личного секретаря» в случае ее регентства.

Герцогиня, ее брат Леопольд и новоявленный «контролер» порой просыпались от кошмарного видения: что появляется некий наследник, который хоронит их надежды, отнимая у Дрины шанс стать королевой. За год до этого тетка Аделаида родила дочь, которая — уф! — прожила всего лишь неделю. Но теперь она вновь была беременна. И 10 декабря 1820 года разродилась второй дочерью. В Кенсингтоне горестно вздохнули. «Эта новорожденная барышня сыграла с нами злую шутку», — сетовал Конрой.

А между тем и сам Георг IV, которому к тому времени было уже под шестьдесят, не терял надежды подарить королевству наследника. Правда, чтобы вновь вступить в брак, он должен был вначале развестись со своей первой женой Каролиной, долгое время жившей в Италии и скомпрометировавшей себя связью с неким авантюристом по фамилии Бергами.

Еще в 1806 году из письма австрийского императора Георгу стало известно о скандальном поведении его супруги, которая появилась на одном из маскарадов на Адриатическом побережье в полуобнаженном виде, изображая Венеру, что и подтвердило предпринятое им расследование. Став королем, он предложил ей отказаться от королевского титула, пообещав ренту в размере 50 тысяч фунтов стерлингов в обмен на обещание навсегда остаться за границей. Но в 1820 году Каролина вернулась в Англию и потребовала восстановления в своих правах. Король приказал не упоминать имени его супруги в англиканских молитвах. Английские пасторы сочли, что распутный Георг IV не вправе диктовать, как им общаться с Богом. Народ встал на сторону матери покойной Шарлотты, обе они принадлежали к партии вигов и придерживались либеральных взглядов. Портреты Каролины появились в витринах магазинов. Ее карету встречали радостными криками, стоило ей лишь появиться на улицах Лондона, таким образом люди выражали свое недовольство королем — распутником и сторонником тори.

Король вынудил правительство вынести на рассмотрение палаты лордов «закон», разрешающий развод. Но дебаты превратились в копание в грязном белье. Вся эта грязь вызвала негодование лордов, а особенно — епископов. Оппозиция сравнивала Георга и Каролину с Нероном и Октавией. Большинство, проголосовавшее за развод, имело такой незначительный перевес, что правительство решило не передавать этот закон в палату общин, где он наверняка не прошел бы. Пресса, церковь и народ праздновали победу добродетели над погрязшей в грехе монархией. По всему королевству звонили в колокола.

Но Провидение встало на сторону короля. Он принял решение короноваться 19 июля 1821 года в одиночку. Разгневанная Каролина примчалась в Вестминстер, чтобы присутствовать на церемонии. Тяжелые ворота аббатства захлопнулись у нее перед носом. Ей не осталось ничего другого, как, рыдая, вернуться в свою карету, пробираясь сквозь равнодушную к ней толпу, чье настроение вдруг резко изменилось. Через десять дней Каролина скончалась от непроходимости кишечника. Злые языки утверждали, что ее просто-напросто отравили.

Получив таким образом свободу, Георг IV мог вновь жениться. Осенью он отправился в свое Ганноверское королевство, а в Германии, раздробленной на четыре десятка мелких королевств и княжеств, не было недостатка в принцессах-невестах. Но его любовница, властолюбивая маркиза Конингем, в которую он без памяти влюбился в 1820 году, была готова к любым баталиям, лишь бы удержать его при себе.

Пока суть да дело, умерла — еще раз уф! — маленькая дочка Кларенсов. Дрина восстановила свою очередь к трону. Но тетке Аделаиде не исполнилось и тридцати лет, так что опасность ее новой беременности никак не исключалась.

А кроме того, существовал риск несчастного случая, не говоря уж о похищении, отравлении или убийстве. Исчезновение потенциальной наследницы престола прекрасно бы устроило злого и реакционно настроенного герцога Камберлендского, который в очереди к трону стоял как раз за Дриной. Ходили слухи, что он убил одного из своих слуг!

Приказы герцогини носили категорический характер. Дрина ни на мгновение не должна оставаться одна. Даже слугам нельзя было доверять ребенка. Присматривать за девочкой мог только узкий круг доверенных немцев, миссис Брок и, естественно, Конрой.

Как только Дрина вышла из того возраста, когда ей следовало спать в одной комнате с нянькой, для нее установили маленькую белую кроватку в спальне ее матери. По вечерам фрейлейн Лецен читала ей перед сном сказки. Она не уходила от девочки до тех пор, пока герцогиня не появлялась в спальне, чтобы лечь спать. Утром Дрина пила свое молоко за столиком между двумя кроватями.

Феодора спала по другую сторону от материнской кровати. Девочки обожали друг друга. Дрина была такой хорошенькой со своими светлыми кудряшками и розовыми щечками. Если бы еще не эти ее приступы необузданного гнева. В такие моменты она топала ногами, каталась по полу и весь дворец содрогался от ужаса. Фрейлейн Лецен впервые в жизни видела такого своенравного и буйного ребенка. Своими голубыми глазами на выкате и ярким румянцем Виктория сильно напоминала деда, покойного безумного монарха. «Это же король Георг в юбке!» — восклицали люди, опасавшиеся, как бы и ее не поразила та же самая болезнь, что и ее деда.

Чтобы заставить девочку замолчать, мать ругала ее и грозила: их сосед герцог Суссекский сейчас как рассердится! А Дрина ужасно боялась этого своего дядюшку, обожавшего священные книги и часы и расхаживавшего по коридорам Кенсингтонского дворца в шапочке из черного бархата, смешных домашних туфлях и расшитом атласном халате сиреневого цвета. А еще она не любила епископов, пугавших ее своими париками и черными сутанами. Лишь старинному другу ее отца преподобному Фишеру, епископу Солсберийскому, удалось завоевать ее расположение. Навещая герцогиню, он опускался на колени на желтый ковер, на котором играла маленькая Дрина, и позволял ей потрогать свой орден Подвязки.

Она боялась даже герцога Йоркского из-за его огромного лысого черепа и манеры ходить, сильно откинувшись назад, так что казалось, что он вот-вот запрокинется. А между тем именно он организовал для нее кукольный спектакль и подарил ослика. Ее сажали на него верхом, и они вместе с Феодорой и миссис Брок — ее дорогой Боппи, — которые шли по обеим сторонам от нее, отправлялись на прогулку в Гайд-парк, где каждый раз, когда попадавшиеся им навстречу господа приветствовали ее, приподнимая свои шляпы, Боппи шептала ей: «Кивните им, принцесса».

Иногда Дрина каталась по аллеям парка в коляске, запряженной двумя пони с длинными хвостами. Она улыбалась встречным и кричала им: «Здравствуйте!» Похожая на ангелочка, она пользовалась всеобщей любовью, ее задаривали игрушками. Когда позволяла погода, она с матерью и Феодорой завтракала на одной из лужаек парка в тени боярышника и поливала клумбы. Лорд Альбермарль умилялся, глядя на эту хорошенькую малышку в соломенной шляпке и белом платьице: «Забавно было наблюдать, как она усердно лила воду из своей леечки на цветы и себе на ноги». Это немецкое, почти деревенское воспитание привьет будущей королеве Англии любовь к незатейливым радостям, которую она пронесет через всю жизнь.

Герцогиня не только из соображений экономии старалась держаться подальше от королевского двора, ей не давала покоя навязчивая идея: во что бы то ни стало уберечь дочь от контактов с этим гнездом порока и разврата, каким был двор Георга IV. В своем павильоне «Ройял-лодж» в Виндзоре король жил сразу с двумя любовницами: старой, леди Гертфорд, и новой — леди Конингем, вместе с которой проживали ее муж, лорд-камергер королевского двора, и их дети. Чтобы развеяться, король приглашал к себе множество женщин, устраивал фейерверки, морские баталии и концерты при свете китайских фонариков. В Виндзоре, как и в Брайтоне, ужин и танцы заканчивались лишь под утро.

Дрине было четыре года, когда герцогиня привезла ее в Карлтон-хаус. В зале с потолком, расписанным под голубое небо в облаках, маленькая принцесса привела в умиление Георга IV, назвав его «дядюшка-король», как научила ее мать. Толстый Павлин стал еще толще, но все так же любил детей и сохранил игривость нрава, «однако безоглядно заигрываться с ним не стоило, — писал Шатобриан, бывший в ту пору послом в Англии. — Как-то один из гостей, приглашенных к его столу, поспорил с соседями, что попросит Георга IV дернуть за шнурок звонка и тот его послушается. Георг IV действительно дернул за шнурок и приказал явившемуся на зов дежурному: „Выставите-ка этого господина за дверь!“»

В семь лет Виктория впервые попала в Виндзор по случаю дня рождения короля. Принцесса протянула ему букет цветов, и Георг IV вновь был поражен свежестью личика этой своей племянницы, которую он почти никогда не видел. «Дайте мне вашу маленькую лапку», — пророкотал он. Юная наследница престола взобралась к нему на колени, потом на огромный живот и поцеловала в дряблую нарумяненную щеку, свисающую из-под парика. Георг IV отблагодарил ее, подарив свой миниатюрный портрет в медальоне, украшенном бриллиантами, который леди Конингем, вся в сверкающих драгоценностях, приколола на ленточке к платью Дрины, преисполненной гордости за свою первую награду.

Несмотря на все старания матери уберечь юную принцессу от влияния двора, ей это не удалось: девочка пришла в восторг от той роскоши, с которой соприкоснулась, от изящных манер дядюшки-короля, мастерски разыгрывавшего спектакли, и от всех этих веселых праздников. Дочка леди Конингем взяла ее с собой на прогулку в парк, и они поехали туда в карете, запряженной четверкой серых пони, в парке был зверинец, в котором Дрина с восхищением наблюдала за газелями, канадскими оленями и сернами.

На следующий день, когда она прогуливалась вместе с матерью и Феодорой, рядом остановился большущий королевский фаэтон. Георг IV, лично правивший лошадьми, крикнул слугам: «Ну-ка, давайте ее сюда!» Лакеи в красных с синим ливреях подхватили девочку и усадили между королем и его сестрой, герцогиней Глостерской. И карета умчалась на полном ходу к радости Дрины и ужасу герцогини Кентской, как всегда боявшейся похищения.

Фаэтон остановился лишь на набережной Вирджиния-уотер, и восхищенная принцесса увидела прелестный домик, где король и его гости останавливались, приезжая сюда половить рыбу. Здесь же были две большие лодки: с одной можно было рыбачить, а на второй играл оркестр. Толпа зевак издали наблюдала за монаршими развлечениями. Вечером Георг IV взял девочку за руку и привел в музыкальный салон в «Ройял-лодж»: «Вот мой оркестр. Что ты хочешь, чтобы он сыграл для тебя?» Без малейших колебаний Дрина радостно воскликнула: «О, дядюшка-король, пусть он сыграет „Боже, храни короля“!»

После нескольких дней, проведенных среди королевской роскоши, мрачные покои Кенсингтонского замка казались печальными, излишне тихими, словно вымершими. К счастью, они часто выезжали в Клермонт. Старая Луиза Луи, немецкая горничная Шарлотты, перенесла всю свою любовь на маленькую принцессу, которую закармливала сладостями и осыпала ласками. Дядя Леопольд разговаривал с ней как со взрослой. Он брал ее с собой в мавзолей, который приказал выстроить для усопшей супруги, чтобы поклониться ее праху, а по дороге учил девочку различать полевые цветы. Несмотря на огромное богатство, принц оставался весьма прижимистым и самолично управлял своим обширным имением. В урожайные годы он заваливал лондонские рынки сельскохозяйственной продукцией, выращенной на его земле, чем приводил в ужас английскую аристократию.

Когда разыгрался скандал вокруг развода короля, Леопольд нанес визит королеве, чтобы выразить ей свое почтение, и с тех пор, если он появлялся при дворе, Георг IV тут же поворачивался к нему спиной. Образование племянницы стало для него делом первостепенной важности к радости принцессы, которая в детстве обожала «слушать своего дорогого дядюшку Леопольда: о чем бы он ни рассказывал, казалось, будто читаешь поучительную книжку». Летом они все вместе снимали большую виллу на морском побережье в Рамс гейте.

Плескание Георга III на волнах в Веймуте в 1789 году породило моду на морские ванны. Георг IV со своим «павильоном» привлек аристократию в Брайтон. Праздники там были пышными, а морской климат рекомендовался врачами. В Рамсгейте Леопольд с сестрой и племянницей прогуливались меж купальных кабинок, запряженных лошадьми, и разглядывали смельчаков в купальных костюмах, доходивших им до самых лодыжек, которые отваживались войти в море.

Перебираясь из своей загородной резиденции в Лондон, дядя каждую среду вечером приезжал в Кенсингтонский дворец. Он садился за рояль, и они с сестрой дуэтом исполняли арии из любимых опер «Otello» и «Il Barbiere»[11]. Герцогиня прекрасно музицировала и даже сочиняла вальсы и фокстроты для домашних праздников. Как-то Леопольд привез им модную игрушку — хитроумную машинку для производства золота: в нее закладывались эполеты или кисти от штор, расшитые золотом или серебром, и аппарат извлекал из них драгоценный металл, из которого можно было вновь изготовить украшения или тарелку для супа наподобие той, что Леопольд подарил своей племяннице. «Мой дорогой дядюшка, — писала она ему 25 ноября 1828 года, — поздравляю вас с днем рождения; я часто думаю о вас и надеюсь скоро с вами свидеться, потому что очень люблю вас. Каждый день я ем суп из вашей чудесной тарелки. Жарко ли сейчас в Италии? У нас здесь такая хорошая погода, что я каждый день хожу гулять. Мама чувствует себя хорошо. Я тоже.

P. S. Я очень сердита на вас, дорогой мой дядюшка, потому что вы ни разу не написали мне после вашего отъезда, а уехали вы очень давно».

Чтобы казаться выше ростом, Леопольд носил башмаки на пробковой подошве высотой в несколько сантиметров. В своем растрепанном черном парике он мало походил на Дон Жуана. Между тем его бледность и романтически печальный взгляд приводили в трепет множество женских сердец. Во время одной из своих поездок в Пруссию он влюбился в актрису, которую увидел в театре Потсдама. Каролина Бауэр оказалась двоюродной сестрой Штокмара, получившего к тому времени титул барона и должность советника. Принц был так потрясен сходством Каролины с «его бедной Шарлоттой», что пригласил ее к себе в Англию. Каролина Бауэр приехала вместе с матерью. Леопольд каждый день бывал у нее и в июле 1829 года после долгих колебаний наконец женился на ней. Он поселил свою новую супругу в Клермонте в отдельном домике. Их брак оказался недолгим, и Каролина уехала обратно в Германию, где собиралась продолжить свою актерскую карьеру. Герцогиня, естественно, никогда не распространялась при дочери о похождениях своего брата.

Наследница английского престола должна была воспитываться в обстановке безукоризненной нравственности. В 1825 году парламент проголосовал за выделение 6 тысяч фунтов стерлингов «на содержание и образование Ее Высочества принцессы Александрины Виктории Кентской». Герцогиня незамедлительно взялась за обучение дочери. Делом это оказалось непростым, поскольку девочка долгое время отказывалась учить даже алфавит, капризничала и порой топала ногами. Чтобы гасить эти «маленькие бури», которые устраивала принцесса, преподобному Дэвису приходилось превращать учебу в игру: он писал на листочках короткие слова и прятал их, а его царственная ученица должна была отыскивать их и составлять из них фразы, такой метод обучения он использовал в школах для бедняков. Но уроки чтения и письма все равно сопровождались криками, которые были слышны далеко за пределами класса. Кобургская гросмуттер[12], приехавшая в 1825 году вместе с Чарльзом Лейнингеном погостить в Клермонт, пришла в ужас от подобного поведения. Энергичная старая дама сделала внучке внушение. Строгий взгляд ее голубых глаз и прочитанная мораль возымели «самое благотворное действие».

Именно с этого времени девочкой стала заниматься фрейлейн Лецен. Будучи женщиной умной, добившейся больших успехов в воспитании Феодоры, она быстро поняла, что одной лишь строгостью справиться с приступами детского гнева не удастся. Она попробовала действовать лаской и преуспела там, где другие потерпели поражение. Да, девочка была вспыльчивой, но очень правдивой, и это особенно импонировало фрейлейн Лецен, дочери лютеранского пастора.

Не раз получавшая выговоры от педантичного Леопольда за несоблюдение королевского этикета принцесса, которую все чаще стали называть Викторией, прекрасно осознавала, какой ранг она занимала. Однажды в Кенсингтон приехала ее ровесница леди Джейн Эллис. Юная гостья подошла к кукольному диванчику белого цвета и потянулась к музыкальной шкатулке. «Не смей! — закричала вдруг принцесса. — Ты не должна прикасаться к этим игрушкам, они мои. И потом, я могу называть тебя Джейн, но ты не должна звать меня Викторией». Конрой умело использовал благоприятные моменты, чтобы в конце званого обеда или ужина вывести девочку к гостям, которые приходили от нее в восхищение. «Мы ужинали у герцогини Кентской и видели юную принцессу, это самый очаровательный ребенок, какого мне когда-либо доводилось встречать. Девочка прелестна, она хорошо сложена и изящна, по-детски резва и шаловлива, самозабвенно играет в свои куклы, но при этом вежлива и хорошо воспитана; она принцесса до мозга костей», — записала 6 мая 1828 года в своем дневнике миссис Гарриет Арбатнот, большая приятельница Веллингтона.

Каждый год у принцессы появлялся новый учитель. Мать лично присутствовала на уроках французского языка, которые вел месье Грандино, на уроках чистописания мистера Стьюарда и у мадемуазель Бурден на уроках танцев, в которых Виктория преуспевала так же, как в музыке и живописи, которую ей преподавал академик Весталл. Кроме того, принцессу учили правильно ходить, подобающим образом вести себя за столом и пользоваться веером.

В 1829 году Виктория вновь появилась при дворе. Ей было всего десять лет, но король потребовал, чтобы она присутствовала на балу, который он давал в честь юной королевы Марии Португальской, нашедшей приют в Лондоне после бегства с родины. Девочки на пару танцевали кадриль. Это была чудесная передышка в той тоскливой жизни, что принцесса вела в Кенсингтоне. Вот уже два года как Феодора, ее дорогая Фиди, уехала из Лондона в Германию. Жирный Георг IV слишком благосклонно начал поглядывать на эту соблазнительную шестнадцатилетнюю барышню. Кроме того, герцогиня решила, что больше нечего тянуть с замужеством дочери, и выдала ее за принца Гогенлоэ-Лангенбургского. После отъезда сестры Виктория целые дни проводила в слезах. Спустя годы Феодора напишет ей: «Не страшно быть лишенной удовольствий юности, тяжело быть отрезанной от мира и не иметь ни одной радостной мысли в той унылости, каким было наше существование. Единственными светлыми моментами были для меня те, когда мы с тобой и Лецен выезжали в карете или выходили пешком на прогулку. Наконец я смогла говорить и вести себя свободно. Благодаря замужеству я убежала из этой тюрьмы, в которой тебе, моя дорогая сестренка, пришлось оставаться еще столько лет».

Весной 1830 года Георг IV находился при смерти, а состояние здоровья его брата, шестидесятипятилетнего герцога Кларенского, было не намного лучше. Интриган Конрой подталкивал герцогиню к тому, чтобы та потребовала для себя титул «регентши» в случае освобождения трона. Но как склонить к этому парламент? Только заставив его официально признать ее заслуги в том, что ее дочь получила прекрасное воспитание и образование.

По ее просьбе в Кенсингтон прибыли епископы Лондонский и Линкольнский, дабы устроить Виктории экзамен. Оба прелата дали лестное заключение: «Принцесса продемонстрировала хорошие знания основных положений Священного Писания и истории, а также фундаментальных истин и заповедей христианской религии в той трактовке, какую дает английская церковь».

Епископ Лондонский счел, что настало время проинформировать принцессу о том, какая судьба может быть ей уготована. Фрейлейн Лецен подложила ей в учебник истории листок с ее генеалогическим древом. Виктория изучила его и с удивлением обнаружила, что в очереди претендентов на английский престол она занимает второе место. По воспоминаниям Лецен, в тот день принцесса записала в свой дневник: «Узнав правду, я долго плакала».

Спустя несколько недель, 26 июня 1830 года, Георг IV скончался. Отношения между обитателями Кенсингтонского замка и двором из непростых превратились в просто ужасные. Подстрекаемая Конроем герцогиня начала партизанскую войну против Вильгельма IV.

Новый король пожелал лично заняться воспитанием своей племянницы, как уже занимался воспитанием Георга Кембриджского, приехавшего в Лондон из Ганновера. Его супруга обожала Георга и Викторию. Набожная Аделаида без тени ревности относилась к своей невестке и писала ей следующее: «Обе мои дочери умерли, а ваша жива, и я люблю ее, как собственного ребенка». Когда Виктории исполнилось два года от роду, тетка прислала ей милое поздравительное письмецо: «Сердечко мое, надеюсь, что ты хорошо себя чувствуешь и не забываешь свою тетушку Аделаиду, которая нежно любит тебя… Да благословит и да хранит тебя Бог, такова постоянная молитва твоей тетушки, которая искренне тебя любит. Аделаида».

Но герцогиня не хотела мириться с подобным положением дел. Виктория в первую очередь была ее дочерью и только потом племянницей короля. В ее глазах Вильгельм IV с его десятью бастардами был не тем человеком, который мог бы позаботиться о нравственности Виктории: «Если бы я не придерживалась такого мнения, то как бы смогла объяснить Виктории разницу между грехом и добродетелью?»

Между тем новый король вел себя более чем странно. После долгих лет жизни в довольно стесненных обстоятельствах он никак не мог прийти в себя от счастья, взойдя на английский трон. «Бедняга! Я боюсь, как бы он не тронулся умом от радости, что стал королем, — писала княгиня Ливен. — Он меняет все, даже то, что вполне могло бы остаться без изменений; отказывается от французских слуг и поваров, хочет, чтобы все вокруг было только английское… Он приказал всем сбрить усы, бегает по улицам и болтает с прохожими, заходит в караульное помещение и демонстрирует дежурному офицеру свои пальцы, испачканные чернилами. Он называет ему количество писем, которые он подписал, и количество аудиенций, которые ему предстоит еще дать, он рассказывает ему о своей жене, королеве, и обещает привести ее в караульное помещение, чтобы познакомить с ним. Каждый день он появляется на плацу, дабы лично командовать строевыми занятиями одного из батальонов, и хочет провести подобный смотр всем своим войскам».

На следующий день после похорон брата Вильгельм приехал в Виндзор в небольшой карете вместе с королевой и двумя из своих внебрачных дочерей. Он обожал появляться на публике и даже в церкви любил бывать прилюдно, что было нетипично для английских королей, строил из себя бывалого морского волка и постоянно напоминал всем, что восемнадцать лет прослужил на флоте, в память о чем носил морскую фуражку с золотой отделкой. Простой народ принял его, но аристократия задавалась вопросом, не передалась ли ему по наследству от безумного отца порфириновая болезнь. В салонах его звали не иначе как «Billy the Silly» — «дурачок Билли». Веллингтон, его премьер-министр, уверял, что в 1828 году на него даже пришлось надеть смирительную рубашку. Герой Ватерлоо был в полном унынии: «Мой господин действительно чересчур глуп; стоит ему завести за столом какую-нибудь беседу, как я тут же поворачиваюсь к нему тем ухом, которым я ничего не слышу, дабы избежать искушения встать и начать возражать ему».

Во Франции свергли Карла X. Он бежал в Англию. Вместо него на трон возвели Луи Филиппа Орлеанского. Вдохновленные этой бескровной Июльской революцией, поднялись, в свою очередь, Польша и Бельгия и потребовали независимости. Англия также стала ареной предреволюционных волнений. Сначала взбунтовались сельскохозяйственные рабочие, они ломали технику, грабили хозяев и просили пасторов поддержать их требование об увеличении зарплаты. Этот мятеж был быстро и безжалостно подавлен. Но главные волнения в обществе были вызваны спорами по поводу закона о выборах.

В Англии действовала самая несправедливая избирательная система в Европе. Палата лордов, места в которой передавались по наследству, лишилась своего преимущественного положения перед палатой общин еще в конце XVIII века. Но палата общин, этот первый клуб английских джентльменов, избиралась отнюдь не демократическим путем. Каждое графство отправляло в Вестминстер двух депутатов, которых выбирали местные землевладельцы. Кроме того, существовал ряд городов, имевших привилегию выдвигать своих представителей, такие города называли «гнилыми», поскольку их список, довольно длинный, не менялся с XV века. Часть из них лежала в руинах, другие совсем обезлюдели, тогда как такие промышленные центры, как Бирмингем, Манчестер и Ливерпуль, которые с каждым днем разрастались, не имели в палате общин своих депутатов. Голосовали не мертвые души, а камни. Голосование проходило открыто и порой продолжалось больше месяца. Каждый избиратель поднимался на трибуну и под улюлюканье или одобрительные возгласы толпы объявлял, за кого отдает свой голос. После чего получал в награду кошелек, полный звонких монет. Так лорд Грей выложил 14 тысяч фунтов стерлингов за избрание одного из своих сыновей. Между тем предполагалось, что этот почтенный лорд, будучи лидером вигов, должен поддерживать идею реформы избирательной системы.

Но партия вигов не превратилась еще в ту многочисленную либерально-прогрессивную партию, какой она станет при Гладстоне. Тори и виги объединяли в своих рядах главным образом крупных землевладельцев, и их лидеры занимались в палате общин тем, что состязались в красноречии, не выходя за рамки вежливости. Тори были чуть больше склонны к авторитаризму, виги — к филантропии, но и те и другие как могли открещивались от демократии. В бурное время промышленной революции благородные лорды ограничивались защитой интересов англиканской церкви и протекционизма, создававшего благоприятные условия для их сельскохозяйственной деятельности.

В этом, 1830 году первая железнодорожная ветка связала заводы Бирмингема с ливерпульским портом, куда со всего мира свозили тюки с хлопком. Ткацкие фабрики получали все больше заказов, их станки работали на полную мощность. Новый класс промышленников и коммерсантов требовал проведения экономических и налоговых реформ. Отныне он хотел иметь свое место в управлении государством.

Вильгельм IV, как и Веллингтон, — «звезда» партии тори, был противником реформы избирательной системы. Герцогиня же унаследовала либеральные взгляды своего покойного мужа, а посему в эти смутные времена ее дочь стала символом надежд, тех надежд, что возлагала на нее наиболее прогрессивная часть партии вигов. Сторонники реформ, такие, как лорд Дарем, лорд Бругем и даже ярый ирландский националист О’Коннел, зачастили в Кенсингтонский дворец, где честолюбивая герцогиня принимала их согласно королевскому протоколу, протягивая им руку для поцелуя, словно уже была регентшей.

Конрой полагал, что решительный разрыв с королем обеспечит ему безграничное влияние на наследницу престола. Его амбиции не знали предела, и, дабы удовлетворить их, он продолжал насаждать то, что Леопольд позже назовет «кенсингтонской системой». Он составил меморандум, определявший новый статус матери наследницы престола. В письме к Веллингтону герцогиня потребовала, чтобы за ней официально закрепили титул «регентши», который должен был оставаться за ней до совершеннолетия Виктории. Герцог не стал показывать это письмо королю, а герцогине ответил, что ее будут держать в курсе всех решений, касающихся ее персоны.

Именно Конрой подал герцогине идею поближе познакомить Викторию с ее будущими подданными. Призвав на помощь весь свой организаторский талант, он уже летом 1830 года начал готовить первую поездку принцессы в провинцию, сто пятьдесят лет спустя по тому же сценарию будут действовать специалисты по политическому маркетингу. Герцогиня с дочерью отправились на воды в Малверн. По дороге туда они сделали остановку в замке Мальборо в Бленхеме, затем в Стратфорде, Кенилворте, Уорике и Бирмингеме, где посетили несколько крупных предприятий. Во время этого путешествия в их честь были устроены официальные церемонии в Херефордском соборе, известном своей библиотекой, и на фарфоровом заводе в Вустере. На обратном пути Виктория побывала в Бадминтоне, Глостере и Стоунхендже. 28 октября в Бате принцесса торжественно открыла королевский парк «Виктория», расположившийся недалеко от римских терм, достопримечательности этого курортного города. Каждый день, читая газеты, король, у которого Конрой не стал спрашивать разрешения на эту поездку из опасения получить отказ, заходился от ярости.

Путешественников это нимало не волновало, кроме того, по возвращении в Лондон герцогиню и ее «контролера» ожидала хорошая новость. Демонстранты побили стекла в Апсли-хаусе — резиденции Веллингтона на окраине Гайд-парка. В начале ноября после двадцатилетнего правления партия тори уступила место коалиционному правительству. Лорд Грей, лидер партии вигов, сменил Веллингтона на посту премьер-министра. В клубах и на улицах сторонники и противники реформы избирательной системы столь бурно выясняли отношения, атмосфера была столь взрывоопасной, что, опасаясь беспорядков, Вильгельм IV с несвойственной ему мудростью решил отложить торжества по случаю своей коронации.

Нетерпеливая герцогиня и ее контролер начали осаждать лорда Грея, требуя, чтобы тот поскорее вынес на обсуждение парламента закон о регентстве. Наконец «Regency Act»[13] был парламентом утвержден. Регентша! План Конроя увенчался успехом! Вильгельм IV был вне себя. Герцогиня же залилась слезами и заявила, что для нее это первый счастливый день после смерти герцога.

Но время от времени по Лондону пробегал слух, что королева вновь беременна. Так что напряжение в Кенсингтонском дворце не спадало. То ли по глупости, то ли по природной немецкой прямолинейности герцогиня пыталась втянуть дочь в эту мелочную борьбу за власть. Виктории требовалось все ее хладнокровие, хладнокровие удивительное для двенадцатилетнего ребенка, чтобы выносить вспышки материнского гнева. Принцесса по-прежнему проводила ночи в спальне герцогини, которая ни на минуту не оставляла ее в покое. Девочке разрешалось ходить по лестнице только в сопровождении гувернантки, крепко державшей ее за руку. Она научилась молчать и скрывать свои чувства. Делала гербарии из растений, что присылала ей Феодора из своего замка в Лангенбурге. Разговаривала со своими куклами. Их у нее было сто тридцать две штуки, это были деревянные марионетки по двадцать сантиметров высотой, с помощью Лецен она наряжала их в костюмы, часто походившие на те, что носили герои театральных пьес или опер, на которых она бывала в компании матери.

Единственным человеком в этом мире, на которого Виктория могла опереться, была Лецен, ставшая к тому времени баронессой Лецен, чье здравомыслие очень ценил Вильгельм IV. Беззаветно преданная ганноверской династии, Лецен считала недостойными все маневры Конроя. Когда напряжение в доме возрастало до предела, Виктория ужинала наедине со своей гувернанткой. А у герцогини вошло в привычку писать дочери длинные поучающие письма.

Отрочество Виктории было отравлено этой мелочной партизанской войной, в которой она оказалась заложницей. Она ненавидела, когда Конрой позволял себе говорить дерзости о короле и его многочисленном незаконнорожденном потомстве. Ведь она так нежно любила своего дядю-короля и тетю Аделаиду! Королева дважды приглашала ее ко двору: на церемонию вручения ордена Подвязки, проходившую в Сент-Джеймсском дворце, и на пышные празднества, устроенные в феврале 1831 года Вильгельмом IV в честь своей молодой жены. Как писали во «Фрейзере мэгэзин», «подобного великолепия при дворе не видели со свадьбы принцессы Шарлотты». В платье из английского кружева Виктория старалась не упустить ни единой крупицы этого роскошного действа. Король усадил принцессу слева от себя. Но из боязни огорчить мать Виктория даже не осмелилась улыбнуться ему, и Вильгельм IV посетовал на то, что она сидела с «каменным лицом».

Тем не менее следующим летом он порекомендовал парламенту увеличить содержание герцогине и ее дочери. Им назначили дополнительную ренту размером в 10 тысяч фунтов стерлингов, что позволило им нанять герцогиню Нортумберлендскую, которая стала обучать Викторию королевскому этикету.

Отныне ее день был строго расписан: с девяти тридцати до двенадцати тридцати — уроки, затем — получасовая перемена и обед, а с пятнадцати до восемнадцати часов — опять уроки. Принцесса обладала живым умом и прекрасной памятью, но терпеть не могла сложные рассуждения. Латыни она предпочитала математику или чтение наизусть стихов, чему отводилось два часа в неделю, а также искусство переписки — дело, которому она с увлечением будет предаваться всю свою жизнь. От матери она унаследовала любовь к музыке. У нее был неплохой слух, она превосходно рисовала, бегло говорила по-немецки и могла поддержать беседу по-французски. Балерина Тальони давала ей уроки танцев и поставила ту королевскую осанку, что позже будет вызывать восхищение у всех ее иностранных гостей. Любила она и верховую езду. Прогулки верхом на лошади давали ей прекрасную возможность хоть на время вырваться из удушливой атмосферы «кенсингтонской системы».

Напряженность между двумя кланами не ослабевала. Как раз наоборот. Во время пребывания вместе с семейством Конроя в Норрис-Касл на острове Уайт герцогиня пользовалась королевской яхтой, и портсмутские канониры каждый раз, когда она выходила в море, приветствовали ее артиллерийским салютом. Король потребовал, чтобы эту пальбу немедленно прекратили. Упрямый ирландец уговаривал герцогиню не подчиняться королю. Тогда Вильгельму IV пришлось подписать указ, напоминавший, что двадцать один раз пушки могли бить только в честь правящего монарха.

В качестве ответной меры герцогиня решила, что отныне Виктория как можно реже будет появляться при дворе. Коронация Вильгельма IV должна была состояться в сентябре, и любые предлоги были хороши для того, чтобы отказаться присутствовать на ней. Дескать, возвращение с острова Уайт требует слишком больших затрат. Да и место, отведенное Виктории в торжественной процессии, не соответствует ее рангу. Принцесса должна была идти за своими дядьями, а не непосредственно за королем. За день до церемонии герцогиня заявила, что «хрупкое здоровье» Виктории не позволяет ей участвовать в ней. Консервативная «Таймс» возмущалась: «Тот, кто не выказывает должного уважения короне, не достоин чести заботиться об образовании и воспитании ребенка, которому однажды суждено будет надеть ее».

Но импульсивная герцогиня продолжала упорствовать. Не только ее дочь, но и сама она не присутствовала на коронации, состоявшейся 8 сентября 1831 года. Подобно Наполеону, король самолично возложил корону себе на голову. Пресса раскритиковала эту «полукоронацию», но скромность празднеств отчасти вернула монарху популярность, потерянную им в борьбе против реформы избирательной системы, той реформы, за которую вскоре скрепя сердце проголосуют высокородные лорды.

Лишенная праздников Виктория проливала горькие слезы: «Ничто не могло утешить меня, даже мои куклы». Отныне она жила почти взаперти. У нее не было ни друзей, ни братьев, ни сестер, с которыми она могла бы поиграть и позабавиться. Приехала погостить Феодора со своей маленькой дочкой Аделаидой, которой Виктория стала крестной матерью. Их отъезд явился новым поводом для обильных слез. Вместе с Лецен принцесса мастерила маленькие подарочки и отправляла их своей крестнице. Ее единственным другом был спаниель по кличке Дэш, которого Конрой преподнес в подарок герцогине. Виктория обожала этого «славного малыша Дэша», которого она наряжала в синие панталончики и красную курточку.

Добрый дядюшка Леопольд больше не навещал по средам «этих своих дам». В июле 1831 года он покинул Англию, найдя корону в другой стране. Вначале он лелеял надежду заполучить греческую корону, ибо Греция недавно вырвала независимость у Турции, но с огромным сожалением вынужден был отказаться от этой идеи под давлением Веллингтона, поскольку Англия не желала ссориться с султаном, ее традиционным союзником. Бельгийская корона стала ему подарком от Луи Филиппа. Французский король хотел было посадить на бельгийский трон своего сына герцога де Немура, но английский министр иностранных дел Пальмерстон, едва узнав об этом его намерении, немедленно отреагировал и вынудил французов согласиться на предложенную им кандидатуру Леопольда. В качестве компенсации Леопольд попросил у Луи Филиппа руки его старшей дочери Луизы.

Обосновавшись в Брюсселе, Леопольд не забывал писать своей дорогой Виктории длинные письма, преисполненные добрых чувств: «Благодаря Провидению ты призвана занять исключительное положение: нужно, чтобы ты постаралась с честью выполнить свою миссию. Доброе сердце и благородная натура, на которые можно положиться, — вот те качества, которыми непременно должен обладать человек, чтобы занять это место». Он рекомендовал ей прочитать мемуары Сюлли[14] и засыпал советами, основанными на его собственном опыте: «Подвергать себя самоанализу — что может быть важнее, и один из наилучших способов проделывать это заключается, к примеру, в том, чтобы каждый вечер перебирать в памяти все события дня и мотивы, побудившие тебя действовать так, а не иначе, и пытаться представить себе, какие мотивы могли двигать другими людьми… Главное — постараться разобраться в самой себе, судить себя искренне и беспристрастно. Достичь этого можно лишь постоянным, сознательным анализом, лишенным всякой предвзятости». Порой он подчеркивал отдельные слова или писал их заглавными буквами, чтобы таким образом формировать пока еще податливый характер своей ученицы.

Но письма не могут заменить присутствие человека, и неуемный Конрой почувствовал себя наконец хозяином в Кенсингтоне. Баронесса Шпэт, выражавшая недовольство по поводу непомерных притязаний ирландца и его фамильярного обхождения с герцогиней, была отправлена назад в Германию. Деятельный контролер заменил ее одной из своих приятельниц, леди Флорой Гастингс. Он не решался нападать на Лецен, но все труднее выносил ту привязанность, что Виктория испытывала к баронессе, и то доверие, что выражал ей король. Леди Флора не упускала возможности высмеять манеры немецкой гувернантки, имевшей, в частности, привычку жевать семена тмина. Та же, в свою очередь, писала длинные письма своей сестре и жаловалась в них на враждебную атмосферу, окружавшую ее в Кенсингтонском дворце: стоило ей войти в комнату, как герцогиня и Конрой тут же замолкали или начинали шептать что-то друг другу на ухо.

Поездки, которые так раздражали Вильгельма IV, возобновились. Та, что была предпринята летом 1832 года, продлилась почти три месяца. Накануне отъезда герцогиня вручила дочери тетрадь в кожаном переплете с тем, чтобы та каждый вечер записывала туда свои впечатления. Виктория сохранит эту привычку на всю свою жизнь. «Я проснулась в половине седьмого утра и в семь часов встала», — записала она в первый день. На сей раз выбранный путешественниками, которых шутники окрестили «конройяльским кортежем», маршрут пролег через Уэльс и центральные графства. Розово-зеленая шекспировская «Merry England»[15] с ее деревушками, лужайками и увитыми цветами портиками вдруг ощетинилась заводскими трубами и затянулась дымовой завесой. Виктория впервые в жизни увидела доменную печь. А главное, открыла для себя губительные последствия промышленной революции: «Мужчины, женщины, дети, пейзаж вокруг и дома — все было черным». По вечерам местная знать устраивала в своих замках пышные приемы. Но английская деревня — это не только богатые землевладельцы. Два миллиона крестьян вместе со своими женами и детьми жили там в таких же ужасающих условиях, в каких жили в городах рабочие. «Жизнь диких племен в Америке во сто крат лучше, чем жизнь английских сельскохозяйственных рабочих, в особенности в том, что касается их невежества и забитости», — писала «Морнинг кроникл». Тиф, голод, паразиты, неграмотность царили в деревнях, где народ уже начинал роптать против своих хозяев, державших их в рабстве или выгонявших их из жалких домов, чтобы не платить налог на рабочую силу. Народные массы, жаждущие перемен, радостно приветствовали юную принцессу и ее мать. Поездка обернулась для них настоящим триумфом, и Конрой только и думал, что о ее продолжении. Следующим летом они двинулись на юг, а в 1834 году — в сторону Гастингса: «Шестеро моряков в грубых синих блузах, красных шапочках и больших белых фартуках под звуки фанфар поднесли нам увитую цветами корзину, полную рыбы». Все эти поездки, находившие живой отклик в прессе, приводили короля все в больший гнев.

В день своего шестнадцатилетия Виктория познала одно из редких мгновений счастья. Герцогиня устроила в ее честь праздник в Кенсингтонском дворце, куда были приглашены самые знаменитые певцы того времени: Рубини, Тамбурини, Лабланш, а главное — девятнадцатилетняя Гризи, которую принцесса просто обожала.

Спустя два месяца появилась новая причина для обострения отношений с королем — конфирмация Виктории. Герцогиня пожелала отказаться от услуг герцогини Нортумберлендской и заменить ее приятельницей Конроя леди Флорой Гастингс. Вильгельм велел передать ей, что будет обсуждать детали церемонии конфирмации только с герцогиней Нортумберлендской. Обитатели Кенсингтона заупрямились. Тогда король написал епископу Лондонскому и запретил проводить конфирмацию принцессы в королевской церкви. Герцогине пришлось пойти на попятную, и 30 июля 1835 года церемония состоялась, как и планировалось, в церкви Сент-Джеймсского дворца. Увидев Конроя рядом с матерью наследницы престола, возмущенный Вильгельм IV приказал ирландцу выйти вон. Проповедь епископа об обязанностях будущей королевы прозвучала столь устрашающе, что Виктория даже расплакалась: «Вернувшись домой, я долго не могла прийти в себя».

Оскорбление, нанесенное ему королем, подстегнуло сэра Джона к новой серии враждебных действий, у него появилась очередная идея: теперь он предлагал потребовать продления срока регентства еще на три года после совершеннолетия Виктории. Вернувшись в Кенсингтонский дворец, герцогиня написала дочери длинное письмо, завершавшееся следующими словами: «До тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцати лет или двадцати одного года, ты будешь находиться под защитой своей любящей матери».

В августе с приготовлениями к очередной поездке на север начались новые испытания. Король, будучи не в состоянии отговорить от этой затеи герцогиню, написал Виктории письмо с просьбой отказаться от задуманного: «Надеюсь, что в этом году пресса не принесет мне сообщений о вашей новой поездке». Принцесса умоляла мать все аннулировать. Она была на пределе сил. У нее болели голова и спина. Накануне отъезда, после жуткой сцены, она получила от герцогини письмо, написанное под диктовку Конроя: «Очень важно, чтобы народ видел тебя, чтобы ты училась познавать свою страну и общаться со всеми слоями общества».

И на сей раз поездка имела большой успех. Получив прошение от представителей местных властей, Конрой, «словно премьер-министр королю», передавал герцогине подготовленный им ответ, и та зачитывала его с сильным немецким акцентом. Они оба были в восторге от того радостного приема, который им всюду оказывали, и от того воодушевления, что демонстрировали становившиеся с каждым годом все более многочисленными толпы народа, приходившие посмотреть на свою будущую королеву. 27 сентября более трехсот гостей съехалось на бал, который открывала принцесса на пару с лордом Эксетером. Но сама Виктория была на грани морального истощения: «Длинное путешествие и огромные толпы народа, с которыми мы должны были встречаться, ужасно утомили меня. Мы ведь не можем путешествовать как простые смертные».

После этой триумфальной поездки герцогиня с дочерью отправились на отдых в Рамсгейт, вошедший в моду благодаря проложенной туда железнодорожной ветке. Там они встретились с Леопольдом, которого толпа принимала столь же восторженно. «Какое же это было счастье броситься в объятия моего дорогого дядюшки, который всегда заменял мне отца…» — записала в своем дневнике Виктория. Это был его первый визит в Англию после восшествия на бельгийский трон. Они не виделись целых четыре года. Вместе с ним приехала и его новая супруга Луиза.

В ходе двух бесед с дядюшкой с глазу на глаз Виктория не смогла удержаться от жалоб на свою тяжелую жизнь, а также рассказала ему о претензиях Конроя и бесконечных ссорах с королем. Леопольд пришел в ужас от этих «возмутительных до предела, грязных интриг». Но его «крошка» Виктория держалась очень мужественно. Он пообещал писать ей каждую пятницу: «Он самый лучший и самый добрый советчик». Тетушка Луиза, которая была всего на семь лет старше Виктории, взяла ее за руку и попросила считать ее своей сестрой; весело смеясь, она заставила ее примерить привезенные из Парижа туалеты и сделать модную прическу с уложенными по бокам косами.

Но стоило дяде уехать, как нервы девочки-подростка не выдержали. Она серьезно заболела. Настолько серьезно, что в течение пяти недель не покидала своей спальни. У нее пучками выпадали волосы. Доктор Кларк снимал ей приступы мигрени с помощью опия. Помимо всего прочего она страдала от плохой циркуляции крови, и каждый день фрейлейн Лецен подолгу растирала ей ноги, чтобы согреть их.

Мать подозревала ее в симуляции, а Конрой заявлял, что ее болезнь не более чем обычное недомогание. Они вели себя по отношению к ней просто безжалостно и даже попытались воспользоваться ее беспомощностью, чтобы вырвать у нее письменное обещание назначить ирландца ее «личным секретарем» сразу, как только она взойдет на престол. Конрой принес ей бумагу и перо прямо в постель. Но принцесса, которую поддержала Лецен, отказалась что бы то ни было подписывать: «Я устояла, устояла несмотря на их настойчивость и свое плохое самочувствие».

Баронесса, день и ночь не отходившая от принцессы, уведомила о ее болезни Леопольда. Но король Бельгии не спешил приезжать в Англию. Он не знал, чью сторону принять — сестры или племянницы, а главное, не мог отрешиться от своей ненависти к Вильгельму IV, всегда относившемуся к нему с презрением и называвшему его не иначе как «трезвенником». Он долго выжидал, прежде чем отправить к принцессе своего верного Штокмара, чтобы тот осмотрел ее и поставил диагноз, а также на месте оценил обстановку. Немецкий барон увидел в Конрое «тщеславного, амбициозного, крайне обидчивого и гневливого» человека и сделал вывод, что принцесса без раздумий выскочит замуж за первого встречного, лишь бы сбежать от этих бесконечных ссор, заложницей которых она была.

Из Рамсгейта Викторию перевезли в Клермонт для окончательной поправки здоровья, а в феврале она вернулась в Лондон. Прошло полгода, как она уехала из Кенсингтонского дворца. За это время она побледнела, похудела, не могла больше ездить верхом. Даже ходила теперь с трудом. Но матери с Конроем не удалось ее сломить, победа осталась на ее стороне. Она научилась говорить «нет» и не отпускала от себя Лецен. Отныне никто не сможет заставить ее подчиниться своей воле, даже ее министры.

Король не изменил доброго к ней отношения и не упускал случая, чтобы продемонстрировать ей свою любовь; он приглашал ее ко двору на различные церемонии, а герцогиня придумывала разные предлоги, чтобы не сопровождать туда дочь. На приеме в Сент-Джеймсском дворце одетая в расшитое розами атласное платье, которое тетка Луиза прислала ей из Парижа, принцесса была так хороша, что юный лорд Элфинстон влюбился в нее и тут же набросал ее портрет. Виктория тоже не осталась к нему равнодушной и заявила, что «выйдет замуж только за лорда Элфинстона». Ее перепуганная мать потребовала, чтобы дерзкого юношу отправили на службу в Мадрас, на край света.

Герцогиня тут же организовала визит в Англию двух кузенов Виктории принцев Кобургов, сыновей своего брата Фердинанда и богатой венгерской принцессы Когари. Они приехали уже в следующем месяце. Старший затем отбыл в Португалию, где должен был жениться на юной королеве Марии, которую никогда до этого не видел, а младший через месяц вернулся к себе в Германию. Виктория опять загрустила. Отъезд братьев положил конец череде балов и веселых праздников, которые устраивались в их честь. «Они уехали, и уже никто не мог заменить мне их», — записала Виктория 2 апреля.

У короля вдруг тоже появился повод для недовольства Викторией. Он желал выдать ее замуж либо за своего двоюродного брата Георга Кембриджского, либо, что еще лучше, за наследника голландского престола, заклятого врага короля Бельгии. Принц Оранский со своими двумя сыновьями прибыл с визитом в Виндзор. Леопольд в Брюсселе не находил места от злости. Виктория успокоила дядю, принцы ей совершенно не понравились. «Они такие неуклюжие, глупые, запуганные, в них нет ни капли привлекательности. Так что никаких Оранских, дорогой дядюшка», — писала она своему наставнику.

У Леопольда уже был на примете свой кандидат в женихи для наследницы богатого английского королевства — его племянник Альберт, второй сын герцога Кобургского, который был на три месяца моложе Виктории. Дядя давно мечтал об этом браке и прививал Альберту те же моральные принципы, на которых воспитывал Викторию. Альберт, рано потерявший мать, всю свою сыновью любовь перенес на дядюшку Леопольда, что роднило его с кузиной.

Визит в Англию герцога Эрнеста и двух его сыновей, Эрнеста-младшего и Альберта, был запланирован на середину мая. Но на этот раз король не выдержал: эти проклятые Кобурги никак не оставят его в покое! Он даже хотел запретить их судну заходить в английские порты, что послужило поводом для саркастических замечаний Леопольда. «Сейчас, когда в английских колониях отменили рабство, — писал он племяннице, — я не понимаю, почему тебя в Англии по прихоти королевского двора держат взаперти, словно маленькую белую рабыню, а ведь он тебя не покупал и, насколько мне известно, ты никогда ничего ему не стоила, король даже шестипенсовой монеты никогда на тебя не потратил».

18 мая Эрнест-младший и Альберт все же приехали в Англию и привезли с собой подарок — птенца попугая лори. Братья сразу же очаровали Викторию. Особенно Альберт: «Он такой же высокий, как Эрнест, но покрепче, и удивительно красивый…» Эрнест был брюнетом, а у Альберта были такие же, как у нее самой, большие голубые глаза и светло-каштановые волосы: «Невозможно было не поддаться очарованию его личности, столько в нем было доброты, нежности и ума». Оба брата имели склонность к музыке и живописи, «особенно Альберт». Виктория также отметила, что в церкви Альберт внимательно слушал проповедь. И, наконец, он произвел благоприятное впечатление на тетушку Аделаиду, что очень порадовало Викторию.

Огорчило ее лишь то, что Альберт любил рано ложиться спать. Он так устал от бесконечных приемов, что на балу в Сент-Джеймсском дворце, устроенном королем по случаю дня рождения Виктории, едва не потерял сознание после первых же двух танцев. Следующий день ему пришлось провести в постели. «У нас тут кое-кто заболел», — писала его кузина дяде Леопольду.

Зато последняя неделя прошла просто чудесно: «Он обладает всеми достоинствами, о которых только можно мечтать, чтобы сделать меня совершенно счастливой. И мне остается лишь просить вас, дорогой мой дядюшка, позаботиться о его здоровье, поскольку теперь этот человек очень дорог мне». Отъезд двоюродных братьев вызвал у нее потоки горьких слез.

В середине лета опять начались ссоры с королем, избежать их никак не получалось. Вильгельм IV пригласил герцогиню на ужин в честь дня рождения королевы, который должен был состояться 13 августа, и на свой собственный день рождения 20 августа. Герцогиня, находившаяся в это время в Клермонте, высокомерно ответила, что не сможет присутствовать на приеме в честь королевы. Ее собственный день рождения приходился на 15-е число, и она собиралась отметить его в компании брата Леопольда. Но не привезти дочь в Виндзорский дворец на день рождения короля она никак не могла.

В день их приезда Вильгельм IV был в Лондоне, где открылась внеочередная сессия парламента. Когда он уезжал из столицы, ему в голову пришла идея заглянуть в Кенсингтонский дворец. Он давно подозревал свою невестку в том, что, несмотря на его запрет, она заняла там королевские покои, состоявшие из семнадцати комнат. Своими собственными глазами он убедился в том, что его подозрения не были беспочвенными, и пришел в ярость: «Эта ужасная женщина опять нанесла мне удар!»

Вне себя от гнева он помчался в Виндзор со скоростью, на какую только была способна восьмерка его лошадей. В десять часов вечера он вошел в зал, где его ждали гости. Ни с кем не поздоровавшись, он направился прямо к Виктории, взял ее руки в свои и отеческим тоном, на какой только был способен, стал говорить, как он рад ее видеть и «как сожалеет о том, что не может делать этого чаще».

Потом, повернувшись к герцогине, он тут же сменил выражение лица и тон. И напомнил невестке, что та позволила себе нарушить его волю. А он не намерен больше терпеть подобную дерзость.

На следующий день на обеде на сто персон, устроенном в честь короля, герцогиня сидела справа от него, а Виктория — напротив. В тот момент, когда гости предложили за него тост, Вильгельм IV вдруг встал и разразился злой обличительной речью в адрес герцогини: «Я молю Бога о том, чтобы он даровал мне еще девять месяцев жизни. И тогда, после моей смерти, не будет никакого регентства. И я испытаю огромное удовлетворение оттого, что оставлю королевскую власть на личное попечение этой юной барышни, а не передам ее в руки присутствующей здесь особы, окружившей себя одержимыми дьяволом советчиками и не способной самостоятельно и достойно действовать на том высоком уровне, на каковой ее могло бы вознести. Среди множества самых разных причин для недовольства больше всего меня расстраивало то, каким образом эта юная барышня была отлучена от моего двора». Королева покраснела как рак, Виктория расплакалась, а остальные присутствующие от удивления замерли и затаили дыхание. Когда король наконец сел на место, герцогиня встала и потребовала свою карету. Добрейшей Аделаиде с трудом удалось успокоить ее, а затем и короля.

Здоровье Вильгельма IV все ухудшалось, но не так быстро, как хотелось бы «кенсингтонскому клану». С каждым днем, приближавшим Викторию к совершеннолетию, у герцогини и Конроя таяли надежды на регентство. Мать с дочерью по-прежнему спали в одной комнате и пели дуэтом перед гостями, но больше не разговаривали друг с другом. Принцесса чувствовала себя счастливой, лишь когда разучивала арии из итальянских опер со своим учителем музыки Лабланшем. Этот французский баритон, начинавший карьеру в миланском Ла Скала, был большим специалистом по Моцарту и Россини. А голос у его ученицы королевских кровей был чистым, хотя и слабоватым.

Герцогиня, завидовавшая дочери и совершенно терявшая голову при мысли, что может лишиться почестей, к которым успела привыкнуть, написала под диктовку Конроя новое письмо премьер-министру лорду Мельбурну. В нем она требовала, чтобы в случае смерти короля ее назначили регентшей до исполнения Виктории двадцати одного года. По ее словам, принцесса пока еще была совершенно не способна самостоятельно править страной.

В свою очередь, Вильгельм IV отправил в Кенсингтонский дворец своего лорда-камергера Конингема с посланием для Виктории, которое «дьявольская парочка» попыталась перехватить. Но лорд Конингем высокомерно заявил, что имеет приказ передать послание принцессе в собственные руки. Король даровал Виктории на личные нужды ренту в размере 10 тысяч фунтов стерлингов и право по своему усмотрению выбирать себе придворных дам. Конрой самолично написал ответ, отклоняющий эти подарки, и следующим же утром заставил принцессу подписать его. «Эти слова исходят не от Виктории!» — с горечью воскликнул король.

Но вот наступил знаменательный день. Впервые ее день рождения был объявлен национальным праздником. В Кенсингтоне над кустами цветущего боярышника реяло белое знамя, на котором золотыми буквами было выведено «Виктория». Весь день под окнами замка распевали серенады, а во дворе было тесно от карет. Именитые посетители явились, чтобы записать свои имена в гостевой книге дворца, и среди них было имя «милейшего Лабланша». Из крупнейших городов страны прибыли делегации либералов и радикалов, чтобы обратиться с поздравительными речами к будущей королеве и выразить ей свои надежды и пожелания. «Мы счастливы так же, как птички на ветках», — уверял ее некий мистер Поттер, основатель Кобден-клуба. В ответ на поздравления уставшая и нервная герцогиня к крайнему смущению Виктории вдруг заговорила со своим сильным немецким акцентом «о тех важных задачах, которые она не успела выполнить в Германии, где ей пришлось оставить других своих детей». Но и на сей раз принцесса уступила ей пальму первенства: «Благодарю вас всех за вашу любезность. Моя мать прекрасно выразила то, что я сейчас чувствую».

Вечером в Сент-Джеймсском дворце Вильгельм IV дал в ее честь большой бал. Улицы столицы были празднично украшены и ярко освещены. Толпа радостно приветствовала наследницу престола. «Я впервые была с плюмажем и шлейфом. Гостей собралось больше трех тысяч», — писала она Феодоре. Но сам король на балу не присутствовал. Ему был семьдесят один год, и он страдал от тяжелой болезни сердца, осложненной водянкой. Единственным его желанием было увидеть в последний раз закат солнца 18 июня, в годовщину битвы при Ватерлоо. И оно сбылось. Он уже не мог сидеть во главе стола на банкете в честь великой победы, но зарылся лицом в складки знамени, которое Веллингтон каждый год подносил своему государю в благодарность за подаренный ему за его подвиги замок.

16 июня Виктория писала Леопольду: «Со среды все мои занятия прекратились. Известия можно ожидать в самое ближайшее время». Портниха сшила ей траурное платье простого покроя с пышными рукавами и зауженной талией. В то время как ей расчесывали волосы, Лецен читала ей жизнеописание Вальтера Скотта. Бельгийский король засыпал ее советами: «Сегодня я расскажу тебе, что нужно будет сделать, когда король уйдет из жизни. Сразу после того, как ты получишь официальное сообщение об этом, ты поручишь лорду Мельбурну сохранить нынешнее правительство. Ты сделаешь это с присущей тебе прямотой и доброжелательностью и добавишь несколько любезных слов. Совершенно очевидно, что нынешние министры — это как раз те люди, которые как никто другой будут служить тебе верой и правдой и, я очень надеюсь на это, как никто другой будут любить тебя. Для них, как и для всех либералов, ты единственная государыня, которая дарует им шанс на существование (выделенные слова были написаны по-французски). За исключением герцога Суссекского никто из королевской семьи не обладает тем, чего с полным на то основанием можно ждать от тебя, что же касается усача, стоящего в очереди к трону непосредственно за тобой (я имею в виду герцога Камберлендского), то одного того ужаса, что он им внушает, вполне достаточно, чтобы они прониклись к тебе пылкой любовью. Стесненные обстоятельства, в которых тебе пришлось жить, имеют положительную сторону, ибо приучили тебя к скромности и осмотрительности. В твоем положении ни первое, ни второе никогда не будет для тебя чрезмерным. Ты поступишь правильно, продемонстрировав верность протестантской церкви в том виде, в каком она существует в твоей стране; ты находишься там, где ты есть, поскольку ты протестантка… Никогда не упускай случая показать свою искреннюю любовь к церкви как таковой. И еще раз повторяю тебе, что ты будешь действовать наилучшим образом, если сможешь оправдать надежды людей на будущее». И еще: «Сохраняй хладнокровие и спокойствие; и не исключай возможности стать королевой гораздо раньше, чем ты думаешь».

19 июня состояние здоровья короля стало безнадежным.

Глава 4

Вильгельм IV испустил дух в третьем часу ночи. Лорд Конингем и архиепископ Кентерберийский отделились от толпы придворных и вместе с личным врачом короля поспешно покинули покои усопшего в Виндзорском дворце. Их карета, запряженная четверкой лошадей, которые всю дорогу неслись галопом, остановилась на заре перед Кенсингтонским замком.

Привратник разворчался и поначалу не хотел их впускать. Наконец он отпер ворота. Но им вновь пришлось ждать, пока проснутся обитатели дворца. Служанка побежала предупредить герцогиню, а та разбудила свою дочь. Виктория набросила на плечи пеньюар. И вот она появилась, впереди нее шла мать с зажженным факелом в руке, сзади — Лецен с флаконом нюхательной соли. С неприбранными волосами и в шлепанцах на босу ногу, она держалась спокойно и с достоинством.

Двери гостиной закрылись за ней. Едва лорд-камергер произнес слово «королева», Виктория тут же протянула ему руку для поцелуя, как предписывалось этикетом. Трое мужчин опустились перед ней на колени.

Выйдя из гостиной, девушка разрыдалась. Она горько сожалела о том, что накануне не поехала в Виндзорский дворец отдать последний долг королю: «Он всегда был так добр ко мне. Должно быть, он подумал, что я неблагодарное и бессердечное создание». Вместе с Лецен она поднялась в свою комнату и облачилась в траурное платье.

Барон Штокмар уже явился с последними наставлениями от бельгийского короля. Они вместе позавтракали, и он продиктовал ей те слова, которые она должна будет сказать премьер-министру, дабы выразить ему свое доверие. Его визит был назначен на девять часов утра.

Лорд Мельбурн, три года назад возглавивший правительство вигов, был почти не знаком с этой юной барышней, готовившейся взойти на престол. Виктория протянула ему руку для поцелуя и заявила о своем намерении сохранить за ним пост премьер-министра. Он коротко ввел ее в курс ее обязанностей и описал ожидавший ее церемониал. Он вслух зачитал ей речь, которую ей предстояло произнести днем. Ее ничто не удивляло. Она была хорошо подготовлена к своей королевской работе.

Она немедленно отправила письмо с соболезнованиями своей тетке Аделаиде, которая попросила у нее разрешения остаться в Виндзорском дворце до следующего после похорон утра. Виктория умоляла ее «думать только о своем здоровье и оставаться в Виндзоре столько, сколько пожелает». Свое письмо она адресовала «Королеве Англии». Ей указали на то, что она пропустила слово «вдовствующая». «Знаю, — ответила Виктория, — но я не хочу быть первой, кто обратится к ней таким образом». Она уже отправила два коротеньких письмеца — Леопольду и Феодоре, — подписанных «Victoria R» — «Виктория К(оролева)».

В половине двенадцатого дня в Красной гостиной Кенсингтонского дворца она провела свой первый Тайный совет. Все самые важные особы королевства изъявили желание присутствовать на нем, чтобы стать свидетелями первых шагов новой государыни. «Всем было ужасно интересно, как столь юная, неопытная и плохо знающая свет особа пройдет через это испытание, и посему во дворце собралось множество представителей прессы, хотя приглашения из-за недостатка времени были разосланы далеко не всем», — писал хроникер королевского двора Чарльз Гревилл.

Молодой депутат парламента Бенджамин Дизраэли проводил лорда Линдхерста до дверей гостиной, но сам не был допущен на церемонию, которую описал в своем романе «Сибилла»: «Там собрались прелаты, генералы, самые выдающиеся люди королевства… люди, поседевшие от своих мыслей, славы или возраста… Приглушенно переговариваясь друг с другом, они пытались маскировать волнение, которое, как признался потом кое-кто из наиболее видных государственных деятелей, испытывали в тот момент… Тсс! Двери распахнулись, она появилась на пороге; установилась такая глубокая тишина, какая бывает в лесу в жаркий полдень. Вслед за ней вошли ее весьма импозантно выглядевшая мать и несколько придворных дам, но, едва поприветствовав присутствующих, они тут же удалились, а Виктория взошла на трон: маленькая девочка, впервые в жизни оказавшаяся одна на собрании взрослых мужчин».

Своим мелодичным голоском она зачитала заявление: «Я без колебаний полагаюсь на мудрость парламента и любовь моего народа… Моей постоянной заботой будет поддержка протестантской веры в том виде, в каком она закреплена законом». У присутствующих от волнения на глаза навернулись слезы, и у первого — у Мельбурна, который был покорен ее величественными манерами и скромным поведением. Своей молодостью она походила на принцессу Шарлотту. А каждый ее жест, лицо и голубые глаза навыкате заставляли вспомнить также ее деда, короля Георга III. Она грациозно сделала несколько шагов навстречу герцогу Суссекскому, с трудом передвигавшемуся, но не пожелавшему пропустить церемонию. В тот момент, когда оба ее дяди опустились перед ней на колени, чтобы произнести клятву верности, «она покраснела до корней волос».

Как только она вышла, по залу пробежал гул одобрения. Все были единодушны: белая ручка, к которой они только что прикладывались, оказалась «на редкость нежной». Престарелый герцог Веллингтон воскликнул: «Я и мечтать не смел, что юная девушка способна так хорошо справиться со своей ролью, как она это проделала!» А Пиль, новый лидер партии тори, спустя несколько дней заметил, выступая в парламенте: «Есть вещи, которым невозможно научить, и никакие уроки тут не помогут».

Герцогиня, взбудораженная последними событиями, попыталась вновь подмять под себя дочь, но на сей раз Виктория не пошла у нее на поводу: «Больше всего мне хочется, дорогая мама, чтобы в течение часа меня никто не беспокоил». Кроме того, она решила перенести свою кровать из спальни матери. Этой ночью она впервые в жизни будет спать «одна».

Она встретилась с архиепископом Кентерберийским, с официальным представителем правительства в палате общин лордом Расселом и со своим главным конюшим лордом Альбермарлем. Доктора Кларка она назначила своим личным врачом, а баронессе Лецен присвоила титул «дамы, приближенной к королеве»: «Моя любимая Лецен всегда будет находиться рядом со мной в качестве друга, но она не хочет занимать никакой официальной должности, и, думаю, она права». Лорд Мельбурн приехал еще раз днем, а потом еще и вечером, после ужина, который Виктория съела в одиночестве. В дневнике она сделала запись о том, как принимала своего премьер-министра: «Естественно одна, как впредь всегда рассчитываю принимать моих министров».

Самым срочным государственным делом стало решение судьбы Конроя. Контролер составил меморандум о том, что восемнадцать лет жизни отдал службе герцогу и герцогине Кентским, и тем же утром, не теряя ни минуты, передал его Штокмару. За свою службу он потребовал пенсию в размере 3 тысяч фунтов стерлингов в год, крест ордена Бани и звание пэра. Когда лорд Мельбурн читал эту бумагу, она ходуном ходила у него в руках: «Это переходит все границы! Видана ли подобная наглость!» Доверенный человек короля Леопольда взялся уладить это дело. В конце концов королева согласилась назначить пенсию в 3 тысячи фунтов стерлингов и присвоить титул баронета человеку, которого ненавидела всей душой, но в одном осталась непреклонной — она никогда больше не увидит Конроя, даже если тот останется на службе у ее матери.

Юная девушка, которую в течение долгих лет заставляли подчиняться чужой воле, но которая благодаря королю Бельгии получила прекрасное воспитание, с легкостью играла новую для нее роль. «Нечто удивительное эта девочка, которая в день своего восшествия на престол отринула все старые мысли, все привычки, все детские привязанности; она свела на нет влияние своей матери и ее фаворита, позабыла юношескую робость и в одночасье повзрослела», — писала княгиня Ливен. Ее возвышение ознаменовало падение герцогини Кентской, низведенной до уровня «матери королевы», тогда как она требовала для себя титул «королевы-матери». Кроме того, Виктория запретила Конрою и леди Флоре Гастингс сопровождать герцогиню на церемонию своего провозглашения на царство, назначенную на 21 июня.

Ее появление в окне Сент-Джеймсского дворца вызвало бурю восторгов толпы, разразившейся радостными криками. Лорд Мельбурн стоял рядом с ней. Заиграли трубы. Юная королева побледнела, глаза ее наполнились слезами. В последний раз герольды произнесли ее двойное имя Александрина Виктория. Ее величество повелела, чтобы отныне оно не появлялось ни на каких официальных документах.

17 июля Виктория отправилась в парламент, ее хрупкая фигурка почти потерялась в тяжелой золоченой карете. Ее сопровождали стражники в форме XVI века, вооруженные алебардами, и герольды, одетые в пестрые одежды. Она и в парламенте прекрасно справилась со своей задачей. Следуя за лордом Мельбурном, она вошла в палату пэров, где собрались парадно одетые лорды и депутаты палаты общин, спокойно проследовала к трону, отвечая улыбкой тем, кто молча приветствовал ее, и просто восхитительно прочла речь, составленную для нее ее премьер-министром: «Ее голос звучал так звонко, что все присутствующие могли отчетливо расслышать каждое слово».

Но эта церемония, проходившая под пристальными взглядами первых джентльменов королевства, стала для нее тем испытанием, которого она будет страшиться всю свою жизнь. Ее нервное напряжение было столь сильным, что она упала в обморок, когда с нее снимали тяжелую мантию красного бархата, подбитую горностаем. Возвращаясь в Букингемский дворец, она вновь улыбалась восторженно приветствовавшему ее народу, словно испытывая облегчение после достойно выполненного долга.

Тщедушный и напыщенный Штокмар не оставлял ее, продолжая забрасывать советами и предостережениями Леопольда. Но Виктория уже начала отдавать предпочтение обольстительному лорду Мельбурну. Еще в их первую встречу королева попала под действие чар этого высокообразованного пятидесятивосьмилетнего мужчины с седеющими висками и ласково-меланхоличным взглядом карих глаз, который всегда умел нравиться женщинам.

Вся жизнь лорда Мельбурна была сплошной чередой побед и разочарований. Его жена, эксцентричная Каролина Понсонби, дочь графа Бессборо и племянница герцога Девоншира, была любовницей Байрона, свою связь с поэтом она описала в книге, послужившей причиной громкого скандала. Спустя два года, когда Байрон, устав от ее экзальтированности, бросил ее, лорд Мельбурн, сохранивший к жене нежные чувства, по-рыцарски простил ее. Он отказался развестись с ней вопреки настояниям всей родни, считавшей Каролину сумасшедшей. Она умерла у него на руках в 1828 году, оставив ему умственно отсталого сына, который скончался за несколько месяцев до того, как Виктория взошла на престол. С тех пор Мельбурн смотрел на мир без иллюзий, но и без озлобленности. Под его руководством юная королева открывала для себя власть и способы вершить ее, равно как и способы обходиться с таким великим действующим лицом истории, каковым является общественное мнение.

В отличие от фрейлейн Лецен, Штокмара и дядюшки Леопольда ее премьер-министр не был немцем. Он был англичанином и джентльменом до мозга костей. Его мать, обворожительная и очень умная женщина, была хозяйкой одного из самых блестящих салонов в Лондоне, где собирались сторонники партии вигов. Она была любовницей регента, частого гостя Мельбурн-хауса. Будучи сыном лорда Эгремонта, другого любовника его матери, Мельбурн был воспитан на великой традиции вигов, заложенной в XVIII веке, в эпоху правления германской династии ганноверцев, взошедших на престол в 1714 году, когда Уолпол[16] забрал в свои руки реальную власть, оставив монарху, по-прежнему проводившему много времени в своем родном немецком королевстве, лишь развлечения. Став премьер-министром Вильгельма IV, правителя «до крайности тупого и упрямого», Мельбурн уже знал все тонкости английской политики, а главное — обладал искусством обходить в ней все ловушки.

Когда разгорелся скандал из-за его жены, он предпочел уединиться и углубился в чтение: читал все, что представляло мало-мальский интерес, особенно много книг он прочел по теологии. Он скупал все, что появлялось в печати. Не было ни одного древнегреческого или латинского классика, чьи сочинения остались бы без его комментариев. Он вполне мог бы стать философом, равным Монтеню, но смерть старшего брата, а затем и отца привела его в политику. Он делал вид, что не слишком увлечен подобного рода деятельностью, но при этом демонстрировал поразительную работоспособность.

Ложился спать и просыпался он поздно и порой совершал свой утренний туалет глубоко за полдень, а посему посетителей принимал либо в постели, либо во время бритья. Однажды, сидя у себя в кабинете, он слушал каких-то очередных визитеров, рассеянно дуя на перо. Но вскоре его собеседники смогли убедиться, что он прекрасно знает их дело, так как предыдущей ночью досконально изучил их досье.

Эксцентричный и снисходительный, циничный и оптимистичный, прямой и сдержанный, лорд Мельбурн был ко всему прочему еще и сентиментальным. Его до глубины души тронули отвага и неискушенность этой юной девушки, которую ее немецкие опекуны, по всей видимости, не ознакомили с историей династии, наследницей которой она стала. Он описал ей жизнь ее деда Георга III, поведал, с какой скоростью тот поглощал пищу, и рассказал множество анекдотов о ее беспутных дядьях. Он копировал Вильгельма IV, который кричал: «Да я скорее дьявола пущу в свой дом, чем вига!» Ему всегда нравилось учить других. А Виктория обожала учиться у него: «Я с огромным удовольствием слушаю его. У него горы познаний и великолепная память. Он знает все обо всем и обо всех, знает, кто кем был и кто что сделал. Он превосходно все объясняет. Это приносит мне неизмеримую пользу».

Первым делом он постарался объяснить ей, какой должна быть королева Англии. Она имеет право награждать и наказывать. Она не может низлагать правительство или действовать наперекор парламенту. «Он самая большая моя опора как в политическом плане, так и в личном!» — писала она своему дядюшке Леопольду спустя пять дней после восшествия на престол, а тот, раздосадованный этим потоком похвал, советовал ей не пренебрегать все же советами Штокмара.

Но суровое выражение лица и тонкие ноги чересчур осторожного и при этом амбициозного немецкого медика никак не вдохновляли юную королеву. Вот лорд Мельбурн был хорош по всем статьям. Природа одарила его и красотой, и умом, и богатством. Уже четыре года он был у власти. И этот выдающийся человек стал ее «другом», более того — он считал ее очаровательной женщиной и относился к ней с тем безграничным терпением, какое когда-то проявлял к своей супруге. Виктория не помнила отца, а Мельбурн недавно потерял своего единственного сына. Между ними установились весьма двусмысленные отношения. «Ее чувства, — отмечал Гревилл, — были сексуального порядка, хотя сама она не осознавала этого». Большая платоническая любовь зарождалась между ними, но как забавно они смотрелись рядом! «Элегантный, утонченный джентльмен высокого роста с густыми бровями и умным взглядом. И королева — маленького росточка, светловолосая, грациозная, живая, в своем простом девичьем платье, с чуть приоткрытым ртом, не сводившая с него своих серьезных глаз навыкате, в которых читалось обожание».

Виктория росла, окруженная неусыпным вниманием, но ей не хватало нежности и понимания. Его поражала ее робость вкупе с повышенной нервной возбудимостью. Ее умение скрывать свои чувства, что он считал ненормальным для девушки ее возраста. Он использовал любую возможность похвалить ее, и всякий раз это приводило ее в восторг. Очень скоро дневник ее запестрел записями о лорде Мельбурне, ее герое, которого она теперь называла не иначе как лорд М: «Ни одному министру, ни одному другу я никогда не доверяла так, как этому замечательному лорду М».

Она рассказывала ему о том, как ее третировали мать с Конроем, и делилась своими сомнениями. Она считала себя невежественной и глупой: «Я часто думаю о том, что не создана для этой роли». — «Даже не думайте об этом», — сказал он. Она жаловалась на свою нетерпеливость: «Я позволяю себе, к моему большому сожалению, срывать гнев на слугах». Он ответил, что люди «холерического темперамента никогда не могут полностью владеть собой и время от времени, вопреки собственному желанию, взрываются». Ее рост едва доходил до полутора метров, и она сожалела, что уродилась такой маленькой: «Все растут, а я нет». — «Что касается меня, то я нахожу вас достаточно высокой», — уверял ее премьер-министр. Ей не нравились ее брови, они казались ей слишком тонкими, и она хотела сбрить их, чтобы, отрастая заново, они стали гуще. «Не советую вам этого делать», — сказал Мельбурн. Она унаследовала пухлые ручки герцогини с толстенькими пальчиками, которые прикрывала — даже большие пальцы — массивными перстнями, они всю жизнь будут мешать ей есть. «Так только хуже, потому что они сразу бросаются в глаза», — заметил он. Она встала на весы и увидела, что весит пятьдесят один килограмм. «Ешьте лишь тогда, когда вы голодны», — посоветовал он. «Но тогда я буду есть весь день напролет!» — жалобно воскликнула Виктория.

Они часами могли разговаривать друг с другом и потешаться над чем угодно. Она терпеть не могла оборки и шляпы с перьями, которые обожала ее мать. Он соглашался с ней и находил, что англичанки не умеют одеваться: «Их платья плохо сидят и совсем не идут им». Она призналась, что суеверна и что было время, когда она боялась разной ночной нечисти. На что он сказал, что ему доводилось видеть привидения. Она удивилась, что он не носит часов. Он расхохотался в ответ: «Обычно я спрашиваю время у своего слуги, и он отвечает мне так, как ему заблагорассудится». Он умел рассмешить ее и в беседах с ней высказывался так же свободно, как в своем клубе, что Викторию вовсе не смущало. Она смеялась даже тогда, когда он сказал ей о немцах: «Я высоко ценю их талант, но отнюдь не красоту».

В своем дневнике она с укоризной отмечала, что на завтрак он проглотил три котлеты и целую куропатку. Но когда он рассказал ей, что, будучи учащимся Итона, носил длинные волосы, она записала: «Должно быть, он был очень красив!» Она сочувствовала его несчастливому супружеству: «Какой ужас, что жена чуть не погубила его жизнь, а ведь ей следовало бы гордиться тем, что она могла бы сделать счастливым такого человека». Она упрекала его в том, что он подвергал свою жизнь опасности, стоя во время грозы под деревом. А когда она однажды упала у него на глазах с лошади, он сильно побледнел и без конца переспрашивал ее: «Вы уверены, что с вами все в порядке?»

Она была бы совершенно счастлива, если бы не постоянное нытье герцогини. Выяснения отношений с этой истеричной женщиной, стремящейся вернуть себе прежнее положение и пристроить Конроя при дворе, вызывали у Виктории спазмы желудка. Она хотела как можно быстрее переехать из Кенсингтонского дворца. Но куда? Сент-Джеймсский дворец казался ей слишком мрачным, Виндзорский находился слишком далеко. В конце концов она остановила свой выбор на Букингемском дворце, где до нее не жил ни один монарх. Этот дворец был куплен у герцога Букингема Георгом III, затем по приказу Георга IV был перестроен и расширен и стал называться «New Palace»[17]. В большинство комнат там провели газовое освещение, но сами помещения были неудобны для жилья. Пришлось пробивать там новые двери и строить новые лестницы. Переезд был назначен на 13 июля, но строительные работы затягивались. Виктория не хотела ничего слушать и отправила собственноручно составленную записку, в которой объявляла, что собирается переехать, как и планировалось, 13 июля, это вызвало панику у рабочих, и им пришлось заканчивать ремонт в авральном режиме.

«Бедный старый Кенсингтон» оставил в ее душе столь тягостные воспоминания, что она не захочет появляться там в течение последующих тридцати лет. «Самым трудным для меня было сохранять хладнокровие, когда я начинала сердиться, а они никак не оставляли меня в покое», — призналась она Мельбурну. В Букингемском дворце она приказала пробить дверь между своей спальней и спальней фрейлейн Лецен, а матери отвела самые дальние покои. «У меня больше нет будущего, я теперь никто», — причитала герцогиня. Дочь с матерью по-прежнему завтракали за одним столом, но в течение дня гордая герцогиня должна была испрашивать разрешение у Виктории на встречу с ней и часто в ответ на свою просьбу слышала одну и ту же фразу: «Я занята». Потоки упреков удвоились. «Виделась с матерью… какую сцену она мне устроила!.. Получила письмо от матери. Ох уж эти ее письма!» Герцогиня не могла даже выместить свою злобу на Мельбурне, поскольку премьер-министр вел себя с ней подчеркнуто вежливо и бесстрастно. «Одумайся, Виктория, ведь лорд Мельбурн не король», — злилась тираничная немка.

Когда королева призналась ему, что не любит мать, лидер вигов кивнул головой: «Мне еще не доводилось встречать подобных сумасбродок». В своем дневнике Виктория была вынуждена признать его правоту и добавила в заключение: «Как же мы оба смеялись!» Тем не менее премьер-министр не советовал ей враждовать с матерью: «Это будет плохо воспринято общественным мнением».

Взойдя на престол, Виктория из бедности сразу попала в роскошь. Она стала обладательницей самого крупного состояния в мире. Вскоре парламент проголосует за то, чтобы ее цивильный лист[18] исчислялся суммой в 385 тысяч фунтов стерлингов, что было в сорок раз больше, чем у президента Соединенных Штатов, и эта цифра останется неизменной до конца ее жизни. Помимо этого в ее собственную казну поступали доходы от Корнуэльского и Ланкаширского герцогств. Первое, что она сделала, это погасила все долги своего отца: 50 тысяч фунтов стерлингов, на это ушел почти весь ее личный годовой доход. Она также решила продолжить выплату ренты внебрачным детям Вильгельма IV, но из экономии отказалась перекупить оркестр, который предложила ей тетка Аделаида.

В королевской резиденции от лорда-камергера до последнего истопника насчитывалось четыреста сорок пять человек обслуживающего персонала. Виктория любила видеть вокруг себя красивых женщин, а посему очень обрадовалась известию о том, что герцогиня Сазерленд согласилась заведовать ее гардеробом. В своем салоне в Стаффорд-хаусе герцогиня слыла защитницей общественных интересов и имела репутацию не только очаровательной, но и умной женщины. Мельбурн порекомендовал королеве и других фрейлин, умниц и сторонниц вигов, поскольку сама она была мало знакома с высшим обществом.

Свое первое лето после восшествия на престол она провела в Виндзоре. Это было чудесное лето. Рядом с ней находились дядюшка Леопольд со своей женой Луизой, а главное — лорд Мельбурн: «Это было самое приятное лето в моей жизни, я никогда не забуду первого лета моего царствования». Ее дни были подчинены тому же распорядку, что и в Лондоне. Утром она принимала министров, а днем совершала долгие прогулки верхом. Виктория не садилась на лошадь с тех пор, как два с лишним года назад в Рамсгейте перенесла тяжелую болезнь. И теперь «под присмотром» дядюшки Леопольда она вновь училась скакать галопом по тридцать лье без остановки во главе небольшой кавалькады. На лошади она казалась не такой маленькой. В бархатной амазонке зеленого цвета и цилиндре с черной вуалькой, с ярким румянцем на щеках, она чувствовала себя почти красавицей. Через четыре месяца после восшествия на престол она записала в дневнике: «Все говорят, что я совершенно изменилась с тех пор, как взошла на трон».

В форме виндзорского гарнизона — синий мундир с красным воротником и красными обшлагами — она принимала парад своих войск: «Я приветствовала их, поднося руку к шляпе, как это делают офицеры, и все восхищались тем, как у меня это получалось… Впервые в жизни у меня было ощущение, что я мужчина и что мне самой предстоит сражаться во главе моих войск». И далее, отвечая Феодоре, спросившей, не кажется ли ей, что она живет, будто во сне: «Но видит Бог — в хорошем сне; и такой счастливой меня делает не окружающая меня роскошь и не то, что я стала королевой, а тот в высшей степени приятный образ жизни, который я сейчас веду, именно он дарит мне покой и счастье».

Премьер-министр значительно облегчал ей выполнение ее задачи, доступно объясняя, что за документы проходят через ее руки и что за письма ей нужно подписать. Что же касалось дипломатических депеш, то тут он уступал свои полномочия наставника министру иностранных дел лорду Пальмерстону, самому недоверчивому и авторитарному члену кабинета министров, который не позволял ей никакой инициативы. Письма в адрес какого-либо монарха непременно должны были заканчиваться несколькими словами, написанными рукой королевы. Так вот министр заранее писал их карандашом, а секретарю потом приходилось подтирать ластиком карандашный след.

Согласно Салическому закону[19], восшествие Виктории на престол обернулось для Англии потерей Ганноверского королевства. Оно перешло по наследству к ее дяде — герцогу Камберлендскому. Но британское владычество простиралось до Индии, где всем заправляла частная Ост-Индская компания. Завершилось объединение Австралии, а также Канады, где французские колонисты часто поднимались против британской короны. С объявлением независимости Америки первая колониальная империя исчезла, и теперь надо было укреплять и защищать нынешнюю империю, вторую.

Новые завоевания приносили новые богатства. Негоцианты, арматоры, фабриканты приобщались к тому образу жизни, который раньше вели лишь благородные лорды. Нуворишей стали избирать в палату общин. Пиль, сменивший Веллингтона на посту лидера партии тори, был сыном богатого фабриканта из Манчестера.

В палате общин виги лорда Мельбурна лишились большинства, и Виктория на пару со своей Лецен каждый день дрожала и даже плакала при мысли, что его могут свергнуть. Его правительство раскололось из-за неуправляемого поведения отдельных личностей, которыми премьер-министр уже и не пытался руководить. Лорд Дарем и лорд Бругем каждые три дня грозили отставкой, лорд Рассел выбалтывал в клубе все секреты кабинета министров, а лорд Пальмерстон втайне ото всех проводил во внешней политике империалистический курс. Правительство едва держалось, постоянно лавируя между левыми радикалами и могущественной консервативной оппозицией в палате лордов. Страна требовала реформирования избирательной системы, торговли зерном и отношений с Ирландией. Но премьер-министр проповедовал доктрину застоя. «Я люблю покой и стабильность», — не уставал повторять он, типичное дитя XVIII века, своим оппонентам, жаждущим перестройки аристократического общества, того общества, которое как нельзя лучше соответствовало его темпераменту.

Среди всех этих бурных дебатов, словесных дуэлей, излишне шумных заседаний кабинета министров и козней лорда Дарема, от которого Мельбурн пытался отделаться, отослав его в Канаду, но который вернулся оттуда уже через три недели, общение с юной королевой было для него настоящей отдушиной. Она с нетерпением ждала его и сердилась, когда он уходил: «Лорд Мельбурн ужинает у леди Холланд. А я хотела бы, чтобы он остался со мной». Она ненавидела обычай, предписывающий женщинам переходить из столовой в гостиную, в то время как мужчины, оставаясь за столом, потягивали порто или бренди. Она обязывала своих гостей-мужчин присоединяться к ней уже через пятнадцать минут. Мельбурн садился рядом с ней на диван, а она листала альбом с гравюрами о походах Наполеона, итальянских озерах или о Новой Зеландии. Премьер-министр отпускал шутки о людоедах, она смеялась взахлеб, приоткрывая десны, а герцогиня за карточным столом боролась со сном.

Они проводили вместе по шесть часов в день. После полудня непременно катались верхом. Во время ужина Мельбурн, как правило, сидел за столом слева от нее вне зависимости от того, кто еще был у нее в гостях. Иногда Виктория интересовалась, не в тягость ли ему уделять ей столько времени. «Конечно, нет!» — отвечал он со слезами на глазах. «Как же быстро бежит время, когда ты счастлив!» — писала она, все еще не оправившись от удивления, что наконец остались в прошлом годы, проведенные в Кенсингтоне с его удушливой атмосферой, пустотой и скукой.

Она вставала в восемь утра и не имела ни одной свободной минуты: «Я получаю столько сообщений от своих министров, столько пишу им сама, под столькими бумагами должна поставить свою подпись, что постоянно завалена работой. Но эта работа доставляет мне огромную радость». Ей помогали два человека: Штокмар стал ее личным секретарем, а Лецен контролировала расходы и отвечала за королевскую переписку частного характера. Когда кто-нибудь из министров выходил от Виктории в одну дверь, в другую тут же входила Лецен. Эти немец и немка были беззаветно преданы ей, но ревновали ее друг к другу. Дядя Леопольд просил своего верного Штокмара еженедельно слать ему отчеты об английских делах, что вызывало возмущение Мельбурна: «Если у меня будет что сообщить королю Бельгии, я сам сделаю это».

Виктория продолжала брать уроки пения у Лабланша и организовала его первый концерт в Букингемском дворце спустя полтора месяца после своего переезда туда. По этому случаю при дворе был отменен траур по прежнему королю. Дирижировал оркестром маэстро Коста, и после Лабланша королева и ее гости слушали несравненную Тамбурини и Гризи — звезд оперной труппы театра «Ковент-Гарден». В январе Виктория с гордостью писала Феодоре: «У меня теперь есть собственный оркестр, который играет каждый вечер после ужина и играет превосходно. Он состоит исключительно из духовых инструментов». Театр она любила не меньше музыки. 26 января она была на постановке «Гамлета», главную роль в котором сыграл сын знаменитого Кина, и получила от его игры огромное удовольствие, хотя и призналась, что «столь непростого персонажа почти невозможно понять». 5 февраля в театре «Друри Лейн» она смотрела «Ричарда III» все с тем же Кином-младшим: «Я не могу описать, как замечательно он изображал этого жестокого Ричарда. Все остальные актеры играли отвратительно». По совету Мельбурна она посмотрела также «Короля Лира» и повергла в шок мать, взявшись за чтение своего первого романа — «Оливера Твиста». Когда она ехала на торжественный прием, устроенный лордом-мэром Лондона, мимо доходного дома, принадлежавшего банкиру Куттсу, Диккенс, стоявший у одного из его окон, поднял в ее честь бокал бордо.

Письма от дяди Леопольда приходили по-прежнему часто, но для Виктории они перестали быть истиной в первой инстанции. В марте 1838 года отношения дяди и племянницы подверглись серьезной проверке на прочность. Леопольд настаивал на том, чтобы Англия поддержала Бельгию против Голландии, которая хотела отторгнуть у нее Люксембург, как это предусматривалось Лондонским договором, подписанным в 1831 году. Но в связи с тем, что Голландия была давней и привилегированной союзницей Англии, ответ племянницы оказался отнюдь не таким, на какой рассчитывал Леопольд. Не поскупившись для начала на слова любви к дядюшке, Виктория заверила его в том, что лорд Мельбурн и лорд Пальмерстон желают Бельгии «процветания и благополучия», чем и ограничилась. Дядюшка думал по-другому. Спустя несколько недель он отправил ей новое решительное послание: «Ты знаешь по опыту, что я никогда ничего не прошу… Но как я уже говорил, если мы сейчас не примем мер предосторожности, последствия этого инцидента могут оказаться очень серьезными, способными так или иначе сказаться на судьбах мира». И вновь лорд Мельбурн продиктовал Виктории ответ, который та щедро пересыпала словами типа «мой дорогой дядюшка» и «большой привет дорогой тетушке Луизе и вашим деткам». В следующем своем послании Леопольд долго рассуждал о климате Брайтона и, поскольку никогда не считал «нет» окончательным ответом, не собирался признавать себя побежденным… Виктория же решила поставить точку в этом их споре: «Я должна поблагодарить вас за последнее письмо, которое получила в воскресенье. Хотя вам, видимо, доставляет удовольствие наблюдать, как я начинаю метать молнии, решая политические проблемы, может быть, не стоило бы этим злоупотреблять во избежание большого пожара, тем более что по нашему с вами вопросу, к моему глубочайшему сожалению, договориться мы, как я понимаю, не сможем».

С весны 1838 года в Лондоне только и говорили, что о торжествах по случаю коронации, которую виги решили отметить со всей возможной пышностью. Парламент выделил 200 тысяч фунтов стерлингов на саму церемонию и все, что ей сопутствовало: украшение Вестминстерского аббатства и городских улиц, балы и оркестры, которые должны были играть по всей столице. Газеты писали о новой парадной короне юной королевы. Корона святого Эдуарда, которую обычно возлагали на головы английских монархов, оказалась слишком велика и тяжела для Виктории, а посему было решено украсить ее новую корону самыми лучшими драгоценными камнями из королевской сокровищницы: выбор пал на рубин «Черный принц», сапфир Стюартов и не имеющий себе равных сапфир, снятый с пальца Эдуарда Исповедника в XII веке при вскрытии его могилы в момент его канонизации.

Пресса писала также о предстоящих трех больших приемах при дворе, одном гала-концерте и трех балах. Новый Букингемский дворец с его пятью просторными гостиными, галереей и огромной столовой оказался идеальным местом для приема многочисленных гостей. Виктория убедилась в этом в начале мая на первом балу своего царствования. Ужасно волнуясь, она вышла к гостям в десять часов вечера под звуки оркестра Иоганна Штрауса и не покинула бала до самой зари: «Я так давно не танцевала и была так счастлива делать это вновь». 25 мая она писала дяде Леопольду: «Я танцевала до четырех часов утра. Это был самый прекрасный день рождения в моей жизни. О, как он отличался от моего предыдущего дня рождения!» Между двумя кадрилями она обменялась с Мельбурном почти нежными записками. «Я видела королеву с ее премьер-министром. Когда он с ней, то кажется влюбленным, очарованным ею, самодовольным и значительным, он чувствует себя совершенно в своей тарелке, будто привык к тому, что рядом с ним всегда находится звезда. И еще он был очень веселым», — писала княгиня Ливен.

Большой бал по случаю коронации состоялся 19 июня. Гостей встречали в огромном индийском шатре, украшенном китайскими фонариками, под звуки военного оркестра. Сотни свечей в канделябрах освещали колонны из розового и голубого мрамора с золотыми инициалами Виктории наверху, ангелочков в нише за троном и обтянутые темно-красным бархатом кресла. Послы всех стран собрались здесь, чтобы выразить свое почтение молодой королеве. Путешествие в карете, запряженной лошадьми, или на парусном судне было слишком долгим и опасным, чтобы короли, императоры и султаны лично пускались в путь из-за каждой коронации.

Оркестр Иоганна Штрауса играл «Боже, храни королеву», когда, после того как часы пробили десять, появилась Виктория в сопровождении членов своей семьи. Чтобы присутствовать на этом торжестве, приехала Феодора, доставив сестре ни с чем не сравнимое удовольствие. Королева открыла бал кадрилью со своим двоюродным братом Георгом Кембриджским, а в следующем танце ее партнером был князь Шварценберг. Мелодии Штрауса сменяли одна другую под богато украшенными сводами шатра, а Виктория без устали кружилась, меняя кавалеров: лорд Вард, герцог Бакли, австрийский князь Эстерхази, чьи венгерка из темного бархата, шпага и даже плащ были усыпаны бриллиантами и притягивали к себе все взоры. Иногда она устраивала себе передышку во время вальса, который по этикету могла танцевать только с принцем крови. Кресла для королевской семьи были установлены под двумя балдахинами.

К коронации королевы Вейппер, чей оркестр играл в малой бальной зале, написал вальс «Бельгийский лев» и несколько кадрилей под общим названием «Королевский Ватерлоо». В час ночи подали ужин. Быстро перекусив, Виктория вновь вернулась к кадрилям, она не пропустила ни одной и танцевала до четырех утра. Последним был шотландский народный танец, юная королева виртуозно исполнила его и отправилась наконец спать.

Солнце уже вставало над Темзой, и на улице слышались удары молотков рабочих, сколачивавших трибуны для зрителей по всему маршруту торжественной процессии. Всю неделю устраивались не только приемы для знати, но и обеды для бедняков. Все особняки знати были в праздничной иллюминации, театры украшены фонариками, а с помощью газовых рожков Лондон превратился в единственный в мире город-свет. В Гайд-парке впервые устроили ярмарку с каруселями. Народ вовсю праздновал, когда в полночь 27 июня в честь коронации ударили в колокола. А в четыре часа утра Викторию разбудил орудийный салют.

Она уже не смогла заснуть и смотрела в окно, в которое хлестали дождь и ветер, а в десять утра вышла из Букингемского дворца под яркие лучи солнца. Экипажи послов были один экстравагантнее другого: зеленый с серебром у чрезвычайного представителя королевы Португалии; обитый пурпуром и желтым шелком, с восходящим солнцем и полумесяцем у посла турецкого султана. Но наибольшее впечатление производил экипаж маршала Сульта: карета кобальтового цвета с золотой и серебряной отделкой, когда-то принадлежавшая великому Конде[20]. Вчерашнего противника Веллингтона[21] встречали бурными аплодисментами, и он расчувствовался. «Какой замечательный народ эти англичане!» — воскликнул он.

Из своей парадной кареты королева робко приветствовала толпу и, «веселая, словно птичка», торжественно въехала в Вестминстерское аббатство, где ее ожидали в блеске бриллиантов пэры и их супруги: «Я не могу выразить словами ту гордость, что я испытываю от того, что являюсь королевой такой нации».

А между тем торжественная церемония стала длинной чередой недоразумений. Кому-то пришла в голову неудачная идея нарядить фрейлин королевы в платья с такими длинными шлейфами, что они постоянно путались в них и мешали Виктории двигаться вперед. Архиепископ Кентерберийский повсюду искал один из символов королевской власти — державу, тогда как один из епископов уже передал ее Виктории, и та с трудом держала ее в дрожащей руке, такой держава была тяжелой. Затем он надел ей не на тот палец золотое кольцо с рубином, чуть не расплющив ей фалангу, и после церемонии ей пришлось долго держать палец в холодной воде, чтобы снять с него кольцо. Ей подали команду вставать, не дождавшись, когда закончится вознесение молитв. Она дважды тихо спрашивала, что последует далее, но епископ Дарем отвечал, что ничего об этом не знает.

Престарелый лорд Роулл, которому уже перевалило за восемьдесят, упал, когда карабкался по ступеням трона, чтобы выразить королеве свое почтение. И, наконец, корона, к которой лорды должны были прикоснуться прежде, чем приложиться к руке королевы, намяла Виктории голову, потому что все они слишком сильно цеплялись за нее. От этого у нее разыгралась мигрень.

Но когда затрубили трубы и оркестр заиграл гимн «Боже, храни королеву», она растрогалась и улыбнулась своей «горячо любимой» Лецен и своему премьер-министру, который стоял с церемониальной шпагой на боку: «Когда мой дорогой лорд Мельбурн опустился передо мной на колено, чтобы поцеловать мне руку, он крепко пожал ее, а я от всего сердца вернула ему его рукопожатие; потом он посмотрел на меня, и в глазах его стояли слезы, он казался сильно взволнованным и оставался таким до конца церемонии».

Едва переступив порог Букингемского дворца, она услышала лай своего любимого спаниеля Дэша. Она отложила скипетр и державу, которые до сих пор держала в руках, скинула парадную мантию и нежно прижала к себе своего песика. Легенда гласит, что она даже сама искупала его. За ужином лорд Мельбурн, сидевший слева от королевы, со слезами на глазах воскликнул в ответ на ее жалобу, что у нее от усталости дрожат ноги: «Я должен поздравить вас с тем, как превосходно вы держались сегодня. Вы вели себя просто безупречно!» В то время в английском высшем обществе не стеснялись проливать слезы. Они были признаком хорошего воспитания, культуры и тонкой артистической натуры.

Глава 5

После коронации королева еще в большей мере, чем прежде, ощутила себя королевой и была счастлива. Какой же это был контраст с тем положением, в котором оказались юные правительницы Испании и Португалии, познавшие, что такое гражданская война и революция! Ее же малейшие желания и даже капризы тут же исполнялись. Виктория была в центре всех взглядов, в центре всеобщего внимания. Ее народ любил ее. Ее встречали восторженными криками всякий раз, когда она появлялась на улице, чем не мог похвастаться ни Георг IV, который боялся передвигаться в карете по Лондону из страха, что его забросают камнями, ни даже Вильгельм IV: «Лорд М сказал мне, что люди ведут себя очень учтиво по отношению ко мне, тогда как с королем они были демонстративно грубы и, завидев его, тут же надевали на головы свои шляпы».

Она все с большим удовольствием выполняла свою «работу королевы» и считала, что ее премьер-министр мало бывает с ней, особенно по вечерам. Она не любила ужинать без него. Когда его не было рядом, беседа за столом не клеилась. Вернувшись однажды вечером из Букингемского дворца, лорд Гревилл так описал свой диалог с Викторией:

«Катались ли вы сегодня на лошади, лорд Гревилл?»

«Нет, мадам, не катался».

«Сегодня был такой прекрасный день!»

«Да, мадам, просто замечательный!»

«Правда, было чуть прохладно».

«Действительно, мадам, было немного прохладно».

«А ваша сестра, леди Френсис Эгертон, ездит верхом, не так ли?»

«Да, мадам, иногда ездит».

Повисло молчание.

«А вы, ваше величество, катались сегодня верхом на лошади?»

«Да, и довольно долго», — оживилась королева.

«У вас хорошая лошадь, ваше величество?»

«О, да, превосходная».

Она знала, что ей не хватает знаний, и ненавидела сидеть в «кружке» гостей, которым никогда не находила что сказать. Она гораздо уютнее чувствовала себя с Лецен и с людьми простого сословия, чем с лордами, министрами и писателями, рядом с которыми из-за недостатка культуры ощущала себя существом низшего порядка. Она никогда не выезжала за пределы Англии, не бывала в Париже, не выходила в свет.

Она жаловалась на это лорду Мельбурну, а тот советовал ей лучше говорить какие-нибудь глупости, чем сидеть молча. День за днем он продолжал наставлять и учить ее. Он ей читал и разъяснял закон об отмене рабства, и она, ужасаясь, открывала для себя, какие жестокости творили торговцы рабами. У нее было безошибочное чутье. В своей пуританской Англии она умудрилась остаться свободной от религиозных предрассудков. Одним из первых, кого она возвела в рыцарское достоинство, стал еврей, избранный шерифом Лондона, с которым она в свое время познакомилась в Рамсгейте. В тот вечер она записала в своем дневнике: «Я в восторге, что первой делаю то, что считаю справедливым и достойным».

Ее мать взывала к небесам. Разобиженная герцогиня осыпала дочь упреками. И в театр, дескать, та ходит слишком часто, и ест слишком много, и вина за столом пьет сверх меры, а главное — упрямо не допускает ко двору Конроя: «Я сказала лорду М, что это просто ужасно в течение стольких лет постоянно находиться рядом с матерью… Несколько дней назад она заявила мне, что останется здесь со мной до тех пор, пока я не выйду замуж. Какая отвратительная альтернатива!»

Сейчас она меньше, чем когда-либо, думала о замужестве. Она намеревалась подождать с этим года три-четыре. И не раз повторяла это дядюшке Леопольду, который упорно сватал ей ее двоюродного брата Альберта. Как раз в это время Штокмар сопровождал принца в длительном путешествии, подходившем уже к концу, по Швейцарии и Италии, где они доехали до Неаполя, — это было своего рода последнее повторение пройденного перед его экзаменами в университет. Но Виктория не хотела больше иметь дело с этим «юнцом». Она уже не мыслила себя без остроумных замечаний Мельбурна, без его взгляда, обращенного в ее сторону, и без преисполненных любви записок, которые он присылал ей, когда не мог приехать к ней в Виндзор. Для короля Бельгии она придумывала массу отговорок. «Помимо всего прочего, — с раздражением заметила она однажды, — он пока еще не слишком хорошо владеет английским языком, и если собирается занять в Англии столь высокое положение, то ему следует избавиться от этого недостатка». Между тем она прекрасно знала, что вместе со Штокмаром к немецкому принцу был отправлен лейтенант Сеймур, дабы помочь ему в изучении английского языка.

Дядя начал сдавать свои позиции. Вернувшемуся из Италии Штокмару он писал: «Я имел долгую беседу с Альбертом. Со всей откровенностью я изложил ему возникшие проблемы. Я сказал ему, что свадьбу придется отложить на несколько лет. На что он совершенно справедливо заметил: „Я готов согласиться на эту отсрочку, если получу какие-то гарантии, что наш план будет осуществлен. Но если после, скажем, трехлетнего ожидания я узнаю, что королева больше не желает этого брака, я окажусь в смешном положении и все мои планы на будущее будут поставлены под сомнение“». Одному из своих друзей Альберт писал: «Королева заявила моему бельгийскому дядюшке, что считает наш договор расторгнутым и что не собирается выходить замуж раньше чем через четыре года. Со своей стороны, я также собираюсь заявить о том, что считаю себя полностью свободным от каких-либо обязательств».

Ах, как бы Виктории хотелось так же полюбовно разрешить свой конфликт с герцогиней и Конроем! Но тут ей представился чудесный случай отомстить человеку, отравившему все ее детство, развенчав сомнительную нравственность этого «чудовища», которое она всегда подозревала в порочной связи с ее матерью.

Леди Флора Гастингс, фрейлина герцогини, уезжала на рождественские каникулы в Шотландию, в свое родовое имение. В Лондон она вернулась в почтовой карете в сопровождении одного лишь Конроя. Вернулась заметно пополневшей. У нее начались проблемы с желудком, и она обратилась за помощью к доктору Кларку, а тот, даже не осмотрев пациентку, прописал ей двенадцать пилюль, в состав которых входили ревень и рвотный корень, а также камфорно-опийную мазь. Леди Флоре было уже тридцать два года, она была не замужем, и две придворные дамы королевы, ненавидевшие спесивого ирландца, начали распускать на ее счет сплетни. Округлившийся живот леди Флоры дискредитировал нравственность королевского двора. Эта деталь не ускользнула от внимания баронессы Лецен, и она проинформировала об этом Викторию. 2 февраля 1839 года королева записала в своем дневнике: «У нас нет никаких сомнений, что, говоря без обиняков, она ждет ребенка. Доктор Кларк не может этого отрицать. Виновником всего этого является то самое Чудовище и тот Дьявол во плоти, чье имя я не хочу здесь упоминать, но это слово стоит первым во второй строке на этой странице».

Слово, о котором шла речь, на самом деле представляло собой следующие инициалы: «Д. К.».

Однако после многочисленных обследований врачи установили, что леди Флора девственница. На самом деле у нее оказался рак печени. Но распускавшиеся при королевском дворе сплетни опорочили имя, которое она носила. Ее брат, молодой и горячий лорд Гастингс, требовал удовлетворения за нанесенное оскорбление и хотел драться на дуэли с лордом Мельбурном. Герцогиня Кентская воспользовалась этой историей, чтобы обвинить дочь в крайней жестокости по отношению к себе и к Конрою. Она прекратила пользоваться услугами доктора Кларка и перестала появляться за общим столом. То тут, то там стали раздаваться голоса, взывающие к старой гвардии и требующие восстановления справедливости; герцог Веллингтон, проявляя политическую мудрость, советовал замять эту историю и настаивал на том, чтобы мать с дочерью помирились.

23 февраля Виктория нанесла визит леди Флоре, расцеловала ее и предложила все забыть. Но было слишком поздно. Чтобы положить конец гнусным сплетням, дядя леди Флоры, проживавший в Брюсселе, передал в газету «Экзэминер» письмо своей племянницы, в котором та описала всю эту историю и в котором обвиняла баронессу Лецен в ненависти к герцогине Кентской. Пресса принялась раздувать скандал. Ссора между королевой и ее матерью стала достоянием гласности.

Отныне стали говорить о «двух» дворах, и газеты пестрели вопросами: кто же пустил эти сплетни? Две фрейлины Виктории из вигов? Но почему она не спешит избавиться от них? А доктор Кларк по-прежнему остается личным врачом королевы? Но почему она, подобно герцогине, не отказывается от услуг этого столь некомпетентного в своем деле человека? Баронессу-немку обвиняли в том, что она настраивает королеву против герцогини. В Брюсселе разговоры на эту тему были непременным блюдом в меню любого обеда. Сам король Леопольд ополчился против «Лецен, которая, — как он писал своей супруге, — установила ту же систему устранения неугодных, какую в свое время насаждал милейший сэр Джон Конрой». А Штокмар пустил в Вене слух, что из-за этой истории Виктория, похоже, тронулась умом, как когда-то ее дед.

В Лондоне мать Флоры Гастингс опубликовала в «Морнинг пост» свои письма к королеве, в которых требовала объяснений, и сухие ответы на них Мельбурна. Дело начало приобретать политическую окраску. В борьбе за стабильное большинство виги и тори развязали невиданную по жестокости кампанию взаимных оскорблений, что до предела накалило политическую обстановку. Оппозиция в лице тори, к коим принадлежали Гастингсы, обвиняла королеву в том, что та находится под влиянием своего двора, состоящего исключительно из вигов, и воспользовалась первым же предлогом — им стало голосование по проекту закона о Ямайке, — чтобы попытаться уже в мае свергнуть правительство.

В 1835 году британский парламент отменил рабство чернокожих на всей территории своей империи, чего не сделали ни Франция, ни другие колониальные державы. Владельцы плантаций сахарного тростника на Ямайке отказывались исполнять этот закон, поскольку из-за него их продукция теряла конкурентоспособность на мировом рынке. Чтобы заставить их подчиниться, правительство Мельбурна вслед за министром иностранных дел Пальмерстоном предлагало применить жесткие меры: ввести прямое управление Ямайкой из Лондона. Закон был принят с перевесом всего в пять голосов, и лорд Мельбурн по праву считал его слишком незначительным, чтобы и дальше спокойно проводить в жизнь свою политику.

Его письмо с просьбой об отставке, отправленное в Букингемский дворец 7 мая, вызвало потоки слез королевы, которую бросало в дрожь при мысли, что ей придется остаться в изоляции, бедной сироткой, неспособной справиться без своего Пигмалиона с навалившимися на нее проблемами, а главное — противостоять нападкам герцогини, Конроя, Гастингсов и тори. «Страх, горе и отчаяние, в которые все это повергло меня, гораздо легче представить, чем описать! Все-все мое счастье улетучилось! Счастливая, спокойная жизнь нарушена, мой добрый, мой любимый лорд Мельбурн уходит с поста премьер-министра», — записала она в своем дневнике.

После встречи с ним в тот же день она сделала еще одну запись: «Я думала, сердце мое разорвется; он стоял у окна, я схватила его руку, дорогую, любимую руку, заплакала и сжала ее двумя руками, я смотрела на него и твердила сквозь слезы: „Вы не покинете меня“. Я задержала его руку в своих, будучи не в состоянии отпустить ее, а он смотрел на меня с такой добротой и любовью и с трудом мог говорить, потому что ему мешали слезы. „Нет, конечно же нет,“ — произнес он дрогнувшим голосом».

Чуть позже лорд Мельбурн вновь вернулся в королевский дворец, чтобы научить ее, как вести себя в создавшейся ситуации. Писаных правил на этот счет не существовало, но была традиция, которую необходимо было соблюсти. Он посоветовал ей предложить пост премьер-министра символичной фигуре партии тори — Веллингтону. Но тот ответил отказом. Он был стар и глух и, имея большое влияние в палате лордов, не пользовался авторитетом в палате общин. Он порекомендовал ей остановить выбор на лидере партии тори сэре Роберте Пиле.

Но Виктория уже решила про себя, что она за вигов и что никакой Пиль ей не нужен. Всхлипывая, она жаловалась Мельбурну на то, как ей тяжело, когда ей навязывают человека, которого она терпеть не может. «Да, это очень тяжело, но этого не избежать», — ответил лорд Мельбурн.

Ее первая встреча с Пилем была поистине ледяной. Лидер консерваторов не обладал никакими достоинствами, которые могли бы помочь ему затмить блистательного Мельбурна. У него была атлетическая фигура, но ей не хватало изящества, так же как лицу не хватало выразительности. Глава партии тори был выходцем из того нового класса промышленной буржуазии, который нажил свои капиталы производством текстиля и его торговлей и пробился к власти благодаря реформе избирательной системы. Он был чужаком при дворе. Не знал, как вести себя в присутствии королевы, переминался с ноги на ногу и говорил с ней излишне политизированным языком. Ей не понравились «его манеры, о, как же они отличались, самым радикальным образом отличались от свободного, открытого, естественного, любезного и доброжелательного поведения лорда М!».

Увы, не бывать больше долгим беседам с ним с глазу на глаз. Обычай запрещал Виктории принимать бывшего премьер-министра в частном порядке. Отличаясь почти патологической импульсивностью, она не пожелала с этим мириться и тем же вечером пригласила лорда Мельбурна в Букингемский дворец.

Будучи настоящим джентльменом, он не смог принять ее приглашения. Он достаточно долго служил при короле — стороннике тори и скрупулезно соблюдал правила «честной игры», составлявшей саму суть британской общественной жизни. Он даже принялся защищать Пиля: «Вы должны помнить, что этот человек не привык общаться с королями, в отличие от меня он не воспитывался вместе с монархами и принцами». Удрученная, она отправила ему записку: «Королева желает одной вещи, которую считает вполне допустимой: завтра днем во время прогулки верхом она хотела бы встретиться с лордом М. Для нее это было бы большой поддержкой, и никто на свете не смог бы осудить ее за это».

Уже на первой встрече с королевой сэр Роберт поднял вопрос о том, что королевский двор состоит исключительно из вигов. Лорд Мельбурн подготовил к этому Викторию: она должна настаивать на том, что выбор ее ближайшего окружения является ее законным правом. Но если Пиль не согласится с этим и будет требовать, чтобы и среди придворных дам королевы сохранялось равновесие между тори и вигами, она должна будет подчиниться этому требованию, дабы избежать опасности «попасть в ту же ситуацию, что сложилась во Франции, где ни одна из партий не могла сформировать правительство и управлять страной».

Пиль, с которым она вновь увиделась на следующий день, потребовал, чтобы она рассталась с герцогиней Сазерленд и леди Норманди, женами его самых ярых оппонентов-вигов. Но Виктория терпеть не могла перемены и желала сохранить неизменным круг своих друзей. Став жертвой нападок Гастингсов, она была убеждена, что фрейлина-тори типа леди Флоры будет лишь шпионить за ней и нарушать ее спокойствие. Кроме того, она больше не желала «иметь над собой регентов, словно ребенок». Она достаточно настрадалась от постоянной опеки в Кенсингтоне.

Компромисс был невозможен. Не питая никаких иллюзий относительно того будущего, что ожидало правительство, которое ему никак не удавалось сформировать, Пиль отказался от этой затеи. Виктория тут же отправила записку лорду Мельбурну: «Будьте наготове, поскольку вы можете вскоре понадобиться мне». Тем же вечером он собрал у себя в Мельбурн-хаусе всех своих министров, которые съехались к нему из оперы и из гостей. Он зачитал им письмо королевы, выдержанное в елизаветинском стиле: «Сейчас они хотят лишить меня моих придворных дам, а потом, как я полагаю, доберутся до моих костюмерш и горничных. Они надеются, что со мной можно обращаться как с ребенком, но я покажу им, что я королева Англии». После трехчасовых дебатов министры решили не покидать «такую королеву и такую женщину», которая столь решительно встала на защиту партии вигов. Мельбурн заявил в палате общин: «Я возвращаюсь на свой пост по одной-единственной и крайне важной причине: я не могу покинуть мою королеву в трудный для нее момент, когда ее одолевает тоска, а главное — когда ей выдвигают недостойное ее положения требование, выполнив которое, она поставила бы свою власть в зависимость от любых капризов политических партий».

На следующий день королева принимала русского царевича Александра. Будущий царь Александр II страшно возмущался, узнав, какое унижение ее заставили пережить. Царевич был необычайно привлекательным, высоким и стройным молодым человеком, слывшим одним из лучших танцоров в Европе. На балу, устроенном в его честь в Букингемском дворце, Виктория просто светилась от счастья. Окруженная друзьями, она вновь встретилась со своим премьер-министром, «еще более красивым, чем обычно», на фоне кислых мин Веллингтона и Пиля. Она дала свой первый бой на политическом фронте и выиграла его.

Больше двух недель Виктория устраивала для русского гостя приемы, скачки, концерты и водила его в театр, где их неизменно встречали бурными аплодисментами. Когда они ехали в карете по улицам столицы, толпа громко скандировала: «Да здравствует королева! Браво!» В Лондоне страсти накалились до предела. Тори кипели от возмущения и кричали о заговоре. Бенджамин Дизраэли написал открытое письмо в «Таймс»: «К несчастью, мадам, самой тягостной обязанностью британского правительства является возложенная на него обязанность негласно присматривать за окружением государыни. Совершенно очевидно, что нельзя попустительствовать некоторым вещам при дворе, иначе это может привести к нежелательным последствиям или каким-либо осложнениям на правительственном уровне. Широкой публике, которая не знает, что королевский характер с самого детства формируется в условиях постоянной необходимости контролировать себя, трудно представить, что королева может держать в секрете от своего ближайшего окружения, вхожего в ее будуар, вопросы государственной важности». Виги обвиняли своих противников в имперских замашках, желании разлучить королеву с ее друзьями и попытках нарушить ее душевный покой.

24 мая она праздновала свой день рождения. Ей исполнялось двадцать лет: «Я чувствую себя так необычно, мне хорошо, и я знаю, что двум людям обязана большим, чем могла бы дать им сама, это моя любимая Лецен и мой любимый, великолепный лорд Мельбурн». Но вечером она не замечала никого, кроме русского царевича с его сильными руками. На этом балу она впервые танцевала мазурку: «Великий князь так замечательно танцует этот танец, что мне приходилось очень стараться, чтобы не отстать от него, кружась по кругу, меня словно затягивало в водоворот, как в вальсе, и это было очень приятно». Танцуя народный немецкий танец, в котором пары, пролезая под носовым платком, должны были близко склонить головы друг к другу, высокорослый кавалер зацепился волосами за диадему своей монаршей партнерши: «Никогда еще я не проводила так приятно время, нам всем было ужасно весело. Я легла в постель без четверти три, но не могла заснуть до пяти часов». Праздник закончился 29 мая: «Мне было грустно, потому что уезжал этот милый юноша, в которого, как мне кажется, я немножко влюбилась (шучу)». Александр не стал говорить Виктории, что уже был тайно обручен со скромной и набожной немецкой принцессой Марией Гессенской.

На следующий день она заметила лорду Мельбурну: «Молодая особа, как я, должна время от времени общаться с молодыми людьми». На что премьер-министр ответил ей, как обычно, со слезами на глазах: «Нет ничего более естественного». Больше всего она любила танцевать быстрые кадрили. В такие моменты она забывала даже о своем лорде М. Считалось, что Виктория танцует лучше всех в королевстве. И она гордилась этим.

30 мая герцог Суссекский устроил в Кенсингтоне большой праздник в честь Виктории. В саду натянули шатер из муслина. В центре установленного там огромного стола возвышался массивный серебряный подсвечник — подарок франкмасонов герцогу, который в течение двадцати пяти лет был их великим магистром. Пламя свечей отражалось в тарелках, которые тоже были из серебра. На этом празднике на фоне сельского пейзажа, знакомого Виктории с детства, все разговоры вращались вокруг ссоры королевы с ее матерью. Спикер палаты общин пытался убедить Мельбурна, что Лецен — это «притаившаяся в траве змея», а королева — «бессердечный ребенок».

А через несколько дней Конрой объявил о своем решении уехать в Рим, что вызвало всеобщее облегчение. Это Веллингтон, выступавший в роли третейского судьи как в крупных делах государственной важности, так и в мелких склоках при дворе, уговорил злого гения герцогини покинуть Англию.

Но дело Флоры Гастингс на том не закончилось. Англию продолжал будоражить этот скандал. Придворная дама герцогини чувствовала себя все хуже. Королева и ее премьер-министр опасались фатального исхода, способного придать трагедии новый импульс: «Как вы верно заметили, мадам, смерть этой женщины может поставить нас в весьма затруднительное положение». В конце июня королева нанесла новый визит леди Флоре и попыталась оправдать недоразумение, ставшее причиной скандала: «Она была похожа на труп, но живот ее выпирал так, словно она ждала ребенка». Спустя неделю Виктория записала с непривычной для нее лаконичностью: «Бедняжка почила с миром».

Общественное мнение, священнослужители и газетчики вновь всколыхнулись и бросились на защиту безвременно ушедшей из жизни жертвы дворцовых сплетен. Образ «Ее Грациозного Величества» резко померк. Добропорядочное пуританское общество обвиняло ее во фривольности, в излишнем увлечении тряпками, балами и маскарадами.

Тори, все еще не оправившиеся после провала Пиля, прозвали ее «Party Queen» — королевой лишь одной партии вигов! Ее провожали свистом во время ее прогулок верхом в компании премьер-министра. На скачках в Аскоте какой-то сторонник консерваторов выкрикнул ей прямо в лицо: «Миссис Мельбурн!»

При этом главным виновником разыгравшейся драмы был не премьер-министр, а доктор Кларк, и Виктория совершала грубую ошибку, упорствуя в своем нежелании расставаться с поставившим неверный диагноз медиком. Но ведь именно он лечил ее вместе с фрейлейн Лецен в Рамсгейте в 1836 году, когда ей было так плохо, а Конрой с герцогиней без всякой жалости третировали ее. Главное же — Виктория не любила кому бы то ни было уступать. Отказавшись пойти на компромисс с Пилем, она совершила свою первую в жизни политическую ошибку, которую признает много лет спустя: «Я была слишком молода». Уже второй раз в этом, 1839 году ее чисто ганноверское упрямство давало о себе знать. Ее истинная натура раскрылась во всей красе. Оказалось, что юная королева, такая живая и грациозная, подвержена неконтролируемым вспышкам гнева, а также умеет показать свою власть. Последние события не заставили ее образумиться: «Я призналась лорду М, что чувствую, как мой характер все больше и больше портится».

Сам же премьер-министр ужасно устал. Он страдал от подагры, к вечеру едва держался на ногах и засыпал буквально на ходу. Виктория порой упрекала его, что во время ужина он начинал храпеть в присутствии других гостей, «что выглядело очень неловко». В палате общин он никак не мог справиться с решением возникших политических проблем, на которые он, по своей привычке, просто пытался закрыть глаза.

Закон об избирательном праве от 1832 года не устраивал народ. В стране начали появляться первые профсоюзы. Опубликованная в 1838 году «Народная хартия» требовала всеобщего избирательного права для мужчин, равенства избирательных округов и, главное, установления зарплаты парламентариям, что открыло бы рабочим дорогу в палату общин. 4 февраля 1839 года чартисты созвали в Лондоне съезд, на который съехалось пятьдесят народных представителей.

Социально-политическая обстановка в стране резко обострилась. Четыре неурожайных года подряд привели к тому, что на селе начался голод. Репортер «Морнинг кроникл» так описывал ужасающие сцены нищеты, которые он наблюдал в западных и южных графствах: «Я посетил два дома, принадлежащих церковной общине, в каждом из них было по две комнаты, в которых жило по семье. Семейство, обитавшее в первой комнате, состояло из мужа, жены и пятерых детей, во второй комнате проживала семья из десяти человек. В этой последней комнате стояло всего две кровати: одну занимали отец с матерью и двое малышей, а на второй валетом спали остальные шестеро детей. Казалось, что находиться в этом помещении и не задохнуться просто невозможно. Эти сельские труженики начинают осознавать, что тоже имеют право на достойную жизнь, но не смогут добиться ее, пока земля будет оставаться в руках горстки богачей». Журналист задавался вопросом: «Как высоко поднимется эта волна социализма, успех которого кажется тем более очевидным, что он свободно и неотвратимо завоевывает умы людей, не знающих другой школы кроме нищеты?»

В течение всей весны волнения вспыхивали то тут, то там. В том числе и в Бирмингеме. В Шотландии стал выходить новый еженедельник под названием «Chartist Circular»[22]. Рабочие бастовали против невыносимых условий труда и требовали упразднения работных домов, где под предлогом борьбы с безработицей бедняков заставляли бесплатно работать на «адских» машинах, установленных в огромных ангарах, забывая даже кормить их. Успех «Оливера Твиста» был не случайным: в романе достоверно передавались революционные настроения низов британского общества.

Но ни высокородные лорды, ни королевский двор, ни сама королева, естественно, даже не подозревали, в каких жутких условиях прозябали подданные Ее Величества. Викторию привели в ужас картины, описанные Диккенсом. Лорд Мельбурн даже не собирался читать это. Мало кто пытался высказывать свое возмущение. В правительстве произошел окончательный раскол. Выступления рабочих топили в крови. Но волнения продолжались до самого лета. В августе лидер чартистов О’Коннор был арестован и приговорен к полутора годам тюрьмы. Еще несколько активистов этого движения составили компанию ворам и убийцам, сосланным на каторгу в Австралию.

Там их ждала еще более страшная доля. Один отважный епископ, монсеньор Аллаторн, возвысил свой голос в защиту осужденных, он рассказал об их страданиях, о том, как они боятся ссылки на остров Норфолк. Один каторжник, вернувшийся из этого ада, заявил: «Я могу заверить лорда Стэнли, пообещавшего несколько лет назад сделать ссылку страшнее смерти, что он выполнил и перевыполнил свое дьявольское, изуверское обещание. Несчастные осужденные почли бы за великую милость, если бы их повесили в Англии. Это спасло бы их от тех жестокостей и бесчеловечного обращения, что ждали их в ссылке».

Для королевы, как и для всей страны, это лето оказалось непохожим на предыдущее. Виктория осунулась. Она стала раздражительной, потеряла интерес к политическим проблемам, возникавшим каждый новый день, к меморандумам и проектам законов, представляемым ей на рассмотрение. Она поделилась этим с лордом М и услышала в ответ: «Это совершенно нормально, вы молоденькая девушка, а ведете жизнь государственного мужа». Все, в том числе и Мельбурн, думали о том, как бы выдать ее замуж, тогда как сама она желала и дальше наслаждаться своей свободой: «Почему я должна выходить замуж именно сейчас? Почему нельзя подождать с этим еще года три-четыре?» К этому она добавляла: «Я так привыкла делать то, что мне хочется, что девять шансов из десяти, что я не смогу ужиться ни с одним мужчиной».

Особенно ее раздражало то, что за нее уже сделали выбор, даже не спросив ее мнения, и вели с ней разговоры об одном лишь Альберте. Альберте, которого с самого рождения прочила Виктории в мужья ее кобургская бабка. Альберте, которому кормилица сказала, когда ему было три года, что он непременно женится на королеве. Альберте, которого воспитывали в строгом почтении к церкви, готовя к брачному союзу с его двоюродной сестрой. Альберте, который никогда не знал ни одной другой женщины. Даже не заглядывался ни на одну из них. Альберте, который предпочитал общество ученых мужей. Альберте, о котором дядюшка Леопольд прожужжал ей все уши. Альберте, который должен был осенью приехать в Англию и визита которого она ждала «с отвращением».

Да, во время их первой встречи три года назад он ей даже понравился. Но с тех пор она стала королевой Англии. Столько значительных событий произошло в ее жизни, столько важных решений было принято исключительно ее волей. И если политика вызывала у нее скуку, то беспокойная жизнь, которую она теперь вела, очень ей нравилась: она любила свои «утренние выходы», во время которых лорды преклоняли перед ней колена, чтобы приложиться к ее ручке, и «drawing-rooms»[23], во время которых юные барышни взволнованно прохаживались в ожидании того, что их представят королеве; любила театры, где ее всегда встречали аплодисментами, и балы, где она всегда блистала. К тому же она прекрасно помнила, что ее двоюродный брат не проявлял никакого интереса к светским развлечениям, страдал желудком, не любил ночи без сна, английскую еду, язык Шекспира и лондонский туман.

Юный немецкий принц рос в деревне, в романтическом замке Розенау — летней резиденции герцогов Кобургских. Его отрочество прошло за сбором гербариев, игрой на органе, катанием на коньках и наблюдением за звездами. Он любил слушать журчание ручья и рев оленей по осени. Его родное герцогство с большим замком в самом его центре, с театром, со средневековыми улочками и непритязательным протоколом сильно походило на Пумперникель, который выведет Теккерей в своей «Ярмарке тщеславия». Это опереточное королевство насчитывало никак не более ста пятидесяти тысяч жителей, тогда как население одного Лондона составляло два миллиона человек. Вернувшись из Италии, Альберт поступил в Боннский университет и изучал там историю и право, а Виктория в это время принимала министров, читала дипломатические депеши и открывала сессии парламента самой могущественной державы в мире.

В 1835 году, накануне своей конфирмации, Альберт продемонстрировал свой высокий культурный уровень восхищенным жителям Кобурга, собравшимся в зале Гигантов герцогского замка. Но не слишком ли образованным он был и, говоря откровенно, не слишком ли занудливым? Кстати, Виктория не пригласила его на свою коронацию, но получила от него в высшей степени вежливое послание, которое он подписал: «Your Majesty’s most obedient and faithful servant, Albert»[24].

Что касается лорда Мельбурна, то он был не в восторге от этого немецкого кандидата в мужья королевы: «В брак с двоюродным братом вообще лучше бы не вступать, к тому же эти Кобурги не слишком популярны за границей. Русские их терпеть не могут». Он сетовал, что при дворе и так уж слишком много говорят по-немецки. А кроме того, существовало столько других принцев, мечтавших жениться на государыне самого богатого королевства в мире!

Датский король послал на ее коронацию своего старшего сына. Но идиллии у них не получилось. Был среди гостей и герцог де Немур, снаряженный в Англию его сестрой Луизой, страстно желавшей женить его на Виктории. Но той сын Луи Филиппа совсем не понравился. Ей нравился лорд Паджет, который носил на груди ее портрет, и она иногда провожала краешком глаза этого красивого офицера, когда он проходил мимо нее в своем голубом мундире. Но брак с одним из ее подданных мог иметь «много отрицательных моментов», в этом королева была согласна со своим премьер-министром. Известная сплетница княгиня Ливен не преминула, правда, заметить, что единственным мужчиной, за которого королева хотела бы выйти замуж, был лорд Мельбурн.

Общаясь с дядюшкой, Виктория настаивала «на том, что она не брала на себя никаких обязательств» в отношении Альберта. Она даже просила бельгийского короля отменить визит в Англию двух ее двоюродных братьев. Тонкий дипломат, Леопольд послал к ней целую толпу Кобургов, чтобы она ощутила дух семьи: за сыновьями Фердинанда приехал еще один его племянник — Александр Менсдорф. И тут чуть не разыгралась трагедия. Виктория призналась, что не осталась равнодушной к роскошной шевелюре этого немецкого принца двадцати шести лет от роду. В день расставания после «Боже, храни королеву» и пушечных залпов она расцеловала своих кузенов и особенно нежно — Александра: «Мы были так близки духом, так дружны, так счастливы».

Леопольд, присоединившийся к семейному сборищу в Англии, был весьма раздосадован. Виктория не должна ошибиться кузеном! От Альберта же 1 октября пришло письмо, что они с братом не смогут выехать раньше 6-го числа. Она была шокирована этим: «Я нахожу, что они не слишком-то торопятся сюда».

Но вот наконец 10 октября в половине восьмого она стояла наверху центральной лестницы Виндзорского дворца и встречала их карету. Два кобургских юноши превратились в мужчин: «С волнением я вновь смотрела на Альберта. Он очень хорош собой».

Этим все было сказано. Всего нескольких часов хватило, чтобы все ее возражения отпали: «Альберт очень мил и необыкновенно красив, у него изумительные голубые глаза, прелестный нос, красивые губы, изящные усы и маленькие бакенбарды. У него хорошая фигура, широкие плечи и тонкая талия. Он покорил мое сердце».

Спустя три дня она объявила Мельбурну, что сделала свой выбор. Но хотела подождать еще год, прежде чем выходить замуж. Премьер-министр ответил, что это слишком долгий срок: «Мы встали, я схватила лорда М за руку и сказала ему, что всегда чувствовала его доброту и отеческую поддержку. Я была так счастлива…»

Оставалось лишь поставить в известность Альберта. Утром 15 октября, провожая его на псовую охоту, она попросила его зайти к ней по возвращении: «Я назначила Альберту встречу на половину первого. Он вошел в будуар, я была там одна, прошло несколько минут, и я сказала ему, что думаю, что он должен знать, зачем я пригласила его сюда, и что я была бы очень рада, если бы он захотел дать свое согласие на то, чего я желаю всей душой (стать его женой). Мы несколько раз поцеловались. Он был так нежен, так ласков». Облегченно вздохнув после невыносимо долгого ожидания, Альберт мог теперь поиграть с ней в робкого влюбленного. Женитьба на Виктории открывала перед ним радужные перспективы. Молодой принц признался, что даже не рассчитывал на то, что она так быстро решится на их брак, и горячо добавил по-немецки: «В моей любви нет никакого расчета!» Ей очень хотелось верить ему: «О, думать, что я любима таким ангелом, как Альберт, слишком большое блаженство, чтобы я могла описать его во всех подробностях! Он совершенство, само совершенство во всем, в красоте, во всем!»

Увлекшись им так сильно, сохраняла ли она объективность? Ведь его большие голубые глаза, изящные усики и чеканный профиль никак не соответствовали английским канонам мужской красоты: «У него, бесспорно, были правильные черты лица, но при этом само лицо оставалось безвольным и бесцветным. И вообще этот юноша более всего походил на второразрядного оперного тенора».

В действительности его рост едва достигал метра семидесяти, но рядом с Викторией он выглядел настоящим гигантом. Она садилась за его письменный стол и исправляла его орфографические ошибки, подчищая их специальным ножичком. Он прикладывал промокательную бумагу к подписанным ею страницам. Она взяла его с собой на смотр своих войск в Гайд-парке, и он заботливо набросил ей на плечи меховую накидку. Он подарил ей прядь своих волос, она ему — кольцо. Они жили словно во сне, словно в волшебной сказке, и феей была она сама. Как только у них появлялась возможность, они встречались в голубом будуаре. И целовались там, сидя на диванчике. А когда он уходил, она подбегала к нему, «чтобы получить последний поцелуй». Он клялся ей, что никогда не любил ни одну другую женщину. Она с умилением отмечала, что он ни на кого кроме нее не смотрит. При этом она прекрасно знала, поскольку тонко чувствовала красоту, что сама она отнюдь не красавица. Она объявила: «Я самая счастливая женщина в мире».

Каждый из них, в эйфории, написал по письму Штокмару, а Виктория сообщила радостную новость еще и Леопольду, который в тот момент находился на лечении в Висбадене. Дядя заверил ее, что всегда желал ей только счастья: «В твоем положении ты не сможешь существовать без счастливого и уютного домашнего очага. У Альберта будет трудная роль, но все будет зависеть от твоего доброго отношения к нему. Если ты будешь любить его и будешь нежна с ним, он вынесет все тяготы…» Она попросила дядю сохранить эту новость в секрете. Она уже сообщила ее Лецен, но мать ее пока оставалась в неведении. Дядя сожалел, что не может разделить радость с сестрой, но признавал: «Всем известно, что она не умеет держать язык за зубами и вполне способна, узнав этот секрет, обойтись с ним не так, как нам хотелось бы».

В течение целого месяца двоюродные брат с сестрой наслаждались своей свободой, тем более что Эрнест был прикован к постели из-за сифилиса, который стыдливо называли «желтухой». Братья были совершенно не похожи друг на друга. Эрнест был вылитый отец. В свое время герцог женился на юной Луизе Саксен-Гота-Альтенбургской из-за ее приданого: он получил за ней Готское герцогство. После рождения двух сыновей красавица-герцогиня, уставшая от постоянных измен мужа, влюбилась в какого-то офицера. Герцог изгнал ее из Кобурга, изгнал ночью, опасаясь, что народ взбунтуется и встанет на защиту его супруги. Пятилетний Альберт с тех пор никогда больше не видел мать. Она умерла в Париже. Ей было всего тридцать лет. В его памяти сохранился ее идеализированный образ.

Виктория объясняла Мельбурну, что, твердо решив вступить в брак по любви, она никогда не смогла бы выйти замуж за мужчину, уже любившего до нее другую женщину. Премьер-министр писал лорду Расселу: «Мне кажется, что лучшего и придумать невозможно. Молодой человек очень мил… что до его характера, то мы в любом случае вынуждены идти на риск…»

Свадьбу назначили на 10 февраля. Герцогиню в конце концов поставили об этом в известность. Она расплакалась от радости и на другой же день заявила, что после свадьбы рассчитывает поселиться вместе с молодыми. «Мы оба единодушно решили, что никогда не допустим этого», — писала Виктория. 24 ноября Альберт вернулся в Германию, разлука их была мучительной: «Как же я люблю его! С какой силой, с каким пылом, с какой страстью! Я плакала. Тосковала. Писала свой дневник. Гуляла. И плакала. Плакала». Из Кале ее возлюбленный прислал ей подбодрившее ее письмо: «Мое сердце полно тобой. Я никогда и помыслить не мог, даже в мечтах, что обрету на этом свете такую любовь. Я замираю от счастья, думая о тебе, представляя тебя рядом со мной — твоя рука в моей».

Но проблемы не заставили себя ждать. Дядюшка Леопольд подлил масла в огонь, присоветовав Альберту потребовать себе титул пэра. Став пэром, принц получил бы право заседать в палате лордов. «Англичане очень ревниво относятся к любому иностранному вмешательству в управление их страной, и кое-кто уже высказывал в ряде газет… надежду, что ты не будешь встревать в их дела», — писала Виктория Альберту. И дяде Леопольду: «У нас с правительством единое мнение, и у нас нет ни малейших сомнений в том, что Альберта не следует производить в пэры». Раздосадованный осторожностью племянницы, бельгийский король писал своей жене: «Мать, дядя, все и во всем подозрительны ей. Теперь, значит, не осталось ни одного родного ей человека, которого она не опасалась бы, и именно это наша маленькая дурочка называет „своей независимостью и своим опытом“. Альберт со временем сможет исправить это. Мои добрые советы всегда будут к его услугам, а к этой напыщенной девчонке, ничего из себя не представляющей и мало что знающей, я не испытываю ничего, кроме глубочайшего презрения».

Альберт тоже не замедлил убедиться в авторитарности своей невесты, которая в Лондоне вместе со своим премьер-министром сама решала все вопросы, даже те, что касались его лично. Себе в услужение Альберт потребовал джентльменов «самого высокого ранга, или очень богатых, или очень умных, или тех, кто оказал Англии неоценимые услуги». К нему определили лейтенанта Сеймура, который сопровождал его в поездке по Италии. А в личные секретари назначили Энсона, служившего до того у Мельбурна. Альберт заметил, что рассчитывает сам подбирать себе окружение: «Пойми меня, дорогая Виктория, я покидаю свой дом и все, что меня с ним связывает, а также друзей детства. Кроме тебя у меня не будет никого, кому я мог бы довериться». 8 декабря, отвечая ему, королева слегка повысила тон: «Что касается твоих пожеланий насчет твоего окружения, то должна сказать тебе совершенно откровенно, что так дело не пойдет». В следующем письме Альберт выразил недовольство тем, что его доверенным лицом должен был стать виг. Новый ответ Виктории от 23 декабря был еще суше: «Я не согласна с тобой». Спустя три дня Альберт сдался. Штокмар предупредил его о ганноверской вспыльчивости королевы. 27 декабря Виктория захлебывалась от радости в письме дядюшке Леопольду: «Мы только что договорились о самом главном». У бельгийского короля она переняла манеру подчеркивать наиболее важные слова или писать их заглавными буквами, а также употреблять его любимое выражение: «I am in rage»[25].

Были и другие разногласия, омрачавшие приготовления к свадьбе. Альберт хотел, чтобы их «медовый месяц» в Виндзоре продлился хотя бы неделю. Виктория категорически возражала: «Ты забываешь, драгоценная любовь моя, что я королева, а государственные дела не могут стоять на месте из-за каких-то там „да“ или „нет“. Пока идет парламентская сессия, я не могу себе позволить надолго отлучаться из Лондона». С типичным кобургским ханжеством Альберт требовал, чтобы в их свадебном кортеже находились лишь те юные барышни, чьи матери имели незапятнанную репутацию. На что Виктория отвечала: «Мы должны проявлять снисходительность к другим людям. Если бы мы росли и воспитывались не в столь высоконравственном окружении, то тоже могли бы свернуть с пути праведного».

Его чопорность вызывала у нее раздражение. А ведь она прилагала массу усилий, чтобы и ее страна, и ведущие политические деятели, которые не имели ни малейшего желания заполучить нового немецкого принца, приняли его. В шестой раз она отправлялась в парламент в полном парадном облачении и писала ему: «Я боюсь этого так же, как в первый раз». Королева желала, чтобы Альберт, согласно своему положению, занял в королевстве второе после нее место. Она даже хотела, чтобы ему присвоили титул «короля-консорта». Это вызвало возмущение герцога Камберлендского, ставшего ганноверским королем: он не желал, чтобы какое-то «картонное высочество» имело перед ним преимущество. Веллингтон горячился в палате лордов: «Если родится наследный принц, то он должен получить преимущественное право на престол перед своим отцом». В конце концов было решено, что Альберт будет именоваться просто «его королевское высочество». Ему даже не дали титула «принца-консорта», он получит его лишь через пятнадцать лет после долгих препирательств.

Обсуждение цивильного листа принца также превратилось в базарную склоку. Лорд Рассел запросил на его содержание 50 тысяч фунтов стерлингов в год. Тори сочли эту сумму просто неприличной в момент, когда страна переживала одно социальное потрясение за другим. Против предложения правительства было подано сто четыре голоса, и в результате содержание Альберта урезали до 30 тысяч. «Я могу лишь кричать: „Стыд! Стыд!“» — возмущался в Брюсселе Леопольд. Из Кобурга племянник написал ему, что он «в шоке и бешенстве от подобного неуважения… и очень рассержен». На сей раз Виктория тоже не выдержала и пообещала не забыть консерваторам этого оскорбления: «Пока я жива, я не прощу этого мерзким приспешникам дьявола во главе с Пилем! Да, сколько бы я ни прожила, я никогда не забуду нанесенной мне обиды».

Она больше не хотела, чтобы ее свадьба состоялась в королевской церкви, а предпочла бы, чтобы все произошло в малом зале Сент-Джеймсского дворца, что позволило бы избежать присутствия нежелательных лиц. Но лорд Мельбурн не поддержал ее. Она категорически отказывалась приглашать Веллингтона на свадебный обед. Но и тут ей пришлось уступить доводам премьер-министра, дабы не разжигать скандала.

Альберт уже был в пути. Вместе с отцом, братом и лакеем-швейцарцем Картом он покинул Кобург под залпы салюта, звуки вальса и рыдания своих бабушек. Его сердце разрывалось на части, и он поклялся всегда оставаться «достойным немцем и достойным гражданином Кобурга и Готы». Погода стояла холодная, дороги, леса и горы его любимой Тюрингии были покрыты толстым слоем снега. Три из восьми карет его кортежа были присланы ему королевой. Лорд Торрингтон и полковник Грей сопровождали его. В Кобурге принцу вручили знаки ордена Подвязки. В Брюсселе прибывший туда из Лондона портной сделал Альберту последнюю примерку мундира фельдмаршала английской королевской армии, который ему предстояло надеть в день свадьбы. В Кале принца ждал пароход. Плавание прошло ужасно. Но в Дувре Альберта ждала восторженная толпа: «Отвратительно себя чувствовавшему принцу стоило неимоверных усилий встать с постели, чтобы поприветствовать собравшихся». Лорд Кардиган во главе своих драгун в черной униформе торжественно препроводил будущего молодожена в Лондон.

А у Виктории поднялась температура, ее знобило. Сэр Джеймс Кларк объявил, что у нее краснуха. Но и на сей раз его диагноз оказался ошибочным. Ее просто мучил страх и, наверное, сожаления. Она сознавала, что заканчиваются два самых счастливых года ее жизни. Отныне ей придется подчиняться воле мужчины, которого она едва знала. Накануне свадьбы архиепископ Кентерберийский поинтересовался у нее, считает ли она необходимым, чтобы во время свадебной церемонии Альберт принес ей клятву верности, как своей государыне. Она ответила, что желает выйти замуж как обычная женщина, а не как королева.

Двести кружевниц из маленького городка Хонитона в течение многих дней плели ее фату. Виктория самолично нарисовала эскизы платьев для подружек невесты, которые следовало расшить белыми розами, а также предусмотрела для каждой из девушек брошку в виде орла, который был символом Германии. Глазки у птицы сделали бриллиантовыми, клюв рубиновым, а когти жемчужными. Всем иностранным послам должны были вручить по миниатюрной копии свадебного торта и по золотой шкатулке с изображением новобрачных на ее крышке.

8 февраля ближе к вечеру Альберт прибыл в Букингемский дворец. Присланная в Англию заранее любимая борзая принца по кличке Эос встречала хозяина радостным лаем. Виктория поцеловала жениха и, взяв его за руку, провела в голубой будуар: «Увидев его любимое, такое любимое лицо, я сразу же успокоилась».

Принц, уже изменивший свое имя Альбрехт на английский манер и ставший Альбертом, подписал документы о своей натурализации. И оборвал все нити, связывавшие его с родиной. Отныне он стал подданным английской королевы.

Утром 10 февраля шел проливной дождь, и она писала ему: «Возлюбленный мой, как ты себя сегодня чувствуешь и хорошо ли спал? Я прекрасно отдохнула и вполне бодра. Ну и погода! Я все же надеюсь, что дождь кончится. Дай мне знать, мой дорогой и горячо любимый жених, когда ты будешь готов. Навеки твоя, К. Виктория». Две последние ночи этот не очень родовитый немецкий принц спал отвратительно. Он увидел в газетах карикатуры на себя и почувствовал себя всеми презираемым и окруженным врагами. В письме своей кобургской «гросмуттер» он писал: «Через два дня я буду женат. Да поможет мне Бог!»

Глава 6

Альберт первым появился в дверях Букингемского дворца в мундире английского фельдмаршала, который состоял из бежевых кашемировых панталон и красного кителя, через плечо у него была голубая лента, а на груди — бриллиантовый крест ордена Подвязки, его золотые эполеты по случаю свадьбы были украшены бантами из белого атласа. По бокам от него шли его отец и брат, оба в зеленых мундирах кобургской армии. Заиграли трубы, и принц, бледный и сосредоточенный, принял почести, какие обычно оказывают государям.

Голову Виктории вместо короны венчал простой веночек из флёрдоранжей. Сопровождаемая придворной дамой, отвечавшей за ее туалеты, она вместе со своей матерью села в карету, и та тронулась сквозь радостную толпу, многочисленную несмотря на дождь, к королевской церкви Сент-Джеймского дворца, расположенной по другую сторону парка. Голубая лента ордена Подвязки ярко выделялась на ее расшитом атласном платье, эскизы и выкройка которого были сожжены, дабы не допустить его копирования.

Это была первая королевская свадьба за последние сто лет, которую праздновали всенародно. Англичане еще не забыли свадьбу наследной принцессы Шарлотты с Леопольдом. Казалось, у них на глазах возрождалась давняя любовная история, ее героем по-прежнему был Саксен-Кобургский принц, но на сей раз его звали Альбертом. Пушки в Гайд-парке и в Тауэре грохнули в тот самый момент, когда принц надел на палец Виктории обручальное кольцо. Было час дня пополудни.

Виктория поцеловала тетушку Аделаиду, которая нежно прижала ее к своему пурпурному платью, подбитому горностаем. А матери просто пожала руку, и залитое слезами лицо последней скривилось от этого нового оскорбления. Лорд Мельбурн вновь был в своем черном мундире личного советника королевы. Как и в день ее коронации, он был при церемониальной шпаге. Предметом его особой гордости являлся роскошный бархатный плащ. Накануне он, смеясь, сказал Виктории: «Надеюсь, что все будут смотреть только на мой новый плащ!»

Свадебный торт весил сто пятьдесят килограммов. Чтобы его поднять, понадобилось четыре человека. На его вершине фигура, символизировавшая британскую нацию, благословляла новобрачных в античных одеждах. У ног Альберта сидела собака — символ верности, а рядом с королевой — пара голубков, олицетворявших вечную любовь. По бокам торт был украшен букетиками цветов и купидонами, о которых «Таймс» писала: «Мы смогли убедиться в том, что ни один из купидонов не был похож на лорда Пальмерстона!» Министр иностранных дел, прозванный за свои подвиги на любовном фронте «Купидоном», недавно женился на сестре лорда Мельбурна.

Банкет продолжался до четырех часов утра. Как и всякая новобрачная, королева сменила свое расшитое флёрдоранжами платье на другое — тоже белое, подбитое лебяжьим пухом. А на голову надела бархатную шапочку, украшенную перьями марабу.

Она удостоила лорда Мельбурна короткой беседы. «Лучшего и желать нельзя было», — с улыбкой проговорил премьер-министр, имея в виду всенародную радость. На Лондон спускались сумерки, повсюду включали иллюминацию. Этим вечером все театры бесплатно открывали двери публике. Крайне взволнованная Виктория заметила, что у ее премьер-министра очень усталый вид. Трехлетний период задушевной дружбы королевы с убеленным сединами политиком закончился.

Новобрачные отбыли в Виндзор в простеньком экипаже — «старой дорожной карете, сопровождаемой форейторами без ливрей и немногочисленным эскортом», — писал лорд Гревилл. Виктория не выпускала руки своего возлюбленного Альберта из своей, от криков толпы и четырехчасового путешествия по тряской дороге у нее началась мигрень. В Виндзоре их лошадям вновь преградила дорогу праздничная толпа с зажженными факелами.

Но вот наконец они остались одни. Усталые и напряженные. Королева приказала подать им ужин прямо в их покои. Альберт сел за фортепьяно. Она прилегла на софу. «Он сжал меня в объятиях, и мы слились в бесконечном поцелуе…»

С первых же мгновений эта пара, столь мало подходившая друг другу по характеру и темпераменту, оказалась спаянной сильнейшим физическим влечением. «Ночью мы почти не сомкнули глаз, — признавалась она в своем дневнике, не жалея восклицательных знаков. — Когда я увидела рядом с собой это ангельское лицо, меня обуяли такие чувства, что просто невозможно их передать! Он был так красив в своей ночной рубашке с открытым воротом». На следующий день она добавила: «Мой любимый Альберт сам натянул мне чулки, а я смотрела, как он бреется: какое же я получила удовольствие…» Она не удержалась и отправила Мельбурну записку, желая поделиться с ним радостью, переполнявшей ее после этой «чудесной, бурной ночи». Она даже не предполагала, что кто-то «сможет так любить ее».

На следующий день у них к обеду было восемь человек гостей, а вечером Виктория давала большой бал. Она забыла о своей мигрени и с завидной энергией танцевала вальсы, галопы и кадрили. Было уже совсем поздно, когда она поднялась в супружескую спальню, где нашла Альберта, спящего на кушетке, «красивого, такого красивого».

Через три дня, как и было решено ею, молодожены вернулись в Лондон. Праздник закончился, и для принца не нашлось другой роли, кроме роли очаровательного статиста. Он был умнее и образованнее Виктории, но именно она отдавала все приказы, и тон на приемах задавала тоже она. Альберт не принимал участия в аудиенциях, которые королева давала своим министрам. У него не было доступа к красному «ящику» для депеш. Виктория продолжала встречаться с глазу на глаз с Мельбурном, и тот четыре дня в неделю ужинал в королевском дворце.

Лецен со своими буклями и в своих платьях с пышными оборками по-прежнему оставалась при королеве. Она спала в комнате, смежной со спальней молодоженов, и Альберт прозвал ее «дворцовым драконом». Ярая сторонница вигов, она «зубами и когтями» защищала их, любила посплетничать с придворными дамами и обвиняла Альберта в покровительстве тори. Она советовала королеве не посвящать мужа в государственные секреты, обсуждаемые на Тайном совете. Принц писал своему боннскому другу Вильгельму фон Левенштейну: «Я полностью удовлетворен своей супружеской жизнью и совершенно счастлив… но я не могу должным образом соответствовать своему высокому положению, ибо являюсь лишь мужем, но не хозяином».

Альберту было всего двадцать лет, и его самолюбие было сильно уязвлено. Он жестоко страдал от оскорбительного отношения к нему парламента и спустя четырнадцать лет признается в письме к Штокмару: «Когда я только приехал в эту страну, Пиль урезал мое содержание, Веллингтон отказал в высоком ранге, королевская семья видела во мне чужеземного самозванца, а правительство держало в стороне от всех дел». Среди этих чужих ему лиц было лишь два «родных» — лакея Карта и борзой по кличке Эос, с которыми он только и мог поделиться своей горечью. Менее циничный, чем Леопольд, он был глубоко возмущен образом жизни лордов и попранием ими тех моральных принципов, что привила ему его кобургская бабка. Дабы хоть как-то утешиться, он сочинял музыку, пел, играл на фортепьяно, а еще на органе, который считал самым благородным из музыкальных инструментов. Мендельсон, частый гость в королевском дворце, писал своей матери: «Принц по памяти исполнил хорал, не забывая при этом про педали. Его игра была столь изящна и точна, что можно было подумать, будто за инструментом сидит профессионал». Свой талант к музыке он унаследовал он готского деда, дружившего с Вебером. А еще он прекрасно рисовал, будь то выполненные в карандаше орлиные головы или портрет его предка Фридриха Мудрого, который он написал, взяв за образец картину Кранаха. Он перечитывал Шиллера, черпая там сюжеты для своих живописных работ, героем которых был Валленштейн, и проникаясь философией великого немецкого поэта, считавшего, что лишь красота и душевная чистота способны изменить мир. Литература и искусство помогали ему забыть ущемления достоинства его королевского высочества.

По вечерам он с Сеймуром подолгу сидел за шахматной доской. «Принцу, — отмечал Мельбурн, — видимо, до жути надоели эти монотонные ежедневные партии. Ему хотелось бы приглашать ко двору деятелей науки и литературы, разнообразить круг общения, вести интересные беседы». Но Виктория не собиралась звать к себе «этих людей». Она не чувствовала себя в состоянии поддержать беседу с ученым или писателем, а держаться в стороне от общего разговора считала недостойным королевы Англии. Раздосадованный Альберт обвинял Лецен в том, что она плохо заботилась об образовании своей подопечной!

Письма из Брюсселя никогда ранее не были столь частыми. Леопольду тоже не нравилось «пагубное влияние белой дамы» на королеву. Он сердился: «Для поведения нашей девочки характерны поступки и побуждения, часто противоречащие друг другу. Она уже пострадала из-за этого, и я весьма обеспокоен на ее счет». Дядя, владевший пятью языками и прекрасно разбиравшийся в политике, считал достойным сожаления упорное нежелание Виктории делить свои обязанности с Альбертом. Он пытался выступать адвокатом своего племянника: «Принц мог бы оказать королеве неоценимые услуги как в деловом плане, так и во всем остальном. Он мог бы стать для нее ходячей энциклопедией, мог бы информировать ее обо всем, что ей неведомо из-за недостатка знаний и образования».

Более дальновидный Штокмар призывал их к терпению: «Принц напрасно торопит события, желая получить все и сразу, а это очень опасно. Как бы не получилось так, что при рассмотрении какого-либо вопроса он не сможет дать достаточно зрелого и ясного суждения». Но Леопольд пытался давить на Викторию: «Я знаю, что тебе рассказывали, будто Шарлотта сама всем заправляла в нашем доме и будто ей нравилось демонстрировать, что именно она является хозяйкой. На самом деле все было совсем не так. Ей, наоборот, доставляло удовольствие подчеркивать мое превосходство и выказывать мне уважение и покорность даже в такие моменты, когда я этого вовсе не требовал. Она специально подчеркивала такое отношение, чтобы со всей определенностью дать понять, что видит во мне хозяина и господина…»

Но Шарлотта не была королевой. А у Виктории в течение последних трех лет был лишь один хозяин и господин: ее собственное «Я». Ее пылкая и упрямая натура была не склонна к уступкам. Она по-прежнему обожала своего премьер-министра и не собиралась подчиняться своему горячо любимому мужу нигде, кроме личных покоев. Все это приводило к тому, что между супругами разыгрывались самые тривиальные семейные сцены.

Брат Альберта Эрнест был свидетелем их ссор и с удовольствием рассказывал о них другим. Именно от него стало известно об одной такой истории, превратившейся в легенду:

«Однажды разобиженный принц заперся в своей комнате. Рассерженная подобным поведением королева постучала ему в дверь.

„Кто там?“ — раздраженно спросил принц.

„Королева Англии“.

В ответ — молчание, затем — новый стук в дверь.

„Кто там?“ — повторил свой вопрос принц.

„Королева Англии“.

После продолжительной паузы и молчания с той стороны двери стук возобновился, но уже более робко.

„Кто там?“

На этот раз ответ был другим:

„Это твоя жена, Альберт“.

Принц не стал медлить. Он тут же открыл дверь, и молодожены бросились в объятия друг друга».

Но нельзя было винить во всем одну лишь Викторию. Альберт, ревновавший ее к Мельбурну и Лецен, порой упрекал ее даже за то, что она слишком часто пишет Феодоре. Он все еще плохо говорил по-английски. Одевался по немецкой моде, из-за чего становился объектом насмешек лордов, с которыми выезжал на охоту. Вечером он мог уснуть прямо посреди концерта. Гизо, французский посол в Лондоне, вернувшись как-то из Букингемского дворца, поведал такую историю: «Этим вечером у королевы был концерт… Ей самой он был куда интереснее, чем основной массе гостей. Принц Альберт вообще заснул. Она взглянула на него с улыбкой, граничащей с негодованием. Толкнула его локтем. Он встрепенулся и, не совсем отойдя ото сна, принялся невпопад аплодировать. Затем, не успев закончить хлопать, вновь заснул, а королева вновь принялась его расталкивать».

Неожиданное, но вполне предсказуемое событие вдруг круто изменило будущее принца. Не прошло и двух месяцев после свадьбы, как Виктория обнаружила, что беременна: «Я сразу же „попалась“ и была крайне раздосадована этим». Ей хотелось и дальше упиваться своей королевской властью и одновременно наслаждаться супружеским счастьем. «Днем и ночью я молила Бога о милости подарить мне еще хотя бы полгода свободы. Но мои мольбы не были услышаны, и вот я теперь такая несчастная. У меня в голове не укладывается, как можно желать этого, особенно в самом начале семейной жизни», — писала она своей кобургской бабушке.

У нее было железное здоровье, и первые месяцы беременности не доставляли ей никаких неприятностей. Она по-прежнему обожала оперу и театр. 24 марта в лондонском Ковент-Гарден она аплодировала Чарльзу Кемблу в «Чуде». Она не испытывала ни усталости, ни сонливости, ни тошноты. Но никак не могла подобрать достаточно сильных слов, жалуясь дядюшке Леопольду: «Это действительно просто чудовищно… Это настолько отвратительно, что, если после всех мучений, что мне приходится терпеть, у меня родится гадкая девчонка, я не исключаю, что возьму и утоплю ее. Я хочу только мальчика». Позже она напишет своей старшей дочери: «Боль, страдания, лишения и муки, которые нужно превозмогать, удовольствия, от которых нужно отказываться, бесконечные предосторожности, которые нужно предпринимать: это и есть голгофа замужней женщины, которую тебе предстоит пройти. Поверь мне, я все это с лихвой испытала на себе. И чувствовала себя настоящим инвалидом».

Для Альберта же, наоборот, это было радостным событием, сулившим ему перемены к лучшему. Он скоро станет отцом наследника престола, и этот статус узаконит наконец его существование и откроет дорогу к государственной деятельности. Его избрали президентом Общества борьбы с рабством, и он — не без трудностей, правда — произнес свою первую официальную речь. В ней было не больше двадцати строк. Вначале он с помощью Штокмара написал ее по-немецки, а затем дал Энсону перевести ее на английский. Потом он учил ее наизусть, с выражением повторяя перед Викторией, что «торговля рабами легла черным пятном на совесть цивилизованной Европы». Слушатели наградили его аплодисментами.

Не прошло и трех недель, как другое событие еще больше укрепило его популярность. 18 июня в шесть часов вечера королевская чета выезжала из Букингемского дворца, когда какой-то мужчина направил на их экипаж пистолет. «Выстрел прозвучал так громко, что мы оба чуть не оглохли, — писал Альберт брату. — Виктория, смотревшая в эту минуту в другую сторону, ничего не могла понять. Моей первой мыслью было, что в ее нынешнем положении испуг может повредить ей. Я обнял ее и спросил, как она себя чувствует, но она в ответ только смеялась… Вдруг этот человек сделал шаг в нашу сторону, прицелился и вновь выстрелил. Судя по отверстию, которое пуля проделала в садовой ограде, она пролетела как раз над нашими головами».

Толпа бросилась на убийцу с криками: «Смерть ему! Смерть ему!» Нападавшего, восемнадцатилетнего официанта какой-то забегаловки, признают виновным в содеянном, но при этом — невменяемым. Альберт был уверен, что это покушение — дело рук короля Ганновера, который хотел таким образом устранить королеву и ее будущего наследника. Пресса хвалила принца за смелость. Пары выстрелов оказалось достаточно, чтобы Виктория вновь обрела популярность, которой лишилась после смерти леди Флоры Гастингс.

В конце августа принцу исполнился двадцать один год. За месяц до его дня рождения парламент преподнес ему подарок, о каком можно было только мечтать. «В палату общин был вынесен на рассмотрение закон необычайной важности, принятый, несмотря на многочисленные интриги, практически без обсуждения. Этот закон касается регентства. Если королева умрет до того, как наследник престола достигнет восемнадцати лет, то в этом случае регентом стану я, один я, без участия какого-либо совета. Ты должен понимать важность этого изменения, ибо оно означает придание мне нового, исключительно высокого статуса в государстве», — писал он брату.

По опыту Мельбурн знал, что королева гораздо больше рискует умереть при родах, чем в результате покушения. И посему принц получил то, чего, несмотря на все интриги, не смогла добиться для себя герцогиня Кентская. Леопольд в Брюсселе был вне себя от счастья. Да и Виктория в конце концов порадовалась, что согласилась на этот шаг, хотя Лецен пыталась отговорить ее, настаивая на необходимости сохранения власти в одних руках. Все детство Викторию преследовали трагические рассказы о смерти в Клермонте ее кузины Шарлотты. Если вдруг и ей суждено умереть, произведя на свет наследника, Альберт будет в состоянии править страной, получив всю полноту королевской власти. Принцу предстояло сопровождать Викторию на открытие внеочередной сессии парламента: «К досаде Лецен и главного конюшего я поеду в карете Виктории в парламент, где буду сидеть рядом с ней на специально установленном для меня троне».

Возвышение Альберта совпало с закатом вигов. Четыре неурожайных года подряд и повышение цен на продукты питания вызвали по всей стране бунты и активизацию профсоюзов. Призванная успокоить народ речь, написанная Мельбурном и вяло прочитанная королевой, бывшей на шестом месяце беременности, была встречена потоком резкой критики со стороны консервативной прессы. Здоровье премьер-министра ухудшалось с каждым днем. Заседания его правительства представляли собой театр военных действий, которые бесконечно вели между собой министр внутренних дел лорд Рассел и министр иностранных дел несговорчивый Пальмерстон. Для «старика Пэма» Франция всегда была злейшим врагом. Интересы двух держав постоянно сталкивались то в одном, то в другом регионе мира.

На сей раз война грозила Ближнему Востоку. В Константинополе только что умер турецкий султан. Вице-король Египта Мухаммед-Али с благословения Франции решил воспользоваться этим, чтобы захватить власть в Каире и прибрать к рукам Сирию. Но Турция была давней и доброй союзницей Великобритании. Ослабление турецкой империи означало, что она не сможет больше обеспечивать англичанам безопасность их пути в Индию. «Владычица Индии не может позволить Франции контролировать прямо или косвенно дорогу к ее индийским доминионам!» — горячился Пальмерстон.

Виктория писала Леопольду: «Я думаю, что наш ребенок помимо обычного имени должен также носить турецкое и египетское, ибо мы только и делаем, что занимаемся этим конфликтом». Пацифист Альберт слал наивные записки Мельбурну и Пальмерстону, настоятельно рекомендуя им не доводить дело до войны. Оба министра любезно подтверждали их получение, но поступали по своему усмотрению.

Франция неожиданно узнала, что Англия, Россия, Австрия и Пруссия подписали в Лондоне конвенцию о поддержке Константинополя против паши. Ситуация еще больше накалилась после бомбардировки Бейрута 5 октября британским флотом, взятия крепости Сен-Жан д’Акр и изгнания египтян из Сирии.

Мир таким образом оказался в двух шагах от войны. В Париже к ней уже активно готовились. Парламенты обеих стран спешили утвердить военные бюджеты. Леопольд писал Виктории: «Не могу скрывать от тебя, что последствия рискуют оказаться очень серьезными, притом что правительство Тьера, поддержанное партией движения[26], так же, если не более легкомысленно, относится к тому, что может произойти, как и твой министр иностранных дел. Оно движимо идеями о славе и гордости, унаследованными от времен республики и империи».

Но Луи Филипп опасался, что новая война приведет к социальным потрясениям и подорвет экономику Франции. 20 октября Тьер ушел в отставку. Гизо, в тот момент французский посол в Лондоне, был отозван в Париж и заменил Тьера, имея твердое намерение сделать все возможное для сохранения мира. Подписанный Англией, Австрией, Россией, Пруссией и Францией договор о проливах разрешил ближневосточную проблему. Отныне проход через Дарданеллы и Босфор любых военных кораблей иностранных государств был запрещен. За Мухаммедом-Али признали титул вице-короля Египта, который он мог передавать по наследству, но Сирию ему не оставили, а обязали вернуть ее турецкому султану. Будучи ярым англофилом, Гизо поддерживал самые добрые отношения с английским правительством. И уже урегулировал с Пальмерстоном вопрос о возвращении праха Наполеона с острова Святой Елены. Королевская чета вздохнула с облегчением.

21 ноября 1841 года, на три недели раньше предполагаемого срока, Виктория разрешилась от бремени. Роды длились двенадцать часов. К счастью, их принимал не сэр Джеймс Кларк, а доктор Локок, которому ассистировала миссис Лилли. Врач предложил королеве принять болеутоляющее средство. Она решительно отказалась: «Я могу столь же мужественно перенести боль, как и любая другая женщина». Альберт сидел у нее в изголовье, тогда как министры и священнослужители толпились в соседней комнате. Роды прошли благополучно и были не очень болезненными: «Последние схватки, обычно считающиеся самыми мучительными, показались мне вполне сносными».

«Ах, мадам, у вас родилась дочь!» — воскликнул акушер.

«Что же, в следующий раз будет принц», — ответила королева.

Принцесса получила имя Виктория. В раннем детстве ее звали Пусси. Потом она станет Вики. В отличие от своей матери Виктория не кормила дочь грудью. Она терпеть не могла женщин, превращающихся в «дойных коров». Еще меньше ей нравились младенцы, которые, по ее мнению, были такими же «гадкими», как лягушки. До того как оборудовали детскую, малышку поселили в одной из гостиных, где установили мраморную ванночку с золотой отделкой и роскошную колыбель.

Две недели королева провела в постели. Дважды в день ей приносили Пусси. Указания Штокмара принцу были предельно строгими: «Сон, покой, отдых и никаких посетителей — это именно то, что сейчас нужно королеве. Вряд ли вы сможете переусердствовать в этом плане. Вам следует стать настоящим цербером. Но и самому вам не стоит находиться слишком близко к королеве, хотя бы пока, поскольку ваше присутствие и ваши разговоры могут заставить ее нервничать». Но Альберт был совершенно счастлив. И впервые ослушался излишне сурового врача. Он постоянно находился рядом с Викторией. Читал ей книги и на руках переносил с постели на софу. Королева была растрогана подобным поведением мужа: «Он заботится обо мне так, как заботятся только матери. Невозможно было бы найти более нежную, более опытную и более предупредительную сиделку». Вечером Альберт ненадолго оставлял ее лишь для того, чтобы поужинать в компании герцогини. Он обожал свою тетку Виктуар. Она была единственным человеком при дворе, с кем он мог поболтать по-немецки, вспомнить родную Тюрингию и разные семейные истории. Они играли в четыре руки на фортепьяно, сочиняли музыку и пели дуэтом.

Виктория так быстро поправлялась, что они решили провести Рождество в Виндзоре. По традиции, существовавшей в его родном Кобурге, принц украсил свечками установленные на маленьких столиках елки, под которые для всех были положены подарки. На елках развесили сладости, обвязав их разноцветными лентами, а всем друзьям отправили красочные поздравительные открытки. Рождественские праздники в королевской семье с первого же года превратились в событие национального масштаба благодаря новинке — толстым иллюстрированным журналам, которые подробно информировали об этом событии своих читателей.

Вернувшись в Букингемский дворец, Альберт засучив рукава принялся наводить порядок в принадлежавших королеве замках и в ее финансах. За месяц до этого миссис Лилли услышала, как среди ночи открылась дверь в гардеробной королевы. Она крикнула: «Кто там?» — и дверь резко захлопнулась. Миссис Лилли позвала лакея. На крик прибежала Лецен. Она единственная набралась смелости заглянуть под кушетку. И обнаружила там тщедушного юношу по фамилии Джонс. Тот рассказал, что слышал, как плачет Пусси, и признался, что сидел на троне. Этого Джонса уже ловили в королевских покоях в 1838 году, когда он был еще совсем мальчишкой.

Альберт обнаружил не только то, что любые проходимцы могли беспрепятственно проникнуть во дворец, но и то, что там процветала полнейшая бесхозяйственность, что было гораздо серьезнее. Свечи в гостиных меняли каждый вечер вне зависимости от того, зажигали их перед тем или нет. Лакеи присваивали их и перепродавали. На кухнях царила разруха, там преспокойно бегали крысы. Продукты постоянно разворовывались. Еду на королевский стол подавали холодной. Придворные каждый вечер ужинали во дворце за счет королевы, даже если не несли в этот день службу. Доктор Кларк всегда прибегал к услугам одного-единственного поставщика лекарственных препаратов, проживавшего в Шотландии. Королевскими каретами пользовался кто угодно, подделывая при их заказе подписи придворных дам. Штаты прислуги были непомерно раздуты: в Виндзорском дворце насчитывалось сорок горничных, столько же в Букингемском, что не мешало гостям подолгу и без всякой помощи плутать по коридорам дворца в поисках своих комнат. Лецен не желала что-либо менять. Принц с помощью Штокмара попытался сам навести порядок.

В пространном меморандуме барон описал невообразимую путаницу в распределении должностных обязанностей при дворе. Три чиновника высшего ранга делили между собой управление королевским хозяйством. Лорд-камергер контролировал жилые помещения, лорд-интендант — кухни и лорд-конюший — конюшни. При каждой смене правительства они тоже, естественно, менялись в зависимости от своей партийной принадлежности к вигам или тори. Кроме того, их обязанности определены были весьма туманно. В Букингемском дворце лорд-интендант должен был обеспечивать доставку дров и их закладку в камины, но давал команду разжигать их лорд-камергер. Из-за несогласованности их действий во дворце вечно стоял холод, а зимой температура в гостиных опускалась до двенадцати градусов. И если окна во дворце все время были грязными, так это из-за того, что за их чистоту изнутри отвечал лорд-камергер, а снаружи — Управление лесных угодий. Если, например, на кухне разбивалось оконное стекло, процедура его замены была следующей: составлялось требование, которое подписывал старший по кухням, заверял курирующий кухни контролер и визировал метрдотель, затем этот документ поступал на рассмотрение в кабинет лорда-камергера, и лишь после принятия им положительного решения Управление лесных угодий могло приступать к замене стекла… Альберт решил учредить централизованное управление королевским домом. Чем вызвал еще большее недовольство двора и еще большую неприязнь к себе со стороны Лецен.

Но теперь он получил в свое распоряжение ключ от «ящика для депеш» — символ прерогатив королевской власти. На литургии в англиканской церкви его имя стали произносить вслед за именем королевы. В тот день, когда на свет появилась Пусси, он даже заменил Викторию на заседании Тайного совета.

Мало-помалу принц перестраивал их повседневную жизнь, приводя ее в соответствие с привычным для него режимом. Виктория, сова по натуре, обычно все утро проводила в постели, а он заставил ее вставать в восемь часов. В девять им подавали плотный завтрак, хотя раньше Виктория съедала в это время какие-нибудь сладости, чем и ограничивалась. После короткой прогулки оба они брались за свою обширную переписку. Затем до двух часов занимались живописью или графикой. После ленча Виктория принимала своих министров, и Альберт все чаще присутствовал при этом. Ближе к вечеру они вместе выезжали покататься в своей коляске, запряженной двумя лошадками, которой правил сам принц и которую уже начали называть «викторианской». Затем наступало время званых ужинов, концертов, походов в театр и балов. В королевском оркестре Альберт заменил духовые инструменты на струнные, они больше соответствовали его чувствительной натуре.

Он лично занимался выбором нарядов для своей супруги: «Стоя у стены и скрестив на груди руки, он придирчиво рассматривал каждый элемент ее туалета, и если что-то ему не нравилось, строил недовольную гримасу». Королеву это приводило в полный восторг: «У него такой прекрасный вкус, а мне его как раз не хватает». Еще принц замечательно катался на коньках. В феврале, когда ударили морозы, он решил продемонстрировать свое мастерство на замерзшем пруду в дворцовом парке. Но лед под ним треснул, и он окунулся в холодную воду. «Чтобы выйти на берег, мне пришлось немного проплыть», — писал он своей готской гросмуттер. Виктория проявила удивительное присутствие духа. В то время как ее придворная дама лишь причитала, королева протянула руку своему любимому супругу, дрожавшему от холода, и помогла ему выбраться из воды. Принц не сможет избавиться от насморка до самых крестин Пусси, назначенных на 10 февраля — день годовщины их свадьбы. «Это мой самый любимый праздник», — призналась Виктория бельгийскому королю во время церемонии крещения, состоявшейся в Букингемском дворце, где также присутствовал и герцог Веллингтон.

А королева опять была беременна. Им с мужем было всего по двадцати одному году, и они вели активную сексуальную жизнь. В Соединенных Штатах уже появились первые презервативы из латекса, но в Англии церковь запрещала применение противозачаточных средств. Кроме того, врачи имели весьма приблизительное представление о процессе овуляции у женщин. Дабы избежать нежелательной беременности, они советовали воздерживаться от сексуальных контактов сразу после менструации, но рекомендовали их в середине цикла. Матери никогда не обсуждали эту тему с дочерьми. Это было таким же табу, как и все остальное, что касалось человеческого тела.

В семьях бедняков женщины рожали детей одного за другим до тех пор, пока сами не умирали при родах. Без молока, медикаментов и дров для отопления жилья многие дети погибали в раннем возрасте и детская смертность достигла ужасающих показателей. Но это не мешало росту населения. За десять лет численность жителей Англии увеличилась с четырнадцати до шестнадцати миллионов. Суровой зимой 1841 года людям не хватало хлеба. Возрастало недовольство высокими пошлинами на ввозимое в страну зерно. Виги проиграли частичные выборы в четырех избирательных округах. 18 мая их правительство потерпело поражение при голосовании по проекту закона о снижении таможенных ставок на сахар.

Это был первый эпизод в великом идеологическом споре вигов, сторонников свободного торгового обмена, и тори, проповедующих протекционизм. Пальмерстон, выступая в палате общин, произнес пророческие слова: «Рискну предсказать, что, несмотря на сопротивление, которое сегодня вечером оказали нам наши оппоненты по вопросу о свободе торговли… придя к власти, они вынуждены будут предлагать те же самые меры».

Виктория с Альбертом в этот момент были в Оксфорде, где принца удостоили звания почетного доктора. Вечером в театре Шелдона королеве оказали восторженный прием, а ее министров студенты-тори освистали и подняли на смех. Но на скачках в Аскоте их, напротив, приветствовали криками: «Мельбурн навсегда!»

Именно к этому времени относится первое путешествие Виктории на поезде, которое она совершила вместе с Альбертом. Железная дорога была великой английской авантюрой. Целые состояния вкладывались в частные компании, занимавшиеся строительством все новых и новых железнодорожных веток. Лондон лихорадочно спекулировал на акциях. А между тем аварии на железных дорогах были частым явлением, и нужно было обладать завидной смелостью, чтобы путешествовать этим опасным видом транспорта.

Передвижениями ее величества по суше ведал лорд-конюший. Но ни он сам, ни подведомственные ему кучера не умели водить паровозы. Чтобы решить эту проблему, процветающая «Грейт Вестерн Рейлуэй Компани» построила для Ее Величества специальный поезд. В каждом его вагоне было установлено по восемь мягких кресел, обитых светло-серым бархатом, а личный вагон королевы обставили как гостиную. Ходил этот поезд по одному-единственному маршруту: между Виндзором и Паддингтонским вокзалом в Лондоне. «Вам, которая так любит быструю езду, поезд очень понравится», — предсказывал королеве Мельбурн. Состав двигался со скоростью тридцать пять километров в час, скоростью, которую Альберт, согласно дошедшей до нас легенде, считал чрезмерной для беременной королевы. «Попрошу вас в следующий раз ехать не так быстро, сэр», — якобы бросил он, поджав губы, машинисту, спускаясь с подножки вагона. А Виктория, как и предполагалось, была в полном восторге. Вместо трех с половиной часов в карете, запряженной лошадьми, на поезде они проделали этот путь всего за тридцать минут. Плюс ко всему в вагоне, в отличие от коляски, Виктория не страдала ни от жары, ни от пыли, ни от навязчивой толпы. Она открыла для себя удобство и необременительность путешествий по железной дороге, страстной приверженкой которых останется до конца жизни.

Увы! 4 июня правительство вигов пало, не добрав всего одного голоса. «Какая досада!» — воскликнула королева. Более чем когда-либо расположенная к ним, она устроила объезд замков вигов: побывала в Пэшенджере у Куперов, в Уоберне у Бедфордов. И целый день провела в Брокете у Мельбурна, где долго гуляла по саду под руку со своим премьер-министром, который устроил в честь своей государыни торжественный ужин в бальной зале. Его сестра, прекрасная леди Пальмерстон, выступала в роли хозяйки. Эти визиты страшно раздражали Альберта. Коллекции картин Рубенса и Тициана, обтянутые драгоценным шелком стены гостиных, раритетные книги, вереницы лакеев в ливреях — все эти богатства напоминали ему о том, что сам он был всего лишь младшим отпрыском бедной династии Кобургов. И английские лорды не упускали случая подчеркнуть это.

Среди всех этих охотников с румянцем во всю щеку, любивших крепкое словцо, женщин, вкусную еду и обильную выпивку, излишне чувствительный немецкий принц оставался чужаком. Он был равнодушен к азартным играм, скачкам и разного рода пари. Быстро уставал. Страдал отсутствием аппетита. Кичился тем, что был примерным лютеранином. Псовой охоте предпочитал занятия музыкой, которые считал «возвышенными и облагораживающими». Разговоры за столом, крутившиеся исключительно вокруг предстоящих выборов, и вся эта закулисная борьба также вызывали у Альберта раздражение. «Избирательная кампания опустошает кошельки, сеет раздоры в семьях, деморализует низшие сословия и развращает многих членов высшего общества, забывших, что такое добродетель», — писал он своей теще.

Лишь на одном он смог настоять: чтобы Лецен не сопровождала их в этой поездке. Впервые с пятилетнего возраста Виктория отправилась куда-то без своей гувернантки. Принц пришел в негодование, узнав, что баронесса выдала вигам из королевской казны 15 тысяч фунтов стерлингов на их избирательную кампанию. Мельбурн с присущим ему философским отношением к жизни попытался успокоить Альберта, напомнив, что Георг III тратил на своих любимых тори гораздо больше.

Когда королевская чета вернулась в Лондон, палата общин была распущена. Виги потерпели поражение. В отличие от Виктории Альберт считал, что государям следует сохранять строгий нейтралитет, преимущества которого ему подробно разъяснил Штокмар.

В мае эти два немца при посредничестве Энсона вступили в контакт с Пилем. Они проинформировали об этом своем шаге Мельбурна. Секретные переговоры были предприняты ради того, чтобы достичь согласия по жизненно важному вопросу о придворных дамах королевы, из-за которого двумя годами ранее так сильно пострадал престиж монархии.

Беременная и тяжело переносившая эту свою вторую беременность, наступившую слишком быстро после рождения Вики, Виктория, помимо всего прочего сильно угнетенная перспективой лишиться советов своего дорогого Мельбурна, отказалась открывать очередную сессию парламента. Крайне недовольная результатами выборов, «она боялась прилюдно подвергнуться унижению». Через Энсона Альберт обратился к Мельбурну с просьбой, чтобы тот повлиял на королеву, побудив ее больше прислушиваться к мнению мужа.

28 августа во время аудиенции премьер-министр подал королеве прошение об отставке и признался ей: «В течение четырех лет мы ежедневно виделись с вами, и каждый новый день был для меня прекраснее предыдущего». Виктория писала ему: «То, что чувствует королева, расставаясь с ее дорогим и великодушным другом лордом Мельбурном, проще вообразить, чем описать». Она подарила ему флакон одеколона и несколько гравюр, которые он будет беречь, как «сокровище».

Днем позже королева приняла Пиля. «Встреча прошла нормально, она длилась всего двадцать минут», — сделала она скупую запись в своем дневнике. Мельбурн через лорда Гревилла передал своему преемнику следующие рекомендации: «Королева лишена претенциозности, она знает, что есть множество вещей, трудных для ее понимания. И любит, чтобы ей объясняли их, не вдаваясь в подробности, доступно и кратко. Она не любит продолжительных аудиенций. Я никогда не задерживался у нее подолгу». Энсону он также дал совет: «Пусть Пиль не раздражает Ее Величество своими напыщенными речами о церкви. Больше всего она не любит то, что называет „воскресной тягомотиной“». И, наконец, он предостерег нового премьер-министра от принятия каких-либо решений с Альбертом за спиной королевы.

Королевская чета отбыла на отдых в Клермонт. Именно там произошла передача власти старого кабинета министров новому. Печати и «ящики для депеш» были сложены на ее столе. Этим грустным сентябрьским днем королева, пребывавшая на седьмом месяце беременности, смотрела, как под вековыми дубами Клермонта разъезжаются кареты. С окончанием эры Мельбурна переворачивалась последняя страница XVIII века с его фривольностями, пороками и изысканным вкусом. Виктория вернулась в дом, опираясь на руку Альберта и едва сдерживая слезы.

Уже на следующий день она не выдержала и написала своему любимому Мельбурну, который не заставил ее долго ждать ответа. В своих практически ежедневных письмах королеве он продолжал просвещать ее по самым разным вопросам: о назначениях послов, истории того или иного закона или роли нового генерал-губернатора Канады. Более чем когда-либо она доверяла его уму, его разъяснениям, его мнению, что выводило из себя Альберта, а еще больше — мнительного Штокмара.

Виктория пригласила своего бывшего премьер-министра на ужин в Виндзорский дворец. Мельбурн написал принцу, дабы получить его согласие. Вместо ответа он получил через Энсона меморандум, составленный бароном Штокмаром. Альберт никак себя не проявил. Мельбурн ознакомился с меморандумом барона. Тому не нравился эпистолярный диалог бывшего премьер-министра с королевой, «нелояльный» по отношению к Пилю, а главное — ему не нравилось то, что глава вигов считал возможным критиковать правительство в палате общин. Лежа на диване, Мельбурн кипел от негодования: «Проклятие! Это выше человеческих сил! И это вместо того, чтобы просто дать ответ…» Альберт, со своей стороны, просил Мельбурна не оставлять на виду письма королевы, в которых та критикует Пиля.

А новый премьер-министр обладал всеми теми качествами, которые были симпатичны принцу. Это был в высшей степени добродетельный человек, ригорист и пуританин. Объединяло его с принцем и то, что оба они были застенчивы, верны своим принципам и сдержанны в проявлениях чувств. А главное — оба были неутомимыми тружениками. Пиль по семнадцать часов в сутки просиживал над своими бумагами. Он лично контролировал работу всех министерств. Присутствовал на всех заседаниях палаты общин. Каждый вечер он отправлял Альберту отчет о дебатах в парламенте и дискуссиях в правительстве.

Трудная беременность Виктории близилась к завершению. В шесть часов утра 9 ноября королева почувствовала первые схватки. Ее акушер доктор Локок уже две недели безотлучно находился в Букингемском дворце. Три других врача немедленно прибыли ему на помощь. Примчались герцогиня Кентская, жившая теперь в Кларенс-хаусе, Пиль, Веллингтон и другие видные государственные деятели. Правда, королева уже трижды объявляла, что вот-вот родит, и кое-кто, в том числе и архиепископ Кентерберийский, устав ездить туда-сюда из-за ложной тревоги, на сей раз не стал спешить и в результате опоздал. Крепкий крупный мальчик уже появился на свет и сразу был предъявлен — голышом — собравшимся, дабы они поставили свои подписи под актом о его рождении.

Ребенка назвали Альбертом в честь отца и Эдуардом в честь деда, герцога Кентского. Мельбурн заметил, что Альберт — старинное саксонское имя, которое в Англии совсем не употребительно, тогда как имя Эдуард, напротив, очень популярно. Но королева желала лишь одного: «Чтобы он во всем походил на своего дорогого, ангелоподобного папочку». Во избежание путаницы наследника стали звать Берти.

Крестины состоялись в королевской церкви Виндзорского дворца. Как и в случае с Пусси, голову наследного принца окропили водой из Иордана. Почти все гости были немцами. По совету Штокмара, Альберт пригласил в крестные отцы ребенка короля Пруссии. Они оба с благосклонностью относились к возможности объединения Германии под эгидой Берлина.

Виктория стала первой правящей государыней Англии, подарившей стране наследника мужского пола, и это событие вызвало во дворце радость, сумятицу и полнейший беспорядок. Из дворца эта радость распространилась по всей стране. «Таймс» с гордостью писала, что Виктория — «образцовая королева».

Но она совершенно не походила на тех образцовых жен, которых восхваляли с высоты своих кафедр ревностные методистские пасторы, последователи Уэсли: терпеливых, покорных и нетребовательных. Приступы безудержного гнева случались у Виктории совершенно непредсказуемо, она бушевала так, что дрожали стены королевских покоев, обитые красным узорчатым шелком. Альберт с трудом выносил эти истерики и не уставал повторять жене: «Ты должна уметь держать себя в руках». Лорду Кларендону он признался, что должен следить за «психическим состоянием жены, как за молоком, закипающим на плите». А Штокмару писал: «Она такая вспыльчивая и горячая… она впадает в бешенство и осыпает меня упреками. Она обвиняет меня в недостатке доверия к ней, в амбициозности, в необоснованной ревности и т. д. Мне остается выбирать лишь одно из двух: либо молчать и ретироваться, но в этом случае я буду уподобляться маленькому ребенку, которого отругала мать и который пристыженно убежал; либо на грубость отвечать грубостью, но тогда это будет перерастать в жуткие сцены, а я ненавижу подобные вещи, и мне ужасно тяжело видеть Викторию в таком состоянии». Виктория сама признавала, что у нее невозможный характер: «Я еще до замужества знала, что из-за него у меня будут проблемы».

Лишенная во время беременности многих прежних радостей, она продолжала переписку с Мельбурном, который слал ей письма, шутливые и преисполненные нежности: «Когда в субботу вечером лорд Мельбурн ехал через парк на ужин к своей сестре, он смог ясно разглядеть кабинет Вашего Величества, различить картины, предметы мебели и т. д., так свечи там были зажжены, а шторы не задернуты. Ваше Величество готовились отправиться в Оперу». Штокмар навестил бывшего премьер-министра на Саус-стрит и потребовал, чтобы этот почти ежедневный обмен письмами «естественно» прекратился после родов королевы. Но из своего убежища в Брокете старый царедворец продолжал посылать молодой королеве букеты цветов и почитал своим долгом, помимо выражения ей нежных чувств, делиться с ней своим опытом бывалого политика. Кстати сказать, и барон Штокмар, и даже Альберт вскоре сами начнут обращаться к нему за советами.

Еще чаще, чем Мельбурн, причиной размолвок королевской четы становилась баронесса Лецен. Пилю, Штокмару и Энсону Альберт с негодованием расписывал ту роль, какую играла при дворе «эта интриганка — тупая, взбалмошная, одержимая жаждой власти и считающая себя чем-то вроде полубога». И как только он не обзывал ее! В письмах к брату называл «ведьмой». Когда она заболела желтухой, нарек ее «желтой дамой». Баронесса, обожавшая посплетничать, строила козни против Альберта на пару с лордом Паджетом, которого называла своим «сыном». Ярость принца достигла апогея, когда он узнал, что лорд Паджет, который в свое время был влюблен в королеву, во всеуслышание заявил: «Иностранцы — это низшая раса, а немцы — вообще отбросы общества». Принц жаловался на корыстолюбие и беспутство этих Паджетов. Он воспользовался тем, что Лецен лежала с желтухой, и убедил королеву удалить от себя эту одиозную семейку. Для двора это стало громом среди ясного неба, но Альберт, несмотря ни на что, был полон решимости очистить дворец от процветавшей там безнравственности и покончить с финансовыми злоупотреблениями.

Виктория считала, что мнительный Альберт преувеличивает роль ее дорогой Лецен: «Мое единственное желание — видеть, как она мирно доживает свой век рядом со мной, и пользоваться ее услугами при составлении некоторых писем и во время моего туалета, тут она для меня просто незаменима…» В течение тринадцати лет вся жизнь баронессы была посвящена исключительно Виктории. Она защищала ее от козней Конроя, и никто при дворе не мог поставить под сомнение ту пользу, которую она приносила.

Январь 1842 года Виктория с Альбертом проводили в Клермонте, где королева восстанавливала силы после рождения Берти. «Все считают, что я смогу вновь обрести аппетит и хорошее самочувствие, лишь уехав за город», — писала она дяде Леопольду. Но Штокмар срочно вызвал их в Букингемский дворец к их дочери, чье самочувствие резко ухудшилось. И тут разыгралась драма, каких им еще не доводилось переживать.

Уже несколько месяцев Пусси теряла в весе. Доктор Кларк посадил ее на ослиное молоко, но такое питание, видимо, не пошло ребенку на пользу. У Альберта, безумно любившего свою дочь, было множество замечаний по поводу ухода за его ребенком. Он считал, например, что в детской стояла адская жара: каждый раз, когда он заходил туда поцеловать Пусси, он заставал ее няньку за болтовней с Лецен у раскаленного камина. А еще он подозревал, что Кларк получает с поставщиков комиссионные за каждое прописанное им лекарство. Голоса срывались на крик. Двери громко хлопали. Виктория, всегда принимавшая сторону Лецен и Кларка, жаловалась, что он хочет запретить ей видеться с детьми. Отчаявшийся что-либо изменить принц нацарапал жене записку: «Доктор Кларк неправильно лечил малютку и отравил ее хлористой ртутью, а ты, ты моришь ее голодом. Я больше не желаю в это вмешиваться. Забирай свою дочь и делай с ней что хочешь, но если она умрет, ее смерть будет на твоей совести».

Штокмар заявил, что ситуация в детской доставляет ему куда больше беспокойства, чем положение дел во всем королевстве. По мнению барона, лишь отъезд Лецен мог восстановить мир во дворце. Оставалось только убедить в этом Викторию.

Альберт полгода ждал своего часа, постепенно переделывая все на свой лад. Он изменил порядки в детской и отдал ее на попечение леди Литтлтон, одной из придворных дам королевы, которая недавно потеряла мужа и которую принц считал достаточно серьезной женщиной, чтобы доверить ей ребенка. Пусси наконец поправилась. И Виктория, казалось, начала выходить из своей депрессии. В середине лета принц осторожно сообщил ей, что пятидесятивосьмилетняя баронесса согласилась выйти на пенсию и вернуться в Ганновер к своей сестре. И королева на сей раз смирилась «ради нашего блага и ее».

Рано утром 28 сентября баронесса уехала из Лондона, не попрощавшись с Викторией: это был последний жест любви и преданности — она не хотела, чтобы ее королева проливала слезы. Лецен получила хорошую пенсию, но ее сестра не успела пожить вместе с ней в достатке, так как умерла через три месяца после ее приезда. Баронесса осталась одна в домике, оклеенном портретами Виктории, и тешила свое тщеславие воспоминаниями о славных днях. Она ненавидела заниматься вышиванием в компании других дам, но всегда держала наготове коробку сигар, дабы заманивать к себе гостей, которых неизменно потчевала сплетнями об английском королевском дворе. Королева поначалу писала ей раз в неделю, потом раз в месяц, потом раз в год.

Альберту оставалось лишь помирить Викторию с герцогиней Кентской. Он был единственным при дворе, кто замечал ее достоинства: ее преданность семье и умение веселиться так, как это делали в его родном Кобурге, когда пиво лилось рекой, а все вокруг плясали кадрили и мазурки. Потребовалось несколько недель, чтобы дело было сделано. Герцогиня, бывшая на редкость суровой матерью, оказалась нежнейшей бабушкой. Кларенс-хаус находился в десяти минутах ходьбы от Букингемского дворца. А Фрогмор-лодж, ее загородная резиденция, располагалась в парке Виндзорского замка. Каждый день она навещала своих внуков, которые обожали ее.

Принц мог продемонстрировать Англии и всему миру образцовую семью, каких еще не было у английских монархов: дружную, крепкую, счастливую, честно исполняющую свой долг перед Богом и страной.

Глава 7

Принц свято верил, что лишь такая образцовая королевская семья способна спасти монархию в эпоху социальных потрясений. Его амбиции базировались на наставлениях очень серьезно относящегося к жизни бельгийского короля, а философия — на наставлениях не менее сурового Штокмара. Направляемая этими тремя немцами Англия стремительно вступала в эру, ошибочно названную викторианской, хотя на самом деле это была эра правления Альберта.

Пиль полностью разделял их идеи. И чем больше принц узнавал Пиля, тем больше восхищался им. То, что их связывало, было не просто симпатией. Их отношения были сродни тем, что установились между королевой и Мельбурном. По утрам они вместе охотились в Виндзоре на зайцев и фазанов. Вечерами беседовали о сельском хозяйстве, фламандской живописи или немецкой литературе, большим любителем которой был Пиль.

Принц преподнес премьер-министру экземпляр «Песни о Нибелунгах», сделав на книге дарственную надпись. А премьер-министр назначил принца председателем Художественной комиссии, где заседали министры и архитекторы, на которых была возложена ответственность за реконструкцию здания парламента, сгоревшего в 1834 году. Коллеги принца по комиссии были поражены его манией все делить на категории. Но при этом вынуждены были признать обоснованность многих его замечаний. Как и Пиль, принц был одержим работой.

А Пиль, как и принц, защищал устои добропорядочной семьи. Пятидесятитрехлетний премьер-министр был наследником одного из крупнейших состояний текстильных магнатов. Его дед разбогател на выпуске хлопчатобумажной ткани, новый способ набивки которой сам и изобрел. На его фабриках осуществлялся полный производственный цикл: прядение, окраска и тканье. Когда Пилю исполнился двадцать один год — а именно столько было сейчас Альберту — его отец, прочивший сыну большое будущее, «двинул» его в депутаты. Пиль с радостью готов был помочь принцу занять то место в политической жизни государства, к которому тот так стремился.

Именно благодаря Пилю Альберт был допущен к участию в заседаниях Тайного совета. Совершенно естественно, что принц проникся к премьер-министру сыновними чувствами. Он видел в нем отца, но такого, о каком всегда мечтал. Не имеющего любовниц и долгов, не клянчащего у него денег, поскольку Альберт ужасно устал от постоянных просьб герцога Кобургского, которому вечно не хватало той пенсии, что платила ему британская корона в качестве семейной поддержки.

Оба они были предельно экономными. Не делали бесполезных трат, не увлекались предметами роскоши. Самым неотложным делом считали наведение порядка в финансах королевства подобно тому, как Альберт методично, изо дня в день, наводил порядок в финансах королевского двора. Мельбурн оставил им в наследство огромный дефицит бюджета. Его экономические познания были столь неглубоки, что причиной всех финансовых трудностей Англии он считал выпуск почтовой марки по единой цене в один пенни. Хотя это было достижением, важность которого нельзя было оспорить. С 1840 года все подданные Ее Величества могли обмениваться корреспонденцией без использования собственных курьеров. Виктория стала первым человеком в мире, чей портрет был напечатан на почтовой марке. Популярность ее от этого заметно возросла. Будущий Наполеон III, живший в то время в изгнании в Лондоне, был столь поражен этим фактом, что, придя к власти, думал лишь об одном: как бы поскорее выпустить марку со своим изображением, чтобы все его подданные знали его в лицо.

Была в том виновата марка или нет, но в 1842 году государственный долг Англии достиг рекордной цифры. Дефицит составил пятую часть от бюджета страны. Спад в экономике оказался таким, какого Англия не знала со времен Ватерлоо. 11 марта Пиль внес в палату общин проект закона о введении прямого трехпроцентного налога на все доходы, превышающие 150 фунтов стерлингов в год: «Я предпочитаю непопулярные меры неоправданным расходам».

В ходе дискуссии по этому законопроекту лорд Бругем, представлявший радикальное крыло парламента, потребовал, чтобы никто, даже самая верхушка общества, не был освобожден от этого налога. Чтобы облегчить голосование по этому вопросу, Пиль обратился к королевской чете с просьбой согласиться на эту меру. Виктория писала дяде Леопольду: «Он хотел знать, может ли тем же вечером сообщить эту новость в палате общин, чтобы представить это актом доброй воли с моей стороны, а не вынужденным действием. Я сразу же дала свое согласие. Но для Альберта это будет тяжелым бременем, ведь ему придется уплатить 900 фунтов стерлингов».

Однако 900 фунтов стерлингов были не слишком высокой ценой за то, чтобы этот закон приняли подавляющим большинством голосов. В результате Пиль вошел в историю как отец подоходного налога. Введя этот прямой налог, взамен он снизил косвенные налоги на марки, кофе и импортируемое сырье, а также отменил все пошлины на вывоз готовой продукции. «Мы должны руководствоваться такими принципами, как честность и умеренность», — любил повторять премьер-министр.

Столь же придирчиво Альберт наводил порядок во дворце, где слуги перестали бесплатно пользоваться туалетным мылом и должны были теперь выбирать, что им пить — чай или какао. В Виндзорском парке построили образцовую ферму с молочным заводиком при ней. Корнуэльское герцогство, которым управлял принц, но которое принадлежало его сыну, начало приносить доходы.

От этой чрезмерной экономии пострадал гардероб Виктории. Королева не любила осложнять себе жизнь: «Пусть ко мне больше не пристают с этими платьями!» Ее кутюрье в бессилии опустил руки. Туалеты, которые ей заказывали в Париже, не представляли теперь собой ничего особенного. Принц считал, что дорогие платья — признак фривольного поведения, их пристало носить женщинам, не знающим, что такое добродетель, но никак не королеве Англии. Бороться с роскошью и бесцельной тратой денег, быть примером простоты — это, как любил повторять своему ученику Штокмар, лучший способ обезопасить себя от революционных выступлений.

Несколько месяцев назад в Ньюпорте бунтовщики попытались провозгласить республику, но и на сей раз их мятеж был жестоко подавлен. В последние же недели чартисты вновь активизировались. Вышедший из тюрьмы О’Коннор разъезжал по всей стране, и его выступления собирали все больше и больше народу. В прессе только и писали, что об этом «льве свободы».

Профсоюзы шахтеров и рабочих текстильной промышленности решили поддержать чартистов. 2 мая 1842 года их делегаты передали в палату общин новую петицию, под которой было собрано более трех миллионов подписей. К требованию о введении всеобщего избирательного права для мужчин там прибавились жалобы рабочих на все ухудшавшиеся условия жизни. Из-за спада производства на многих предприятиях им урезали зарплату. Но заседающие в палате общин джентльмены остались равнодушными к проблемам рабочих. Подавляющим большинством голосов они отклонили их петицию.

А между тем Пиль был весьма озабочен тем, чтобы текстильная промышленность вновь начала набирать обороты, и убедил королеву и принца оказать ему в этом деле содействие. Было объявлено, что на прием по случаю крестин Берти дамы должны явиться в платьях, украшенных английским кружевом, и в кашемировых шалях местного производства. Было решено устроить во дворце большой костюмированный бал, чтобы дать работу жителям Спиталфилдса, одного из беднейших кварталов в восточной части Лондона. Две тысячи гостей должны были нарядиться в костюмы эпохи Плантагенетов. Накануне бала Виктория писала Леопольду: «Для подготовки всего этого надо было столько шелка, шитья, корон и еще бог весть чего, что мне, всегда ненавидевшей заниматься своими туалетами, очень быстро все это порядком надоело».

На один лишь вечер Альберт присвоил себе титул короля Англии. Он нарядился Эдуардом III, который учредил орден Подвязки и победил французов в битве при Креси[27]. Что дало повод для сарказма парижским газетам, советовавшим Луи Филиппу тоже устроить бал и явиться на него в костюме Вильгельма Завоевателя. «Это никак не улучшит наши отношения с французами!» — в ярости воскликнул министр иностранных дел. А Виктория предстала в образе королевы Филиппы, спасшей от расправы жителей Кале[28]. В Лондоне, где был выставлен на всеобщее обозрение ее костюм с золотым плащом и малиновой бархатной юбкой, чартисты пришли в негодование. В своей петиции они уже критиковали цивильный лист Альберта. А теперь возмущались тем, что на украшение маскарадного костюма королевы пошло драгоценных камней на сумму в 60 тысяч фунтов стерлингов. Кое-кто из приглашенных на бал брал драгоценности напрокат, отдавая за это по 150 фунтов стерлингов. Подобное расточительство, демонстрируемое в тот момент, когда бедняки умирали от голода, было шокирующим. Раздосадованная королева писала дядюшке Леопольду: «Добрые намерения приводят порой к самым что ни на есть плачевным результатам».

Не этот ли неудавшийся маскарад спровоцировал новую волну покушений? В воскресенье 29 мая Виктория и Альберт возвращались в открытой коляске с богослужения, когда Альберт увидел какого-то «хулигана», наставившего на них пистолет. Но лошади бежали вперед, и никто больше ничего не заметил, лишь вечером один из форейторов признался, что тоже видел в парке человека, целившегося в королевский экипаж. Он даже услышал, как тот воскликнул: «Какой же я дурак, что не выстрелил!»

Альберт рассказал эту историю Пилю, и они разработали тайный план, целью которого было спровоцировать злоумышленника на новое покушение, чтобы попытаться захватить его на месте преступления. На следующий день Виктория и Альберт должны были выехать из дворца без обычной свиты из придворных дам, чтобы не подвергать их ни малейшему риску. Полицейским в штатском предписывалось занять позиции за деревьями парка на всем пути следования королевской четы. Два верховых должны были сопровождать их коляску, держась к ней как можно ближе. Никого при дворе не посвятили в этот план. Леди Портман даже обиделась, что королева не взяла ее как обычно с собой на прогулку.

Вчерашний стрелок со своим пистолетом был там, на том самом месте, где двумя годами ранее королевская чета пережила самое первое покушение. «Можешь представить, как не по себе нам было», — писал Альберт брату. Злоумышленник был немедленно арестован и препровожден в министерство внутренних дел. Им оказался столяр-краснодеревщик по имени Джон Фрэнсис, сын рабочего сцены из театра «Ковент-Гарден». «Он показался мне довольно симпатичным, ему около двадцати лет, и он никакой не псих, а скорее, наоборот, большой хитрец. Мне было совсем не страшно. Слава Богу, мой ангел не пострадал!» — писала Виктория дяде Леопольду. Фрэнсиса приговорили к смертной казни, но 1 июля ее заменили пожизненной каторгой в связи с тем, что следствию не удалось доказать, что его оружие было заряжено.

Спустя два дня произошло новое покушение и опять в тот момент, когда королева с супругом возвращались во дворец из церкви. Покушавшемуся удалось убежать. Его поймали только вечером. Пистолет его был заряжен бумагой, табаком и небольшим количеством пороха. Пиль немедленно прибыл во дворец и разрыдался прямо на глазах у королевы, живой и невредимой. Принц был категоричен, объясняя эти покушения «распространением демократических и республиканских идей и разнузданностью прессы».

Эти события никак не повлияли на действия чартистов. Их выступления захлестнули Галифакс, текстильную столицу Йоркшира, где зарплаты рабочих были снижены на двадцать процентов. Правительство направило туда войска. Солдатам пришлось вступать в переговоры с забастовщиками, чтобы освободить себе проезд и получить возможность вывезти арестованных зачинщиков беспорядков. Правительство, встревоженное сложившейся в стране ситуацией, отменило свои каникулы и, несмотря на жуткую жару, осталось в Лондоне.

Стачечное движение пошло на убыль лишь в конце августа 1842 года, когда О’Коннор через свою газету «Northern star»[29] дал команду прекратить забастовки, чтобы рабочие могли «подкормиться». Благодаря принятым Пилем мерам, способствующим увеличению экспорта, промышленное производство в стране начало оживляться и часть хозяев прекратила снижать зарплаты рабочим на своих предприятиях. Чартистская угроза, так напугавшая правительство и королевский двор, казалось, отступила.

29 августа Виктория и Альберт отбыли в Шотландию. Королева давно хотела увидеть это королевство, присоединенное к британской короне сто пятьдесят лет назад. Опасаясь волнений, все еще не затихающих на севере Англии, Пиль согласился на эту поездку при условии, что королевская чета отправится в путешествие по морю. Оставив детей дома, королева и принц поднялись в Вулидже на борт яхты «Ройял Джордж». «Какое счастье оказаться единственными пассажирами на корабле!» — воскликнула Виктория.

Капитаном этого корабля был внебрачный сын Вильгельма IV — неунывающий Адольф Фицкларенс. Королева ужинала вместе с офицерами и даже учила их современным танцам. К сожалению, Северное море постоянно штормило, так что плавание нельзя было назвать приятным. Именно на этой старой яхте, в то время носившей название «Ройял Соверен», герцог и герцогиня Кентские пересекли в 1819 году Ла-Манш, спеша прибыть в Англию до рождения их дочери. Тяжелое и неповоротливое парусное судно с трудом справлялось с разгулявшимися волнами. На помощь яхте выслали два парохода, и те взяли ее на буксир. Альберт, который никогда не любил море, и Виктория, бывшая на первом месяце новой беременности, плохо переносили качку, усугублявшуюся тем, что буксирующие яхту пароходы двигались несинхронно: «Как это утомительно и неприятно! Мы целый день провели на палубе, лежа в креслах: вечером волнение на море усилилось, и я почувствовала себя совсем плохо». Следующая ночь была не лучше, но королева уже могла разглядеть шотландский берег — «прекрасный, но мрачный, скалистый, дикий и голый, совсем не похожий на наше побережье». К Эдинбургу они подошли с большим опозданием, когда уже стояла глубокая ночь. Это вынудило королевскую чету, и без того измученную морской болезнью, провести и эту ночь на борту корабля.

В восемь часов утра королева потребовала, чтобы их высадили на берег. Поднялась жуткая паника. Члены комитета по приему высоких гостей, напрасно прождавшие их накануне, не смогли вовремя прибыть в порт. Мэр Эдинбурга с ключами от города появился там уже после того, как ее величество сошла на берег, так что ему пришлось догонять ее кортеж и пристраиваться к нему в хвост на дороге к замку Далкейт, где Викторию и Альберта ждал в гости герцог Бакли.

Шотландцы не были избалованы королевскими визитами. Один лишь Георг IV посетил в свое время Эдинбург. Мэр Перта засыпал королевскую протокольную службу вопросами. С какой стороны должна сидеть в карете королева? «С правой». Где должны ехать кареты сопровождающих королеву официальных лиц — спереди или сзади кареты ее величества? «Сзади». Какое колено следует преклонять перед королевой? «Правое». Следует ли преклонять колена, вручая королеве ключи от города? «Да, это желательно». Эдинбургские газеты опубликовали следующее официальное сообщение: «Королева будет принимать леди и джентльменов, желающих засвидетельствовать свое почтение Ее Величеству, в пятницу 2 сентября в замке Холируд. Дамам шлейфы и перья не обязательны. Джентльменам быть в парадной форме».

Опасаясь покушений, королеву возили по Эдинбургу со скоростью, на какую только были способны лошади. Но это не помешало Виктории с трепетом прикоснуться к старинной книге, в которой она оставила свою подпись под росчерками пера Якова I и Карла I, а также постоять перед замком, откуда бежала «несчастная королева Мария», и под окном, из которого выбросили труп Якова II[30]. В замке Стерлинг она с восторгом узнала, что тамошний дворецкий когда-то служил под началом ее отца.

Поросшие вереском холмы, тихие воды озер и звуки шотландских волынок напомнили ей оперу Доницетти «Лючия ди Ламмермур», написанную по мотивам романа Вальтера Скотта, ее любимого писателя, с которым она познакомилась в девять лет и которого перечитывала, плывя сюда на корабле.

Один из богатейших людей Шотландии лорд Бредалбейн устроил королеве сказочную встречу перед своим замком Теймут, сложенным из серого гранита: «Это было непередаваемое зрелище. Горцы в национальных одеждах выстроились перед домом, во главе их стоял сам лорд Бредалбейн в окружении музыкантов с волынками в руках. Ружейный салют, восторженные крики толпы, живописные костюмы, красота окружающего пейзажа с поросшими лесом горами на заднем плане — все это было потрясающей декорацией для разворачивающегося перед нами незабываемого действа. Мы словно перенеслись в Средние века, наверное, именно так какой-нибудь крупный феодал принимал у себя свою государыню. Все было обставлено с королевской пышностью. После ужина в прилегающих к замку садах включили иллюминацию и на земле загорелась надпись, выложенная фонариками: „Добро пожаловать, Виктория и Альберт“». На следующий день королева поднялась на двадцать пять километров вверх по реке на легком гребном судне. Матросы, сидевшие на веслах, пели ей кельтские песни. На берегу ее ждал роскошный пикник. Продолжилось путешествие в карете по розово-коричневой песчаной равнине в лучах заходящего солнца.

Королеву очаровали местные красавицы с развевающимися на ветру волосами, которые они не прятали под головные уборы. Здесь, на просторах Шотландии, она и сама вдруг почувствовала себя свободнее. В деревнях никто не узнавал в ней королеву. Какая-то женщина налила ей молока и протянула кусок хлеба, другая подарила букетик цветов. Никогда еще она не соприкасалась так близко с людьми из народа. Их простота понравилась ей. В своем дневнике она зарисовала хижины, «очень низкие, закопченные и пропахшие торфом, которым топили очаг», и крестьянку, «моющую в речке картошку, подоткнув подол платья выше колен». На завтрак она ела кашу из овсяных хлопьев и копченую пикшу. Принц разделял ее восторги. Город Перт напомнил ему Базель, а леса Бирнама — его любимую Тюрингию, он был потрясен удивительным сходством шотландцев и немцев.

«Королева покидает Шотландию с чувством глубокого сожаления, что ее визит заканчивается так быстро», — сказала Виктория в день своего отъезда. В обратный путь они отправились на пароходе, поскольку даже речи не могло быть о том, чтобы они вновь поднялись на борт яхты «Ройял Джордж». В 1838 году между Англией и США уже начал курсировать первый пароход. И королевская чета решила построить для себя новую яхту — на паровом ходу и со всеми удобствами.

Любопытное совпадение: в тот самый момент, когда Виктория на Северном море страдала от морской болезни, у берегов Китая экипаж «Корнуоллиса» в полном составе пил за здоровье королевы. Двадцать один пушечный выстрел был произведен в честь победы в опиумной войне. Англичане и китайцы только что подписали в Нанкине договор, позволяющий Великобритании вновь заниматься в Китае контрабандой наркотиков. Больше всех этому радовался лорд Пальмерстон, главный виновник этой постыдной и несправедливой войны.

Конфликт этот начался в марте 1839 года, когда представитель китайского императора в Кантоне мандарин Линь Цзэсюй направил «иностранным варварам» ультиматум, согласно которому они должны были сдать ему весь имеющийся у них опиум, за нарушение же ультиматума им грозил разрыв торговых отношений с Китаем. Мандарин собирался даже казнить «одного-двух» нарушителей. С 1830 года по китайским законам курение и продажа опиума были запрещены и карались смертной казнью.

Это совершенно не мешало проникновению на китайский рынок опиума из Индии. Монополия в этой торговле принадлежала Ост-Индской компании. В обмен на опиум из Китая вывозили чай и шелк. Этот доходный промысел Веллингтон считал совершенно необходимым для процветания Британской империи. Кстати, в Англии употребление наркотиков было разрешено. На прилавках всех бакалейных лавок королевства стояли бутылки с лауданумом[31]. Этот препарат коричневого цвета, изготовляемый на основе опиума, имел самое широкое применение. Беднякам он заменял алкоголь, поскольку стоил гораздо дешевле. Матери давали его младенцам в качестве снотворного, чтобы те спали, пока они были на работе. Богачи, в том числе и королева, использовали его как лекарство. А люди творческих профессий, к которым принадлежали Вальтер Скотт и Диккенс, с его помощью погружались в грезы.

Самым крупным торговцем опиумом был английский подданный и большой друг Пальмерстона Уильям Джардин. Он потребовал от министра иностранных дел, чтобы в ответ на китайский ультиматум Англия немедленно начала военные действия. Джардина не устраивали действия представителя британской короны в Китае капитана Эллиота, предпринимавшего там губительные для его промысла шаги.

Эллиот не одобрял торговлю опиумом, которая позорила Англию и грозила поставить под удар «легальную» торговлю. Он пообещал возместить убытки всем английским торговцам, согласившимся сдать китайцам весь опиум, привезенный ими в трюмах своих шхун. Линь Цзэсюй собрал пятнадцать тысяч тюков опиума. С большой помпой он отрядил пятьсот солдат и пятьдесят офицеров на выполнение особого задания: они должны были утопить весь этот опиум, смешав его предварительно с известью. В течение трех недель китайцы приводили его приказ в исполнение. Это были горячие денечки с непрерывными церемониями, которые мандарин устраивал, чтобы испросить прощение у богов за то, что они оскверняют воды Южно-Китайского моря. Будучи уверенным, что английская королева пребывает в неведении, что ее подданные травят китайский народ, он направил ей послание, в котором умолял остановить контрабанду наркотиков, но послание это так никогда и не дошло до адресата.

Впрочем, Виктория не нуждалась в этом письме, чтобы узнать о махинациях с опиумом в Китае. В 1832 году парламент долго дискутировал по этому вопросу и пришел к тому же выводу, что и Веллингтон, заключающемуся в следующем: «Желательно сохранить этот столь важный источник доходов». А королева не имела привычки идти вразрез с интересами своей страны.

Через два месяца после уничтожения опиума Пальмерстон отправил к Кантону в бухту Коулун хорошо вооруженный английский флот, которому китайцам нечего было противопоставить. Эллиот, тут же изменивший свою позицию, приказал начать обстрел Кантона. Контрабанда опиума возобновилась и стала приносить еще большие барыши, чем прежде. Цена на опиум после операции по его уничтожению резко подскочила. Китайским торговцам в самое короткое время было поставлено восемь тысяч тюков наркотиков.

Следовало ли, как пообещал Эллиот, возместить убытки тем английским коммерсантам, чей товар был отправлен на дно морское неподкупным Линь Цзэсюем, или нет? Их потери составили 2 миллиона фунтов стерлингов. В апреле 1840 года в парламенте начались дебаты по этому поводу.

Духовенство в Англии поднялось против употребления наркотиков, и пасторы на проповедях призывали своих прихожан подписываться под составленными ими петициями. Им вторили и некоторые парламентарии. Двадцатидвухлетний депутат Уильям Гладстон громко возмущался: «Я могу утверждать, что подобной войны, столь несправедливой по своим причинам, столь расчетливо раздуваемой и покрывающей нашу страну таким позором, не было ни в прошлом, ни в настоящем… И пусть китайцев множество раз и при разных обстоятельствах заслуженно обвиняли в абсурдном фразерстве, чрезмерной гордыне и прочих крайностях, в данном случае, на мой взгляд, справедливость на их стороне. И в то время как они, варвары и нецивилизованные язычники, защищают ее, мы, просвещенные и цивилизованные христиане, попираем одновременно и справедливость, и религию».

Это были смелые, но бесполезные речи. Пальмерстон уже послал экспедиционный корпус к берегам Китая, чтобы заставить китайского императора самого возместить британским торговцам их потери. Англичане обстреляли остров Чжоушань вблизи Шанхая: «Китайцы вместо защиты выставили на берегу полотнища с изображением чудовищ, крылатых драконов и причудливо раскрашенных грифонов. А бравые англичане, вместо того чтобы прийти в благодушное настроение от такой легкой победы, грабили и опустошали беззащитный город словно крепость, павшую лишь после ожесточенного сопротивления. Эти герои-победители развлекались тем, что убивали детей». Затем английские и индийские войска взяли город Динхай. Британский флот двигался вдоль китайского берега и неумолимо приближался к широте Пекина.

Эллиот опять вступил с Линь Цзэсюем в переговоры, которые ни к чему не привели. Война вспыхнула с новой силой. Весной 1841 года Кантон был захвачен англичанами. Они грабили город, разоряли храмы, оскверняли кладбища и насиловали женщин. Выкуп, предложенный Китаем, оказался слишком маленьким, чтобы возместить ущерб всем пострадавшим английским коммерсантам, и многие из них, доведенные до банкротства, покончили жизнь самоубийством. Спустя месяц приступом был взят Шанхай, он также был разграблен и осквернен. Эта битва стала последней перед подписанием Нанкинского договора, положившего конец первой опиумной войне.

Естественно, о наркотиках стыдливо умолчали в этом договоре, по которому британским контрабандистам причиталась огромная компенсация, а также предоставлялась полная свобода торговли в Китае. Плюс ко всему Англии отошел Гонконг. Министр по делам колоний лорд Стэнли писал королеве: «Трудно переоценить моральное значение этих побед не только в Азии, но и во всей Европе… В Китае кровопролитию положило конец подписание договора, который устанавливает здесь такую власть Вашего Величества, какой доселе не имела ни одна иностранная держава, власть эта нисколько не меньше власти самой китайской империи, которая обязалась выплатить английским коммерсантам компенсацию за прошлое, обеспечить безопасность в будущем и предоставить им полную свободу торговли на территории Китая в таких масштабах, что сейчас просто невозможно оценить ее размах в будущем».

Праздничный фейерверк озарил лондонские парки и Тауэр. Поставки индийского опиума в Китай вскоре выросли с трех тысяч тонн до пяти с половиной. Китайцы умоляли англичан уничтожить плантации садового мака в Индии. Но Поттинджер, сменивший Эллиота, лицемерно заявил, что это было бы злоупотреблением властью со стороны британского правительства. И шхуны вновь засновали туда-сюда со своим смертоносным грузом.

«Мы посетили „The Queen“[32], это великолепный корабль. Я считаю, что его мощные деревянные борта символизируют наше величие, и горжусь тем, что ни одна другая держава не имеет такого флота, как наш», — писала Виктория дяде Леопольду в марте 1842 года. Ее дядя Вильгельм IV, долгие годы отдавший морю, говорил: «Все моряки почтут за счастье сражаться за свою юную королеву». Британский флот одерживал победы не только у берегов Китая, но и в Новой Зеландии, Канаде, Африке и Новой Гвинее… Лишь горы Афганистана остановили победное продвижение английских войск. Жестокое поражение англичан под Кабулом, потерявших там двадцать тысяч своих солдат, нарушило все их планы закрепиться в Средней Азии и, главное, создать буферную зону между Россией и их индийскими владениями.

Индия с ее плантациями чая, кофе и мака, с ее рубинами и алмазами, ценной древесиной и шелком по праву считалась «жемчужиной» британской короны. С незапамятных времен экспорт был основной статьей дохода индийской экономики. Индия поставляла на мировой рынок свои природные богатства, а иностранцы платили ей золотом и драгоценными камнями. С течением времени во дворцах и сундуках индийских правителей скопились сказочные сокровища.

В начале XIX века Артур Уэлсли, брат Веллингтона, завершил колонизацию Индии, отдав ее на откуп Ост-Индской компании. Он призвал туда будущего героя Ватерлоо, который прославился, одержав там свои первые победы. С тех пор территориальные владения Ост-Индской компании концентрировались вокруг трех городов: Калькутты, Бомбея и Мадраса. Рядом с ними продолжали существовать сотни маленьких и больших независимых княжеств. Их правители назывались магараджами. Они сохраняли свою автономию и суверенитет. Вместо того чтобы аннексировать их земли, англичане сочли более выгодным для себя подписывать с ними договоры об установлении дипломатических отношений, как это делал до них Дюплекс, пока его по глупости не отозвали во Францию.

Ост-Индская компания имела монополию на вывоз соли, табака, семян арековой пальмы[33], тканей. С появлением пароходов расстояния сократились. Оборотистые предприниматели сколачивали в Индии громадные состояния и строили там роскошные виллы в колониальном стиле с мириадами слуг и всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами: креслами-качалками, кроватями под балдахинами, вентиляторами, аккуратно подстриженными лужайками, цветниками из роз и индийской гвоздики…

Англичане охотились там на тигров, сидя на спинах слонов, играли в белых костюмах в крикет и придумали поло. Они строили школы и по воскресеньям учтиво приветствовали друг друга на выходе из протестантской церкви. В 1830 году лейтенант Лич, проходивший службу в инженерных войсках в Бомбее, издал первую грамматику Пенджаба, а спустя пять лет миссионеры раздали сикхам пятнадцать тысяч экземпляров Нагорной проповеди.

Они привозили в Лондон роскошные ювелирные изделия и черных слуг, превращенных ими в рабов. За сумасшедшие траты этих нуворишей, вкладывающих целые состояния в развитие железных дорог и промышленности, стали называть «набобами». Именно они заложили основы экономической мощи Британской империи.

Чтобы лучше контролировать Ост-Индскую компанию, английское правительство стало постепенно прибирать ее к своим рукам. Ее «управляющий», отныне назначаемый правительством, проводил политику аннексии индийских земель и экспроприации ценностей к вящей выгоде английского королевства и ее величества. Видя эти сказочные богатства, ежегодно поступающие в ее казну, Виктория, которую имамы и магараджи задарили изумрудами и кашемировыми шалями, как-то не удержалась и воскликнула: «Индия должна принадлежать только мне!»

А Персия находилась под опекой русского царя. В 1840 году и эмир Афганистана решил, в свою очередь, заключить союз с Россией. Неприятная перспектива для англичан! Отныне они оказывались лицом к лицу с русскими. Лорд Окленд решил организовать карательную экспедицию в Кабул, дабы свергнуть неугодного англичанам тамошнего правителя и посадить на трон более сговорчивого. Но эта операция обернулась для англичан крахом. Впервые за время правления Виктории они отступили в Индии.

Расположенное в Бенгальском заливе государство Синд любезно позволило английским войскам проследовать через свою территорию и горько поплатилось за это. Чарльз Нэпьер разогнал местных эмиров и захватил их земли. Нисколько не заблуждаясь насчет нравственной оценки этого последнего завоевания, он отправил в Лондон телеграмму, в которой написал: «Peccavi», что означало: «Я согрешил».

Но королеву все это нимало не заботило. Наконец-то она отправлялась на континент! Это Луиза, жена бельгийского короля, уговорила ее нанести визит своему отцу Луи Филиппу. Луиза была любимой дочерью французского короля. Она очень переживала из-за того, что европейские правящие дома с пренебрежением относились к ее отцу. Король Пруссии отказался ехать в Англию на крестины Берти через Париж. Возвращался он через Бельгию, где встретился и побеседовал с Леопольдом. Что касалось австрийского и русского императоров, то они упорно продолжали считать Луи Филиппа узурпатором. «Царь будет сильно разгневан, но мне ничего не остается, как пойти на это!» — воскликнула Виктория, поддержанная Альбертом. Французскую королевскую семью связывали с Саксен-Кобургами тройные узы. После свадьбы Луизы и Леопольда Клементина, вторая дочь Луи Филиппа, вышла замуж за Августа, сына Фердинанда. А герцог де Немур женился на дочери Фердинанда Виктуар.

Еще в июне королева посвятила в свои планы Пиля и лорда Абердина и получила их одобрение: эта поездка сгладит разногласия, возникшие между Францией и Англией из-за событий на Востоке. Стороны договорились о родственном визите, который королева нанесет Луи Филиппу в замок д’Э, его владение в Нормандии. Министры посоветовали Виктории не объявлять о своей поездке до закрытия парламентской сессии из опасений, что оппозиция вигов во главе с Пальмерстоном станет возражать против нее.

В Париже иностранные послы, узнав о приезде Виктории во Францию, не могли скрыть своей досады. «Так, значит, она приезжает, эта девочка-королева! Да это просто детский каприз! Король никогда бы не пошел на это!» — воскликнул австрийский посол граф Аппоний. Кое-кто даже заключал пари, что в последний момент англичане передумают.

Сам же Луи Филипп пребывал «на седьмом небе» от радости. Впервые после встречи Генриха VIII и Франциска I на «Поле золотой парчи» британский монарх наносил визит французскому[34], и Луи-Филипп готовился оказать самый радушный прием своей царственной гостье. Рядом с его замком была выстроена деревушка из нескольких бревенчатых домиков с минаретами, которые король называл «smala»[35], так как они напоминали те шатры, в которых его четвертый сын герцог Омаль захватил недавно в Алжире многочисленное семейство Абд аль-Кадира. Пушки в Нормандию доставили из Дома инвалидов в Париже, столовое серебро и другую посуду также привезли из столицы, а кровать для королевы — из Англии. В парке музыканты репетировали «Боже, храни королеву» и «Саксонский марш» принца Альберта.

Посетит ли королева Париж? Виктории очень бы этого хотелось. Но она обещала не удаляться от побережья, дабы не вынуждать парламент назначать регентский совет. Должен ли французский король встретить английскую королеву прямо на море? Он собирался именно так и поступить. Но его дочь Луиза умоляла его отказаться от этой затеи, и Гизо поддержал бельгийскую королеву: «Заход судов в Трепор очень не прост, это осуществимо лишь в течение нескольких часов в день. Король рискует оказаться в открытом море с королевой Викторией, не имея возможности пристать к берегу. Два монарха, оказавшиеся за пределами своих государств и не способные, ни тот ни другая, вернуться на родину, могут стать всеобщим посмешищем».

В сопровождении своего министра Луи Филипп обошел весь замок. Королеву решили поселить на первом этаже. Окна ее спальни выходили на розарий. «Ковры там были сняты. Король спросил, не считаю ли я, что их следует положить на место. Я ответил, что нет. Сейчас тепло, а паркет здесь очень красивый, настолько красивый, что ни один английский паркет с ним не сравнится». Рядом располагался будуар принца, обитый темно-красным бархатом. Еще один будуар предназначался для королевы: «Король с неимоверной дотошностью вникал во все мелочи, требуя, чтобы у королевы были все необходимые удобства. Вчера он пришел в ярость от того, что замки секретера плохо блестели. Они будут блестеть как следует».

Наконец в субботу, 2 сентября, все было готово к приему гостей. И вот королевская яхта появилась в виду Шербура. Этот пароход водоизмещением в несколько тысяч тонн 23 апреля был освящен и получил название «Виктория и Альберт». Капитаном королевской яхты по-прежнему оставался Адольф Фицкларенс. Экипаж судна насчитывал две сотни моряков.

Королевская чета заканчивала одеваться, когда к их яхте пришвартовался «Плутон» с принцем де Жуанвилем на борту. За завтраком сын Луи Филиппа рассказывал Виктории и Альберту о том, что они видели на французском берегу, вдоль которого плыли. Море было таким же голубым, как и небо, и королева любовалась красными островерхими крышами домов Трепора: «Нам открылась маленькая бухта, зажатая меж скал, со старой, очень живописной церквушкой на берегу, не похожей ни на что из того, что можно увидеть в Англии».

Пушечные залпы раздались в тот самый момент, когда лодка французского короля двинулась им навстречу: «Добрейший король стоял в лодке, сгорая от нетерпения выпрыгнуть из нее, и его с трудом удерживали от того, чтобы он не проделал этого раньше, чем лодка подойдет к нам достаточно близко. Едва это произошло, он быстро, насколько это было возможно, взобрался по трапу и сжал меня в своих объятиях». Ей было двадцать четыре года, ему шестьдесят девять лет, лицо его напоминало по форме грушу, на макушке у него красовался парик, а на щеках пышные бакенбарды. Он не отличался изысканными манерами, но вел себя очень сердечно.

Королева Мария-Амелия с дочками и невестками ждала их на пристани. Они поздоровались по-французски и расцеловались, после чего выпили по бокалу вина в раскинутом тут же шатре. Оркестр играл «Боже, храни королеву» и «Парижанку». Толпа аплодировала. Правда, без особого энтузиазма, как отметил Гизо: «В этом краю не слишком жалуют англичан. Ведь это морское побережье Нормандии. За время всех этих войн между нашими странами Трепор два или три раза сжигали, а уж сколько раз подвергали разграблению и не сосчитать. Но оказалось, что нет ничего легче, чем вызвать у нас чувство, которое обычно нам не свойственно. Кругом все только и делали, что повторяли: „Королева Англии приехала с визитом вежливости к нашему королю. Нам тоже нужно быть вежливыми с ней“. Эта мысль овладела людьми и затмила все остальное: воспоминания, чувства, политические пристрастия. Они кричали и будут и дальше кричать: „Да здравствует королева!“ — и от чистого сердца будут встречать аплодисментами гимн „Боже, храни королеву“. Их даже особо и упрашивать не пришлось».

Луи Филипп приказал подать старинную карету, скорее огромный шарабан, изукрашенный позолотой, который тянула за собой восьмерка лошадей: «Когда мы выезжали из ворот, лишь половина лошадей слушалась кучера, остальные отказывались это делать и нас мотало из стороны в сторону. „Я просто в отчаянии“, — повторял, сокрушаясь, король». Виктории, которая была вне себя от счастья, что оказалась во Франции, чудилось, будто все это происходит с ней во сне. Ничто не ускользало от ее внимания. Ни чудесные сады, ни белые шали женщин, ни их фартуки. Ни толстый кусок хлеба, который во время ужина положили возле ее тарелки и с которым она не знала, что делать, ни обслуживание за столом — «великолепное, но совсем не похожее на то, к которому мы привыкли у себя дома». Король и королева сами резали ветчину и мясо, чем повергли в шок придворных дам Виктории. Но не ее саму, она была просто в восторге от этой теплой семейной атмосферы, что царила при французском дворе: «Королева постоянно заботилась о том, чтобы всех усадить и сделать так, чтобы все чувствовали себя комфортно».

Вечер прошел за разговорами, за рассматриванием гравюр и за игрой в карты: «Я чувствовала себя у них словно у себя дома, так, будто была членом их семьи». Даже принц Альберт был покорен ими, и это он, никогда не жаловавший французов: «Когда их много, я их ненавижу, а по отдельности они меня забавляют».

Назавтра было воскресенье, а воскресенье у англичан день отдыха. С утра королева присутствовала на англиканской церковной службе, организованной для нее прямо в ее в покоях, а после полудня впервые в жизни посетила католическую церковь: «Прелесть». Последующие дни они чудесно проводили, гуляя у моря, совершая поездки в Трепор и устраивая пикники в лесу. Накрытые столы и королевские кресла стояли там прямо на траве. Но больше всего королеве понравилось кататься всей компанией в старинном шарабане по ухабистым сельским дорогам. Как-то они заехали во фруктовый сад, и она остановилась под персиковым деревом, увешанным спелыми плодами. Король сорвал ей персик, и она вонзила в него свои прекрасные зубки раньше, чем он успел предложить ей нож, который вынул из кармана, проговорив при этом: «Тот, кому как мне приходилось бедствовать и жить всего на 40 су в день, всегда носит в своем кармане нож. Я мог бы уже давно позабыть эту привычку, но не хочу. Кто знает, что ждет нас в будущем». После персиков настала очередь груш и орехов.

Ужин подавали в семь часов, на английский манер. Виктория выходила к столу в красном креповом платье, а французский король и принцы надевали фраки из уважения к Альберту, предпочитавшему цивильное платье военной форме. Кроме того, зная любовь английских гостей к музыке, дважды после ужина для них устраивали концерты. Причем на второй вечер всех присутствующих очень позабавило соло на рожке.

Офицеры «Плутона» организовали на корабле банкет для своих британских соперников. И королева очень надеялась, что после этих совместных возлияний «ненависти к коварным англичанам поубавится». А король, долгое время проживший в Англии в изгнании, уверял, что у самого у него «любовь к англичанам в крови». Он доказал это, преподнеся Виктории в дар два великолепных гобелена: «Охота на Калидонского вепря» и «Смерть Мелеагра»[36]. В свое время они были заказаны Наполеоном для Мальмезона, и на их изготовление потребовалось тридцать лет, отныне они будут украшать дубовую столовую Виндзорского дворца.

Королева громко смеялась над буффонадами комика Арналя, нарядившегося дьяволом с огромной деревянной саблей. Она хохотала, сидя за столом с принцем де Жуанвилем, Монпансье и Луи Филиппом. А принц Альберт в это время наблюдал за маневрами. Он посещал казармы, инспектировал солдатские спальни и даже пробовал хлеб и суп, который ели солдаты. И был удостоен ордена Почетного легиона высшей степени. А в среду была такая хорошая погода, что он вместе с герцогом Омалем отправился в Трепор купаться.

Гизо обсудил с лордом Абердином ситуацию на Таити, в Греции, в России и на Востоке в целом. Министры с большим уважением относились друг к другу. Гизо был протестантом. Абердин, блестящий интеллектуал, в свое время преподавал в Парижском университете, где специально для него, а ему тогда было всего двадцать пять лет, была создана кафедра современной истории. Свою младшую дочь он назвал Франс. Они во всем или почти во всем сходились во мнениях. «Есть два вопроса, по которым наша страна не собирается менять свою позицию, и здесь у меня связаны руки, как бы я к этому ни относился: это касается работорговли и пропаганды протестантизма», — признавался Гизо. Эти переговоры он продолжил с Викторией: «Вчера она приняла меня. Первым ко мне вышел принц Альберт. Королева одевалась на прогулку. Беседа и с тем и с другой была в высшей степени благопристойной и ничего не значащей, королева очень милостиво разговаривала со мной, я бы даже сказал — ласково. Она много говорила о королевской семье, которая конечно же ей очень понравилась и с которой ей было очень интересно. Я сказал ей, что только что получил письмо от Дюшателя, выражавшего сожаление, что она не приедет в Париж, где ей был бы обеспечен великолепный, блестящий прием. Услышав это, она покраснела от удовольствия. Мне это понравилось. Единственными словами, имевшими какое-то значение, были: „Надеюсь, что моя поездка сослужит добрую службу“».

Прошло пять дней, погода по-прежнему стояла превосходная. Но перед замком уже чеканили шаг полки на прощальном параде в честь высоких гостей. Альберт раздал слугам тысячу фунтов стерлингов в качестве чаевых. На большой лодке короля, обеих королев и всех принцесс доставили на королевскую яхту. Принцы следовали за ними на ялике. Обе эскадры были празднично расцвечены флагами. Под залпы пушек оба семейства расцеловались и пообещали друг другу вот так же встречаться каждый год. Принц де Жуанвиль на своем «Плутоне» проводил «Викторию и Альберта» до Брайтона.

Виктория встретилась со своими детьми в Китайском павильоне. Она провела там с ними четыре дня. А 12 сентября отбыла в Остенде. Несмотря на волнение на море, королева прекрасно себя чувствовала: «Она от души смеялась, когда у принца Альберта, затем у лорда Ливерпуля и наконец у лорда Абердина началась жестокая морская болезнь, и они, почувствовав очередной приступ тошноты, поспешно убегали к себе». В конце лета 1843 года расцветшая Виктория словно подхватила вирус странствий.

Поездка по Бельгии продлилась шесть дней, в течение которых счастливая и довольная королева посетила Брюгге, Гент, Брюссель и Антверпен, переезжая из города в город в коляске бок о бок с Леопольдом. Ее вышедшие из моды туалеты послужили поводом для пересудов. «Во время своего пребывания в Генте она выглядела просто ужасающе, ее шляпки скорее подошли бы семидесятилетней старухе, а из-под платья из кисеи у нее выглядывала нижняя юбка розового цвета», — сокрушалась, сгорая от стыда, леди Каннинг. Но бельгийцам Виктория понравилась. В течение нескольких дней она вносила разнообразие в жизнь двора короля Леопольда, обычно такую же тоскливую, как в каком-нибудь монастыре. В Брюсселе в толпе, собравшейся на улице Руаяль, оказалась Шарлотта Бронте, преподававшая в это время в пансионе Гегера. Острый взгляд создательницы «Джен Эйр» остановился на Виктории и проводил ее, когда она проезжала мимо в коляске, запряженной шестеркой лошадей, в окружении эскорта солдат: «Она смеялась и оживленно разговаривала. Маленькая, крепенькая, живая, очень скромно одетая, она не производила впечатление человека, относящегося к себе излишне серьезно».

21 сентября в Вулидже яхта Виктории причалила к берегу. Но у королевы не было намерения предаваться отдыху. Осень прошла в разъездах по собственной стране. В октябре она все с тем же энтузиазмом знакомилась с Кембриджем. В Тринити-колледже студенты бросали на землю свои тоги, «чтобы, по примеру сэра Уолтера Рейли, вымостить для нас дорогу». На следующий день Альберт был удостоен звания доктора гражданского права. Вместе они посетили местный музей, и Виктория внимательно слушала мужа, который с ученым видом прочел ей лекцию по палеонтологии.

В ноябре она опробовала свой новый вагон, обитый нежно-голубым атласом, в котором отправилась с визитом к Пилю в его имение в Дрейтоне. Из десяти ее премьер-министров лишь Мельбурн, Дизраэли, Солсбери и Пиль удостоятся чести принимать у себя в гостях свою государыню. Замок Пиля больше понравился Виктории изнутри — она оценила его удобства в виде ванных комнат и ватерклозетов, — чем с фасада, который она назвала преисполненным «мрачной элегантности». Разногласия королевы с тори, омрачившие начало ее царствования, исчезли. Теперь она могла рассчитывать на их лояльность. Главное же, она была благодарна Пилю за то, что тот разглядел столько достоинств у ее любимого супруга. «Для нее существует лишь ее муж. Консерваторы быстро подчинили его своему влиянию, а через него стали оказывать влияние и на нее», — уверял Гревилл.

Но это отнюдь не помешало ей вновь увидеться в декабре с ее любимым Мельбурном в Четсворте у ярых сторонников вигов Девонширов. Герцог лично встретил их на вокзале и усадил в свою карету, запряженную шестеркой лошадей, на которой они отправились через поля в его имение, за первой каретой следовала еще одна, запряженная четверкой лошадей. Восемь всадников эскортировали монарших гостей до великолепного белого замка с монументальной лестницей, окруженного потрясающим парком. Герцог фанатично собирал тропические растения. Он без малейших колебаний мог снаряжать экспедицию за экспедицией за каким-нибудь редким экземпляром южноамериканской кувшинки или гигантской лилии. Его старший садовник Джозеф Пакстон построил уникальную оранжерею: «Это сооружение — одно из самых фантастических и необычных, оно целиком из стекла и имеет восемьдесят четыре метра в длину и сорок семь в ширину». По центральной аллее оранжереи можно было проехать в карете, запряженной лошадью, а внутренняя галерея позволяла любоваться на редкие растения сверху. Каждый год со всей Англии сюда съезжалось более шестидесяти тысяч посетителей, чтобы увидеть эти диковинки природы. Оранжерея произвела на Альберта такое же сильное впечатление, как и на других гостей: Веллингтона, супругов Бедфордов, Бакли и Норманди.

Между ужином и танцами герцог Девоншир рассказал гостям историю жизни своего садовника Пакстона. Это была одна из тех историй, что обожал принц. Будучи седьмым ребенком в семье небогатого фермера, Пакстон еще подростком начал работать садовником. В двадцать лет он уже был членом «Общества садоводов Чизика», где его впервые и увидел герцог. Потрясенный глубокими познаниями молодого человека в области садоводства, герцог предложил ему место у себя в Четсворте. В первый же день Пакстон явился на работу в четыре часа утра. Он обошел весь парк до прихода остальных садовников, которых тут же приставил к делу. А сам пошел завтракать с экономкой имения и ее племянницей, в которую влюбился с первого же взгляда. Через год они поженились. Пакстон вложил деньги, полученные в качестве приданого за супругой, в железные дороги и сколотил на этом хорошее состояние. Кроме того, он получает приглашения со всей Англии и даже из Шотландии в качестве специалиста по планировке парков. Для Виктории он придумал феерическое вечернее представление с иллюминацией садов и каскадов. Установленные повсюду свечи испускали свет, переливающийся всеми цветами радуги. Пораженный этим чудом Веллингтон специально поднялся на следующее утро ни свет ни заря, чтобы посмотреть, из какого вещества были сделаны эти свечи, но Пакстон и его помощники работали всю ночь, они убрали все фонарики и даже заменили обгоревшую траву. Герцог заявил, что был бы счастлив иметь под своим началом такого генерала, как Пакстон.

Королевская чета погостила три дня в Четсворте и отправилась в Бельвуар к герцогу Ратленду, который устроил для принца охоту на лису. Альберт оказался там в числе тех немногих охотников, кто до последнего преследовал зверя, не отставая от своры собак. «Поскольку англичане очень ценят мужскую силу и ловкость в состязаниях на свежем воздухе, это должно будет значительно возвысить его в глазах окружающих», — писал с иронией Гревилл.

Виктория была рада этому. «Можно с трудом выносить нелепость местных обычаев, но мужество и выносливость Альберта произвели здесь настоящую сенсацию, об этом везде все только и говорили. Сделай он какое-нибудь великое открытие, люди не оценили бы это столь же высоко, как его поведение на охоте! Это скорее отвратительно, но имеет и положительную сторону — раз и навсегда положен конец сплетням, будто Альберт плохой наездник», — с гордостью писала она дядюшке Леопольду.

Даже речи больше не было ни об упреках, ни о ссорах, ни о семейных сценах. Отныне она жила одной жизнью «с самым лучшим из мужей, ныне существующих или когда-либо существовавших на этом свете. И я сомневаюсь, что есть другая такая женщина, которая любит и уважает своего мужа так же, как я люблю и уважаю моего дорогого Ангела!» Любил ли и он ее так же сильно? Она стала его судьбой. Владея ее сердцем, чопорный немецкий принц менее чем за три года де-факто занял в ее королевстве место принца-консорта, в котором де-юре парламент все еще отказывал ему!

Глава 8

1844 год начался с траура. В январе в возрасте пятидесяти девяти лет скончался отец Альберта, и его смерть повергла молодых супругов в состояние крайней подавленности. Распутная жизнь герцога Эрнеста стала причиной его разрыва с первой женой, из-за чего принц рос практически сиротой. Герцог выпросил у Виктории солидную пенсию. Он прислал им оскорбительное письмо, в котором ругал за то, что они не назвали своего первого сына его именем. И все же они горько оплакивали его смерть. «Мы сидели втроем — я, бедная матушка и Виктория — и плакали, а вокруг нас стояло множество людей, холодных и бесчувственных, как камни», — жаловался Альберт Штокмару. У Кобургов было принято устраивать мелодраматические сцены по случаю кончины родственников, и Виктория с легкостью подчинилась этому обычаю.

Слугам было приказано надеть черные ливреи. Двор также должен был носить траур. На почтовой бумаге королевы появилась черная кайма. «Мы остались одни на свете, и мысль эта невыносима… Наши бедные дети не понимают, почему мы плачем, и спрашивают, как так получается, что мы все время ходим в черной одежде», — писал принц своему старшему брату. Эрнест наконец остепенился, женившись на Александрине Баденской. В июне новобрачные гостили в Виндзоре, и Альберт не упускал случая подчеркнуть брату преимущества семейной жизни: «Виктория скорбит вместе со мной и тобой. Это большое утешение для меня, и твоя милая Александрина тоже проливает слезы вместе с тобой. Давай же позаботимся об этих дорогих нам существах; давай любить и беречь их, ибо именно в них заключается наше счастье… Виктория посылает тебе булавку для галстука с прядью волос нашего дорогого отца». Атмосфера скорби окутала королевский дворец, где с появлением Альберта с каждым днем все больше и больше насаждалась пугающая напыщенность.

Спустя два месяца принц отбыл в Кобург, чтобы решить проблемы отцовского наследства. Виктория еще ни разу не расставалась с Альбертом, даже на одну ночь. Она с ужасом думала об этой разлуке. Не позволит ли дядя Леопольд своей супруге, ее дорогой тетушке Луизе, приехать в Англию составить ей компанию? «Если мне придется остаться совершенно одной, боюсь, я этого не вынесу. Возможно, я веду себя не слишком разумно, но вы только подумайте, во что может превратиться для меня эта разлука с моим Единственным и Несравненным, пусть даже она продлится всего две недели».

Единственным утешением для нее были письма ее «дорогого Ангела». Еще не успев сесть в Дувре на корабль, он уже писал ей: «Любимая моя, я здесь уже целый час, и мне жаль этого потерянного времени, ведь я мог бы провести его с тобой… Бедная моя девочка! Наверное, сейчас, когда я пишу тебе, ты собираешься идти завтракать и обнаружишь за столом пустое место, то место, которое вчера занимал я. Надеюсь, что в твоем сердце мое место не опустеет… Теперь тебе осталось на полдня меньше ждать меня; когда ты получишь это письмо, будет уже на целый день меньше. Пройдет всего тринадцать дней, и я вновь окажусь в твоих объятиях. Твой верный и нежный Альберт».

Из Остенде пришло следующее письмо: «Я не могу лечь в постель, не написав тебе несколько слов. Сейчас почти одиннадцать часов. Я засыпаю на ходу и должен проститься с тобой. Я молюсь о тебе». И новое ободряющее письмо из Кёльна: «Погода стоит прекрасная, и около семи часов я буду переправляться через Рейн. С каждым шагом я все больше удаляюсь от тебя, и эта мысль совсем меня не радует». Из Готы, куда принц заехал обнять свою бабушку, он писал: «И печальные, и радостные воспоминания рождают в моей душе какую-то особенную грусть… До свидания, дорогая моя, пусть мысль о моем скором возвращении поддерживает тебя, а я сделаю все возможное, чтобы приблизить его. Да пребывает с тобою и нашими детками Божье благословение. Я вкладываю в письмо медвежье ушко и анютины глазки, которые сорвал в Райнхардсбрунне. Детям я купил в подарок игрушки, а тебе фарфоровые картинки». Когда они наконец встретились, он написал в дневнике всего два слова: «Огромная радость».

Больше они никогда не расстанутся. Постоянное присутствие Альберта стало для Виктории насущной необходимостью. После отъезда Лецен он забрал в свои руки все, что касалось их личной жизни, и занимался этим со всей серьезностью. Он ничего не упускал из виду и даже заботился о том, чтобы королева сполна прочувствовала радость материнства: «Альберт привел ко мне мою дорогую малышку Пусси в прелестном шерстяном платьице, белом с голубой отделкой, подаренном моей мамой, и в очаровательном чепчике, он посадил ее на мою постель, а сам сел рядом. Она была такой послушной, такой умненькой. И в тот момент, когда мой драгоценный, мой несравненный Альберт был рядом со мной, а наша славная девочка сидела между нами, я чувствовала себя преисполненной счастья и благодарности к Богу».

Еще два года назад Виктория уверяла всех: «Я, как лорд Мельбурн, могу жить только в Лондоне». Теперь же она, как Альберт, чувствовала себя счастливой лишь в Виндзоре. Она, любившая раньше танцевать до самой зари, вставала чуть свет. Вместе они совершали утреннюю прогулку по парку. Альберт показывал ей листья разных деревьев и рассказывал о повадках пчел. Изменилась даже ее жизненная философия: «То счастье, что я испытывала тогда, не могло длиться долго. Каким бы добрым ни был лорд М, как бы хорошо он ко мне ни относился, я получала удовольствие лишь от светской жизни, черпая ее лежащие на поверхности радости, которые и называла счастьем. Благодарение Богу, все у меня теперь по-другому, и я знаю, что такое истинное счастье».

Это были слова Альберта, его мысли, его убеждения. Его вера в семью. В детстве принц жестоко страдал из-за того, что рос без матери. Причину всех своих несчастий он определил очень давно, еще тогда, когда слушал первые проповеди в розовой церкви Кобурга: сводилась эта причина к одному ужасному слову «распущенность», которое включало в себя и разгульную жизнь, и супружескую неверность, и азартные игры, и вечные долги.

День за днем он все глубже загонял жизнерадостную и необузданную натуру жены под панцирь строгих принципов германо-лютеранского происхождения. И здесь тоже не обошлось без Штокмара. Немецкий медик с самого начала видел в приступах бешенства королевы отголосок безумия ее ганноверских предков, то, что он называл «дурной наследственностью». Именно он постоянно напоминал Альберту о симптомах этого недуга и настаивал на том, чтобы принц ни на минуту не выпускал королеву из-под своего влияния, засыпал ее указаниями, письменными наставлениями и советами, дабы держать под контролем ее поведение. Они вместе следили за ее успехами. «Я очень доволен Викторией, за все это время она устроила мне всего две сцены. И в целом, она с каждым днем доверяет мне все больше», — писал Альберт барону уже в сентябре 1840 года.

Они надели на нее настоящую смирительную рубашку, сотканную из запретов. Отныне не было никаких шуток, никаких легкомысленных канканов. И не было больше рядом Лецен — поставщицы дворцовых сплетен. Помимо семейных новостей, детей, оплакивания умерших родственников и самочувствия герцогини других тем для разговоров у нее не было. И королева начала уподобляться своей «дорогой маменьке», чьи достоинства Альберт не уставал превозносить. Даже с веселой и остроумной герцогиней Сазерленд, заведовавшей ее гардеробом, она больше не болтала как прежде. А вечерние занимательные беседы на диванчике с лордом Мельбурном Альберт пытался заменить игрой в карты.

В первые годы ее царствования Виктории доставляло удовольствие осознавать, что именно она была в центре всех самых блестящих приемов. Ни одна богатая наследница, ни один красавец-офицер не могли войти в высшее общество, не будучи представленными ко двору и не приложившись к ручке королевы. Каждую неделю до трех тысяч человек непрерывной чередой проходили перед ней. Но Альберт, чувствовавший себя лишним в компании этих пустых и праздных людей, настаивал на том, чтобы в Букингемский дворец имели доступ лишь мужчины и женщины с безупречной репутацией. Приемы там стали устраиваться все реже и реже.

Ужины при дворе проходили теперь в такой «ледяной» атмосфере, что придворные дамы и джентльмены «при исполнении» стали расценивать свое присутствие на них как тяжкую повинность. Принц придумал для этих ужинов некий ритуал. Сам он являлся к столу первым. Королева всегда немного опаздывала и появлялась через пятнадцать минут после него. Два лакея распахивали перед ней двери, сгибаясь в низком поклоне. За столом Альберт оживлялся лишь во время визита кого-нибудь из его кобургских родственников. С Пилем он обсуждал успехи своего образцового молочного заводика. Со Штокмаром — достоинства конституции Бельгии, текст которой барон собственноручно написал для Леопольда.

Вместе они старательно оттесняли Викторию от решения политических проблем, целиком замыкая ее на материнских обязанностях. Беременности королевы, следовавшие одна за другой, были им на руку. «Я сказал королеве, что рад видеть ее такой счастливой, и выразил надежду, что она все больше и больше будет искать и находить истинное счастье исключительно в своей семейной жизни», — делился Штокмар спустя некоторое время после крестин Берти. С тех пор в семье появилась еще одна дочь — Алиса, она родилась в апреле 1843 года. И Виктория вновь была беременна.

Она с умилением наблюдала за Альбертом, когда тот, посадив на каждое колено по ребенку, играл на органе или мастерил какую-нибудь штуковину для первоапрельского розыгрыша. Она без всяких стенаний переносила свою четвертую беременность и по-прежнему была полна сил и энергии. «Складывается впечатление, что эта удивительная женщина просто семижильная!» — воскликнула как-то леди Литтлтон, гувернантка королевских детей.

После возвращения Альберта из Кобурга траур при дворе практически сразу же был снят, поскольку Виктория пожелала увидеть представление труппы Барнума с участием «генерала-карлика» по прозвищу Том-с-Пальчик. Эта суперзвезда американского цирка как раз находилась на гастролях в Лондоне. В один из вечеров Барнум вывесил на дверях Египетского зала огромный плакат: «Сегодня наш цирк закрыт в связи с тем, что генерал Том-с-Пальчик по приказу Ее Величества отбыл в Букингемский дворец».

Виктория приняла артистов в галерее Ватерлоо. Генерал поклонился и поприветствовал присутствующих, пропищав своим тоненьким голоском: «Добрый вечер, дамы-господа», что заставило благородную публику покатиться со смеху. «Пародия на Наполеона вызвала всеобщее веселье, за ней последовал показ греческих статуй, а затем генерал исполнил матросский танец и спел множество своих коронных песенок» — можно было прочитать на следующий день в «Court Circular»[37] — рубрике, ежедневно публикуемой в «Таймс». Уход спиной вперед, как это предписывалось протоколом, дался крошечному Тому-с-Пальчик не очень легко. «Нам нужно было пройти достаточно большое расстояние вдоль всей галереи, и каждый раз, когда генерал замечал, что сбился с шага, он бегом возвращался на несколько метров, чтобы вновь начать пятиться», — вспоминал Барнум. Придя в возбуждение от шума и смеха, собачонка королевы бросилась вдруг к «генералу-карлику» и принялась трепать его за штаны, а он пытался отогнать ее своей тросточкой, и это еще больше позабавило публику.

Том-с-Пальчик был приглашен во дворец второй раз, чтобы дать представление в желтом салоне для королевских детей. «Наследный принц выше меня, сам же я ощущаю себя таким же высоким, как любой другой человек», — остроумно и очень кстати заявил он, что очень понравилось королеве. Ее так забавляли грубоватые шутки этого маленького человечка, что она пригласила его во дворец еще и в третий раз. И преподнесла ему в подарок золотой футляр для карандашей. А Барнум получил три кошелька, которые должны были компенсировать его потери из-за отмены представлений в Египетском зале. Он рассыпался в благодарностях. Три приглашения в Букингемский дворец сделали американца любимцем лондонской публики.

Между тем череда балов, праздников и государственных визитов не прерывалась. Пышные празднества, устраивавшиеся английским королевским двором, не имели себе равных, и Альберт упивался ролью хозяина дома. Визиты именитых гостей сопровождались военными парадами и протокольными мероприятиями, которые продумывались Викторией до мелочей.

Самым неприятным для супругов оказался визит короля Ганновера, прибывшего на крестины маленькой Алисы, чьим крестным он стал. Жуткий дядюшка устроил скандал, едва подъехав в фиакре к месту церемонии «как раз вовремя, чтобы оказаться среди опоздавших», — писала Виктория Леопольду. К завтраку он выходил именно в тот момент, когда королева вставала из-за стола. А на свадьбе своей племянницы Августы Кембриджской, состоявшейся через неделю после крестин Алисы, герцог чуть не подрался с Альбертом.

Король Ганновера всей душой презирал этого младшего отпрыска династии Кобургов, которого по-прежнему называл не иначе как «Картонное высочество». Когда свадебная процессия двинулась к дверям церкви, он попытался оттеснить принца от Виктории, чтобы самому встать рядом с ней, но Альберту удалось одним движением локтя отбросить его на три шага назад. Та же сцена повторилась и в самой церкви, когда пришло время свидетелям расписываться в регистрационной книге. Королева быстро обогнула стол и протянула Альберту перо, которое пытался выхватить у нее из руки король Ганновера.

А еще дядюшка потребовал, чтобы ему возвратили принадлежавшие принцессе Шарлотте фамильные драгоценности. Именно ганноверцы привезли их в Лондон, когда взошли на английский трон. Но у Виктории не было никакого желания расставаться с этими сокровищами. «Она вся увешана моими бриллиантами», — без устали твердил противный старик на всех приемах.

А вот милейший король Саксонии был, напротив, идеальным гостем. Сосед Кобургов и давний друг семьи, он разъезжал по всему королевству, самостоятельно решая, в каких замках благородных лордов ему останавливаться и какие посещать заводы, с которых он возвращался в полном восторге. В один день с ним в Англию прибыл русский царь в своей меховой шубе и шапке. Сорокавосьмилетний Николай I взошел на престол в 1825 году, унаследовав его после своего брата. При росте в сто восемьдесят пять сантиметров ему пришлось согнуться пополам, чтобы поцеловать королеву, пребывающую на седьмом месяце беременности. «Это весьма импозантный мужчина и до сих пор еще очень красивый. У него великолепный профиль, благородные и изящные манеры. Он очень учтив, и его учтивость почти нагоняет робость из-за избытка комплиментов и других знаков внимания. Но выражение его глаз от этого не становится менее грозным, никогда прежде я не видела ничего подобного. Мне, как, впрочем, и Альберту, он показался не слишком счастливым человеком, которому тяжело и неприятно нести груз его положения и безграничной власти. Он редко улыбается и даже когда делает это, вид у него не становится счастливее». Во время своего первого визита в Лондон, когда он был еще совсем молодым человеком, Николай вызвал там сенсацию тем, что привез с собой свой кожаный тюфяк, набитый соломой, который стелил на походную кровать: «Он не показался мне ни слишком умным, ни слишком эрудированным. Его образованию явно уделялось недостаточно внимания».

Прошлогодний родственный визит королевы к Луи Филиппу в его нормандский замок взволновал царя, собиравшегося воспользоваться ослаблением Османской империи, чтобы вывести наконец свой флот в Средиземное море. Его орлиные очи под седыми бровями без всякого удовольствия наблюдали за тем, как Англия завязывает дружеские отношения с Францией, которую он ненавидел. Он знал, что министры Луи Филиппа с вожделением поглядывают на Египет и Сирию. «Он интересуется лишь политикой и военными вопросами. И с презрением относится к искусству и другим удовольствиям, скрашивающим нашу жизнь», — с сожалением отмечала Виктория.

Герцог Веллингтон в русской военной форме устроил в честь российского государя военный парад. А Виктория повезла-таки его в Оперу и к строящемуся зданию нового парламента. «Это мечта, воплощенная в камне!» — воскликнул царь. Но и в политическом плане парламент для него был сродни мечте, ибо, по его утверждению, единственной формой правления, приемлемой для его империи, был деспотизм. Он не забыл еще восстания декабристов. 14 декабря 1825 года он приказал открыть огонь из пушек по мятежным полкам. Но с тех пор число бунтовщиков только множилось[38]. Николай I обвинял своих приближенных в том, что они скрывают от него правду и плохо проводят в жизнь его политику.

А еще этот самодержец, нагонявший на всех ужас, признавался, что когда он без военной формы, то у него появляется ощущение, «будто с него содрали кожу». Во фраке он чувствовал себя «скованным». И королева распорядилась, чтобы на двух прощальных приемах в его честь все мужчины были в военной форме.

Галерея Ватерлоо вся искрилась от золотой посуды и бриллиантовых диадем дам. Вернувшиеся из Австралии или Индии офицеры развлекали присутствующих фантастическими историями. Лакеи в напудренных париках сновали туда-сюда вдоль стен, увешанных портретами великих людей, оркестр играл «Боже, храни королеву», а вся Европа только и мечтала теперь о том, чтобы удостоиться приема в Букингемском дворце.

Эти приемы ни пенни не стоили английской государственной казне. И Пиль видел в том прямую заслугу королевской четы, о чем и заявлял во всеуслышание: «Благодаря мудрой привычке соблюдать экономию Ее Величество оказалась готовой к подобным расходам и смогла давать такие приемы иностранным правителям, что они потрясли своей роскошью мир, но нимало не обременили национальную казну».

В конце августа, спустя всего три недели после рождения Альфреда, приехал прусский принц. В октябре с ответным визитом к королеве прибыл Луи Филипп, и случилось это в тот самый момент, когда на безоблачном небосклоне отношений между двумя странами появилась небольшая тучка: на Таити произошел конфликт между французскими властями и сотрудником английского консульства. Французский король приехал в Англию в сопровождении герцога де Монпансье и Гизо — друга Абердина. Два министра иностранных дел быстро уладили недоразумение, несмотря на взбудораженное общественное мнение своих стран.

Королева Мария-Амелия, не выносившая переездов, не поехала с Луи Филиппом. Но его визит был подготовлен двумя письмами, которые прислала Виктории из Брюсселя его дочь королева Луиза: «Мой отец из тех людей, кому очень легко угодить… Суматошная жизнь приучила его ко всему… Есть только одна вещь, которая дается ему с большим трудом, — вставать рано утром. Он сказал, что, конечно, попытается спускаться к завтраку вместе со всеми, но ты должна настоять, чтобы он не делал этого… Не говори ему, что это я рассказала тебе о его слабости, а просто уладь эту проблему с Монпансье, пусть он относит отцу в комнату куриный бульон… Моя мать надавала отцу тысячу советов, но он по натуре так неосмотрителен, так мало привычен принимать меры предосторожности и беречься, что нужно постоянно приглядывать за ним, чтобы он не простудился или не причинил себе какой-нибудь другой вред… Что особенно мучает мою мать, так это страх, что, оказавшись на свободе и без присмотра, он станет строить из себя юношу и может переусердствовать в этом… И еще моя мать умоляет тебя не позволять ему, по возможности, садиться верхом на лошадь».

Король с дороги выглядел уставшим, но растроганным встречей: «Его рука дрожала, когда он ступил на землю, без шляпы, с растрепанными седыми волосами. У него было выразительное лицо, гораздо более красивое, чем на его портретах, и он по-родственному и очень сердечно расцеловал королеву». Придворные спешили взглянуть на «этого забавного короля». За ужином Луи Филипп рассказывал о своей полной приключений жизни, о сражениях с французскими республиканцами, против которых он бился бок о бок с двоюродным дедом Альберта Фридрихом-Иосифом Саксен-Кобургским, и своем посещении Канады, где он повстречался с отцом Виктории. Вновь ему довелось увидеться с герцогом Кентским уже в Англии во время своего пребывания там с 1800 по 1807 год, а затем в 1815 году в период Ста дней. Он жил тогда в Туикнеме, по соседству с Шарлоттой и Леопольдом.

Виктория могла без устали слушать его: «Это потрясающий человек. Он говорит, что французы не желают войны, но любят пощелкать кнутом наподобие возницы, который даже не представляет себе, какую боль может причинять его кнут. Еще он говорит, что французы не понимают, как можно быть негоциантами вроде англичан и как можно постоянно проявлять должную добросовестность, которая и обеспечивает Англии такую стабильность».

Луи Филипп подарил Виктории копию того изукрашенного позолотой шарабана, в котором ей так нравилось кататься всей семьей во время ее визита в Нормандию. А она вручила ему орден Подвязки на устроенной по этому случаю грандиозной церемонии, уравняв его таким образом с другими государями. Именно здесь впервые были официально произнесены слова «сердечное согласие»[39]. «Франция не может пойти войной на Англию — владычицу морей, сравнимую с Тритоном, и величайшую державу мира», — заявил Луи Филипп. Он высоко оценил ум и другие достоинства Альберта: «Принц для меня — это король». Растроганной королеве захотелось больше узнать о давней противнице своей родины, и она написала на ломаном французском языке дядюшке Леопольду: «Смогу ли я прочитать „Трех мушкетеров“ Дюма и „Артура“ Эжена Сю?»

Королевская чета оказала Луи Филиппу величайшую честь — лично проводила его в Портсмут на своем поезде. И вновь король не поскупился на похвалы, превознося комфортабельность королевского вагона с его очаровательными занавесочками с кистями и мягкими креслами. По сравнению с французскими, английские железные дороги были много лучше оснащены и позволяли поездам развивать скорость до восьмидесяти километров в час. Но из соображений безопасности протокол запрещал королевскому составу двигаться быстрее шестидесяти километров в час.

В Портсмуте их встретили холодные порывы ветра. Разыгравшаяся буря не позволила королю подняться на борт «Гомера», его фрегата с паровым двигателем, который ждал его на рейде. Тогда Луи Филипп принял решение в одиночку добраться на поезде до Дувра, откуда было проще отплыть во Францию. А Виктория и Альберт остались и приняли приглашение офицеров «Гомера» на устроенный в их честь обед, после которого с интересом осмотрели корабль. Затем они отправились на остров Уайт.

После смерти отца Альберт начал подыскивать «укромный» уголок, где они смогли бы жить только своей семьей, вырвавшись из тисков протокола и спрятавшись от нескромных взглядов. Виндзорский дворец, один из самых больших замков в мире, казался им мало пригодным для нормальной человеческой жизни. Клермонт был прелестным местечком, но не принадлежал им. «Павильон» в Брайтоне «с привидениями, которые лучше бы забыть», и красным музыкальным салоном слишком живо напоминал о свободных нравах царствования Георга IV. Кроме того, этот модный курорт стал стремительно застраиваться. «Лишь из одного окна моей гостиной виден маленький кусочек моря», — сетовала королева. Что же до прогулок вдоль берега моря, то они стали откровенно неприятными: «Мальчишки-разносчики сбегались со всего города и заглядывали мне под шляпку, словно в жерло фанфары военного оркестра на параде».

Благодаря строгой экономии, которой королевская чета придерживалась в своих расходах, Виктория с Альбертом стали обладателями огромного состояния. Остров Уайт обоим пришелся по душе. В детстве Виктория два лета отдыхала здесь в Норрис Касл и сохранила самые теплые воспоминания о залитых солнцем лужайках и чудесном виде, открывающемся на Те-Солент, узкий морской пролив, отделяющий остров от Англии.

Пилю стало известно, что леди Блэчфорд собирается расстаться со своим очаровательным имением Осборн, находящимся как раз по соседству с Норрис Касл. Назначенная ею цена была вполне разумной. Благодаря железнодорожному сообщению добраться туда из Лондона можно было всего за несколько часов. И в марте 1845 года Виктория и Альберт объявили о своей готовности купить это имение. Кроме того, они собирались приобрести и прилегающие к нему земли. «Наши владения будут огромными. И все это перейдет в нашу личную собственность, к этому не будут иметь никакого касательства ни Управление лесных угодий, ни остальные министерства, постоянно осложняющие нам жизнь в Лондоне и являющиеся причиной разных неприятностей», — радостно делилась Виктория с бельгийским королем в одном из своих писем.

Но дом там был слишком мал для все увеличивающегося королевского семейства. И принц решил возвести на его месте замок, планы которого он рисовал вместе с архитектором-самоучкой Томасом Куббитом. Выбор принца шокировал профессиональных архитекторов, хотя Куббит, большой друг Альберта, уже успел прославиться, застроив недавно лондонский квартал Белгрейвия своими изящными, похожими друг на друга особняками с белыми колоннами. Секретарь принца Джордж Энсон жил в одном из таких домов Куббита и был очень доволен.

Как и в замке Пиля, в Осборне были предусмотрены ванные комнаты и ватерклозеты. Отдельные покои были выделены герцогине Кентской, а целое крыло отведено придворным дамам. Королевскую спальню обили узорчатой тканью и обставили мебелью красного дерева. Одну из стен целиком закрывал огромный шкаф. А за задней дверью скрывалось то, что королева стыдливо называла своим «уголком». Свою первую ночь в новом замке они провели 15 сентября 1846 года. Детские комнаты располагались там над покоями родителей. Гувернантка детей леди Литтлтон на следующий день сделала такую запись: «Никто не страдал от запаха краски и не подхватил насморка, после ужина мы пили за здоровье королевы, а принц для нас пел». Перед тем как войти в новый дом, одна из фрейлин по обычаю кинула на счастье башмачок. А Альберт, дабы освятить это семейное гнездышко, прочел две строфы из Лютера.

Всюду здесь Альберт невольно находил сходство с другими, более известными местами. Парк, полого спускающийся к частному пляжу, и вид на Те-Солент, усеянный белыми парусами, напоминал ему Неаполитанский залив, на берегу которого он побывал вместе со Штокмаром как раз накануне свадьбы. Он задумал построить башенку и террасу в итальянском стиле с широкими лестницами и бассейнами, украшенную статуями флорентийских львов, копии которых были заказаны на одном английском заводе. А ставший советником принца по художественной части профессор Людвиг Грюнер, с которым они познакомились в Риме, сделал для него эскизы декоративных бассейнов наподобие тех, что были во дворце Медичи.

Итальянские художники не приезжали в Англию. Альберт обошелся без них, оформив интерьеры замка на свой вкус. Орнамент из позолоченных гипсовых ракушек украсили длинные галереи. Над дверными проемами переплелись буквы «V» и «А». Для малой гостиной королевы, в которой она давала аудиенции, принц заказал в Германии огромную люстру в розово-зеленых тонах, увитую искусственными вьюнками, своим рисунком она напоминала ему обои в его комнате в родном Розенау. В нишах, выкрашенных в голубой цвет ордена Подвязки, были установлены бюсты дядюшек Виктории. В память о бале-маскараде здесь же стояли статуи самого Альберта в образе Эдуарда III и Виктории в образе королевы Филиппы. Еще одна статуя представляла принца в виде римского воина.

С террасы замка Альберт наблюдал за маневрами королевского флота. Виктория тут же нежилась на солнышке в шезлонге. Он насвистывал, подражая пению соловья. Позже королева признается: «С тех пор как только я слышу соловья, то сразу же вспоминаю о своем горячо любимом муже».

Детям была предоставлена в Осборне полная свобода, и они бегали по окрестным лесам, как когда-то Альберт и его брат бегали со своим воспитателем в Розенау. Они собирали землянику и ежевику. Рвали гиацинты и нарциссы, из которых делали букеты для своей мамочки. Принц учил их плавать и запускать бумажных змеев. У каждого из детей было нежное домашнее прозвище: старшая дочь Вики, очень смышленая девочка, была любимицей отца. Берти слегка заикался, и сестра дразнила его за это. Алису за ее пухлость прозвали Фатимой. Младший, Альфред, стал Аффи.

Доктор Кларк приехал сюда проверить чистоту воздуха и остался ею вполне доволен. Солнце и мягкий климат Осборна должны были пойти на пользу всей семье: здоровью детей, нервам Виктории и желудку Альберта. В Букингемском дворце принц постоянно жаловался на зловонную канализацию, из-за которой воздух во дворце был тяжелым и вызывал у него сонливость. Каждая новая беременность сопровождалась у королевы хронической депрессией, которая в столице обострялась. «Дождливым воскресным днем Лондон с его туманом, закрытыми лавками и почти безлюдными улицами похож на благопристойное кладбище огромных размеров», — писал Тэн.

Виктория любила оптимистические проповеди и никогда не предавалась традиционному воскресному отдыху. Всю свою жизнь она будет по воскресеньям совершать путешествия, идя наперекор церковным канонам. Она хотела, чтобы ее дети в этот день отдыхали от учебы и развлекались. История Ирландии, которую она изучала с Лецен, и те жестокости, которым английские пуритане подвергали там католиков, подвигли ее к терпимости: «Я краснею за ту религию, что мы исповедуем, когда вижу, как она несправедлива и до какой степени лишена милосердия».

В последнее время эта многострадальная Ирландия вновь начала поднимать голову и сплачиваться вокруг своего католического лидера Даниела О’Коннела. «Это человек высокого роста, крепкого сложения и ничем не примечательной наружности. У него некрасивое лицо, все изборожденное морщинами, красное и прыщеватое, костюм на нем под стать ему самому. Он носит парик и широкополую шляпу. Но стоит ему возвысить свой голос в защиту народа или заговорить о своей вере в Бога, как он преображается, становится притягательным и величественным, приводит в трепет угнетателей, его слова проникают в душу, вызывая одновременно слезы, гнев, энтузиазм и мятежность», — писала Флора Тристан. Эта писательница, придерживавшаяся социалистических взглядов, добавляла: «Если бы королева Виктория смогла опереться на такую мощную силу, если бы, невзирая на религиозные различия, связала братскими узами пролетариев трех королевств: Англии, Ирландии и Шотландии, она бы за несколько лет завершила то, чего Людовик XI не смог сделать за все свое царствование, и ее освобожденный народ восславил бы ее».

Но основная масса англичан, шедших за своими пасторами, считала папизм своим исконным врагом. Британская нация формировалась на фоне постоянных религиозных войн. В конце XVII века в английский язык вошли слова «тори» и «виги»: первое происходило от презрительного прозвища ирландских католиков, второе — шотландских пресвитериан. Католиков испокон веку не принимали в Оксфордский и Кембриджский университеты[40]. Они получили право голоса лишь в 1829 году, когда на историческом заседании парламента был принят «Emancipation Bill»[41], что тогдашний премьер-министр Веллингтон назвал «революцией».

О’Коннел был первым ирландцем, избранным в палату общин. Он отказался произносить традиционную клятву депутатов, согласно которой они брали на себя обязательство защищать англиканскую церковь. В своих речах он отказывал англичанам, происходившим от саксов, «этих неотесанных дикарей», в праве что-либо диктовать ирландцам с их высокоразвитой кельтской культурой. Своим зычным голосом этот блистательный трибун требовал для Ирландии независимого парламента, дабы обеспечить католикам равноправное политическое представительство в высшем органе власти. В шестьдесят девять лет он выступал в Дублине под открытым небом на митингах, собиравших до трехсот тысяч человек, выступал на глазах английской полиции, бросая вызов правительству: «Ну же, хватайте меня, если посмеете, и тащите в суд!»

На 8 октября 1843 года был назначен грандиозный митинг. Накануне Пиль запретил его проведение. О’Коннел пошел навстречу толпе, чтобы убедить людей разойтись. Он не хотел, чтобы пролилась ирландская кровь. Спустя неделю его вызвали в суд по обвинению в организации заговора против верховной власти королевы и 30 мая 1844 года присудили год тюрьмы. В день его заключения под стражу он обратился ко всем ирландцам с призывом сохранять спокойствие: «Таким образом и я и весь мир узнаем, любите ли вы меня». Его сторонники выстаивали огромные очереди, чтобы навестить его в камере. Тюремщики из предосторожности запускали их туда по одному.

Королева решила посетить Ирландию с официальным визитом как раз тем самым летом 1844 года, но премьер-министр отговорил ее от этого шага из опасения спровоцировать там волнения. Зато он дал добро на ее поездку в Кобург. Изобретение электрического телеграфа отныне позволяло английской государыне отбывать из страны без назначения на время ее отсутствия регентского совета. В поездке ее сопровождали два министра — лорды Абердин и Ливерпуль — и всего полдюжины фрейлин. Альберту очень хотелось, чтобы этот первый визит Виктории в Тюрингию, страну их предков, носил семейный и даже сентиментальный характер.

Прусский король встретил их на границе, и уже здесь Виктория не могла скрыть своего удивления: «Слышать, как простой народ говорит по-немецки, и видеть немецких солдат — до чего же все это кажется мне странным!» Лес разноцветных флагов и знамен, средневековые крепостные стены, украшенные гербами на щитах, дома с высокими крышами из темной черепицы и дремучие чащобы, сквозь которые вез их поезд, погружали ее в совершенно иной мир.

В Брюле их кортеж завернул в великолепный замок Августенбург. Там их ждал брат короля и его будущий преемник, ибо Фридрих Вильгельм IV не имел детей. У Вильгельма Прусского была душа воина, но его супруга, умная и образованная Августа, унаследовала либеральные взгляды своего деда герцога Саксен-Веймарского. Во время торжественного банкета государь встал и прокричал своим пронзительным голосом: «Господа, наполните свои бокалы! Есть одно слово, которое значит для англичан так же много, как и для немцев. Оно разносилось среди высот Ватерлоо тридцать лет назад, вырываясь из груди англичан и немцев после долгих и жестоких боев, во славу победы наших братских армий. Оно слышится сейчас на берегах нашего прекрасного Рейна, где царит благословенный мир — священный плод той великой битвы. И слово это — победа! Виктория!» Растроганная королева расцеловала короля в обе щеки. Альберт обронил несколько слезинок, больше ни минуты не сомневаясь в том, что Пруссия воплотит в жизнь заветную мечту Штокмара — объединение Германии.

На следующий день отмечалась очередная годовщина со дня рождения Бетховена, и вся компания отправилась на поезде в соседний город Бонн на открытие памятника композитору. Английской королевской чете приготовили места на балконе. «К сожалению, в тот момент, когда со статуи сняли покрывало, мы увидели ее только со спины», — сетовала Виктория. Альберт показал ей элегантное здание студенческого общежития, где он жил вместе с братом во время учебы, оно находилось поблизости от того величественного замка, который в 1818 году прусский государь передал под Боннский университет. Именно здесь, на берегу несущего мимо них свои воды Рейна, он подружился с переводчиком Шекспира Шлегелем, а главное — с поэтом-франкофобом Арндтом. В университете — колыбели немецкого патриотизма — культивировалась ненависть к Франции.

С их визитом совпали концерты Берлиоза, Листа и шведской оперной дивы Дженни Линд, и они почтили их своим присутствием. Во время одного из его сольных концертов Лист, которому мешала болтовня монарших гостей, принялся, словно глухой, колотить по клавишам, а когда это не помогло, прервал игру, не закончив произведения. Переждав, он заиграл вновь, но тишина в зале так и не установилась. И тогда он, вне себя от ярости, совсем прекратил играть. А на заключительном концерте он дирижировал хором и оркестром, которые исполняли его кантату, специально написанную по случаю приезда английской королевы. Фридрих Вильгельм Прусский и Виктория вошли в зал буквально на последней ноте. И Листу пришлось все начать сначала.

Но обида великого музыканта мало трогала Викторию, озабоченную тем, что прусский король оказывает недостаточное уважение ее Альберту. На всех официальных церемониях принцу отводили место позади австрийского эрцгерцога. Это испортило Виктории все удовольствие от визита, и она даже перестала улыбаться прусскому государю, за что получила упрек от Альберта, поскольку огромные толпы народа восторженно приветствовали их, когда они плыли на корабле вниз по течению Рейна. По прибытии в Майнц Виктории представили знаменитую Шарлотту Хайндерайх — акушерку, которая помогла ей появиться на свет. Шарлотта вышла замуж и теперь звалась фрау Зибольд.

Последнюю часть пути до Кобурга они проделали в карете. И 18 августа увидели наконец крепость, где когда-то останавливался Лютер. Леопольд и королева Луиза ехали в коляске с открытым верхом, а брат Альберта гарцевал рядом с Викторией, въезжавшей в средневековые ворота города по коридору, образованному юными горожанками в бело-зеленых платьях, символизировавших цвета Кобурга. «С трудом справляясь со своим волнением», Виктория открывала для себя «это древнее и дорогое ей место», рассматривала богато украшенные фасады зданий на центральной площади, маленький театр оперетты и низенькие домики, тесно жавшиеся к стенам замка, в котором она впервые повстречалась с «мутер Марией», вдовой отца Альберта. «На лестнице теснились многочисленные двоюродные братья и сестры», поскольку на этот семейный сбор съехалось более шестидесяти человек, и все они ждали их прибытия, столпившись вокруг герцогини Кентской и Феодоры.

Королева поклонилась праху герцога в мавзолее, навестила готскую гросмуттер и посетила замок Рейнхардсбрунн с его богатейшей коллекцией охотничьих трофеев, собранной отцом Альберта. В этом замке даже мебель была украшена оленьими рогами. Следующим утром тысяча двести юных жителей Кобурга пришли под окна королевы, чтобы исполнить ей «Боже, храни королеву». Вместе с детьми она посетила ярмарку, устроенную специально для них, с ее палатками, оркестрами и крестьянами в национальных костюмах. Здесь она попробовала коронное блюдо местной кухни — сосиски: «Я ела их, запивая великолепным кобургским пивом». Но самой большой радостью стало для нее знакомство с крошечным замком Розенау, расположенным в пятнадцати километрах от кобургской столицы, с его стенами, оклеенными обоями с рисунком из стилизованных листьев, с гостиными, славящимися своим прекрасным паркетом, и с учебным классом, который Альберт делил со своим братом.

Это чудесное путешествие завершилось большой охотой на оленей и кабанов. Но то, что у немцев называлось охотой, на деле оказалось настоящей бойней, которую английская пресса расценила как проявление дурного вкуса пруссаков. Охотники стреляли по животным, запертым в двух загонах. Королева наблюдала за этой странной охотой с высоты установленной специально для этой цели платформы и была шокирована видом животных, издыхающих в лужах собственной крови: «Я не могу сказать, что подобный вид спорта в моем вкусе, мне кажется, что это вообще не имеет никакого отношения к настоящему спорту!»

Этот инцидент в течение нескольких недель не сходил со страниц английских газет и служил пищей для разговоров во всех клубах. Но как ни усердствовали благородные лорды и денди, критикуя немецкого принца и высмеивая его куцую идеологию, буржуазия начала примеривать на себя его суровый морализм. Ей импонировали и этот брак по любви, и прекрасно воспитанные дети, и размеренная и хорошо налаженная жизнь королевской семьи. Мини-Осборны начали как грибы расти по всей стране и даже добрались до Вашингтона.

Не только буржуазия, но и средний класс увидел свой идеал в этой благородной простоте, которую восхваляли в своих проповедях миссионеры-методисты. Воцарение на английском престоле Виктории совпало с новым ростом религиозности, которая словно разбушевавшаяся река вовлекала в свой водоворот все больше людей. Не только высшие деловые круги, недавно разбогатевшие промышленники, преподаватели, адвокаты и представители колониальной администрации, но и лавочники, банковские клерки и железнодорожные служащие восприняли принципы Альберта как свои.

Расточительству и распутству они предпочли экономию и добродетельность, превозносимые высокоморальным Штокмаром. Жизнь в труде была уделом мужчины, жертвенность — уделом женщины. Нужно было рано вставать, вместо вина пить пиво. А еще лучше воду. Не играть в карты. Чтить святое воскресенье: утром в этот день все домочадцы, включая слуг, должны были собираться в гостиной для чтения религиозных текстов, как это делали Виктория и Альберт, посещавшие воскресную службу в новой церкви Букингемского дворца вместе со всей своей прислугой. Они сидели на одних скамьях с рабочими. Причисляли себя не к социальному классу, а к общей пастве. Теперь в любой гостинице на прикроватной тумбочке обязательно лежала Библия. Ее можно было полистать даже на вокзале, где ее выложили на специальный пюпитр, приковав к нему цепью.

Аскетизм проявлялся и в одежде: мужчинам полагалось носить черный сюртук с воротником-стойкой без всяких жабо и кружев. Женщинам — темное строгое платье, никаких кринолинов, никаких декольте. Образованная и любознательная англичанка, типичная представительница XVIII века, хозяйка политического салона и устроительница праздников в лондонский сезон, жизнерадостная и красивая женщина, менявшая одного за другим любовников, рожавшая внебрачных детей и обожавшая прогулки верхом по парку, уступила место «perfect lady»[42], чьей основной задачей было нарожать много детей, дабы те служили Британской империи, защищая ее целостность и крепя уважение к ней.

Верная жена, ангел-хранитель домашнего очага и безупречная мать — эта новая женщина была копией Виктории, такой же зажатой в тиски. Она теперь не должна была рано выходить замуж. Не должна была демонстрировать свою сексуальность, интересоваться политикой и увлекаться охотой — это были мужские игры, из которых господствующая мораль «грубо» вычеркнула ее. Она превратилась в «статуэтку из саксонского фарфора», хрупкую вещицу, которую следовало любить и беречь, как советовал Альберт своему брату Эрнесту. Из развлечений ей оставили чаепития у жены викария в кругу таких же женщин. Обсуждение последних новостей из жизни ее собственной семьи или семей других прихожанок заполняло все ее существование. Похороны и траур были единственными событиями, достойными внимания. О бедняках они говорили мало. Бедность была почти синонимом безнравственности. Еще меньше говорили о проститутках. И хотя в Лондоне их развелось столько, что каждый год печатался справочник с их именами, адресами и перечислением их особых талантов, существование их просто игнорировалось. Даже делался вид, что их просто не существует! Для проповедников-методистов в жестких воротничках и с густыми бровями французские актрисы, по которым до сих пор сходили с ума аристократы, были посланцами дьявола!

Подобно сестрам Бронте бедные девушки зарабатывали на жизнь, нанимаясь гувернантками в обеспеченные семьи или учительницами в школы. Школы стали открываться по всей стране. Одна строже и суровее другой. С нетоплеными спальнями и отвратительным питанием. Во главу угла ставилась забота о душе. «Чувство долга» воцарилось как в господских гостиных, так и в людских. В 1841 году на шестнадцать миллионов жителей Англии приходилось более одного миллиона слуг.

Все только и думали о том, как бы не «оскандалиться», этого нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах. Кошку перестали называть кошкой. Слова «ноги» и «живот» были вычеркнуты из обихода. Женщину нельзя было назвать беременной, говорили, что она «ждет прибавления семейства». Еженедельник «The Economist» отказался печатать проект закона об общественной гигиене под тем предлогом, что в нем содержалось слишком много «неприличных» слов.

«Gothic Revival» — возрождение готики, поддержанное искусствоведом Раскином, после Вестминстерского аббатства начало распространяться на церкви, жилые дома, лавки и вокзалы. Строительство нового парламента, сгоревшего в 1834 году, близилось наконец к завершению, его здание со стрельчатыми окнами и массивными дверями темного дерева казалось сотканным из каменного кружева. Будучи председателем художественной комиссии, Альберт задал тон этой эстетической революции. Готика была тем стилем, на котором он вырос в своем родном Розенау. Она стала любимым стилем Виктории и отличительной чертой ее эпохи наряду с религиозным и промышленным бумом.

Материальное благополучие считалось Божьим благословением, вознаграждением. Идеалом было богатство, которого можно было добиться не только честным трудом и накоплением сбережений, но и при помощи спекуляций, коих протестантская мораль не осуждала. В 1845 году Англия познала первый в истории капитализма кризис.

Пиль вывел к управлению государством новый политический класс. Его представители не сквернословили, как Мельбурн или Веллингтон. В палате общин старые парламентарии сетовали, что не могут теперь позволить себе рассказать фривольный анекдот своим молодым коллегам. А пуританин Гладстон в одной из своих речей просто из кожи вон лез, доказывая, что Елена Прекрасная никогда не изменяла мужу.

Глава 9

19 января 1846 года королева открывала самую знаменательную за все ее царствование парламентскую сессию. Альберт при полном параде вышагивал в нескольких шагах позади супруги, стараясь не наступить на ее стелющийся по полу тяжелый пурпурный плащ, подбитый горностаем. Лицо его было суровым. Все его мысли занимал вопрос выживания монархии. Через несколько дней Англия должна была отказаться от протекционизма в пользу свободы торговли. Принц надеялся, что эта реформа позволит британской короне избежать кровавых мятежей, сотрясавших Европу и сметавших монархии[43].

Первая промышленная революция в истории человечества произошла именно в Англии. Она началась в текстильной отрасли с изобретения в 1764 году одним ланкаширским ткачом «jenny» — прядильной машины периодического действия. Вместо одного веретена, как на обычной прялке, на ней их было шестнадцать или даже восемнадцать, и обслуживал их всего один человек. Спустя несколько лет некий пастор придумал ткацкий станок. А в конце XVIII века, после создания паровой машины Уатта, производительность труда в текстильной промышленности выросла вдвое.

Первые ткацкие фабрики главным образом строились в Ланкашире. Ткачи-кустари, работавшие в деревнях вместе с женами, стали покидать свои дома и устраиваться на эти предприятия. Они бросали не только дома, но и свои земельные наделы, которые их кормили. Богатые землевладельцы скупали эти освободившиеся земли и обрабатывали их новыми интенсивными методами.

Рядом с утопающими в зелени имениями и прекрасными замками рождался «иной мир» с его жутким пейзажем — в черных тонах, отталкивающего вида, самый воздух которого, казалось, был напоен смертью. В сером дыму фабричных труб, среди мусорных куч наспех строились жалкие лачуги. Вслед за текстильной отраслью индустриализация началась в угольной, стале- и чугунолитейной отраслях. Это была вторая промышленная революция.

В Бирмингеме домны росли одна за другой, на шахтах трудились тысячи рабочих. Отныне все, что раньше строилось из дерева и камня, стало строиться из железа: мосты, каркасы зданий, корабли, станки и, естественно, железные дороги, развивавшиеся в бешеном темпе. Всего за несколько лет было проложено десять тысяч километров рельсов. Люди и грузы — хлопок, шелк, шерсть, уголь, изделия из стали и фарфора — теперь гораздо быстрее попадали с фабрик в доки. Города разрастались, затягивая все больше рабочих, как правило, из беднейших слоев населения в свои мрачные трущобы, где нечем было дышать. Половина англичан скучилась в этих клоаках. Население Ливерпуля за пятьдесят лет увеличилось с сорока пяти до трехсот сорока тысяч жителей. Он прославился наличием несметного множества питейных заведений и самым высоким уровнем преступности.

Ткачи жили там бок о бок с мелкими фермерами, не выдержавшими конкуренции с крупными землевладельцами. А еще ирландцы, гонимые неурожаями, тысячами высаживались на английский берег в надежде найти работу. Стайки оборванных детишек бродили, трясясь от холода, по вонючим докам. Девушки торговали собой, поджидая на мостах клиентов.

Некоторые семьи проживали в комнатах, в которых спали прямо на кучах золы, и мертвые лежали там порой вперемежку с живыми. Кто-то находил приют в ночлежках среди тесноты, грязищи и стойкого запаха пота. Но самым страшным изобретением стала «спальня на веревке», люди в ней спали, сидя на скамейке и держась за веревку, чтобы не упасть. Англию — мировую фабрику и торговую лавку — захлестывала нищета.

Множились доклады парламентских комиссий об ужасных условиях жизни рабочих. Из доклада о состоянии здоровья населения в городах: «Из двухсот сорока тысяч жителей Манчестера пятнадцать тысяч живут в подвалах. В Ливерпуле двадцать процентов населения живет под землей». Из доклада о санитарных условиях жизни трудящихся: «Один тиф за год унес больше человеческих жизней, чем англичане и их союзники потеряли в битве при Ватерлоо». Из доклада комиссии, изучавшей условия жизни в рабочих кварталах больших городов: «Люди там моются два раза в жизни: при рождении и смерти». Добросовестный Альберт внимательно читал все эти доклады и делился своим беспокойством с Викторией. Еще будучи десятилетним мальчиком, он уже говорил о «печали, которую испытывал, когда видел, что миром правят столь безнравственно». Страшный доклад о положении на шахтах поверг принца в полное уныние. Из этого доклада следовало, что за год там умерло тысяча четыреста человек. В 1842 году был принят первый закон о шахтах, одобренный королевой. Он запрещал работать там женщинам, девочкам и мальчикам моложе десяти лет. Это были первые, слабые зачатки трудового законодательства.

В 1843 году «Морнинг кроникл» опубликовала большую подборку материалов о положении бедных слоев населения, что вызвало настоящий шок в стране. Одна двенадцатилетняя девочка рассказывала: «Я таскаю под землей вагонетки, мой путь туда и обратно составляет восемьсот метров. Я таскаю их по одиннадцать часов в день на цепи, обвязанной вокруг моего пояса. Раны на голове я получила при разгрузке вагонеток. Мужчины в нашей бригаде работают голыми, у них лишь каскетки на головах. Иногда, когда я оборачиваюсь недостаточно быстро, они бьют меня». А еще эта газета консервативного толка написала о существовании «клубов смерти» — фирм, где можно было застраховать свою жизнь и жизнь своих детей. Оказалось, что многие бедняки сами убивали своих детей, чтобы получить за них страховку.

Спустя некоторое время лорд Эшли предложил принять закон, устанавливающий рабочий день на фабриках и заводах для детей моложе четырнадцати лет продолжительностью не более шести с половиной часов, а для женщин и молодежи до восемнадцати лет — не более десяти часов. Но его проект был отклонен по требованию Пиля. Премьер-министра беспокоило, что сокращение рабочего дня приведет к снижению производительности труда и конкурентоспособности английских товаров, особенно в текстильной промышленности, в которой было занято четыреста пятьдесят тысяч человек и в которой нажило состояние его семейство.

Эта беспрецедентная в истории человечества революция поражала воображение интеллигенции и революционеров с континента, толпами съезжавшихся в Англию, посещавших ее промышленные центры и описывавших все увиденное в своих трудах. Одним из них был Фридрих Энгельс.

В 1843 году этот молодой немецкий буржуа высадился в Манчестере и поселился у своего дяди, владельца бумагопрядильной фабрики. В течение двух лет он изучал положение на шахтах, опрашивал врачей, анализировал отчеты инспектировавших заводы чиновников, посещал погрязшие в антисанитарии рабочие кварталы, обследовал различные категории трудящихся: трикотажников, металлургов, красильщиков, стригальщиков бархата… Его описания куч тряпья, заменяющих постели, женщин, сцеживающих молоко прямо у станка, и больных рабочих были ужасающими: «Точильщики, как правило, начинают работать по своей специальности в четырнадцать лет и, имея хорошее здоровье, редко когда жалуются на разного рода недомогания до двадцати лет. Именно в этом возрасте появляются первые симптомы профессионального заболевания. При малейшем усилии эти рабочие задыхаются, цвет лица у них приобретает землисто-желтый оттенок, в глазах поселяется постоянная тревога, голос становится грубым и хриплым. Кровохарканье, невозможность находиться в лежачем положении, избыточная потливость по ночам, диареи, колики, ненормальная худоба, сопровождаемая всеми симптомами, присущими туберкулезу, — все это заканчивается смертью».

По мнению Энгельса, промышленная революция имела для Англии то же значение, что революция 1789 года для Франции или революция в философии для Германии. «Между Англией 1760 года и Англией 1844-го существует, по меньшей мере, та же пропасть, что разделяет королевскую Францию при Старом режиме и Францию после Июльской революции», — писал он. Впервые немецкий социалист употребил такие слова, как «промышленная революция», «прибыль», «пролетарий», и сделал первые наброски теории классовой борьбы: «Трудящийся де-юре и де-факто является рабом имущего класса, класса буржуазии. Он до такой степени является рабом, что продается как товар, и цена на него понижается и повышается так же, как цена на товар». Его книга «Положение рабочего класса в Англии», в которой он обосновал принципы коммунизма, в 1845 году была напечатана в Лейпциге, но в Великобритании она появится в продаже лишь после смерти ее автора. Ни Виктория, ни Альберт, вероятно, никогда даже не слышали об Энгельсе. Равно как не будут они проинформированы и о существовании некоего Карла Маркса, когда тот поселится в Лондоне.

Фабрики и заводы в Англии множились, а экономическая теория только-только зарождалась. Никто там даже не думал о том, что повышение заработной платы ведет к увеличению покупательной способности населения и стимулирует рост производительности труда. Поборник ортодоксальной точки зрения Джон Стюарт Милл защищал следующую доктрину формирования «фонда заработной платы»: у рабочих зарплата не должна была превышать минимального прожиточного минимума. Никогда еще в истории Англии уровень зарплаты не опускался так низко. Мужчина, работавший по пятнадцать-шестнадцать часов в день по найму в сельском хозяйстве или на промышленном предприятии, получал примерно 8 шиллингов в неделю. Коврига хлеба весом в четыре фунта стоила семь с половиной шиллингов. Невозможно было прокормить семью, не заставляя работать жену и детей. Выходными днями были лишь воскресенье и Рождество.

Провидец Адам Смит напрасно возмущался в конце XVIII века, восклицая: «Варварство — это снижение зарплаты, снижение до такой степени, что в мире, в конце концов, ничего больше не останется кроме как по одну сторону груды денег, а по другую — груды мертвых тел!» Его пророчества не были услышаны. Министры считали, что прибыль является движущей силой экономики. Лишь она способствовала накоплению капитала и позволяла строить все новые и новые заводы. И не важно было, что рабочие умирали от голода! Именно пример Англии вдохновлял Гизо, когда он советовал французам: «Обогащайтесь!»

Но не случится ли так, что доведенные до полной нищеты рабочие массы всколыхнутся и сметут монархию? «Морнинг кроникл» завершила свою публикацию предостережением: «Перед лицом столь глубокой нужды возникают самые серьезные опасения за судьбу правящих классов. Повсюду народ испытывает к своим хозяевам лишь ненависть, злобу и гнев». С 1789 года угроза революции держала в постоянном страхе аристократию. Теперь же угроза экономического кризиса держала в таком же страхе правительство.

Все условия для социального взрыва были налицо. Лето 1845 года выдалось холодным и дождливым, из-за неурожая резко поднялись цены на хлеб. Одна коврига вместо семи с половиной шиллингов стала стоить одиннадцать с половиной. К этой беде добавилась еще и другая: завезенная из Америки в Ирландию болезнь поразила картофель, основной продукт питания бедняков. Половина урожая погибла. «Голодный народ не вразумить словами», — писал Альберт брату.

Принц заинтересовался деятельностью Общества борьбы за улучшение условий жизни рабочего класса. Эту организацию создал лорд Шефтсбери, сторонник тори, которому было присуще то, что позже назовут «общественным сознанием». Мужчины часто общались и оба придерживались одного мнения, что Англия должна изменить свою политику и перейти к свободе торговли. Тогда цены на хлеб упадут и бедняки больше не будут умирать от голода. Только свобода торговли убережет страну от народных волнений, которые уже начали вспыхивать в крупных городах и готовы были распространиться на всю остальную территорию королевства.

Уже в течение шести лет созданная в Манчестере лига требовала отмены протекционистского хлебного закона. Ее вдохновитель, некто Ричард Кобден, когда-то начинал свою карьеру коммивояжером, а затем, в двадцать лет, основал собственное предприятие, занимавшееся торговлей хлопком. Объездив всю Америку и страны Средиземноморья, он вернулся в Англию и был избран в муниципальный совет Манчестера, а потом — в 1841 году — в палату общин, где быстро проявил себя как один из самых блестящих ораторов. Он без всякого стеснения называл английских аристократов-землевладельцев «грабителями». Для популяризации своих революционных идей о хлеботорговле он создал газету «The League»[44], выходившую тиражом в двадцать тысяч экземпляров. Он рассылал своих миссионеров по фермам, где их подчас, по приказу местных хозяев-лордов, встречали вилами в бок. Но многочисленные толпы народа стекались на митинги, которые он организовывал в Манчестере, Ливерпуле и даже Лондоне, и не где-нибудь, а в королевском театре «Ковент-Гарден». Объявленный им сбор пожертвований по подписке всего за несколько часов принес сумму в 60 тысяч фунтов стерлингов.

Его либеральные тезисы подверглись критике со стороны Общества в защиту протекционизма, которое призывало своих членов оказывать давление на избранных ими в парламент депутатов, дабы те голосовали против отмены пресловутых «Corn Laws»[45]. Пресса бушевала, благородные лорды кипели от возмущения, защищая протекционизм и свои интересы. Никогда еще дебаты в парламенте не проходили столь бурно.

Сидя этим январским днем 1846 года на своей скамье в палате общин, Ричард Кобден не спускал глаз с королевы. Как и все уважаемые депутаты парламента он знал, что решающее слово будет произнесено в ее тронной речи, написанной премьер-министром. Он слышал, как Виктория выражает беспокойство по поводу «значительного роста смертности среди беднейших слоев населения». А когда она своим звонким голосом договаривала последние слова речи, которую держала в руках, депутат от «Лиги» уже понял, что добился-таки наконец своей цели. Пиль, главный поборник протекционизма и лидер партии тори, переметнулся в другой лагерь. Это стало настоящей сенсацией, почти революцией.

Долгое время премьер-министр не мог побороть сомнений. Он даже подал королеве прошение об отставке. Но потом передумал. Угроза голода в Ирландии в конце концов убедила его в необходимости отменить «Хлебные законы». Но он понимал, что при голосовании нового закона не сможет рассчитывать ни на лордов-консерваторов, ни на Дизраэли, за которым стояли все молодые тори.

22 января Пиль произнес самую смелую речь за всю свою политическую карьеру. Не будучи пламенным и острым на язык оратором, каких любили в палате общин, он выступил в своей обычной манере: последовательно, разумно, решительно. Он даже не потрудился объяснить, почему так резко изменил свои взгляды. Сразу же приступил к сути, заявив: «Если мы решим ограничиться лишь временной приостановкой действия „Хлебных законов“, то должны избавиться от всяких иллюзий. Ввести их вновь будет уже невозможно. Так что здравый смысл диктует нам отменить их сразу и навсегда». Альберт с энтузиазмом поддержал его, а Виктория написала ему: «Королева должна поздравить сэра Роберта Пиля с такой прекрасной речью, что он произнес вчера вечером, мы ознакомились с ней самым внимательным образом и считаем, что по существу ее поистине нечего возразить».

27 января во время парламентских дебатов принц занял место на галерке, отведенной для публики, чтобы своим присутствием оказать поддержку премьер-министру. Лидер оппозиции лорд Бентинк возмущался по этому поводу: «Премьер-министр специально пригласил сюда принца, дабы тот поддержал его, придал ему весу и, в конечном итоге, продемонстрировал, что и Ее Величество тоже одобряет те меры, которые большинство земельной аристократии Англии, Шотландии и Ирландии считает глубоко несправедливыми, если не сказать разорительными для нее». Виктория пришла в ярость от подобной критики, прозвучавшей из уст «господ, которые только и делают, что днем охотятся, а вечером пьют бордо или порто и которые никогда не занимались изучением этих вопросов и ничего по ним не читали». Но отныне принц никогда больше не появится в палате общин, что не мешало ему день за днем следить за ходом дебатов. Науськанная благородными лордами, с которыми многие из них к тому же состояли в родстве, группа депутатов-тори числом около сотни публично высказалась против позиции Пиля и отказалась поддержать идею свободной торговли.

Во время второго чтения закона, перед тем как сесть на свое место, премьер-министр воскликнул: «Расставаясь со своим постом, я смогу утешиться тем, что не захотел сохранить его, поставив интересы одной партии над интересами государства!» И свершилось чудо! Его проект прошел благодаря голосам оппозиции.

Но собственную партию Пилю не удалось убедить в своей правоте. 15 мая Дизраэли произнес гневную речь против этого премьер-министра, который «живет лишь чужими идеями и рассуждениями. Всю свою жизнь он присваивал то, что принадлежало другим. Словно сейфы взламывал он чужие умы. Ни один государственный деятель не совершил в политике больше краж, чем он, да еще такого масштаба».

Оказавшись в меньшинстве при голосовании закона об Ирландии, где страшный голод вызвал очередную волну мятежей, премьер-министр подал королеве прошение об отставке, и она так же сожалела о его уходе, как когда-то сожалела об уходе Мельбурна. Теперь он был наделен, в ее глазах, всеми возможными добродетелями. Она писала ему о «своей глубочайшей тревоге, возникающей при мысли о том, что ей придется обходиться без его услуг, которых так будет не хватать не только государству, но и ей самой, а также принцу».

Она ненавидела его преемника-вига лорда Рассела, сына герцога Бедфорда, которого называла «уродцем». Он считал, что все знает. Был страшным педантом. Но больше всего королевскую чету пугало то, что портфель министра иностранных дел из рук «милейшего» лорда Абердина переходил в руки «ужасного» лорда Пальмерстона.

До замужества Виктория любила прогулки верхом, когда она гарцевала на своей лошади между лордом Мельбурном и лордом Пальмерстоном. Но ни придирчивый Штокмар, ни Альберт не одобряли методов министра иностранных дел, который, защищая интересы Англии, не боялся ни беспорядков, ни кризисов, ни угрозы войны.

А англичане обожали лорда Пальмерстона. Никто другой не нес британское знамя так высоко, как он. Сейчас ему было шестьдесят два года, а начинал он свою карьеру в славные времена Ватерлоо, когда был назначен военным министром. Из консерватора он превратился в вига, но его идеи о главенствующей роли Англии никогда не претерпевали изменений. Взбалмошный и не знающий, что такое усталость, он, в отличие от Альберта, обладал всеми теми достоинствами, что так ценились британской аристократией. Он любил псовую охоту, голубые рединготы и красивых женщин. У него была репутация Дон Жуана, свои позиции в свете этот «Купидон» упрочил благодаря женитьбе на сестре лорда Мельбурна, состоявшейся 11 декабря 1839 года. Леди Пальмерстон была хозяйкой одного из модных виговских салонов, и, возвращаясь вечером домой из своего министерства, Пальмерстон мог упражняться там в красноречии. «Англия, — любил повторять он при каждом удобном случае, — достаточно сильна, чтобы не бояться никаких последствий», что вызывало улыбки на лицах гостей. Ибо они прекрасно знали, что политика «горячего Пэма» всегда была чревата последствиями.

Ярый поборник либерализма, министр был свято убежден в том, что конституционная монархия в той форме, в какой она существовала в Англии — элегантной и лояльной, — должна была стать образцом для всех цивилизованных народов. Едва заняв свой пост министра иностранных дел, он сделал безапелляционное заявление, в котором обвинил греческого премьер-министра Колетти в том, что тот правит своей страной путем «коррупции, беззакония, разбазаривания государственных средств, антиконституционных действий и тирании». Его высокомерие выводило из себя иностранцев. Париж клеймил позором этого «ужасного милорда Пальмерстона». А немцы сложили о нем песенку, из которой следовало, что если у дьявола есть сын, то это не кто иной, как лорд Пальмерстон.

Но английский министр иностранных дел не обращал на это никакого внимания. Равно как и на просьбы Альберта представлять королеве на согласование все подготовленные им депеши. Принц требовал даже, чтобы «красный ящик» доставляли во дворец заблаговременно, чтобы королева имела возможность при необходимости вносить в депеши свои коррективы. Но у Пальмерстона всегда были наготове удобные отговорки, чтобы не показывать им эти послания, которые он, словно зажигательные бомбы, метал на международную арену. «Это было слишком срочно!» «В министерстве было слишком много дел!» — оправдывался он постфактум перед разъяренной королевской четой. Недовольство Альберта нимало не трогало его. Да как этот мальчишка из-за Рейна, не имеющий ничего общего с джентльменами, мог претендовать на управление королевством? Что до Виктории, то ведь он сам научил ее всему, что она знает о дипломатии. И именно он надоумил ее перед поездкой в Германию полистать Готский альманах, дабы не путаться в именах и титулах всех ее монарших собеседников.

На обратном пути из Кобурга Виктория и Альберт вновь остановились в принадлежащем Луи Филиппу замке д’Э, где провели один день. Между объятиями и поцелуями они, как и при каждой встрече, заговорили о кандидате в мужья для юной королевы Изабеллы Испанской. Французский король давно вынашивал мысль соединить брачными узами своего сына, герцога де Монпансье, с этой шестнадцатилетней наследницей престола, про которую говорили, что она обладает необузданным темпераментом. Но англичане никогда не согласились бы на подобный альянс. Дядюшка Леопольд хотел бы видеть на испанском престоле еще одного Кобурга. Но, по мнению Луи Филиппа, такой брак мог бы нарушить равновесие сил в Европе. Они в очередной раз договорились, что королева Изабелла не достанется ни Кобургскому дому, ни Орлеанскому. Герцог де Монпансье, если хочет, может жениться на младшей сестре Изабеллы, инфанте Фернанде, но только после того, как королева произведет на свет наследника. Соглашение было достигнуто в присутствии двух министров: Гизо и лорда Абердина.

Вновь обосновавшись в министерстве иностранных дел, Пальмерстон в одной из депеш своему послу в Испании опять заговорил о саксен-кобургском кандидате в женихи королевы и резко раскритиковал тиранию и некомпетентность испанской монархии. Письмо попало в руки Гизо. Обрадованный Луи Филипп счел себя свободным от всех обязательств и отправил в Испанию депешу королеве-матери. Он умолял ее оградить себя от враждебно настроенных англичан, выдав Изабеллу замуж за ее двоюродного брата герцога Кадисского, а Фернанду — за герцога де Монпансье. Юной испанской королеве не нравился этот ее кузен. Поговаривали, что тот импотент. Так что хитрый французский король уже видел испанскую корону на голове своего внука. Спустя всего несколько недель в один день сыграли обе свадьбы.

Виктория пришла в ярость, и больше всего ее возмутило то, что Луи Филипп даже не потрудился поставить ее в известность о предстоящем бракосочетании. Не он, а его супруга сообщила Виктории эту новость, причем так, словно речь шла о рядовом домашнем событии, «которое должно еще больше укрепить наше семейное счастье, а это первостепенная вещь на свете, которую вы, мадам, так умеете ценить». Она ответила весьма едко, напомнив о взятых обеими сторонами в замке д’Э обязательствах и подчеркнув, что сама она всегда вела себя «искренне». Французский король, дабы оправдаться, отправил длинное письмо своей дочери Луизе. Но Альберт никогда не простит ему этого предательства. «Испанский брак обернулся тем, чем и предполагалось. Король находится под влиянием какой-то странной монашенки, оплачиваемой Парижем. У королевы множество любовников, и муж держит ее взаперти в своем замке. Луи Филиппу предстоит за все это ответить перед Богом», — писал он своему брату. «Таймс» запустила целую серию статей о «французском вероломстве». Пальмерстон виртуозно разрушил едва установившееся «добросердечное согласие» между двумя странами.

Принц привил жене культ семьи. Для королевской четы инициативы Пальмерстона были приемлемы лишь в том случае, если они одновременно удовлетворяли интересам англичан и кобургцев. Спровоцированное в апреле 1847 года их министром «португальское дело» окажется еще менее удачным, чем испанское.

В Лисабоне лига «конституционалистов» начала требовать расширения свобод и возврата к более либеральной конституции 1822 года. Опасаясь революции, королева Мария обратилась за помощью к Испании. Во время предыдущих, неприятных для нее событий на родине юная королева нашла приют в Лондоне. С той поры Португалия находилась под своего рода протекторатом Англии, и Пальмерстон счел подобное ее сближение с испанским абсолютизмом совершенно недопустимым. Министр направил английский флот курсировать в виду Лисабона, дабы оказать поддержку мятежникам и их требованиям.

Тут-то и разразился семейный скандал, больше похожий на трагикомедию. В десять лет Мария Португальская вместе с Викторией танцевала в Виндзорском дворце. Ее супруг, Фердинанд Саксен-Кобургский, приходился Виктории двоюродным братом. Португальская чета выразила недоумение по поводу такой «агрессивности» по отношению к ним со стороны англичан. Виктории пришлось жалко оправдываться, ссылаясь на то, что ее даже не поставили в известность о происходящих событиях. Пальмерстон единолично принимал все решения и даже напечатал в «Морнинг кроникл» ряд статей под своим именем, чтобы разъяснить свою позицию.

Королева сочла себя оскорбленной. Она написала ему: «Прошу вас принять надлежащие меры во избежание повторения подобной практики». Ригорист Альберт был еще более резок. Свое негодование он излил в письме министру, но тот сухо ответил принцу: «Я вряд ли смогу разделить вашу точку зрения».

Не сходились они во взглядах и на проблему объединения Германии. Прусский король прислал Виктории письмо, в котором обратился к ней с просьбой поддержать его «крестовый поход» на других немецких государей. Пальмерстон тут же направил ноту протеста послу Пруссии: королева Англии не может вступать в переписку с иностранными монархами, если те не являются ее ближайшими родственниками. Сидя в соседних кабинетах, Виктория и Альберт писали письма: ее ответ прусскому королю был коротким и туманным, в его страстных письмах звучала надежда увидеть Фридриха Вильгельма Прусского во главе единого немецкого государства.

1848 год стал для европейских монархий годом неисчислимых бед. В феврале начались волнения в Париже. Народ требовал проведения реформы избирательной системы. Гизо был противником перемен. 21 февраля он запретил большой сбор республиканцев на Елисейских Полях и поднял по тревоге шестьдесят тысяч человек. Демонстрация протеста дошла до площади Звезды и была рассеяна. Полиция с трудом поддерживала порядок, бойцы Национальной гвардии переходили на сторону манифестантов. Париж превратился в поле битвы. 24 февраля Луи Филипп отрекся от престола и с помощью английского консула бежал в Англию под именем мистера Смита. «Война у самого нашего порога. Гизо в тюрьме, республика провозглашена… Короля с королевой все еще носит где-то по волнам, если только не выбросило на какой-нибудь чужой берег: у нас нет никаких вестей от них», — сокрушался Альберт в письме к брату.

Беглому королю позволили поселиться в Клермонте, принадлежащем его зятю Леопольду. Вся его семья присоединилась к нему. Виктория довольно сурово высказалась в их адрес: «Если бы они не спаслись бегством, то наверняка все бы погибли… Но у меня такое впечатление, что бежали они слишком уж быстро».

Из Франции волнения распространились на всю Европу. В Баварии Людвиг I был вынужден отречься от престола после того, как его заставили расстаться с его любовницей Лолой Монтес. В Вене толпа захватила дворец Меттерниха. Князю, переодетому слугой, удалось бежать, и он нашел приют в Лондоне. Габсбурги укрылись в Инсбруке. Император отрекся от власти в пользу своего племянника, юного Франца Иосифа.

18 марта королева родила своего шестого ребенка — дочь, которую назвали Луизой, это произошло как раз в тот момент, когда вслед за Гамбургом, Бременом и Франкфуртом баррикадами ощетинился Берлин. «Хотя это опять девочка, — делился принц со Штокмаром, — мои радость и благодарность безмерны, поскольку я очень тревожился за Викторию, которой пришлось перенести столько психологических травм в эти последние дни». В Германии барон представлял Кобург во Франкфуртском парламенте[46] и более чем когда-либо ратовал за то, чтобы Пруссия возглавила Германский союз. Сам же Вильгельм Прусский прибыл в Букингемский дворец, где его ждал взволнованный Альберт. Его дети были вынуждены покинуть свои спальни. А Виктория отныне заканчивала все свои молитвы просьбой к Богу помочь им «достойно встретить любую ситуацию, в которой они могут оказаться, будь то возвышение или падение».

В обстановке всеобщей паники Пальмерстон проявил себя еще большим либералом, чем когда-либо. Воспользовавшись бегством Габсбургов, Италия поднялась против австрийской оккупации. Влюбленный в Венецию министр одобрил идею обретения независимости Апеннинским полуостровом. «Я не стану сожалеть по поводу изгнания австрийцев из Италии, — писал он королю Леопольду. — Итальянцы ненавидели их власть, которая держалась исключительно благодаря денежным вливаниям и бряцанию оружием». Он решил заявить австрийцам протест по поводу жестокой расправы, учиненной их солдатами над жителями Кастельнуово. Королева, со страхом ожидавшая новостей о судьбе австрийского императора, потребовала, чтобы Пальмерстон уничтожил свою депешу. Тот не подчинился. Королева вспылила и «не стала скрывать от него, что английская политика в Италии вызывает у нее чувство стыда». Чтобы оправдаться, Пальмерстон написал ей письмо на двенадцати страницах. Но гнева Альберта и Виктории этим не умерил. Изо дня в день королева требовала у лорда Рассела голову одиозного министра: «Так не может больше продолжаться, он ведет себя, словно непослушный ребенок». А принц дотошно собирал на него досье.

Неисправимый Пальмерстон послал новую депешу своему послу в Испании, поручив ему передать королеве Изабелле совет сменить правительство, если она хочет избежать народных волнений. Ответ не заставил себя ждать. 22 мая английского посла выслали из Испании.

Не придав этому никакого значения, Пальмерстон сохранил тот же командный тон и в отношениях с Португалией. «Доведите до сведения королевы и португальского правительства, что если из-за своей политики они окажутся в трудном положении, то пусть не рассчитывают ни на какую поддержку Англии, ни на какую!» — писал он своему послу. Виктория резко осудила erQ действия, которые сочла «оскорбительными для лорда Джона Рассела, правительства, государства и для нее лично». На сей раз премьер-министр принял сторону королевской четы и заявил, что послы Англии за рубежом должны избегать каких-либо контактов с политическими партиями, выступающими против власти своих монархов: «Подобное поведение должно рассматриваться как недружественное и несправедливое по отношению к иностранному государю, а также как недальновидное и наносящее ущерб нашим интересам». Пальмерстон согласился переписать депешу, но задержал ее отправку на целых две недели. В очередной раз Альберт был вне себя от негодования.

А в Лондоне вновь подняли голову чартисты. Они требовали мест в палате общин для представителей рабочего класса. Фридрих Энгельс уезжал из Манчестера в полной уверенности, что там вот-вот вспыхнет революция, которая из Англии перекинется на Европу, сметет буржуазию, установит бесклассовое общество и уничтожит частную собственность. «Союз коммунистов» пока еще не вышел из подполья. Энгельс и Маркс только что закончили работу над его «Манифестом». Между тем этот текст уже начал ходить по рукам. В марте Карл Маркс переехал в Париж, где вместе с женой Дженни, тремя детьми и их нянькой поселился в маленькой гостинице на улице Грамон. Там же в ту пору проживал и Герцен, приехавший из России. С надеждой следили они за революционными выступлениями в Германии и все учащавшимися демонстрациями чартистов в Лондоне.

6 марта многочисленная толпа собралась на Трафальгарской площади. На следующий день в Глазго вышли на улицы безработные, скандировавшие: «Хлеб или революция!» Войска открыли по ним огонь. Были убитые. Тогда чартисты объявили о массовой демонстрации 10 апреля, назначив сбор в южной части Лондона. Оттуда колонна демонстрантов двинется к парламенту, чтобы передать депутатам свою петицию.

И в правительстве, и в Букингемском дворце нарастало беспокойство. Альберт объявил Виктории, едва пришедшей в себя после рождения дочери, что министры советуют королевской семье в целях безопасности уехать из Лондона и укрыться в Осборне. Если толпа ворвется во дворец, они будут вынуждены спасаться бегством. Они не должны позволить бунтовщикам захватить себя, как это случилось с другими монархами. Виктория плакала, опасалась за новорожденную, но согласилась на все при условии, что Альберт постоянно будет находиться рядом с ней. Она боялась, что ее сыновей может постичь судьба ее двоюродных брата и сестры Саксен-Кобургских, состоящих в браке с детьми Луи Филиппа.

6 апреля демонстрация чартистов была объявлена незаконной и преступной, по городу расклеили плакаты, в категорической форме рекомендовавшие жителям не только не принимать в ней участия, но даже не появляться в месте ее проведения. 7 апреля правительство передало в парламент Закон об обеспечении общественной безопасности. Престарелому герцогу Веллингтону было поручено организовать защиту правопорядка в столице. На помощь полиции мобилизовали сто семьдесят тысяч добровольцев. Среди них был и Луи Наполеон Бонапарт, будущий Наполеон III. 8 апреля, под дождем, королевская семья покинула Лондон. Все еще неважно чувствовавшая себя королева путешествовала лежа. Войска сосредоточились у мостов, ведущих в Вестминстер.

Сколько же демонстрантов, развернувших транспаранты и знамена, собралось 10 апреля в районе Кеннингтон Коммон? Пятнадцать тысяч, утверждал лорд Рассел. Пятьсот тысяч, утверждал их лидер О’Коннор, который, не боясь преувеличений, заявлял также, что под его петицией было собрано пять миллионов семьсот шесть тысяч подписей. На самом же деле манифестантов оказалось двадцать три тысячи, и к двум часам дня их колонна была рассеяна без особого сопротивления с их стороны.

Обошлось без порубленных деревьев, вывороченных фонарных столбов, баррикад, выстрелов и ожесточенных схваток, как в Париже. Под проливным дождем силам полиции удалось раздробить колонну чартистов, пропуская их через мосты группами по десять — пятнадцать человек. О’Коннора арестовали и препроводили в министерство внутренних дел, где довели до его сведения, что организованная им демонстрация объявлена незаконной. Бледный и дрожащий, он заверил власти, что он и его сподвижники не собираются нарушать законность, и согласился на то, чтобы полиция вызвала три фиакра для него и его ближайших помощников. Туда же погрузили их петицию. Этот маленький кортеж, окруженный плотным кольцом полицейских, проследовал к зданию парламента, где О’Коннор робко предъявил свои требования. «Вот то, чем я могу объяснить себе английскую свободу. У этих людей кровь сильно разбавлена водой. Вот почему им можно позволять устраивать сборища, выкрикивать и печатать все, что им хочется. Это не теплокровные, а холоднокровные приматы, кровь у которых циркулирует крайне медленно», — писал Тэн, которому вторил Мериме: «Я еще допускаю, что можно стать социалистом, вкушая роскошные обеды на серебряной посуде и наблюдая, как рядом кто-то выигрывает по четырнадцать тысяч фунтов стерлингов на скачках в Эпсоме. Но чтобы здесь вспыхнула революция, это маловероятно. Раболепие здешних бедняков несовместимо с нашими демократическими идеями. И каждый день мы видим тому новые примеры. Интересно вот что: а не счастливее ли они других?»

13 апреля на заседании парламента было объявлено, что под петицией чартистов собрано всего 1 975 496 подписей, причем многие из них сфальсифицированы. 1 мая — новое потрясение. О’Коннор заявил о своем уходе с поста лидера движения. В тот же день «Национальная чартистская лига» распалась, став жертвой собственной нерешительности. Великая паника закончилась фиаско. «Наша революция должна была бы стать образцом для других цивилизованных государств», — писала с облегчением Виктория.

20 апреля принц пригласил в Осборн лорда Эшли, известного своими прогрессивными взглядами, и тот убедил его посетить трущобы Стрэнда перед тем, как взять слово на предстоящем расширенном заседании Общества борьбы за улучшение условий жизни трудящихся. Лорд Рассел предостерегал его от этого шага. Но принц сделал так, как собирался. Его речь, которую ему помогала составлять королева, была очень тепло встречена слушателями, в ней он заявил: «Если социализм означает заботу о самых обездоленных, то я — за социализм!»

5 сентября Виктория торжественно открывала новый парламент, чей готический фасад отражался в водах Темзы. Собравшийся народ радостно приветствовал ее. На церемонии присутствовали сыновья Луи Филиппа герцог де Немур и принц де Жуанвиль. С болезненной ностальгией смотрели они на эту «модель» гражданского мира, которую яростно защищал Пальмерстон и которую Франция оказалась неспособна перенять: конституционную монархию.

Через несколько мгновений зазвучал звонкий голос Виктории, зачитывающей свою речь: «Наши государственные институты подверглись проверке на прочность и выстояли. Я позаботилась о том, чтобы сохранить народу, за который я в ответе, те конституционные свободы, которые он по праву так ценит. Мой народ, со своей стороны, в полной мере ощутил преимущества порядка и безопасности и не оставил зачинщикам погромов и беспорядков ни малейшего шанса на успех их черных замыслов».

Глава 10

Спустя три дня королевская семья впервые отправилась в Шотландию по железной дороге. Железнодорожную линию уже довели до Перта, где королева покинула свой поезд крайне довольная удобством подобного вида передвижения. После круговерти событий последних месяцев Бальморал показался им тихой гаванью: «Слева стояли необыкновенной красоты горы, охватывающие кольцом озеро На-Гар, а справа, со стороны Баллатера, виднелись прекрасные холмы, поросшие лесом, которые напомнили нам Тюрингию. Воздух здесь напоен покоем и свежестью. Лучшего и пожелать нельзя было, чтобы заставить нас позабыть об остальном мире с его печалями и потрясениями».

Они услышали о Бальморале годом ранее, когда гостили в имении лорда Аберкорна. До его шотландского замка они добрались на пароходе и тут же влюбились в эту полную романтизма жизнь на природе. Один журналист, увидевший их в Инвирери, написал в своей статье: «Принц выглядел абсолютно довольным человеком, довольным всем миром и самим собой». В письме к своей теще, герцогине Кентской, Альберт процитировал эти слова, добавив свой комментарий: «Должен признаться, что этот журналист не ошибся».

И если бы не дождь, их отдых был бы просто идеальным. Сэр Джеймс Кларк, навестивший их по-соседски, был удивлен, что у них там такая плохая погода. В пятидесяти километрах от места, где они находились, его сын Джон восстанавливался после болезни в гостях у сэра Роберта Гордона, брата лорда Абердина. И каждый день в Бальморале он подолгу принимал в саду солнечные ванны.

В октябре 1847 года сэр Роберт Гордон неожиданно скончался. Альберт объявил, что покупает его имение, выставленное на торги, даже ни разу не побывав в нем. Замок с его огромной верандой выглядел просто прелестно. Но комнаты в нем оказались очень тесными. «Вечерами, когда в гостиной играли в бильярд, королеве и герцогине приходилось без конца вставать, чтобы пропускать игроков», — сетовал лорд Малмсбери.

Но в Шотландии королевская чета находила еще больше покоя и отдохновения, чем в Осборне. В этих шотландских горах Виктория и Альберт могли наконец побыть просто мужем и женой, не опасаясь ничьих нескромных взглядов. Они были там счастливы. По утрам принц охотился на оленей или куропаток. После обеда они вместе катались в карете или на пони по окрестным холмам, поросшим вереском. А по вечерам в своей столовой учились танцевать национальные танцы шотландских горцев под звуки местного оркестра, по традиции состоявшего из скрипки, волынки и флейты. Как только музыка умолкала, танцоры шли опрокинуть стаканчик виски, чтобы затем вновь пуститься в пляс с еще большим жаром, и это безумно нравилось Виктории. «Они здесь живут без всякой помпезности, живут не как представители благородного сословия, а как простые маленькие люди, в своих маленьких комнатках, в маленьком домике. Здесь нет никаких солдат, и вся охрана государыни и ее королевской семьи сведена до одного полицейского, который регулярно совершает обход территории имения, чтобы выдворить оттуда посторонних или нежелательных гостей», — писал Гревилл.

Иногда они на целый день уезжали на пикник. Один или два гилли[47] вели под уздцы лошадей королевы и детей, чтобы те не сползли по камням с горы. Когда они спешивались, Виктория принималась рисовать дикий и романтичный местный пейзаж. Альберт здесь совершенно менялся: «Он производит впечатление человека, чувствующего себя абсолютно в своей тарелке, он весел и много шутит, отбросив свою обычную суровость и не заботясь о том, чтобы все время достойно выглядеть».

Королева водила дочерей в гости к соседкам, живущим рядом с ними в своих бедных хижинах. Они приносили женщинам в подарок какую-нибудь юбку или отрез на платье и беседовали с ними о жизни. В детстве Виктория очень страдала оттого, что ее воспитывали как маленькую принцессу, постоянно подчеркивая ее королевское положение. Она, как и Альберт, считала, что воспитание должно быть «простым и домашним, насколько это возможно». Они были очень близки со своими старшими детьми и хотели быть для них образцовыми родителями. Впрочем, еще Штокмар объяснял им, что это совершенно необходимо, если они хотят сохранить корону.

В 1842 году немецкий барон составил пространный меморандум об ошибках, допущенных королями ганноверской династии: «Георг III неправильно понимал свой отцовский долг. Безнравственность его сыновей была вопиющей, и единственное, чем можно ее объяснить, так это неспособностью их наставников привить им в юности основы морали и приобщить их к истинным ценностям. Поведение принцев сильно подорвало авторитет монархии в этой стране и ослабило верноподданнические чувства английского народа к тем, кого на протяжении веков он привык почитать. То, что Георга IV за все его дебоши не скинули с престола, говорит о силе английской конституции, терпении и мудрости английского народа». После рождения Берти Мельбурн предостерегал королеву: «Не возлагайте слишком больших надежд на воспитание. Оно многое может, но никогда не в состоянии дать столько, сколько от него ждут. Можно привнести что-либо в характер или в чем-то обуздать его, но целиком изменить его удается крайне редко». Бывший премьер-министр считал положение наследного принца далеко не завидным. По молодости Георг IV постоянно что-то замышлял против своего отца. Престарелый лорд Ливерпуль рассказывал, что однажды, выслушав доклад о кознях своего старшего сына, Георг III заявил: «Я не желаю больше ничего о нем слышать», что покоробило королевскую чету.

В отличие от Георга III Альберт был неподражаемым воспитателем. Он обожал Вики, которая уже в три года говорила и по-французски, и по-немецки. Он ходил вместе с детьми ловить бабочек. Учил их рисованию, музыке, приобщал к немецкой поэзии. Любил играть с ними в прятки или чехарду. Он следил за развитием новорожденных, часто заходил в их детскую и обсуждал с Викторией методы их воспитания. В 1848 году после рождения их шестого ребенка, дочери Луизы, они составили подробный план воспитания детей, включающий в себя четыре этапа.

На первом этапе малышей вверяли заботам леди Литтлтон. По мере их взросления их начинали обучать иностранным языкам: мисс Хилдьярд должна была говорить с ними по-английски, мадам Роланд де Санж — по-французски, а фрейлейн Грюнер — по-немецки. В четыре года начиналось религиозное воспитание.

Второй — двухгодичный — этап посвящался «формированию характера» и «начальному образованию», куда входило обучение чтению, письму и счету. Затем, примерно в семь лет, наступала очередь «наставничества», с этой целью нанимался специальный учитель для преподавания истории, географии, латыни, естествознания… На последнем этапе, в возрасте двенадцати лет, дети приобщались к общественной жизни.

Маленький Берти, естественно, был объектом повышенного внимания. В своем очередном меморандуме Штокмар особо подчеркивал, что революции 1848 года показали, какое важное значение имеет правильное воспитание наследника престола, и рекомендовал еще тщательнее заниматься этим. Как и все молодые родители, Виктория и Альберт были преисполнены надежд и не были застрахованы от заблуждений. Принц считал, что будущий король должен быть избавлен от всякого женского влияния. Виктория разделяла мнение мужа: «Самое позднее в шесть лет он должен быть полностью вверен заботам своего наставника. Я желаю, чтобы он рос на глазах у своего отца и под его руководством и годам к шестнадцати-семнадцати стал для него настоящим другом».

В апреле 1849 года Берти, которому исполнилось семь лет, передали в руки наставника — бывшего преподавателя Итона. Преподобный Берч в течение тридцати лет занимался тем, что «дрессировал» маленьких мальчиков, и принц рассчитывал на то, что тот с такой же строгостью будет воспитывать и обучать и его сына. Берти звезд с неба не хватал и страдал комплексами, тут постаралась его старшая сестра. Кроме того, он заикался.

Королева настаивала только на одном: воскресенье должно было оставаться днем отдыха и развлечений. Преподобный Берч с возмущением жаловался Штокмару, что он не в состоянии понять, как можно в святое воскресенье кататься верхом на лошади или играть в карты. Но Виктория в этом вопросе была непреклонна: «Воскресенье всегда было выходным днем, и ребенок в этот день должен играть со своими друзьями или братьями и сестрами, заниматься живописью или предаваться другим забавам».

Первое занятие преподобного Берча с Берти прошло из рук вон плохо, это была настоящая катастрофа. Ученик отказывался думать, а когда наставник повысил голос и заговорил с ним строже, то впал в ярость, а потом без сил рухнул на свои учебники. Он категорически отказывался делать то, что требовало от него хоть какого-то усилия. «Поведение принца Уэльского начинает пугать меня. Я долго размышлял, но так и не смог придумать новых способов заинтересовать его, мне кажется, что я исчерпал все свои возможности», — писал преподобный Берч Альберту через несколько недель после своего появления в Букингемском дворце.

Принц перепугался, решив, что у его сына задержка в развитии. Он дважды приглашал френолога, который по строению черепа Берти пытался определить умственные и физические способности мальчика. Этот специалист посоветовал избегать в общении с наследником применения силы: «Повышение голоса или излишняя строгость ранят самолюбие ребенка и будят в нем враждебность, толкающую его к сопротивлению, тогда как ласковые, нежные, добрые слова, сопровождаемые доброжелательным взглядом, вызовут у него ответные добрые чувства, и он выполнит требования учителя».

Преподобный Берч смягчил тон и вроде бы сумел завоевать расположение юного принца, который стал на занятиях более внимательным. Комментарии учителя по поводу его ученика стали вполне обнадеживающими: «Меня смущает его медлительность в освоении письма и орфографии, но при этом не следует забывать, что в Англии найдется не так уж много мальчиков, которые столь же хорошо, как его высочество, знают французский и немецкий языки и разбираются в таком количестве самых разных вещей. Я не сомневаюсь, что он справится и с правописанием, и с орфографией, на это лишь нужны время, старание и терпение». Но Альберт, более требовательный к своему сыну, чем его преподаватель, решил не продлевать контракта с преподобным Берчем. «Это очень огорчило принца Уэльского, который, узнав, что они скоро расстанутся, без конца оказывал своему учителю трогательные знаки внимания. Он очень отзывчивый и добрый мальчик; его записочки и подарки, которые мистер Берч находил у себя под подушкой, были в высшей степени умилительны», — сокрушалась леди Каннинг.

Элегантный Фредерик Гиббс, новый наставник Берти, получил приказ в точности докладывать обо всех недостатках своего ученика. Штокмар настоятельно советовал запретить ребенку читать приключенческие и другие романы, даже если их автором был Вальтер Скотг. Он предупредил Гиббса, что принц Уэльский — точная копия своей матери, что его приступы гнева ужасны, а страсть к удовольствиям достойна сожаления. «Сделать все, что возможно» — такова была задача, которую он поставил перед наставником принца.

А Берти очень сожалел об уходе Берча и возненавидел Гиббса. Но суровый Альберт не обращал на это внимания. Он сделал еще более строгим режим воспитания сына, запретив ему общаться с приятелями, которые отвлекали его от занятий, вовлекая в свои игры. Подобно королеве, Берти слишком любил жизнь. А для его отца это отнюдь не являлось достоинством.

В целом же принц Альберт имел вполне передовые идеи для своего времени. В Боннском университете был прекрасный кабинет минералогии, и принц увлекся там этой наукой. В Шотландии он устраивал геологические экспедиции. А для Осборна выписал из Швейцарии домик-шале, похожий на тот, что Феодора построила для своих дочерей в Лангенбурге. В гостиной на втором этаже там было отведено место под гербарии, коллекции камней, бабочек и других насекомых. На первом этаже в кухне, облицованной бело-голубой кафельной плиткой, на почетном месте возвышалась огромная черная плита с медными ручками, принцессы пекли в ней пирожки и угощали ими живших по соседству стариков, которых они навещали вместе с королевой. Самой большой рукодельницей была Луиза. У нее прекрасно получалось круглое печенье, которое она вырезала из теста с помощью крышки от чайника «за неимением ничего более подходящего». Вики предпочитала заниматься выращиванием цветов и овощей. У каждого ребенка были своя грядка и свой собственный сельскохозяйственный инвентарь. Садовники учили их сеять, сажать, полоть. Альберт покупал по рыночным ценам выращенные ими овощи и фрукты, и принцессы в своем шале использовали их для приготовления разных блюд, а королева с принцем заходили туда время от времени, чтобы отведать то, что наготовили их дочери, и оценить их кулинарные успехи.

Мальчики постоянно пропадали в крошечном форте с водяным рвом вокруг него и с медной пушкой, которая умела стрелять по-настоящему. Еще они осваивали профессию каменщиков. За каждый час работы принц платил им зарплату. В отличие от Берти, который ничем не интересовался, Аффи был постоянно чем-то занят: то строил модель корабля, то мастерил придуманную им самим заводную игрушку. Он обожал географию и мог часами мечтать перед двумя огромными картами мира в кабинете Штокмара. Его комната с барометром и корабельными часами походила на матросский кубрик.

Вторая половина дня отводилась под прогулки. Родители брали на природу свои мольберты, а дети занимались с учителем живописи, художником и скульптором Эдвардом Корбоулдом, под руководством которого учились рисовать свое швейцарское шале, лодки на Те-Соленте и полет птиц в лучах заходящего солнца. В этом тоже Луизе не было равных.

Для каждого времени года был свой, раз и навсегда установленный распорядок. На летние каникулы они уезжали в Осборн, где целыми днями пропадали на пляже. Альберт с детьми плавал, а королева плескалась в своей купальне. Свою первую морскую ванну Виктория приняла 30 июля 1847 года в зашторенной кабинке, одетая в сильно закрытый купальник: «Меня сопровождала на пляж моя горничная. Я вошла в купальную кабинку, разделась и стала купаться в море (впервые в жизни), мне помогала очень милая женщина, специально приставленная ко мне на время купания. Все это мне страшно нравилось до тех пор, пока я не окунулась в воду с головой и не испугалась, что сейчас захлебнусь». Она любила это прохладное море и терпеть не могла курорты с их термальными источниками. Рождество они встречали в Виндзоре: днем катались на санках, а вечерами собирались у камина. Альберт учил детей кататься на коньках по замерзшему пруду. Иногда, тепло укутавшись, они выезжали всей семьей на прогулку в санях, запряженных серыми пони, которых погоняли грумы в красных ливреях. Принц брал у кучера вожжи и под звуки бубенцов катал супругу с детьми по занесенным снегом дорожкам, и им казалось, будто они попали в настоящую сказку. В сочельник все собирались в личной гостиной Виктории. Гасили верхний свет и зажигали свечки на елках, установленных на столиках, на которых лежали подарки. Пели немецкие песни, а на следующий день устраивали маскарад. Дети участвовали в постановке небольших домашних спектаклей: как-то это была пьеса Джеймса Томсона «The Seasons»[48], в другой раз — «Rothkappchen», немецкая версия «Красной Шапочки». Театральные представления проходили в большой галерее Виндзорского замка. В декабре 1848 года сюда приезжал Кин-младший, чтобы выступить перед королевским семейством.

В своем дневнике Виктория описывала каждый спектакль, каждый поход в цирк или зоопарк, каждый праздник. Свои комментарии по поводу маскарадов она сопровождала рисунками: Вики в костюме принцессы из «Тысячи и одной ночи», Аффи в национальном шотландском костюме, чепчик самой младшей из дочерей… Когда на свет появлялся очередной малыш, Виктория, едва отойдя от родов, в тот же день принимала у себя в спальне все свое семейство. В день рождения каждого из королевских детей обязательно производили выстрел из пушки. А день рождения самой королевы отмечался как национальный праздник. В день ее двадцативосьмилетия четверо ее старших детей прочитали ей стихи на немецком языке и преподнесли четыре букета цветов, составленных из лилий, роз, сирени и дубовых листьев.

Осенью они бывали в Бальморале, где их ждали охота и пикники. Девочки и мальчики носили там килты, которые передавали друг другу по наследству вне зависимости от пола. Принц тоже надел килт и был немало удивлен, что шотландцы носят его прямо на голое тело. Виктория никогда не была так сильно влюблена в своего мужа, как во время их пребывания в Шотландии, и нигде не чувствовала себя такой счастливой, как в компании гилли: «Они никогда не бывают вульгарными, никогда не допускают бестактностей, они очень умны и хорошо воспитаны». Вместе с ними Виктория ела блюда местной кухни и, если вдруг они попадали под проливной дождь, сушила шерстяные чулки мужа у печки, топившейся торфом.

Иногда они отправлялись на рыбалку, выезжая ранним утром и возвращаясь лишь тогда, когда над озером всходила луна. Принц садился на весла большой лодки, а кто-нибудь из гилли играл им на волынке. Лендсир сопровождал их в этих поездках и запечатлел на своих картинах множество восхитительных моментов. Он рисовал королеву, когда та выпрыгивала из лодки, королеву на пони, королеву, встречающую Альберта с охоты… «Никакая другая королева не знала того счастья, какое познала я в этой жизни! Это будет весьма поучительно!» — воскликнула она, с волнением разглядывая эти романтические полотна.

Едва вернувшись в Лондон, Виктория сразу же «одурела» от происходящего вокруг, она охотно употребляла это слово, дабы передать то состояние нервозности, в котором постоянно пребывала в Букингемском дворце, и свою ностальгию по Шотландии, поскольку вновь начались проблемы с Пальмерстоном. В Бальморале королева заявила лорду Расселу, что не сможет чувствовать себя спокойной до тех пор, пока этот министр-«предатель» будет оставаться на своем посту.

2 августа 1849 года она совершила свою первую поездку в Ирландию. Шатер, разбитый на набережной для ее встречи, обошелся в 500 фунтов стерлингов. Пресса возмущалась по этому поводу, заметив, что гораздо полезнее было бы показать королеве нищих, умирающих от голода в своих лачугах с дырявыми крышами. Но Виктория ограничилась тем, что проехала через Корк в открытом ландо сквозь густую толпу людей, толкающих друг друга, чтобы поближе пробиться к ней. Она лишь пожала плечами, когда в Дублине ей сообщили, что заговорщики поклялись убить ее. Толпа, сквозь которую она проехала в сопровождении лорда Кларендона, казалось, была покорена «простотой ее манер». Это не ирландский народ плел против нее интриги, а ее собственный министр иностранных дел. Она только что узнала, что Пальмерстон, даже не проинформировав ее об этом, поставлял Гарибальди оружие, чтобы помочь ему освободить Сицилию. Прощаясь со своими верными ирландскими подданными, она махала им с яхты кружевным платочком и, направляясь обратно в Лондон, была полна решимости избавиться от Пальмерстона, этого поборника вредных революционных идей, которому принц придумал прозвище «Pilgerstein»[49].

Новый инцидент в Греции стал для них настоящим испытанием. В Афинах греческие власти арестовали некоего коммерсанта по имени дон Пасифико, он был португальским евреём, принявшим британское подданство. Чтобы освободить его, Пальмерстон принял решение отправить английский флот к греческим берегам. Оппозиция и королевский двор обвинили министра в том, что он собирается поставить мир на грань войны ради спасения какого-то сомнительного еврейского дельца.

Но Англия не могла допустить неуважения к своему флагу, своим интересам и своим подданным. Ничто так не распаляло Пальмерстона, как нападки на него в палате общин. Возможность продемонстрировать свой ораторский талант и стремление обратить аудиторию в свою веру заставляли его кровь приливать к щекам. Он говорил в течение пяти часов, «даже не выпив стакана воды», как заметила Виктория, и в какой-то момент воскликнул: «Каждое проявление недовольства совсем не обязательно ведет к войне! Как и все другие народы, Англия любит мир. Но именно осознание нашей силы толкает нас на защиту дела справедливости и чести. Как древний римлянин, который чувствовал себя в полной безопасности, ибо мог сказать: „Civis Romanus sum“[50], так и британский подданный, где бы он ни находился, должен иметь внутреннюю уверенность в том, что внимательный взгляд и сильная рука Англии всегда защитят его от несправедливости и зла».

Палата общин устроила ему настоящую овацию и отменила санкции, принятые против него палатой лордов. Восторженные почитатели заказали его портрет, чтобы подарить его леди Пальмерстон. Непревзойденного оратора чествовали в «Reform club»[51], одном из самых крупных виговских клубов в Лондоне, где был дан роскошный ужин из девяти перемен и восьмидесяти одного блюда. Пэм, как всегда, не смог обойтись без блестящей импровизации: «Главная идея, которая направляет внешнюю политику правительства Ее Величества, заключается в защите интересов Англии. И в сфере этих интересов благополучие не только нашей страны, но и всех других стран. Стоит ли повторять, что первейшая задача всех, кто служит в Форин офис[52], заключается в том, чтобы защищать честь, достоинство и права британского флага? А следовательно, в их обязанности входит защита соотечественников, в какой бы стране те ни находились! Господа, мы нация путешественников, исследователей и коммерсантов. Наши корабли бороздят все океаны. Наши сограждане высаживаются на любых берегах, диких и обжитых, дабы заботиться о здоровье и благополучии местных жителей, развивать там науку или торговлю, а главное — дабы зажечь в районах, пребывающих во тьме, свет нашей христианской веры».

Эту речь напечатали в газетах. Вся Англия рукоплескала ей. Виктория и Альберт впали в отчаяние: если Рассел сохранит Пальмерстона на его посту, то вскоре у них не останется в Европе ни единого друга. Если же премьер-министр пожертвует им, Пальмерстон станет главным героем в парламенте и кумиром нации. Он сможет даже претендовать на пост премьер-министра! Ужасный порочный круг.

Альберту пришла в голову мысль, как разорвать этот порочный круг: он решил предать огласке одну «отвратительную» историю. Разве десять лет назад не Пальмерстон пытался воспользоваться расположением к себе одной из придворных дам королевы и ворвался в ее спальню в Виндзорском замке? Да, женщина сумела постоять за себя, но каким образом «насильник» смог стать премьер-министром ее величества? Лорд Рассел глубокомысленно покачал головой. На счету у Пальмерстона за его долгую карьеру Дон Жуана наверняка было немало побед на любовном фронте, но это никогда не мешало ему превосходно защищать интересы Великобритании. Пуританин Гладстон позже скажет: «Все премьер-министры королевы грешили по части адюльтера. Кроме одного». Этим исключением не были — что совершенно точно — ни Рассел, ни Пальмерстон.

И вновь Штокмар придумал выход. Он составил длинный меморандум, в котором заклеймил и поведение, и политику Пальмерстона. Для немецкого барона все виги были «республиканцами, взирающими на королевский трон, словно волк на ягненка».

Одобренный Альбертом и прилежно переписанный Викторией этот меморандум 12 июля был передан премьер-министру. «Королева требует от своего министра иностранных дел: чтобы он ясно излагал то, что он предлагает в каждом конкретном случае, чтобы королева могла точно знать, на что она дает свое королевское согласие. И если королевское согласие было дано на какую-то меру, то она уже не может быть самовольно изменена или искажена министром. Королева будет рассматривать подобную практику как недостаточную лояльность по отношению к Короне и будет по справедливости карать за это, воспользовавшись данным ей конституционным правом, вплоть до отставки такого министра».

Единственная проблема заключалась в следующем: королева Англии не имела права отзывать министров. Штокмар неверно толковал английскую конституцию. Тем не менее лорд Рассел передал меморандум Пальмерстону, который попросил у Альберта аудиенцию: «Он был очень взволнован, был почти на грани отчаяния, в глазах его стояли слезы, его вид даже растрогал меня». Пальмерстон при необходимости умел быть прекрасным актером. Он уверял, что очень сожалеет о том, что в его действиях усмотрели недостаток «уважения к королеве». Но не прошло и двух недель, как он вернулся к своей обычной практике.

Австрийский генерал Гайнау — «гиена», спасшая династию Габсбургов, приказав стрелять в народ, — прибыл в Англию с частным визитом. Он выразил желание посетить какой-нибудь английский паб. Пальмерстон не стал отговаривать его от этого похода, прекрасно зная, что рабочие могут освистать австрийского «мясника». Одновременно он составил депешу, в которой подчеркивалось, что генерал Гайнау «нарушил все приличия, приехав в Англию с кровью на руках». Королева в очередной раз была вне себя от гнева. Но что было делать? Пресса и общественное мнение по-прежнему были на стороне Пальмерстона.

Несколько месяцев спустя в Англию для чтения цикла лекций был приглашен венгерский революционер Кошут. Пальмерстон выразил желание встретиться с ним. Виктория написала Расселу и потребовала, чтобы в честь Кошута не устраивалось никаких официальных мероприятий. Рассел запретил Пальмерстону принимать венгра даже в частном порядке. Ответ министра прозвучал с оскорбительной резкостью: «Не нужно диктовать мне, кого я могу, а кого не могу принимать у себя дома». Рассел собрал кабинет министров, который поддержал премьера и королеву. Пальмерстон рассыпался в щедрых обещаниях. Но Виктория уверяла Рассела, что у нее есть все основания полагать, что Пальмерстон, «несмотря ни на что», пригласит к себе Кошута.

Мысли Альберта были заняты не только внешней политикой. Каждое утро он поднимался еще засветло, зажигал лампу под зеленым шелковым абажуром и погружался в свои проекты. Будучи президентом Королевской художественной комиссии, в июле 1849 года он выдвинул идею проведения Всемирной выставки, которая должна была стать настоящим праздником труда и прогресса, способным примирить все социальные слои английского общества. Он хотел представить там все последние достижения в области науки и техники и новые направления в искусстве, чтобы «иметь полное представление о современном развитии человечества и дать отправную точку для последующих усилий всех наций». Пиль с энтузиазмом поддержал этот проект. Промышленная буржуазия также сочла эту идею интересной. «Какая же гордость переполняет меня, когда я думаю о том, что все это создал великий ум моего любимого Альберта», — писала Виктория.

Туманным январским утром 1850 года принц отправился на первое заседание Организационного комитета по проведению выставки. В нем участвовали Пиль, Рассел, Дерби, Гладстон, Кобден, предприниматель Каббит, хранитель архива Генри Коул… В стране объявили благотворительный сбор средств на осуществление этого проекта. Королева пожертвовала на него тысячу фунтов стерлингов, принц — пятьсот. На банкете, устроенном 21 марта в Мэншен-хаусе для привлечения новых пожертвований, Альберт вновь с воодушевлением говорил о научно-техническом прогрессе и его достижениях, которые приведут к «объединению человечества». Герцог Веллингтон проявил исключительную щедрость, но другие лорды и представители промышленной буржуазии ограничились весьма скромными взносами, так что собранной суммы было явно недостаточно для того, чтобы претворить в жизнь идею принца. Он начал проявлять беспокойство. Ведь еще нужно было каким-то образом привлечь и другие страны к участию во Всемирной выставке, которую злопыхатели уже называли не иначе как «большим базаром, призванным восславить английскую гениальность». «Нелегко будет убедить европейский континент поддержать эту идею», — вздыхал Альберт.

Он думал выставить все эти чудеса науки и техники в Сомерсет-хаусе. Но его здание оказалось слишком маленьким. Может быть, устроить выставку на открытом воздухе? Например, в Гайд-парке. Но обитатели Кенсингтона возмутились при мысли, что их могут лишить вида на Серпентайн и что в парке срубят вековые вязы. Другим не понравилось, что могут закрыть аллею для верховых прогулок. «Таймс» возражала против превращения легких столицы в «бивуак для бродяг». Альберт был на грани отчаяния. «Если нас выставят вон из парка, вся наша работа пойдет насмарку. От всего этого впору сойти с ума», — писал он 28 июня 1850 года.

Спустя два дня Пиль получил тяжелую травму при падении его лошади во время прогулки в парке. Лошадь поскользнулась, упала и подмяла под себя седока. Сэр Джеймс Кларк не усмотрел в этом повода для особого беспокойства. По словам личного врача королевы, у Пиля был всего лишь перелом шейного позвонка. Но через двое суток состояние больного резко ухудшилось, не оставив надежды на выздоровление. Королева за ужином почти ни к чему не притронулась и отказалась от поездки в Оперу. В полночь пришла записка с сообщением, что сэр Роберт скончался. Принц потерял своего советчика, доверенное лицо, самую надежную опору. Виктория заливалась слезами и взывала к Небу: «Господи, Ты лучше нас знаешь, что нам нужно, и да исполнится воля Твоя, но для меня остается загадкой, почему именно сейчас, в эти трудные времена, когда он нужен нам, как никто другой, Ты забрал его у нас?!»

А между тем Небо не совсем отвернулось от Альберта. Отца свободной торговли, благодаря которому были снижены цены на хлеб, оплакивала вся страна, как богатые, так и бедные. Национальный траур длился много дней. Памятуя о том, какое значение покойный экс-премьер-министр придавал проекту Альберта, палата общин с большим перевесом голосов утвердила местом проведения предстоящей Всемирной выставки Гайд-парк. Принц смог написать Штокмару: «Должен с сожалением признаться, что я вновь страдаю от бессонницы и переутомления, но все дела, которыми я сейчас занимаюсь, близятся к триумфальному завершению. „Таймс“ была вынуждена пересмотреть свою позицию по парку…»

Двести сорок пять архитекторов разных национальностей приняли участие в конкурсе на лучший проект здания выставки. И тут возникла новая проблема: самым интересным оказался вариант француза Гектора Горо. Он предложил построить просторный павильон из стали и стекла. Но как доверить французскому архитектору проект выставки, целью которой было укрепить чувство национальной гордости и распространить на весь мир идею превосходства англичан?

И тогда принц вспомнил о гигантской оранжерее для тропических растений, возведенной в Четсворте у герцога Девоншира гениальным Пакстоном. На сей раз Пакстон набросал план еще более грандиозного сооружения, способного собираться и разбираться в рекордно короткие сроки. 6 июля 1850 года, за пять дней до принятия оргкомитетом окончательного решения, в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» были опубликованы эскизы Пакстона. Легкая конструкция с округлой аркой центрального нефа прекрасно вписывалась в пейзаж парка и не требовала вырубки старых вязов, она накрывала их собой и превращала в элемент интерьера. Публика тут же с восторгом отдала предпочтение этому проекту. Гектор Горо за участие в конкурсе был награжден почетной медалью, но именно Пакстону было поручено возведение гигантского стеклянного павильона, который с легкой руки газеты «Панч» стали называть «Crystal Palace»[53].

Спустя два месяца на месте будущей выставки выросла первая колонна. На стройке трудилось более двух тысяч рабочих. Неслыханный прогресс: с заводов Бирмингема поездом доставлялись на стройплощадку уже готовые стеклянные блоки. Зеваки специально делали крюк, чтобы пройти через Гайд-парк и посмотреть, как продвигаются там работы. Ничего подобного никогда еще не строилось. Изящная конструкция имела размеры 616 на 136 метров. Она была в четыре раза длиннее и в два раза шире собора Святого Павла. Королева часто сопровождала принца на стройку.

Альберт разделил все экспонаты, которые предполагалось показать на выставке, на четыре основные категории: сырье, механизмы и другие изобретения, промышленные товары и, наконец, предметы изобразительного искусства, в том числе — скульптурные работы. Стенды участникам выставки предоставлялись бесплатно, но они должны были сами обеспечить доставку, работу и содержание своих экспонатов: «В течение всего дня мой любимый только и делал, что решал вопрос за вопросом, проблему за проблемой, и делал это с огромным самообладанием, не выказывая ни малейшей недоброжелательности».

Между тем каких только жутких катастроф не предрекали в связи с выставкой! Высоченная конструкция не выдержит-де сильных порывов ветра. А если и устоит под ними, то взлетит на воздух от бомб революционеров всех мастей, нашедших приют в Лондоне, уж они-то не упустят такой случай. Чтобы избежать любых попыток покушения, торжественное открытие выставки, по слухам, хотели провести при закрытых дверях. Но «Таймс» возмущалась по этому поводу: «Там, где соберутся главным образом англичане, королеве Англии ничто не может угрожать!» Король Ганновера кричал, что появляться на этой «жалкой выставке» слишком рискованно. Дойдя до маразма, он утверждал, что «министры не позволят королеве и тому, кто придумал эту глупость, то есть принцу Альберту, оставаться в Лондоне во время проведения выставки».

Альберт писал своей кобургской гросмуттер: «Я скорее мертв, чем жив, так устаю. Противники выставки делают все, что только могут, чтобы заставить пожилых дам впасть в панику, а меня, меня свести с ума. Послушать их, так иностранцы непременно совершат здесь революцию, нас с Викторией убьют и провозгласят в Англии красную республику. Либо же подобное столпотворение приведет к эпидемии чумы, которая уж точно добьет тех, кому посчастливится спастись от бесчисленных полчищ блох и паразитов всех мастей. И я должен нести за все это ответственность и принять все необходимые меры предосторожности».

Накануне официального открытия выставки Виктория посетила ее в частном порядке: «Мы пробыли там два с половиной часа, и я вернулась к себе совершенно измученная и ошалевшая от всех этих чудес». Чтобы еще сильнее подчеркнуть величественность Хрустального дворца, оформитель Оуэн Джонс выкрасил его стальной каркас, а также стойки стендов в голубой цвет, оттенив его оранжево-красными полосками. Из четырнадцати тысяч участников выставки половина была англичанами или выходцами из британских колоний. Им отвели всю западную часть павильона. Сорок зарубежных стран разделили между собой вторую половину экспозиции. Телеграф Бейкуэлла соседствовал здесь с пушкой, отлитой на заводах Круппа, севрский фарфор — с агрегатом для производства сахара из сахарного тростника… Альберт был автором девиза, которым открывался каталог выставки: «Земля со всем, что на ней находится, принадлежит Господу».

В назначенный день семь тысяч человек бурно приветствовали королевский кортеж, состоящий из девяти парадных карет. Многие люди съехались сюда из дальних краев и провели ночь прямо под открытым небом, чтобы ничего не пропустить из церемонии официального открытия выставки. «Я никогда не видела Гайд-парк таким, куда ни кинь взгляд, всюду море людей!» — воскликнула королева, одетая в розовое с серебром платье. По этому торжественному случаю она надела знаменитый «Кохинор», подаренный ей в прошлом году Ост-Индской компанией. Самый крупный бриллиант в мире, украшавший когда-то трон Великих Моголов в Дели, весил сто восемьдесят шесть каратов.

Трубы зазвучали в тот момент, когда Виктория переступила порог выставочного павильона, уставленного пальмами, цветами и статуями и уже заполненного гостями, толпившимися на всех галереях. Она испытала такую же эйфорию, что и в день своей коронации. Но на сей раз она была не одна. Альберт в фельдмаршальском мундире шел рядом с ней, держа за руку их старшую дочь Вики, а сама она вела Берти, одетого в шотландский килт: «Когда мы вышли в центр зала, где рядом с великолепным хрустальным фонтаном были установлены эстрада и трон, нам открылось феерическое зрелище — масштабное, грандиозное, захватывающее». Оркестр из нескольких сотен инструментов и многоголосый хор грянули «Боже, храни королеву».

За королевским семейством следовали Вильгельм и Августа Прусские со своими детьми, а затем шли члены правительства и организационного комитета выставки. Герцог Веллингтон, недавно отметивший свое восьмидесятилетие, прибыл верхом на лошади и был встречен оглушительной овацией. «Это был величайший день в нашей истории. Самое прекрасное, самое величественное и самое трогательное зрелище из тех, что нам когда-либо приходилось видеть, и триумф моего любимого Альберта», — писала Виктория бельгийскому королю.

В этот день королевская чета впервые вышла на новый балкон Букингемского дворца. И вновь толпа разразилась восторженными криками, выражая свою радость и свою гордость. Королева ликовала: «Имя Альберта останется в веках, а злонамеренные и абсурдные слухи о разного рода опасностях, распускаемые некоторыми людьми, считающими себя ультрамодными и ультраосторожными, заглохли сами собой».

На выставке не произойдет ни одного неприятного инцидента. Французская газета «Журналь де Деба» сочтет этот факт весьма странным: «Удивительный народ эти англичане! Они всегда спокойны. Бывает, торопятся, но не сверх меры. Они сдержанны даже в проявлении восторгов! Поскольку они не любят, когда ими руководят другие, то руководят собой сами, а если кто-то нарушает общественный порядок, то первый же встречный придет на помощь полицейскому… В том же порядке, в каком эта толпа образовалась, она потом и растаяла!»

9 июля королевская чета отправилась на бал, который давал лорд-мэр Лондона. По дороге туда и обратно вновь собиралась толпа, чтобы устроить ей очередную овацию. «Миллион народу ждал нас на улице до трех часов утра и встретил бурными проявлениями восторга», — писал Альберт Штокмару. На сей раз Виктория не спешила покидать Лондон. Каждый или почти каждый день она отправлялась в эту гигантскую оранжерею, сверкавшую под лучами летнего солнца. Там она повстречала герцога Веллингтона, которого толпа приветствовала не менее радостно, чем ее саму, а также некую Мэри Коллинак, восьмидесятипятилетнюю женщину, проделавшую пешком четыреста пятьдесят километров ради того, чтобы своими глазами увидеть огромный молот, столь послушный в работе, что при желании им можно было ковать броню линкора и бить яйца; ротационную машину, печатающую по пять тысяч экземпляров «Иллюстрейтед Лондон» в час; кровать, которая не только будит спящего на ней человека, но и отправляет его в ванну с горячей водой; пресс, чеканящий по пятьдесят миллионов медалей в неделю… Последнее чудо особенно поразило королеву.

До закрытия выставки 15 октября ее посетило шесть миллионов человек: «Такое скопление народа никогда ранее не наблюдалось ни в одном другом уголке земного шара». Впервые в общественном здании были оборудованы туалеты и установлена паровая машина для изготовления мороженого, которое тут же предлагалось всем желающим. Посетителям выставки было запрещено распивать спиртные напитки, но они могли попробовать новый лимонад с хиной, придуманный неким мистером Швеппсом, и знаменитые «gellies» — красное и зеленое фруктовое желе, которое принесет славу британскому кулинарному искусству. У Карла Маркса не нашлось времени посетить Всемирную выставку. С женой, кормилицей и пятью детьми он жил в крошечной двухкомнатной квартирке без водопровода на Дин-стрит. Дети без конца болели, денег в семье не было, а Маркс все дни напролет проводил в Британском музее, где работал над своим великим произведением «Капитал».

В эти последние месяцы всеобщей эйфории Великобритания еще раз продемонстрировала, что в промышленной области ей нет равных, но самым главным результатом Всемирной выставки стало то, что она породила, как того и желал Альберт, чувство гармонии и надежды. Социальные разногласия померкли перед радужным будущим страны и ее процветанием, которые сулило молодому поколению внедрение в жизнь всех этих новинок науки и техники. Это был огромный успех, за который сполна воздалось Альберту. Полученную от выставки немалую прибыль он решил пустить на приобретение земельных участков в Южном Кенсингтоне как раз напротив Хрустального дворца, где со временем будут построены Музей Виктории и Альберта, Королевский Альберт-холл, здание Королевского географического общества, Музей естественной истории, Королевский музыкальный колледж, Императорский институт и Императорский научно-технический колледж. А перенесенный в южный пригород Лондона Хрустальный дворец превратится в выставочный и концертный зал, там будут проходить репетиции и выступления духовых оркестров и церковных хоров.


Год спустя народ и королевскую семью сплотит новое общее чувство — на сей раз горе, постигшее Англию в связи со смертью Веллингтона. Виктория узнала эту печальную новость в Бальморале из письма лорда Дерби, который сообщил ей, что герой Ватерлоо тихо отошел в мир иной 14 сентября 1852 года, сидя в своем любимом кресле в фамильном замке Уолмер рядом с Дувром: «Мы не можем представить себе страну без герцога, нашего бессмертного героя. У британской короны никогда не было и, боюсь, никогда не будет более верного, преданного и лояльного подданного, более надежной опоры. Для нас эта потеря невосполнима, ибо его готовность оказать нам помощь, когда мы нуждались в совете или поддержке в самых трудных ситуациях, не знала себе равных».

Тяжбы по поводу титула Альберта, в которых Веллингтон принимал самое активное участие, уже давно забылись. 1 мая 1850 года Виктория родила своего третьего сына, седьмого ребенка в семье, и его крестным отцом стал герцог. В честь Веллингтона мальчика назвали Артуром. Герцог предложил принцу стать его преемником и готов был передать ему свой чин генералиссимуса. Но Альберт, который чувствовал себя кем угодно, но только не военным, от этого великодушного предложения отказался.

Исключительная честь — королева сразу же объявила при дворе траур по Веллингтону. А его похороны состоялись через два месяца. Процессия с гробом проследовала до Челси, где его установили на гигантский постамент. Всем желающим позволили проститься с телом покойного, в последний день толпа собралась такая, что в образовавшейся давке погибли три человека.

Альберт ехал во главе траурной процессии в карете, задрапированной черной тканью. Виктория наблюдала за кортежем с балкона Букингемского дворца. Вся Англия собралась здесь, за этими гигантскими похоронными дрогами из бронзы, которые тянула дюжина черных лошадей, запряженных по трое в ряд. Следом шли войска, отдавая герцогу последние почести, тут же собрался весь цвет британской аристократии, все эти джентльмены, узнававшие себя в ушедшем в мир иной герое.

Как истинный англичан герцог был лишен воображения и не доверял абстрактным теориям. Но была у него и масса достоинств: упорство, самообладание, прагматизм, вера в будущее и «good fortune»[54] Англии. Барону Штокмару, который упрекал Веллингтона в недостаточной гибкости, Альберт однажды заметил: «Возможно, вы правы, но это является лишним подтверждением того, что человеку, дабы вершить великие дела, надо иметь своего рода шоры на глазах».

На ступенях собора Святого Павла траурный кортеж ожидали высшее духовенство и представители дипломатического корпуса. В первом ряду стоял французский посол Валевский, внебрачный сын Наполеона. Он до последнего момента не знал, следует ли ему приходить сюда, но русский посол Бруннов развеял его сомнения: «Дорогой мой, если бы эта церемония была посвящена воскрешению несчастного герцога, я бы понял ваши терзания. Но поскольку речь идет о его погребении, то я не понимаю, почему вы так переживаете».

Триста тысяч задрапированных черной тканью мест для зрителей было возведено по всему маршруту следования траурной процессии. Огромная толпа численностью в полтора миллиона человек теснилась на тротуарах. При первых залпах артиллерийского салюта в честь усопшего прекратились все разговоры, мужчины обнажили головы. Моросил дождь, и в эту непогоду словно прощались друг с другом два века.

Глава 11

По коридорам Букингемского и Виндзорского дворцов Альберт не ходил, а бегал, вечно куда-то торопясь. Руки его были заняты бесчисленными меморандумами, которые он ежедневно составлял для разных министров, для архиепископа Кентерберийского, для преподавателей Кембриджского университета, канцлером которого он был избран, для Общества борьбы за улучшение условий жизни рабочего класса, которое он возглавлял, для хранителя Национальной галереи, а главное — для Гиббса, наставника Берти.

От Гиббса он тоже требовал ежедневных и самых подробных отчетов об успехах юного наследника престола. Но если умница Вики постоянно радовала отца своими достижениями, то о Берти этого никак нельзя было сказать: он не интересовался ничем кроме военной формы. Выговоры и замечания, на которые не скупился принц, не приносили желаемого результата.

Берти почему-то был уверен, что королевой должна стать его, столь одаренная от природы, старшая сестра. Гиббсу было поручено сообщить его ученику, что наследником престола является именно он. Юный принц поделился своим недоумением по этому поводу с матерью: «12 февраля 1852 года: гуляла с Берти… Шагая рядом со мной, он поверял мне то одну, то другую вещь, занимавшую его мысли… Он сказал мне, что всегда думал, что это Вики наследует после меня трон, но что теперь он знает, что кроме него самого еще Аффи, Артур и „другой брат, если он у нас появится“, будут иметь преимущество перед Вики. Я объяснила ему правила наследования престола… Он воспринял все это совершенно естественно».

Штокмар порекомендовал Гиббсу уделять больше внимания занятиям со вторым королевским сыном, Альфредом, если у него ничего не получается с первым. Но Аффи мечтал лишь о том, чтобы бороздить моря и океаны. Немецкого барона неотступно преследовала мысль, которую он считал бесспорной: что над королевой и ее сыновьями довлеет проклятие ганноверской династии. В их жилах текла дурная кровь сумасшедшего деда и распутных дядьев Виктории. Система воспитания и обучения двух принцев, разработанная Альбертом под руководством барона, была столь жесткой, что преподаватель немецкого языка в какой-то момент был вынужден довести до сведения Альберта, что его сыновья находятся на грани изнурения.

Но «работа есть работа», — только и делал, что повторял Альберт и бежал, как всегда, то на закладку первого камня в фундамент новой больницы, то на доклад о разведении скота на заседании Королевского сельскохозяйственного общества, то на встречу с хранителем архива Генри Коулом, с которым они составляли каталог всех коллекций, принадлежавших британской короне. Он приказал достать из подвалов картины и скульптуры, а из ящиков рисунки и гравюры и развешивал их по галереям разных дворцов, соблюдая строгую иерархию, методику которой сам и разработал. Он чертил планы замка, который собирался построить в Бальморале для своего многочисленного семейства, выбирал расцветку тартана[55] для себя и для Виктории. Размышлял о том, как рассадить свое семейство, чтобы позировать художнику Винтерхальтеру. А еще он приказал снять слепки с рук и ног своих детей и разложил их по порядку на специальной кушетке, обтянутой красной тканью. Даже в Осборне он не знал отдыха. Он занимался там сооружением канализации, а в остальное время почти не выходил из своего кабинета, где разбирал депеши и отвечал на письма под ласковым взглядом одной из мадонн Рафаэля. «Я всегда видел своего отца за работой», — скажет позже Артур.

Такая активность подорвала его и без того слабое здоровье. Официальные приемы, следовавшие один за другим в период закрытия Всемирной выставки, истощили его силы. Он все еще оставался привлекательным мужчиной, но в свои тридцать три года уже начал сутулиться и лысеть. Он по-прежнему не любил поздно ложиться спать. Его мучили ревматические боли в плече, а главное — боли в желудке. Но в семь часов утра как зимой, так и летом он уже был на ногах и садился за свой письменный стол с лампой под зеленым абажуром, которую усовершенствовал с помощью некоего хитроумного механизма, чтобы она ярче светила.

Виктория вставала лишь спустя час после мужа. Ее «дорогой ангел» будил ее словами: «Es ist Zeit, steh’auf!» — что значило: «Пора, вставай!» После завтрака она находила на своем письменном столе целую кипу писем, которые он положил ей на подпись, поскольку теперь решал все он. Он лишь просил исправить в них ошибки в его английском. Он стал обязательным связующим звеном между королевой и правительством. Он внимательно изучал все доклады, к которым Виктория не проявляла никакого интереса. У него до сих пор не было титула принца-консорта. Но он был главой семьи. И на деле был королем. И все это знали.

Слабость без конца сменявших друг друга правительств занимала мысли принца в то самое время, когда во Франции произошла реставрация монархии. «Мой горячо любимый дядюшка, я пишу вам, чтобы узнать, что вы думаете о чудесных событиях в Париже, как же все это напоминает роман или театральную пьесу», — восторженно писала Виктория 4 декабря 1851 года, на следующий день после государственного переворота во Франции. Не теряя ни минуты, Пальмерстон отправил депешу своему послу, чтобы выразить поддержку новому императору. На сей раз Альберт дал волю своему гневу и добился отставки министра. Принц не доверял этому Наполеону, который мог ввергнуть Европу в новую войну. Маленькие немецкие княжества достаточно настрадались от жестокостей его дядюшки. Неужто история вновь повторится на глазах у бессильной что-либо изменить Англии? Лорд Рассел, согласившийся наконец расстаться с Пальмерстоном, уступил свое место лорду Дерби. А этот светский лев думал лишь об одном: о том, что его лошади должны победить на дерби в Эпсоме. Он раздавал титулы и привилегии «разным денди и бездельникам в городе и на ипподроме», в то время как министр финансов Дизраэли продолжал (Альберт был в этом уверен) свой крестовый поход против свободной торговли. Помимо всех остальных забот, что одолевали его, принц вынужден был убеждать премьер-министра, который был старше его на двадцать лет, в необходимости насаждения в стране строгой морали, ведь лишь одна она была способна спасти монархию. Но вот уже и лорд Дерби потерпел поражение в палате общин, и его сменил лорд Абердин.

Благородные манеры и непринужденная речь лорда Абердина производили на всех приятное впечатление и внушали доверие королевской чете, тем более что этот «дорогой» лорд Абердин сослал непотопляемого и воинственного Пальмерстона в министерство внутренних дел. Они дали ему свое благословение на это, поскольку из России потянуло порохом. Царь Николай I больше не скрывал своих намерений воспользоваться ослаблением Османской империи. Защита «святых мест», дабы сохранить их за православной церковью, послужила предлогом для крестового похода славян.

Наполеон III имел те же притязания и приказал заменить православных греческих монахов, охранявших Гроб Господень, католическими священниками. Поддержанный другими католическими монархиями, Испанией и, главное, Австрией, желавшей, как и царь, получить контроль над придунайскими провинциями, он мечтал разрушить Священный союз, державший Францию в изоляции с 1815 года. Николай I, уверенный в том, что Англия никогда не поддержит своего извечного врага, объявил мобилизацию.

В феврале 1853 года русский морской министр князь Меншиков прибыл в Константинополь и категорически потребовал передать охрану Гроба Господня православной церкви. 23 марта французская эскадра вышла в море из Тулона. Несмотря на желание поддержать своего давнего союзника, каким был турецкий султан, англичане не спешили ввязываться в конфликт. Принц Альберт был за мир. Лорд Абердин тоже был за мир. Но на переговоры в Константинополь послали лорда Стратфорда де Редклиффа. Этот дипломат был большим другом Пальмерстона и вынашивал идею войны с Россией. Он не мог простить русскому царю, что в 1832 году тот не захотел принять его в Санкт-Петербурге в качестве английского посла, и всячески старался сорвать переговоры.

7 апреля Виктория родила в Лондоне своего восьмого ребенка — сына Леопольда. Доктор Сноу из Эдинбурга, друг доктора Кларка, дал ей хлороформ, смочив им носовой платок и положив ей его на лицо. Она одной из первых испытала на себе этот вид анестезии, открытый шесть лет назад шотландским врачом Симпсоном. Королева оценила его «успокаивающее, болеутоляющее и приятное действие». Но после родов у Виктории вновь началась депрессия, причем на сей раз более тяжелая, чем обычно. Периоды прострации чередовались у нее с приступами гнева, которые могли длиться час, а могли — целый день. Принц очень страдал от этого. Однажды Виктория фурией носилась за ним из комнаты в комнату из-за того лишь, что ей не понравилось, как он составил классификацию гравюр! И вновь, как когда-то, Альберт заперся в своем кабинете и написал ей меморандум, который по-отечески начал с обращения: «Дорогое дитя». Он упрекал ее в том, что она слишком часто без всякой причины изливала на него свою ярость. И поставил диагноз: избыточное «количество энергии» в ее организме.

Маленький Лео с рождения был слабее своих старших братьев. «Он капризный и совсем не красивый мальчик, а для матери это самая обидная вещь на свете», — сокрушалась Виктория. С первых шагов ребенка все обратили внимание на то, что он постоянно набивает себе синяки и страдает от этого больше, чем следовало бы. Оказалось, что бедняжка Лео болен гемофилией, болезнью крови, передающейся по наследству только женщинами и только детям мужского пола. Откуда могла взяться эта болезнь? «В нашем роду ее не было», — заявила королева. Порфирия, другая болезнь крови, которой страдал Георг III, не имела ничего общего с гемофилией. Целые поколения генетиков бились над этим вопросом. Некоторые из них придумывали весьма экстравагантные версии, но никто так и не смог дать удовлетворительного объяснения. Две дочери Виктории, Алиса и Беатриса, передадут эту болезнь своим потомкам и заразят ею отпрысков монархов России, Испании, Румынии и Пруссии.

Королева мало интересовалась Лео и много — войной. К концу лета русские войска захватили Молдавию и Валахию. Виктория возмущенно писала царю по-французски: «Не буду скрывать от Вашего Величества, какое тягостное впечатление произвела на меня оккупация этих княжеств». Турция в ответ на эти действия 4 октября объявила России войну. Встревоженный Альберт писал Штокмару: «Если можете, приезжайте немедленно. Ваши советы и ваша поддержка нам крайне необходимы!» В начале ноября русский флот разбил турок при Синопе, это была настоящая бойня, в которой было истреблено четыре тысячи человек[56], а в живых осталось лишь четыреста.

4 января 1854 года французские и английские корабли появились в Черном море. Лорд Пальмерстон поднял свой бокал: «Я хочу произнести новый тост… новый со времен Крестовых походов. Я пью за объединенные военно-морские силы Франции и Англии». Пальмерстон был согласен с лордом Стратфордом де Редклиффом в том, что врагом Англии является именно Россия. Воинственный настрой министра был с восторгом подхвачен общественным мнением. Память о тех жестокостях, что творили царские войска в Венгрии, куда прибыли в 1848 году на помощь Австрии[57], породила у англичан сильные антирусские настроения. Да и сама Виктория была не прочь преподать хороший урок Николаю I. Она сетовала, что этот конфликт возник из-за «эгоизма и амбиций одного-единственного человека». Но правительство никак не могло прийти к общему мнению. Абердин, поддержанный Альбертом, по-прежнему больше склонялся к переговорам: «Конечно, было бы очень приятно унизить царя, но лорд Абердин считает, что за это удовольствие пришлось бы слишком дорого заплатить, поставив под угрозу благосостояние собственной страны и ввергнув Европу в беспорядки, нищету и кровь».

Именно этот момент выбрал Пальмерстон, чтобы с громким скандалом подать в отставку с поста министра внутренних дел. Война на Ближнем Востоке не имела к этому никакого отношения. Камнем преткновения оказался проект социальной реформы, с которым он был не согласен. Но англичане, которым надоела нерешительность правительства в вопросе о войне, набросились с упреками на Альберта за то, что он несколько месяцев назад потребовал отставки Пальмерстона с поста министра иностранных дел. Против «принца-премьера», как язвительно назвала его «Рейнолдс уикли», развернулась небывалая по своей ожесточенности кампания. Его обвиняли в узурпации власти королевы, в переписке с иностранными королевскими дворами без ведома правительства, а главное — в действиях, идущих вразрез с интересами Англии. Разве он не был немцем? А за ним разве не стоял этот вечный Штокмар, такой же немец как и он сам, проводивший в жизнь политику Берлина и Санкт-Петербурга? Королева Пруссии разве не приходилась сестрой русскому царю? А значит, Альберт, этот «агент номер один австро-бельгийско-кобургско-орлеанской клики», точно был шпионом. Клевету распространяли и дополняли разными подробностями дешевые газетенки типа «Морнинг гералд» и «Стандард», которые ничтоже сумняшеся объявили, что принц арестован за государственную измену и будет заточен в Тауэр. Народ поверил этому, и многочисленная толпа собралась поглазеть на то, как этого «предателя королевских кровей» повезут в тюрьму в сопровождении королевы, которая якобы «заявила о своем намерении последовать за мужем». 23 декабря Альберт писал Штокмару: «Политическая обстановка близка к состоянию безумия». С обратной почтой барон отправил ему меморандум из шести частей, восьми глав и четырнадцати абзацев, в котором проанализировал причины роста непопулярности короны. Свою роль в этом, бесспорно, сыграл радушный прием, оказанный представителям орлеанской династии, но на первое место Штокмар поставил действия обеих английских партий: партии тори, которая после проведения реформы избирательной системы превратилась в «сборище деградировавших элементов», и партии вигов, этих «чистейшей воды республиканцев». Не принимая во внимание английскую политическую традицию и ту борьбу, что на протяжении целого столетия вел парламент страны за ограничение королевской власти, дотошный немецкий исследователь монархий уверял королеву, что это она является «постоянным премьер-министром» своей страны, а посему имеет преимущества перед «временным главой правительства».

Выпады в их адрес глубоко ранили королевскую чету. Уязвленная Виктория писала Абердину: «Королева должна признаться, что она не ожидала, что часть ее подданных таким вот образом отблагодарит принца за его тяжкий, неустанный труд». 4 января она обратилась к премьер-министру с просьбой присвоить Альберту титул принца-консорта: «Если народ воспротивится этому, королева готова сложить с себя свои нелегкие обязанности, со всеми трудностями которых она мирилась, лишь черпая силы в своей счастливой личной жизни, и отречься от престола».

Пальмерстон отозвал свое прошение об отставке, а ярость столь непостоянного в своих пристрастиях народа угасла так же неожиданно, как и вспыхнула. После возобновления работы парламента 31 января обе его палаты, осознававшие всю нелепость выдвинутых против принца обвинений, подтвердили, что нисколько не сомневаются в его преданности британской короне. «Положение моего любимого учителя и господина раз и навсегда упрочилось, а заслуги его были по достоинству оценены всеми партиями. Когда мы ехали в палату лордов, нас провожала огромная толпа», — писала королева незаменимому Штокмару.

28 марта 1854 года, на день позже Франции, Великобритания объявила войну России. В течение двух месяцев Альберт забрасывал Генеральный штаб своими записками: герцог Веллингтон оставил армию в плачевном состоянии, она отстала от современных требований, ее вооружение и командование не менялись со времен Ватерлоо. Армия по-прежнему состояла из воинских подразделений, которые находились в собственности лордов и формировались солдатами удачи, умевшими опустошать бутылки с пивом гораздо лучше, чем владеть оружием. «Это все что угодно, но только не армия!» — восклицал принц, который между двумя меморандумами успел обследовать казармы. Наконец войска начали грузиться на корабли. Виктория обожала военные парады и специально поднялась рано утром, чтобы посмотреть, как уходит последний батальон ее гвардейцев: «Прекрасное и волнующее зрелище». А через несколько дней в Осборне она получила прощальный привет от отбывающего на войну флота: «Человек, стоящий на вершине мачты линейного корабля „Герцог Веллингтон“, проплывавшего мимо нас, подавал нам сигналы, размахивая обеими руками».

Подобно королеве вся Англия чуть ли не со сладострастием следила за ходом военных действий. «Война у нас неправдоподобно популярна», — писала Виктория дядюшке Леопольду. 3 сентября Альберт встретился с Наполеоном III в Булони, где присутствовал на смотре французских войск. Виктория придавала такое большое значение поездке мужа, что даже отправила в отель «Брайтон», снятый принцем на полтора месяца, целую команду рисовальщиков, чтобы те запечатлели его внешнее и внутреннее убранство. Отель был обставлен заново, этим занимался хранитель движимого имущества британской короны, он со всей ответственностью подошел к выполнению своей задачи и не забыл даже про такие детали, как фаянсовые ночные горшки и биде в корпусе из красного дерева, а также наборы голландских волчков, чтобы коротать вечера за игрой в них.

Наполеон III со слишком большой для его приземистой фигуры головой и мрачным взглядом был отнюдь не красавцем, но ни женщины, ни даже мужчины не могли устоять перед шармом этого сына прекрасной Гортензии и внука сердцеедки Жозефины. Принц, который вырос в Германии, побывавшей под пятой армии Наполеона I, все время держался с ним настороже. Французский император был жизнелюбом и жуиром. Но для Альберта он в первую очередь был узурпатором. Единственной чертой, объединявшей их, был едва заметный немецкий акцент, который у императора остался от детства, проведенного на Констанцком озере. В остальном же трудно было представить себе более непохожих друг на друга людей. Но Наполеон III, решительно настроенный завоевать симпатии принца, внимательно слушал его рассуждения. После отъезда Альберта он написал Виктории письмо, заставившее ее растаять от счастья. Он писал в нем о «совершенном во всех отношениях принце» и «человеке, обладающем исключительными достоинствами и глубочайшими познаниями». Королева раз двадцать перечитывала эти строки. Ведь в Англии ее горячо любимого мужа постоянно поливали грязью! Ну почему один лишь француз способен оценить его по заслугам?! На всю жизнь она останется верным другом Наполеону III, его супруге Евгении и их сыну.

20 сентября принесло победу на реке Альме, где отличились своей отвагой французские зуавы и Георг Кембриджский[58]. Русские контратаковали союзников под Балаклавой[59], но те выиграли сражение при Инкермане. Севастополь с его медными куполами и Малаховым курганом, возведенным купечеством в самом начале войны для защиты города, казалось, был уже на расстоянии пушечного выстрела. Королева, воодушевленная подвигами своего двоюродного брата, писала Августе Прусской: «Вы должны понять, как я жалею о том, что не родилась мужчиной и не могу лично принять участие в этой войне. Мое сердце обливается кровью за всех павших, но я считаю, что смерть на поле брани самая прекрасная из смертей». Когда в ноябре из-за проблем с транспортом никак не удавалось выполнить требование лорда Раглана, героя Ватерлоо, потерявшего в том сражении руку[60], прислать ему подкрепление, она предложила использовать свою королевскую яхту. Но компания «Кунард» предоставила в распоряжение военного командования свой торговый флот.

Альберт оставался единственным человеком в британском королевстве, пытавшимся сохранить объективность по отношению к русским, Виктория же считала это совершенно неуместным: «Русские такие жестокие и дикие». Она отслеживала и с горячностью перечисляла свидетельства их варварства: «Русские не похоронили своих убитых, бросили своих раненых, это позор. Многие их раненые стреляли в наших солдат и офицеров, пытавшихся оказать им помощь».

Широкая общественность никогда бы не узнала о бездумном приказе лорда Кардигана, бросившего в мясорубку шестьсот кавалеристов самого элегантного полка королевской гвардии и спокойно отправившегося после этого спать на свою яхту, а также о неумелых действиях военного министерства и штаба английских войск в Крыму, если бы не репортажи первого в истории военного корреспондента У. Г. Рассела, которые печатала «Таймс». В своих статьях журналист писал о героизме французских солдат, закаленных в алжирских кампаниях, о фронтовом братстве зуавов, ирландских и шотландских стрелков, но также о нерешительности командиров и плачевном состоянии английских госпиталей, сильно проигрывавших по сравнению с французскими, где всем руководили католические монахини. Возмущенная такой дерзостью корреспондента королевская чета хотела привлечь его к суду или, по крайней мере, запретить ему публиковать в самой популярной газете страны материалы, порочащие их нацию.

Англичане разбили свой полевой госпиталь в солдатских казармах в Скутари, пригороде Константинополя. Он представлял собой шесть километров кроватей, тесно придвинутых одна к другой, без вентиляции, без элементарных санитарно-гигиенических условий и света, если не считать нескольких свечек, вставленных в бутылки.

4 ноября из Великобритании в Скутари отправилась некая Флоренс Найтингейл, ангел во плоти или, скорее, фанатичка. Этой молодой женщине из богатой семьи удастся сделать то, чего не смогли сделать целые поколения мужчин: министров, лордов и генералов. Она отказалась от балов и замужества ради того, чтобы выполнить свое предназначение, став медицинской сестрой. Стань она посудомойкой, это не было бы столь скандальным. Ведь от британских медсестер и санитарок того времени чаще пахло алкоголем, чем камфарой. И в массе своей это были толстые тетки, неопрятные и грубые. А Фло Найтингейл этого просто не выносила. С шести лет она делала своим куклам операции, а позже использовала каждую поездку на континент с матерью и сестрой, чтобы выведать секреты какой-нибудь хорошей больницы и познать искусство спасения человеческих жизней.

Этой осенью 1854 года она была полностью готова к выполнению своей миссии. Ей исполнился тридцать один год. К счастью, новый военный министр Сидни Герберт, с которым она была дружна, не меньше ее самой радовался ее приезду в Скутари, где свирепствовали эпидемии. Первое, что обнаружила Фло Найтингейл со своей маленькой санитарной командой, это горы нечистот, окружавшие госпиталь и распространявшие жуткую вонь.

Несмотря на холеру, потери союзных войск были еще невелики: две тысячи шестьсот англичан и тысяча французов против пятнадцати тысяч у русских. Но 14 ноября сильнейшая буря посрывала палатки в лагере союзников и пустила ко дну двадцать один английский корабль, груженный провиантом и оружием. Начались перебои с продуктами: не хватало овощей, соленого сала и хлеба, не было даже дров, чтобы приготовить еду. Лорды Раглан и Кардиган носили связанные специально для них куртки из толстой шерсти, застегивая их на все пуговицы, а простые солдаты дрожали от холода в летнем обмундировании. Порой у них так смерзались усы, что они не могли даже рот открыть. Спасаясь от этой новой эпидемии под названием «русская зима» с ее снежными бурями и ледяным месивом под ногами, они тысячами стекались в Скутари, больные холерой, дизентерией и цингой. За три месяца этой ужасной зимней осады Севастополя в Крыму умерло около девяти тысяч англичан.

Перед отъездом из Англии Фло Найтингейл организовала сбор пожертвований среди своих лондонских друзей и набрала довольно внушительную сумму. Несмотря на враждебное отношение к ней главного врача госпиталя в Скутари, она с упрямой настойчивостью взялась за переоборудование больничных палат и кухонь, наладила снабжение госпиталя продуктами, закупила столовые приборы и организовала регулярное горячее питание пациентов. Она приказала оборудовать в казарме санузлы и ванные комнаты, и отныне каждый больной должен был каждую неделю принимать ванну. Она реквизировала в пользу госпиталя дом какого-то турка, поставила там баки для кипячения белья, набрала в качестве прачек солдатских жен, и проблема чистого белья была решена. Она заставляла проветривать палаты и прожаривать на солнце постели больных. Ничто не ускользало от ее бдительного ока, и когда экономка, военные врачи или ее собственные санитарки заявляли: «Это невозможно сделать», она отвечала, не повышая голоса: «Но сделать это нужно». Когда она спала? Ее персонал не знал этого. Между двумя или тремя обходами, которые она совершала каждую ночь, она писала книгу о Боге и вела обширную переписку с военным министерством, щедрыми благотворителями, родственниками и друзьями пациентов.

Она прекрасно знала, что хорошее моральное состояние больного является залогом его быстрого выздоровления. Так, с помощью шутки она отвлекала лежащих на операционном столе и одним лишь своим присутствием спасала тех, чье состояние казалось безнадежным. Она открыла читальный зал и устраивала там лекции. И свершилось чудо: количество смертей с сорока двух на сотню сократилось до двадцати двух на тысячу.

Мужчины прекращали сквернословить и «целовали ее тень, когда она проходила мимо». А она пользовалась их расположением, чтобы стать их банкиром и не дать им пропить все их жалованье. Виктория, вязавшая вместе с дочерьми и фрейлинами шарфы и перчатки для солдат, высоко оценила ее заслуги и даже позавидовала тому, что она приносит такую пользу: «Я хочу, чтобы мисс Найтингейл и ее помощницы довели до наших несчастных героических раненых и больных, что никто не принимает такого горячего участия в их судьбе, не разделяет их страданий, не восхищается их мужеством и их благородством так, как их королева. День и ночь она думает о своих любимых воинах. И принц тоже». Это письмо читали вслух во всех палатах госпиталя, и слушатели были тронуты до слез.

Но сотворенного ею чуда в Скутари было мало этой святой женщине с ее золотым сердцем и неиссякаемой энергией, и она отправилась в инспекционную поездку по другим английским госпиталям в Крыму: «Путешествие оказалось крайне тяжелым и проходило в жутких бытовых условиях. Целые дни напролет ей приходилось трястись в седле или багажном фургоне по каменистому и пустынному плато. Порой по нескольку часов она шла под снегом, падающим тяжелыми хлопьями, и лишь глубокой ночью добиралась до своего барака, проделав множество километров пешком по опасным оврагам… Она подхватила лихорадку и в какой-то момент сама оказалась на грани жизни и смерти. Но все равно продолжала работать. Даже если она не могла подняться с кровати, то могла писать и писала до тех пор, пока рассудок не отказывался слушаться ее… Когда по прошествии нескольких недель она достаточно окрепла, чтобы вынести путешествие, ее попытались уговорить вернуться в Англию, но она наотрез отказалась. Она вернется домой, заявила Фло, только после того, как последний солдат покинет Скутари».

Севастополь все не сдавался. Осажденные в городе моряки, солдаты, рабочие, горожане, в том числе и выпущенные из тюрем преступники, объединившись под командованием адмирала Корнилова[61] и получив благословение своих священников, днем и ночью держали оборону. По всему внешнему периметру города были возведены защитные сооружения: Карантинный, Центральный и Южный бастионы, Большой и Малый реданы, позиции Казарменной и Верхней батарей, Малахов курган, который постоянно укреплялся… Осада затягивалась. В Лондоне лорда Рассела, неспособного вести победоносную войну, в конце концов заменили на Пальмерстона.

Помимо Скутари Крымская война совершила еще одно чудо — примирение королевской четы со стариком «Пэмом»: «Мы с Альбертом пришли к мнению, что из всех премьер-министров лорд Пальмерстон доставляет нам меньше всего неприятностей. Ему опасно было доверять министерство иностранных дел, но сейчас, когда оно находится под руководством опытного, рассудительного и объективного человека (лорда Кларендона), а он (лорд Пальмерстон) отвечает за все сразу, дела пошли совсем по-другому».

Став премьер-министром, Пальмерстон тоже вдруг обнаружил, что и у принца есть масса достоинств. По просьбе Виктории он приглашал Альберта на заседания кабинета министров, посвященные ведению военных операций. Положение на фронте казалось таким безнадежным, что Наполеон III решил лично отправиться в Крым. Но разве можно было позволить французскому императору присвоить себе их общую победу?! «Мы этого не переживем!» — воскликнула королева. Альберта же беспокоило еще и то, что Наполеон может сложить там голову, угодив под обстрел: «Император был душой партии войны, и если с ним вдруг случится несчастье, мы вероятнее всего окажемся перед необходимостью в одиночку продолжать войну, в которую нас втянули». Пальмерстон посоветовал Виктории пригласить французского императора к себе в Виндзор, чтобы убедить его отказаться от этого нового предприятия в чисто наполеоновском духе.

16 апреля 1855 года «Прекрасная Гортензия» причалила в Дувре в таком густом тумане, что с трудом можно было разглядеть красную ковровую дорожку, по которой Альберт шел навстречу гостям, его золотые эполеты подрагивали в такт его шагам. Британская корона с неожиданной роскошью принимала племянника и преемника своего смертельного врага.

В Лондоне оркестр встречал его слащавым романсом «Отправляясь в Сирию», написанным королевой Гортензией. К концу визита император, который будет слушать его по десять раз на дню, при его звуках начнет испытывать тошноту.

Но в день приезда Наполеон III был в полном восторге. Императорский кортеж ехал по городу, украшенному в его честь флагами, в котором еще семь лет назад он жил в качестве изгнанника. С радостной улыбкой он показал Евгении свой дом на Кинг-стрит. Он любил Англию, где нашел приют, когда его изгнали с родины, и где он встретил свою великую любовь — мисс Говард, одну из самых богатых дам полусвета, которая последовала за ним в Париж, продав свои замки и драгоценности, чтобы профинансировать устроенный им государственный переворот. Толпа столь восторженно приветствовала их на протяжении всего пути следования, что королевский поезд добрался в Виндзор лишь к концу дня, хотя прицеплен он был к новому локомотиву, получившему название «Альма».

Королева, ужасно волнуясь, ждала их у подножия парадной лестницы дворца. Накануне вместе с принцем и своими семью детьми она с восхищением осматривала четырнадцать великолепных лошадей, присланных императором, и была приятно удивлена, узнав, что старшим конюхом при них состоит англичанин, а один из грумов — немец. Этим утром она в последний раз осмотрела огромную кровать, на которой несколько лет назад почивал их нынешний противник — русский царь Николай 1. Ее покрыли зеленым атласным покрывалом с вышитыми на нем инициалами императорской четы и наполеоновским орлом, занавесили новым фиолетовым пологом и увенчали плюмажем. Виктория никак не могла поверить в происходящее: «Я не могу передать, какое неописуемое волнение охватило меня, мне казалось, что все это происходит в чудесном сне. Вот я подошла к императору, он поцеловал мне руку, а я расцеловала его в обе щеки. Потом я поцеловала грациозную, милую и, по всей видимости, сильно нервничавшую императрицу. Мы представили им принцев и детей. Вики делала глубокие реверансы, вращая круглыми от испуга глазами. Император обнял Берти, и мы стали подниматься вверх по лестнице. Поддерживая меня под руку, он говорил мне о том, как счастлив быть здесь, видеть меня, любоваться Виндзором».

Какой сюрприз! Оказалось, что Наполеон III вовсе не чудовище, которого она так боялась, а в Евгении нет ничего от той «роковой женщины», какую рисовал ей в своих посланиях английский посол во Франции лорд Коули. Она была очаровательной женщиной, простой в обращении и весьма изобретательной. Из-за тумана французский корабль «Буревестник», который должен был доставить ее многочисленный багаж, не смог пристать к берегу. Из-за этого она лишилась и своего парикмахера. Сидя в пеньюаре в отведенных ей покоях, она едва сдерживала слезы, и Наполеон посоветовал ей не спускаться к ужину, сославшись на то, что она очень устала в дороге. Но одна из ее придворных дам предложила ей свое серое в розочку платье с кринолином, отделанное черным кружевом. А в своей комнате Евгения обнаружила вазу с букетом хризантем. Она срезала у цветов головки и украсила ими и свое платье, и волнистые рыжие волосы. Виктория, в канареечно-желтом платье и самых крупных своих бриллиантах, пришла в восхищение от этого французского изящества и взяла на вооружение понравившийся ей прием: впредь она не раз будет усыпать свои туалеты красными цветами, что будет выглядеть скорее безвкусно, чем привлекательно.

Во время ужина император своим чарующим голосом говорил ей о том восхищении, что он испытал восемнадцать лет назад, наблюдая за «юной особой», которая впервые в своей жизни открывала парламентскую сессию. А еще он заплатил когда-то 40 фунтов стерлингов за билет в театр, чтобы увидеть ее там. А в 1848 году во время чартистских волнений он пошел в добровольные помощники полиции для оказания отпора манифестантам. У него были ласковая улыбка и лихо топорщившиеся усы. Она просто млела, когда он смотрел на нее своим томным взглядом так, словно хотел, чтобы она пала в его объятия: «В нем есть какое-то очарование, какие-то меланхоличность и притягательность, которые привлекают вас, какие бы предубеждения вы ни имели против него… Мне ужасно нравится его лицо». Как, видимо, нравился и сам Наполеон, который наверняка с удвоенным рвением каждое утро завивал и напомаживал свои усы.

Каждый новый день был сплошной чередой чудесных открытий: «Он прекрасно ездит верхом… Он замечательно танцует». А Альберт был очарован живой и непосредственной Евгенией, чьи точеные плечи, которыми восхищалась вся Европа, словно выныривали из пены белоснежного кружева. «Я счастлива видеть его столь восхищенным. Он столь редко бывает таким с женщинами», — отмечала Виктория без малейших признаков ревности. После торжественного ужина в галерее Ватерлоо, дипломатично переименованной на время в Художественную галерею, обе пары с жаром состязались в кадрилях и вальсах.

Французский монарх и его супруга привезли множество подарков детям королевы. Императрица с удовольствием играла с ними, брала их на руки, целовала. Император, смеясь, заявил королеве, что он ревнует свою супругу к Артуру, который покорил ее сердце. Наедине Евгения пожаловалась Виктории, что недавно у нее случился выкидыш. Та посоветовала ей проконсультироваться с известным лондонским гинекологом.

Наполеон III побывал на образцовой ферме Альберта и с таким интересом слушал пояснения принца, что тот, развеселившись, шутливо воскликнул по поводу этого пребывания в Виндзоре одного из Бонапартов: «Мне следовало бы присмотреть за склепом в церкви Святого Георгия, дабы Георг III не перевернулся в своем гробу!»

А внучка этого заклятого врага Наполеона I никогда и ни с кем из своих официальных гостей не чувствовала себя столь комфортно: «В императоре столь мало от французов, сколь это вообще возможно. У него в характере гораздо больше от немцев». Во время военного парада на голубом небе ярко светило весеннее солнце. Евгения села в большой фаэтон вместе с Викторией и ее детьми: Вики, Берти и Артуром. Наполеон гарцевал рядом на своем роскошном рыжем жеребце. В промежутке меж двух очередей барабанной дроби он подъехал к королеве, чтобы похвалить выправку ее гвардейцев. Виктория, дрожавшая при мысли о возможном покушении, беспокойно следила уголком глаза за толпой, плотной и возбужденной.

Наполеон III обладал «таким тактом, таким достоинством, был так щедр на знаки внимания, никогда не говорил и не делал ничего такого, что могло бы быть мне неприятным», что во время одного концерта королева рискнула-таки спросить у него, действительно ли в 1853 году у него было намерение завоевать Англию. «Бог мой, как можно было поверить в это!» — воскликнул император. Она ответила, что ее королевство живет в постоянном страхе из-за возможной высадки французов на их берег. И принялась уговаривать его отказаться от идеи отправиться в Крым, но Наполеон ничего не стал ей обещать. Он был уверен, что мощного штурма при умелом командовании было бы достаточно, чтобы прорвать оборону Севастополя.

Как и Луи Филипп десять лет назад, он был удостоен ордена Подвязки. Когда он вошел в тронный зал между Альбертом и герцогом Кембриджским, то смотрелся не слишком авантажно в своих панталонах и шелковых чулках. Принц обвязал голубой лентой ляжку императора, который поставил ногу на специальную подушечку, чтобы королева смогла затянуть на ленте узел. «Как обычно, она сделала это несколько неловко, дабы показать, как мало знакома с этим мужским украшением», — язвительно заметил лорд Кларендон. Счастливый Наполеон III прошептал Виктории: «Это еще одна ниточка, связавшая нас. Я дал клятву верности Вашему Величеству и буду свято исполнять ее». Таков был реванш, взятый бывшим узником форта Ам, который бежал оттуда и во время своего последнего пребывания в Лондоне хотя и был обласкан высшим обществом и пользовался благосклонным отношением к себе правительства, но ни разу не был допущен ко двору. «Наконец-то я стал джентльменом!» — воскликнул он, выходя из дверей тронного зала.

Следующую ночь они провели в Букингемском дворце. После роскошного обеда, устроенного лордом-мэром Лондона, вечера в Опере, где давали «Фиделио»[62] и в последний раз исполнили «Отправляясь в Сирию», наступило время прощаться. «Отъезд сопровождался долгими объятиями и потоками слез. Когда дверца кареты наконец захлопнулась, и, казалось, что все закончилось, император вдруг сам распахнул вновь дверцу, соскочил на землю, прижал Викторию к своей груди и расцеловал ее в обе щеки, едва сдерживая слезы», — писал Дизраэли. Праздник закончился. Двор опять погрузился в привычную атмосферу гнетущей тоски. В Виндзорском дворце больше не слышали смеха придворных дам, которые переодевались, не закрывая дверей своих комнат и перекликаясь друг с другом. Принц был вынужден признать, что двор Наполеона, состоящий из всех этих Неев, Мюратов и других генералов и «нуворишей» Первой империи, был «в полном порядке», правда, он не преминул заметить, что «все эти джентльмены не отличались благородством ни происхождения, ни манер, ни воспитания».

Виктория нашла этот визит похожим на сон — «блестящий, замечательный, приятный сон». Все прошло без единой фальшивой ноты. «Он вполне может быть сыном настоящего короля»[63], — заключила королева, окончательно околдованная Наполеоном III. Накануне своего отъезда император представил ей барона Османна, и префект департамента Сены поинтересовался у королевы, может ли он надеяться на ее ответный визит в Париж. Перед самым отправлением императрица, вся в слезах, воскликнула, садясь в карету: «Обещайте, что вы приедете к нам, это хоть как-то скрасит наше расставание!» Виктория уже давно мечтала об этом. В свете все только и говорили, что о прелестях парижской жизни. И вот у нее появился прекрасный повод отправиться туда: «Пока Наполеон остается ее другом, Франция будет другом Англии».

Война еще не закончилась. А между тем их злейший враг Николай I неожиданно умер от воспаления легких. В Лондоне, перед тем как поднять занавес, директора театров зачитывали публике депешу с сообщением о смерти «врага рода человеческого». Зрители аплодировали, требовали «Боже, храни королеву» и пели вместе с актерами. Сын русского царя милейший Александр II, лихо отплясывавший когда-то с королевой мазурку, не был расположен к дальнейшему ведению военных действий. Но на смертном одре его отец яростно вскричал: «Тебе все продолжать!» — и надежды на переговоры развеялись, чему способствовала и непреклонность Вены.

А благородные лорды устраивали бесконечные инспекционные поездки в район военных действий, исправно докладывали о плачевных результатах, но не могли переломить ход событий. Все больше и больше англичан выражало недовольство ведением военных операций и беспорядком в британской армии. Альберт писал меморандум за меморандумом.

Принц не смог настоять на создании иностранного батальона, но у него появилась идея учредить новую награду — «Victoria Cross»[64]. В сиреневом платье, зеленой шали и белой головной накидке Виктория впервые раздавала ее солдатам, вереницей двигавшимся перед ней на костылях и в инвалидных колясках: «Многие солдаты улыбались, но кое-кто едва осмеливался поднять на меня глаза… Все они жали мне руку. Это было впервые в истории, когда простые солдаты пожимали руку своему монарху… Я горжусь, горжусь этим рукопожатием, связавшим простого солдата, прославившегося своей отвагой, с его королевой». Некоторые из награжденных отказывались отдавать свою медаль, чтобы на ней выгравировали их имя и дату ее вручения. Они предпочитали сохранить ее в таком вот виде, со следами прикосновения королевы. Война сделала Викторию как никогда популярной: «Кажется, что все поверили в меня. Кроме меня самой».

В июне королевская чета открыла для себя композитора, чья музыка была словно навеяна грохотом орудий. Изгнанный из Баварии из-за ссоры с королем и освистанный затем в Париже Вагнер, как многие другие революционеры, нашел приют в Лондоне. Королева с принцем побывали на одном из его концертов и первыми зааплодировали сразу после увертюры «Тангейзера», подав пример всем остальным. В антракте композитор зашел в их ложу, чтобы выразить им свое почтение. Несмотря на опубликованный им недавно антисемитский памфлет, направленный против их с Альбертом любимых композиторов Мендельсона и Мейербаха, королева предложила ему переработать некоторые из его произведений, в частности оперу «Лоэнгрин», для постановки их в театре «Ковент-Гарден», где до сих пор традиционно ставились лишь итальянские оперы. Делалось это для того, чтобы артисты этого королевского театра, по большей части немцы по национальности, могли петь на его сцене на своем родном языке. После этой встречи Вагнер признался своей первой жене Минне, что королевская чета была с ним «любезной и приветливой», но что Виктория оказалась «очень маленького роста и далеко не красавицей со своим безобразно красным носом».

Наполеон с присущей ему галантностью прислал ей приглашение на Всемирную выставку в Париже. Альберт и Виктория решили взять с собой лишь двоих старших детей, Вики и Берти. «Стайка „bambinos“[65] смотрелась бы смешно и дала бы повод для шуток в адрес английского королевского семейства», — объяснял в своей записке шеф британской дипломатии лорд Кларендон, которому была прекрасно известна галльская бесцеремонность.

16 августа французские войска обратили в бегство шестьдесят тысяч русских солдат, прибывших на помощь защитникам Севастополя[66]. Спустя два дня Наполеон III, не менее гордый, чем его дядя после Аустерлица, встречал в Булони яхту «Виктория и Альберт». Погода стояла по-летнему теплая, и такой же теплой была их встреча после разлуки: император и королева расцеловали друг друга в обе щеки. Все это происходило в День святой Елены, но никто не усмотрел в этом никакого лукавства. Виктория привезла императору подборку сделанных в Крыму фотографий, это были первые в истории военные снимки. Их автор, Роджер Фэнтон, стал создателем Лондонского фотографического общества, получив на то благословение королевы и принца.

Уже в сумерках королевский поезд прибыл на Восточный вокзал, ярко освещенный и украшенный, словно театр, гигантскими портьерами красного бархата с золотой бахромой. Желая поразить своих гостей, Наполеон устроил настоящий спектакль прямо на улицах перекопанной столицы, которую перестраивали по проекту барона Османна. На новых бульварах, увешанных знаменами, флагами и бумажными флажками, были установлены статуи, олицетворявшие Цивилизацию, Индустрию, Согласие и Справедливость, позолоченные орлы чередовались там с помпезными арками из искусственного мрамора, увитыми гирляндами.

Ярко-зеленая лакированная коляска с красным верхом пересекла площадь Согласия, поднялась по Елисейским Полям, проехала под Триумфальной аркой и направилась к Булонскому лесу. Факелы, приветственные крики толпы, шестьдесят тысяч солдат республиканской гвардии, расставленных на всем пути следования королевы, потрясли ее. «Восторгов было столько, что даже Наполеону I вряд ли оказывали такой прием, когда он возвращался из своих походов», — писала она дяде Леопольду.

В таком же экстазе бегала она по своим апартаментам в Сен-Клу, которые когда-то занимала Мария Антуанетта. Стены там были перекрашены в белый и золотой тона, а спальня Виктории обставлена так же, как в Букингемском дворце. Декораторы недрогнувшей рукой отпилили ножки у письменного столика, предназначенного для королевы, чтобы он был ей по росту. Евгения, приехавшая посмотреть, как идет подготовка к приему гостей, разрыдалась при виде такого ущерба. Но зато Виктория чувствовала себя так, словно была у себя дома. Ей не хватало лишь ее комнатной собачки. Но спустя три дня, вернувшись в свои покои, она услышала ее тявканье. Император, настоящий волшебник, отправил за ней в Англию своего человека.

Под руку с Наполеоном III Виктория осматривала экспонаты Всемирной выставки, обедала в большом Трианоне и инкогнито совершала прогулки в коляске, спрятав лицо под новой парижской шляпкой. Евгения, которая наконец забеременела, старалась не переутомляться и почти никуда не выходила. Желудок Альберта плохо переносил изысканную французскую кухню, но королева, несмотря на сильную жару, не знавшая усталости, не хотела ничего упустить из этого спектакля. «Я никогда не видел, чтобы у королевской особы было столько энергии», — вздыхал в Лувре лорд Кларендон, потный и уставший бегать за ней из зала в зал. Вечером она посетила Комическую оперу, где давали «приличную комедию без всяких двусмысленностей, на которую можно было повести детей», как она и просила лорда Кларендона. Они попали на спектакль «Гайде, или Секрет», совместное творение двух приятелей, Обера и Скриба, постоянных авторов театра Комической оперы. Кровь на сцене лилась рекой, а декорации второго акта, в виде парусника, бороздящего воды Венеции, вот уже семь лет привлекали толпы зрителей.

В Опере королева аплодировала божественной Розати, танцевавшей в балете, поставленном знаменитым Мариусом Петипа, который в тридцать семь лет и сам был занят в своем спектакле[67]. Ненасытная Виктория хотела также посмотреть какую-нибудь легкомысленную пьеску из тех, что ставили театры на парижских бульварах. В Сен-Клу пригласили труппу «Гимназии» показать гостям гвоздь сезона под названием «Юноша из хорошей семьи». В дворцовом парке стояли в карауле гвардейцы Второй империи. В свободное от визитов и аплодисментов время королева рисовала в своем дневнике их униформу, любовь к которой Берти унаследовал именно от нее.

На балу в городской ратуше дамы в кринолинах и кавалеры во фраках поднимались и спускались по величественной мраморной лестнице, которую барон Османн заказал Балтару в честь ее визита. А во время бала в Тюильри дворец освещался таким количеством факелов и свечей, что Виктории показалось, что он вот-вот вспыхнет. Она забыла о своих мигренях, которые постоянно мучили ее в Лондоне летом. 23-го числа она писала дядюшке Леопольду: «Я счастлива, восхищена и очарована, и мне кажется, что я никогда не видела ничего прекраснее и веселее Парижа».

На следующий день она вместе с Альбертом должна была присутствовать на смотре курсантов Военной школы в Сен-Сире, и Наполеон приготовил ей новый сюрприз. Королева увидела, что французские кивера украшены красно-белыми султанами, такими же, какие носили офицеры ее королевской гвардии. Курсанты Сен-Сира уже окрестили свой новый головной убор «казуаром» по аналогии с той удивительной птицей, которую недавно завезли в Ботанический сад. Растроганная подобной «галантностью», Виктория выразила желание поклониться могиле великого Наполеона.

В декабре 1840 года Луи Филипп приказал перевезти останки императора в Париж. Поскольку строительство усыпальницы в Доме Инвалидов еще не было завершено, гроб с его прахом, накрытый бархатным покрывалом фиолетового цвета, расшитым золотыми пчелками, был выставлен в боковом приделе церкви вместе со шляпой Наполеона, в которой он был при Эйлау, его шпагой, которая была с ним под Аустерлицем, и орденом Почетного легиона. «Я стояла там, перед гробом нашего злейшего врага, опираясь на руку его племянника Наполеона III, я, внучка короля, который так ненавидел его. И этот племянник стал самым верным моим союзником». Королевская семья застыла в молчании под увлажнившимися взглядами наполеоновских солдат Первой империи, державших в руках факелы. Виктория опустила руку на плечо Берти: «Преклони колено перед останками великого Наполеона».

И тут разразилась гроза. Вспышки молний пробегали по поднятым с факелами рукам и усам старых солдат, а раскаты грома, устрашающе отзывавшиеся под сводами церкви, сливались со звуками органа, исполнявшего «Боже, храни королеву». Берти весь дрожал. «Можно было подумать, что эта дань уважения нашему великому противнику уничтожила былое соперничество и что небо скрепило новую дружбу, связавшую отныне две великие нации! Да благословит ее Господь на долгие годы!» — записала Виктория тем же вечером.

С той поры Франция навек вошла в ее сердце. А вскоре настанет очередь Берти проникнуться безумной страстью к Парижу. В один из дней Наполеон «похитил» его, чтобы прокатить в своей коляске по улице Риволи. Они вместе прохаживались по террасам Тюильрийского дворца. Опьяненный этой свободой и этим весельем, которые были недоступны ему в Лондоне, юный принц пожирал глазами императора, попыхивавшего сигарой, тот был этаким «бонвиваном», совершенно не похожим на его отца: «У вас очень красивая страна. Жаль, что я не ваш сын». А Вики не сводила глаз с императрицы, которую находила очаровательнейшей из женщин. В последний день она, вторя Берти, воскликнула: «О, как бы мы хотели остаться здесь!» — «Это никак невозможно, — нежно увещевала их Евгения, — вашим родителям будет очень не хватать вас». — «Не хватать нас! Да у них есть еще шестеро детей».

Под палящими лучами почти тропического солнца они с большой помпой проехали через Париж до вокзала. В Булони сорок тысяч солдат маршировали вдоль берега моря. «Мы объехали их ряды. Целый лес штыков на фоне спокойного синего моря в алых лучах заходящего солнца производил грандиозное впечатление. Они умеют ходить строем, эти французские солдаты, они идут не такими тесными рядами, как наши, но прекрасно держат ногу». Последний ужин в гостинице «Императорский павильон» на набережной Булони был грустным. «Ах, как бы мне хотелось стоять в самой гуще толпы и кричать: „Да здравствует император!“» — вздохнула Вики. Королевская лодка доставила английскую государыню на ее яхту как раз в тот момент, когда в небе погас последний фейерверк. Оставшийся на берегу Наполеон прокричал ей:

«До свидания, сударыня, до скорой встречи!»

«Я очень надеюсь на это!» — по-французски прокричала в ответ королева, старательно выговаривая слова.

«Устроенный для нас великолепный праздник в Версале я просто не в состоянии описать! Это было что-то невообразимое!» — записала она в свой дневник, едва успели поднять якорь. Во время этого последнего бала дворец Людовика XIV словно вновь перенесся в эпоху «короля-солнца»: сотни фонариков освещали Зеркальную галерею, каскады и рощицы — творение Ле Нотра[68]. В десять часов вечера небо над Швейцарским бассейном озарилось огнями салюта. Последний залп выбросил сноп ослепительных искр, которые выстроились в виде башни Виндзорского дворца. Пока Альберт в черном мундире королевских стрелков танцевал с воздушной Евгенией, Виктория в белом платье, расшитом серебром, с лентой ордена Подвязки через плечо и «Кохинором» в волосах беседовала с прусским послом, красавцем-мужчиной, которому, впрочем, никогда не удастся соблазнить ее — Бисмарком.

«В императора я по-настоящему влюбилась. Он непостижимым образом умеет покорять всех, кто к нему приближается», — написала она Штокмару. Что вызвало раздражение не только у немецкого барона, но и у Альберта. На протяжении всей поездки принц скептически слушал разговоры о великих замыслах Наполеона III и с опаской взирал на назойливую демонстрацию могущества Французской империи. Штокмар и Альберт мечтали не о «сердечном согласии» с Францией, а о союзе с Пруссией. С сильной и либеральной Пруссией, которая сумела бы объединить под своим крылом реакционные немецкие княжества, явила бы им пример демократии, построив образцовое государство с конституционной формой правления в противовес деспотизму и милитаризму Наполеона III.

В одном из своих писем к Виктории принцесса Августа Прусская с беспокойством поинтересовалась: «Правда ли, что английским офицерам было приказано стереть название „Ватерлоо“ с их наград?» Королева немедленно отписала ответ: «Конечно, нет. Это название на месте. И останется там. Но мы очень надеемся, что вскоре сможем добавить к нему название „Севастополь“».

Глава 12

Все время визита королевской семьи во Францию в Крыму не прекращались бомбардировки, и в начале сентября оборона Севастополя была наконец сломлена. Королева узнала эту новость через два дня после приезда в Бальморал. Зуавы Мак-Магона отличились при взятии Малахова кургана, по сигналу горна они начали приступ и ловко вскарабкались по насыпи до башни, которую с ходу захватили, тогда как англичанам оказались не по зубам укрепления Большого редана, и их войска вынуждены были отступить. «Каковы ваши дальнейшие действия?» — с этим вопросом генерал Симпсон отправил гонца к Мак-Магону. «Я здесь, и здесь остаюсь», — ответил тот. «Таймс» в который уже раз писала о беспомощности английского командования. «Все это ужасно неприятно», — переживала Виктория. Тем более что английские потери были весьма ощутимыми.

В Париже праздновали победу с большим размахом, Наполеон III прекрасно умел это делать. В Англии этот день объявили нерабочим. Десять тысяч залпов салюта взорвали лондонское небо и пролились на землю золотым дождем под аплодисменты толпы. В Бальморале на вершине горы Крэг Гоуан Альберт лично разжег огромный костер, дрова для которого были заготовлены еще год назад и наконец дождались своего часа. Принц приказал разбудить детей и пригласил все окрестное население потанцевать, попеть и выпить виски. Он был чуть ли не единственным человеком в Англии, выступавшим за подписание мирного договора. Его позиция была столь же крепка, сколь крепка была оборона Севастополя. За время Крымской войны он написал целых пятьдесят томов по восточному вопросу.

Виктория же предпочла бы продолжить войну, дабы Англия смогла бы преподать хороший урок России. «Нельзя не признать, что новая военная кампания могла бы послужить реабилитации оружия Вашего Величества и позволила бы Англии навязать России свои условия мира», — писал лорд Кларендон. Пальмерстон всецело разделял его точку зрения и скрепя сердце согласился на мирные переговоры. Наполеон III заявил, что, несмотря на стремление французов к миру, готов продолжить войну, но при одном-единственном условии: это будет революционная война против Австрии и России, имеющая целью освобождение Польши. Английское правительство такой вариант не устраивал. И 30 марта 1856 года в Париже пером орла из Ботанического сада был подписан мирный договор. Эта первая победа загладила позор 1815 года и пробудила у императора аппетит к ратной славе.

С достоинством перенесшая свое поражение Виктория поздравила его, но в письмах главным образом интересовалась состоянием здоровья новорожденного наследника императора и родами бедняжки Евгении, «по слухам, прошедшими очень тяжело». К тому же в этот момент собственные семейные дела отвлекли мысли королевы от войны.

Пока Париж ликовал, королевские дворы Лондона и Берлина размышляли над тем, когда будет уместнее официально объявить о помолвке Вики и наследника прусского престола. Это был первый из тех великих брачных союзов, что сделают Викторию бабушкой всей Европы. Идея этого брака исходила от Альберта, но подсказал ее принцу, естественно, Штокмар. Придет день, когда Фриц взойдет на прусский престол. Женившись на Вики, он ближе познакомится с достоинствами британской конституционной монархии. Принц с бароном Штокмаром уже видели Германию единым протестантским государством, сплотившимся вокруг Пруссии, либеральным и открытым для прогрессивных перемен. В союзе с Англией Германия вырвет Европу из лап русского варварства и французской фривольности.

Четырнадцать лет назад дальновидный принц пригласил прусского короля на крестины Берти и попросил его стать крестным отцом ребенка. По этому случаю обе королевские четы проехали в карете через Лондон на открытие парламентской сессии. С тех пор они поддерживали тесную связь и регулярно обменивались визитами. В 1851 году Вильгельм и Августа Прусские были почетными гостями Всемирной выставки в Лондоне, и их сын, юный Фриц, сопровождал Вики во время осмотра технических диковинок. Ей было тогда десять лет, а ему — двадцать.

Фриц приехал в Бальморал в сентябре 1855 года, спустя несколько дней после падения Севастополя. Он был милейшим молодым человеком с ласковым взглядом голубых глаз и пшеничными усами. В первый же день он подстрелил на охоте оленя. Но королева журила его за то, что он никак не мог разобраться в правилах самой простой карточной игры — в очко.

Сооружение нового замка в Бальморале продвигалось не без проблем, нарушая все планы принца. Башня была возведена лишь наполовину, а кухонные плиты все еще стояли в старом доме. Из-за активной эмиграции шотландцев на золотые прииски в Австралию с трудом удалось набрать на стройку две тысячи рабочих. Множество раз они объявляли забастовки, требуя повышения заработной платы, «что теперь чуть ли не в моду вошло по всей стране», — писал Альберт Штокмару. Деревянные бараки, в которых жили рабочие, сгорели, и Виктории пришлось строить их заново за свой счет. Принц пожелал лично сделать эскизы аллей и лужаек и выбрать сорта растений для сада и розария, чтобы они были в цвету и в сентябре, который королевская семья проводила в Бальморале. Он обожал заниматься садоводством, считая его одним из видов «творческой деятельности».

Возведенный из местного серого песчаника замок между тем не был похож на традиционные шотландские постройки. Его бальный зал был выдержан в готическом баварском стиле, и местные жители прозвали его «schloss[69] Альберта». Шторы и ковры в нем были из тартана зелено-желто-голубой расцветки, диваны обиты ситцем, спальня королевы оклеена голубыми обоями в лилиях, а в коридорах развешано множество оленьих голов. В нише вестибюля была установлена статуя самого Альберта в килте в натуральную величину. После своего первого посещения этого замка лорд Роузбери, который станет премьер-министром королевы в последние годы ее жизни, воскликнул: «Я считал, что в мире нет ничего уродливее Осборна, но только до того дня, пока не увидел Бальморал!» Виктория же полностью полагалась на вкус своего «горячо любимого ангела». Англия будет в буквальном смысле слова обезображена этой архитектурной мешаниной из готики и народных традиций, почерпнутых из немецкого фольклора и преданий о рыцарях Круглого стола.

Через шесть дней после своего приезда Фриц, заканчивая завтрак, решился заговорить с королевой и принцем о деле, которое привело его к ним. На несколько мгновений он словно потерял дар речи, ни один звук не мог сорваться с его губ, но затем он взял себя в руки и завел разговор о «бесконечно дорогом его сердцу предмете и своем желании стать с ними одной семьей». Королева так разволновалась, что вместо ответа смогла лишь пожать его руку. Но Вики было всего четырнадцать лет, и родители не собирались немедленно выдавать ее замуж. Было решено, что Фриц официально попросит ее руки на Пасху, после ее конфирмации.

Альберт поспешил отправить Штокмару победную реляцию: «Интересующее вас событие вступило в решающую фазу сразу после завтрака». Он поставил об этом в известность и министра иностранных дел лорда Кларендона: «Считаю необходимым сообщить вам по секрету, что принц Фридрих Вильгельм попросил у нас руки Ее Высочества и сделал это с согласия своих родителей и прусского короля. Мы, со своей стороны, ответили согласием на его просьбу, но выдвинули условие, что наша дочь ничего не должна знать об этом до своей конфирмации… Королева уполномочила меня сообщить вам, что вы можете передать эту новость лорду Пальмерстону, но, учитывая нынешние обстоятельства, просим вас сделать это в абсолютной тайне от остальных. Что касается неизбежных разговоров в свете, то от нас тут ничего не зависит». Этой ночью Виктория почти не сомкнула глаз, с беспокойством думая о чувствах своей дочери. Но уже на следующий день она писала дяде Леопольду: «Что нас радует, так это то, что он действительно без ума от Вики». Новость удалось удержать в секрете едва ли неделю. 25 сентября королева разрешила Фрицу подарить будущей невесте браслет: «Мы также сказали ему, что следует поговорить с Вики и что именно он должен это сделать».

Растроганная этой зарождающейся любовью королева дала молодым людям возможность поговорить с глазу на глаз. 29-го числа королевская семья отправилась на прогулку верхом на пони на гору Крэг-на-Бан. Фриц и Вики ехали в хвосте маленькой кавалькады. Молодой человек протянул Вики веточку белого вереска, традиционно считавшегося у шотландцев символом счастья. «Когда мы слезли с наших пони, — рассказывала потом королева, — принц подмигнул мне, дав понять, что поговорил с Вики».

По возвращении в замок родители пригласили дочь в свои покои: «Любит ли она Фрица так же, как он ее?»

«О, да!..»

Виктория успокоилась. Это будет не только политический союз, это будет еще и брак по любви. «Таймс», настроенная менее радужно, сообщила эту новость, назвав прусское семейство «захудалой немецкой династией», находящейся под «царской» пятой, имея в виду русского царя, и выразила опасение, что в один прекрасный день принцесса может оказаться «в ситуации, когда ее верность мужу вынудит ее предать свою родину».

Пруссаков тоже не слишком радовал этот союз с «жеребцами-производителями Европы», как пренебрежительно именовал Кобургов Бисмарк. А Наполеон III вообще почувствовал себя оскорбленным и преданным после таких сердечных и таких разорительных встреч в Виндзоре и Париже. В январе 1856 года королеву вдруг начали мучить угрызения совести: «Мне перестала нравиться идея отправить нашу девочку в Берлин, ведь он, как ни крути, остается логовом нашего врага».

Она пришла в негодование, узнав, что двор ее дочери будет состоять лишь из пруссаков. А требование короля, чтобы свадьба состоялась в Берлине?! Она просто дар речи потеряла от возмущения, узнав об этом. И тут же отправила гневное письмо своему послу в Берлине: «Неужто мы слишком далеко зашли, предложив кронпринцу Пруссии прибыть в Англию для вступления в брак с принцессой из королевского дома Великобритании? Да это просто абсурд, если не сказать больше… Каковы бы ни были привычки прусских принцев, они не каждый день женятся на старшей дочери английской королевы. Считаю этот инцидент исчерпанным».

Альберт всегда почитал своим священным долгом подготовить дочь к ее будущей роли. Но теперь он ежедневно уединялся с ней с пяти до шести часов вечера в своем кабинете. Он заставлял ее читать наводящие на нее ужас меморандумы Штокмара. Вики всегда была не по годам развитым и прилежным ребенком. Если Берти, Аффи и Луиза своим жизнелюбием пошли в мать, то эта любимая папина дочка унаследовала у него его серьезность. Вики увлекалась политикой, интересовалась искусством и наукой и с полной ответственностью готовила себя к исполнению тех обязанностей, которые ждали ее в Пруссии. Альберт провел ее инкогнито на заседание палаты обшин, где она с восторгом наблюдала за яростным словесным поединком Гладстона и Дизраэли, это был один из тех поединков, отчеты о которых ежедневно печатались в газетах и которыми зачитывалась вся Англия во главе с Викторией.

В марте 1856 года в присутствии королевского двора, министров и крестного Вики, короля Леопольда, состоялась ее конфирмация. Под белой вуалью и в платье из блестящего шелка она была похожа на маленькую невесту. В мае ее начали вывозить в свет. Один из балов в ее честь состоялся в новом зале Букингемского дворца, планы которого собственноручно чертил Альберт. Никогда еще лондонский сезон не был таким блистательным. Виктория танцевала на приеме в турецком посольстве. А в галерее Ватерлоо Виндзорского дворца она лихо отплясывала под аккомпанемент волынок шотландский «reel»[70].

За четыре месяца до этого она отметила шестнадцатую годовщину своей свадьбы. Она по-прежнему обожала балы и как в первый день любила своего мужа. Но с трудом мирилась с тем, что он столько времени уделяет Вики. Принц решил, что их старшая дочь должна как можно чаще проводить с ними конец дня: «Мы ужинали вместе с Вики. Обычно она уходит от нас в десять часов вечера. Так что мне теперь редко выпадает счастье побыть наедине с моим горячо любимым Альбертом». Всепоглощающая отцовская любовь, которую принц испытывал к своей старшей дочери, омрачала его отношения с женой.

В сентябре королева обнаружила, что опять беременна, и это послужило причиной ее новой депрессии. Она чувствовала себя униженной этой девятой по счету беременностью, обезобразившей ее фигуру. В ноябре умер ее сводный брат Чарльз Лейнинген, и его смерть погрузила всю семью в печаль, а Викторию ввергла в пучину отчаяния. У нее появилась навязчивая идея, что она не перенесет предстоящих родов. Любой пустяк раздражал ее: присутствие вечно поучающего всех Штокмара и даже этого несчастного Фрица, который настаивал на том, чтобы ему было позволено час в день проводить тет-а-тет с Вики. И Виктории приходилось сидеть этот час в смежной с ними комнате при открытой двери. «Какая трата времени!» — возмущалась она. Находясь на грани нервного срыва, она ополчилась на свое потомство. И писала матери Фрица: «Дети никак не могут заменить жене мужа».

Штокмар и доктор Кларк не уставали повторять, что больше опасаются «за психическое, чем за физическое здоровье Ее Величества». Принц советовал супруге меньше концентрироваться на своих болячках и больше внимания уделять детям, особенно Вики, «от которой ты с радостью готова избавиться». Он при детях делал ей замечания, а она упрекала его в том, что тем самым он подрывает ее родительский авторитет. Семейные сцены разыгрывались все чаще и становились все более бурными. Альберт по своей привычке составил меморандум, в котором в пронумерованных параграфах перечислил все последние сцены и, подвергнув их анализу, сделал заключение: «Мои любовь и сострадание к тебе безграничны и неизбывны».

14 апреля королева, чьи мучения облегчили с помощью хлороформа, произвела на свет принцессу Беатрису. Роды были тяжелыми и продолжались четырнадцать часов: «Я была сполна вознаграждена и забыла все, что мне пришлось вытерпеть, когда услышала, как мой дорогой Альберт говорит: „Какой красивый ребенок и к тому же девочка!“» При ее родах, кстати, присутствовал доктор Вегнер, врач, обслуживавший королевский двор Пруссии, его пациенткой вскоре должна была стать Вики, поэтому Виктория пригласила его в Англию, «чтобы он посмотрел, как подобные вещи происходят у них».

Фриц и Вики стали крестными новорожденной. Находившийся с визитом в Лондоне Максимилиан, брат австрийского императора, также был среди приглашенных на крестины. Он только что был помолвлен с Шарлоттой, дочерью дядюшки Леопольда. Альберту пришлись по душе добрый нрав эрцгерцога и его либеральные взгляды. За завтраком королева усадила Фрица и Максимилиана с двух сторон от себя: «Надеюсь, что это счастливое предзнаменование на будущее, коли по такому случаю Англия оказалась между Австрией и Пруссией».

Имея девятерых наследников, британская корона была как никогда сильной. В парламенте без особых проблем прошло голосование по вопросу о приданом Вики и цивильных листах других детей. Правда, выделенные им суммы были вполовину меньше, чем рассчитывала королева: «Это были сущие крохи по сравнению с тем, во что обходились нации дочери Георга III». Один из депутатов выступил против выплаты Вики ежегодного содержания, поскольку она уезжает из Англии. Но другой встал на защиту интересов королевы, которая понесла крупные расходы, в частности, в связи с визитом во Францию, «а эта поездка, — утверждал он, — была предпринята отнюдь не ради ее собственного удовольствия».

Помимо всего прочего Виктория потребовала у Пальмерстона, чтобы ее супругу присвоили наконец титул «принц-консорт», которого он ждал уже более семнадцати лет. Она пригрозила, что откажется открывать очередную парламентскую сессию, если ее требование не будет удовлетворено. Как писал Альберт своему брату, «в один прекрасный день недоброжелатели вполне могут поставить вопрос о праве Берти на более высокий статус, чем у его собственного отца». Но лорд-канцлер ответил королеве, что повестка дня палаты общин настолько перегружена, что было бы опасно наспех проводить голосование по такому спорному вопросу. 25 июня 1857 года возмущенная до глубины души Виктория решила самолично присвоить супругу приличествующий его положению титул, закрепив этот акт королевской грамотой. А столь перегруженный работой парламент, словно по иронии судьбы, вот уже несколько недель обсуждал закон о разводах. Отныне покинутая мужем женщина благородного происхождения могла через суд потребовать возвращения ей приданого, а женщина из рабочей среды — возвращения своего заработка, который она, будучи замужем, должна была целиком отдавать супругу. Закон предусматривал создание «трибунала по бракоразводным делам» для рассмотрения спорных вопросов. Альберт настоял на том, чтобы Виктория направила лорду-канцлеру возмущенное послание: «Почему не принято никаких мер, дабы прекратить огласку, которую получили процессы, проходящие в бракоразводном трибунале? Их становится все больше, отчеты о них занимают целые полосы газет, причем печатаются такие скабрезные подробности, которые совсем не следует знать молодым людям. Любой из этих ужасных французских романов, которые серьезные родители никогда не позволят читать своим детям, менее отвратителен, чем то, что наши газеты ежедневно поставляют нам к завтраку!»

В июле Альберт представлял Викторию на бракосочетании Шарлотты и Максимилиана в Брюсселе. Впервые он шествовал впереди австрийских эрцгерцогов и к своему глубокому удовлетворению обнаружил, что отведенное ему место было непосредственно за бельгийским королем. В Осборне королева угощала слуг вином, а моряков грогом, предлагая всем выпить за новобрачных. Она жаловалась дяде Леопольду на отсутствие своего ангела: «Дети ничто для меня, когда его нет рядом. Можно подумать, что с его отъездом жизнь ушла из нашего дома».

Старик Пэм недавно отметил юбилей своей парламентской деятельности. Вот уже пятьдесят лет, как он заседает в палате общин. Он был глух, наполовину слеп, его вставная челюсть клацала во рту, но по случаю юбилея он произнес одну из своих самых блестящих и длинных речей, за что удостоился похвалы Виктории. Она вручила ему орден Подвязки и пригласила к себе в Бальморал. Пэм отказался от приглашения, но сделал это так, что королеве даже не пришло в голову обидеться. Пребывая на пике своей популярности, этот престарелый денди по-прежнему обожал зеленые панталоны и ярко-синие сюртуки.

Развязавший первую опиумную войну и доведший ее до победы Пальмерстон умел лучше, чем кто бы то ни было, защищать флаг и честь британской нации. Поэтому, когда в сентябре 1856 года китайцы арестовали английское судно «Эрроу» и произвели его досмотр, премьер-министр чуть не задохнулся от возмущения: «Он говорит, что это очень серьезное дело, и хочет отправить туда пять тысяч человек». Придя в ужас от губительных последствий распространения наркотиков, некий комиссар Е объявил, что «иностранные дьяволы» должны покинуть Китай. Он назначил награду за поимку каждого «красноволосого», будь тот живым или мертвым. Посланный для акции возмездия английский экспедиционный корпус подверг обстрелу, а затем занял Кантон, разрушив все береговые укрепления. На этот раз Англия посадила в Пекине своего министра, а в других городах — своих консулов. К своему великому стыду Китай согласился на все условия «варваров». Опиум вновь рекой потек в подпольные курильни, трубки раскуривали прямо под носом у полиции, китайцы теряли здоровье, а в палате общин лишь один пацифист Кобден выражал свое возмущение по этому поводу. До этого он в течение семи лет безрезультатно призывал к всеобщему разоружению в Европе.

Но Англии было сейчас не до этого, ее внимание было приковано к колониям: к Австралии с ее золотыми приисками, а главное — к Индии. В это самое время бывший генерал-губернатор Канады лорд Элджин как раз находился на пути в Гонконг, куда недавно получил новое назначение. В Сингапуре он узнал, что в Бенгалии подняли мятеж индийские наемники-сипаи, и решил вместе со своими людьми направиться в Калькутту, где уже давно назревала смута.

Индийские войска все труднее и труднее сносили высокомерие старых военных чинов Ост-Индской компании, которые, осуществляя модернизацию этой азиатской страны, не считались с обычаями и религиозными верованиями местных жителей. Неудачи англичан в Крыму подорвали веру в их превосходство. Поползли слухи, будто астрологи предсказали, что в 1857 году наступит конец английскому владычеству в Индии. Кое-кто из лишившихся своих владений магарадж начал сознательно разжигать страсти. Остальное довершили русские шпионы[71].

В Индию прибыла новая партия ружей. Поводом для разжигания страстей стали покрытые животным жиром патроны, которые солдатам при стрельбе нужно было скусывать. Смутьяны уверяли индуистов, что патроны покрыты говяжьим жиром, а мусульман — что свиным. Восемьдесят пять бенгальских конников из касты браминов отказались притрагиваться к этим новым патронам, за что были отправлены в тюрьму. На следующий день мирутский гарнизон, самый крупный в Индии, поднял мятеж. Сорок тысяч сипаев заняли Дели и провозгласили императором престарелого потомка Великих Моголов. На всем северо-западе Индии толпы разъяренных крестьян осаждали владения англичан, убивали всех европейцев, попадавшихся им под руку, и захватывали оружейные склады.

В Лакнау англичан взяли в окружение и не выпускали из города. В Рахилкханде мусульмане призывали народ к священной войне. В Канпуре четыреста англичан, не вынеся лишений, сдались на милость победителей, заручившись обещанием, что им будет сохранена жизнь. Но обещание тут же было нарушено: весь гарнизон перебили, две сотни женщин и детей порубили саблями или зарезали ножами, после чего их тела сбросили в колодцы. «Трудно представить себе, чтобы подобные жестокости, которым подверглись эти несчастные женщины и дети, творились в наше время, заставляя стынуть в жилах кровь! Нет ни одной семьи, где бы не скорбели по этому поводу и не ужасались бы. Поскольку каждый англичанин всегда мечтал отправить своего сына в Индию!» — писала Виктория дядюшке Леопольду.

Повстанцы хозяйничали в Барейли, Джханси, Гвалиоре. В Бомбее они взяли в осаду «штаб-квартиру» колониальной администрации. В метрополии беспокойство усиливалось еще из-за того, что страшные новости из мятежной колонии приходили лишь с пароходом с двухнедельным опозданием. Дебаты в палате общин достигли небывалого накала. Дизраэли, лидер оппозиции тори, считал, что происходящее в Индии — это не просто мятеж, а «национальная революция». Он резко критиковал политику Ост-Индской компании, бичевал коррумпированных чиновников, не способных удерживать на должной высоте престиж английской армии и английского государства. Не ждет ли Англию, потерявшую шестьдесят лет назад Америку, скорое отделение от британской короны еще и Индии?

Сколько тревог и печалей свалилось на Викторию, и это в тот момент, когда Наполеон III начал сближение с русским царем![72] Пальмерстон посоветовал королеве пригласить французскую императорскую семью на несколько дней в свою резиденцию в Осборне, чтобы в семейной обстановке поговорить начистоту: «Принц сможет сказать многое из того, чего нам говорить не пристало». Королева не возражала: «Императора с императрицей принимать было гораздо проще, чем кого бы то ни было».

Французские полицейские в рубашках и белых галстуках обеспечивали безопасность императорской семьи, патрулируя изрезанный холмами парк на острове Уайт. «Могли бы, по крайней мере, надеть сюртуки», — ворчал старик Пэм. Поскольку министры тоже были там, между прогулками с детьми в коляске, запряженной лошадьми, и посещением швейцарского шале, хозяева обсуждали с гостями итоги Крымской войны. По Парижскому договору Молдавия и Валахия вошли в состав Османской империи в качестве независимых княжеств. Наполеон III предлагал объединить их в единое государство — будущую Румынию, чего желали сами эти княжества. Результаты проведенных там выборов были подтасованы турками, не желавшими терять власть над этими территориями. Альберт упрекнул императора в том, что тот играет на руку русскому царю: «Русские хотят лишь одного — превратить Оттоманскую империю в государство, состоящее, подобно Германии, из множества раздробленных княжеств, которые им легко будет контролировать». Император, мечтавший об объединении Италии, желал пересмотра соглашений, подписанных в 1815 году, и созыва нового Венского конгресса для передела границ в Европе: Альберт на это ответил, что каждый захочет урвать себе кусок, а посему удовлетворить всех будет очень сложно…

В конце концов они договорились, что Англия поддержит Францию в организации новых выборов в придунайских княжествах, но император должен будет отказаться от идеи назначить туда одного общего государя. «Каждому из нас пришлось проглотить свою горькую пилюлю, и поделом», — с улыбкой сказал Наполеон королеве, поглаживая свои усы. Но Викторию уже нельзя было так легко обольстить. После ее чудесной поездки в Париж утекло много воды, и император успел за это время угодить в сети, расставленные графиней Кастильони: это прелестное создание было специально подослано к Наполеону Кавуром[73], чтобы обратить его в свою веру. Альберт не переставал твердить, что они ни в коем случае не могут довериться очередному Бонапарту!

Новости из Азии по-прежнему были малоутешительными. 22 августа королева и принц узнали, что Генри Лоуренс, один из комиссаров Ост-Индской компании, погиб под обстрелом в своей осажденной повстанцами резиденции в Лакнау. Альберт утверждал, что войска компании рассеяны и не способны защитить власть английской короны в Индии. Под его диктовку Виктория написала: «Сейчас не время экономить на военном бюджете». Тремя днями позднее она предостерегала Пальмерстона: «Вопиющее бездействие правительства может обернуться для него чудовищной виной перед страной». В Индию были срочно направлены войска. Чтобы выиграть время, премьер-министр добился от Франции согласия пропустить британских солдат через ее территорию до Марселя, где они погрузились на корабли.

Индийские князьки упустили прекрасный шанс для объединения своих сил. Помимо всего прочего повстанцам не хватало опытных командиров. 14 сентября 1858 года англичане отбили Дели, а императора-могола выслали в Бирму.

Англичане сполна отомстили за тот ужас, что им пришлось пережить в эти последние недели. Они расстреляли или разорвали на части, привязав к жерлам пушек, две тысячи человек, а около четырехсот повесили; подобное «усмирение» мятежников растянется на полтора года. Карл Маркс в качестве лондонского корреспондента «Нью-Йорк дейли трибьюн» возмущенно писал по этому поводу: «Войска европейцев стали злыми гениями» того, что он назвал «первой аграрной революцией в истории человечества».

Ост-Индская компания отжила свое. Все ее права и полномочия были переданы государственным органам власти Великобритании. Число подданных ее величества в один миг увеличилось на сто миллионов человек. Отныне от имени английской королевы в Индии правил вице-король. Как всегда, под руководством Альберта Виктория следила за подготовкой текста своего обращения к новым подданным, она забраковала первый его вариант, предложенный лордом Стэнли, и попросила лорда Дерби, «чтобы он сам написал его своим превосходным стилем, памятуя о том, что обращаться к более чем стомиллионному народу Востока будет не государь, а государыня».

Окончательный текст оказался почти революционным: «Согласно королевской воле и королевскому желанию, никто не будет страдать за свои убеждения, каковы бы они ни были, и не будет преследоваться за свою веру или отправление религиозных обрядов… В равной степени мы изъявляем свою волю, чтобы, насколько это возможно, наши подданные, к какому бы классу они ни принадлежали и каких бы убеждений ни придерживались, имели полный и свободный доступ к любым должностям, которые им позволяет занимать их компетентность и квалификация».

Вице-королем Индии не без участия королевской четы был назначен лорд Каннинг, известный своим лояльным отношением к туземцам. Получивший в Лондоне прозвище «милосердный Каннинг», он писал в своем пространном письме королеве: «Одной из огромных трудностей, что нам нужно преодолеть, — лорд Каннинг сожалеет, что ему приходится говорить об этом Вашему Величеству, — является жгучая ненависть, которой большинство англичан воспылали к индусам… Многие здесь, и среди них те, кто по долгу службы должны бы подавать остальным пример достойного поведения, одержимы слепой и жестокой жаждой мести». В ответ Виктория делилась с ним своим «огромным удовлетворением и гордостью, которые она испытывает при мысли о том, что ей принадлежит эта обширная империя, ставшая самой крупной жемчужиной в ее короне, которую она желает видеть счастливой и мирной».

Королева с принцем радели не только о благе своих подданных, но и о счастье своей старшей дочери. 21 ноября 1857 года Виктория пустила слезу: «В последний раз мы отмечаем день рождения нашей бедной девочки, нашей дорогой Вики в счастливом семейном кругу. Это так грустно». Альберт тревожился едва ли не больше ее: «Уходящий год был таким тревожным, и мы рады, что он наконец заканчивается. А новый начинается разлукой с любимой дочерью, чей отъезд мне будет чрезвычайно трудно пережить. Но мне не следует этого показывать, я должен радоваться вместе с ней ее счастью».

Приданое было достойным принцессы королевских кровей, уезжавшей в чужую заснеженную страну: «Несметное количество пар зимней обуви и два сундука теплых вещей». Привезенная Евгенией мода на кринолины завоевала Лондон. Виктория с дочерью подчинились ей, хотя королева и находила ее «недостаточно элегантной, дорогостоящей, неудобной и, помимо всего прочего, опасной». На Вики чуть было не вспыхнуло платье, когда она подошла слишком близко к камину. Пасторы с амвона ополчились на неприлично тесные корсеты. А также на облегающие «pantaloons»[74], введенные в моду Бруммелем, которые излишне подчеркивали мужские достоинства их обладателей, кроме того, церковь не одобряла пристрастия мужчин к румянам и пудре.

Свадьбу Вики назначили на 25 января 1858 года. Виктория лично составила список гостей. На празднества были приглашены представители семнадцати царствующих немецких фамилий. «Найти для всех комнаты — настоящий подвиг. Если мне удастся это сделать, я смогу претендовать на звание профессионального фокусника», — приговаривал Альберт, бегая туда-сюда по дворцовым коридорам. На несколько недель Букингемский дворец превратился в огромную гостиницу, перед входом которой то и дело останавливались украшенные гербами кареты, а по лестницам поднимались самые титулованные особы Европы, чьи имена значились в Готском альманахе, за ними следовали их слуги, согнувшиеся под тяжестью чемоданов и шкатулок с драгоценностями. Мужчин принц водил на охоту. Для дам организовали экскурсии по Лондону. Вечером во всех гостиных играли оркестры, там танцевала молодежь, а желающие составить партию в вист собирались вокруг ломберного столика, за которым главенствовала герцогиня Кентская. За обеденный стол каждый раз садилось не менее восьмидесяти человек. Гогенцоллернов легко можно было узнать по их необъятным животам, красным физиономиям и закрученным кверху усам. Их грубоватые шутки по поводу волынщиков, одетых в традиционные килты, английских пудингов и английской щепетильности в вопросах этикета сильно раздражали Викторию, но тем не менее ей весьма льстила роль хозяйки, принимающей столь блестящее общество. А бедняга Альберт был «на последнем издыхании».

Тысяча человек набилась в зал во время большого бала, которым завершалась неделя предсвадебных торжеств. В тот вечер блеск диадем, бриллиантовых эгреток, рубиновых гарнитуров, шитых золотом или затканных серебром платьев — блеск, отраженный множеством зеркал и усиленный множеством канделябров, был столь ярок, что кое-кто даже жаловался на резь в глазах. Роскошные подарки были сложены на многочисленных столах. Виктория одарила дочь бриллиантами, опалами и изумрудами. Фриц преподнес невесте великолепное колье из жемчужин, каждая из которых была размером с лесной орех. «Я никогда не видела такого крупного жемчуга!» — воскликнула королева. Вики ног под собой не чуяла от радости. Она подарила матери брошь с прядью своих волос и прошептала: «Я надеюсь, что не посрамлю чести быть вашей дочерью».

В последний раз Вики делила спальню со своей сестрой Алисой. Вечером родители проводили ее туда, и принц дал ей свое отцовское благословение: «Она была сильно взволнована. Я крепко обняла ее, после чего в порыве неописуемой нежности она приникла к отцу».

Вернувшись в свои покои, королева разрыдалась: «Как же все это похоже на заклание несчастного агнца». На следующий день она словно во второй раз пережила свою собственную свадьбу, но при этом «нервничала гораздо сильнее». На ней было бледно-розовое платье, расшитое серебром, а на герцогине Кентской — платье из фиолетового бархата, отороченное горностаем.

Недавно изобрели дагеротип, и Вики в белом муаровом платье, отделанном кружевом, сфотографировалась, стоя между родителями. Правда, Виктория так волновалась, что не могла не шевелиться, и фотография получилась слегка смазанной.

В свадебном кортеже оказалось около тридцати карет. В первую сели дядя Леопольд и Альберт с двумя старшими сыновьями, к изумлению прусских князьков, одетыми в килты. На принцессах были розовые платья и венки из полевых цветов. Новобрачная сидела напротив матери. Подружки невесты держали в руках букеты из роз и белого вереска, приносящего счастье. Каждой из них Фриц подарил по золотому браслету.

Бледный и взволнованный, он уже ждал их перед алтарем Сент-Джеймсской церкви. Вики опустилась на колени рядом со своим женихом и взяла его за руку на том самом месте, где восемнадцать лет назад точно так же стояла рядом с Альбертом сама Виктория, «преисполненная гордости, нежности и огромной любви».

Молодожены вышли из королевской церкви под звуки «Свадебного марша» Мендельсона, впервые исполненного по этому случаю. Их появление было встречено артиллерийским салютом, звуками фанфар и восторженными криками. «Я была так растрогана, испытывала такую радость и такое облегчение, что готова была расцеловать весь свет!» — воскликнула королева. В карете, когда они возвращались во дворец, она попросила свою подругу Августу, мать новобрачного, обращаться к ней на «ты».

После свадебного обеда Фриц и Вики, провожаемые ликующей толпой, отправились на поезде в Виндзор. Там на вокзале молодоженов тоже встречала восторженная толпа, а учащиеся Итона впряглись в их карету вместо лошадей и сами потащили ее.

Уединение их было очень коротким. Спустя всего два дня к ним присоединился весь двор. Королева вручила Фрицу орден Подвязки, а принц — меморандум о преимуществах либерализма. Вечером накануне отъезда дочери Альберт в последний раз уединился с ней в своем кабинете: «Вот и пришел конец празднествам, но это не значит, что твоему медовому месяцу тоже пришел конец. Я желаю тебе навсегда сохранить в своем сердце все те новые чувства, что ты только что познала».

На следующий день в Букингемском дворце состоялось прощание. Королева, вся в слезах, в последний раз поцеловала Вики перед тем, как ее маленькая фигурка, затянутая в белый бархат, скрылась в полумраке огромной дорожной кареты. Несколько снежинок село на дворцовую решетку: «Ужасный день. Я чувствовала себя совершенно больной, мое сердце сжималось при мысли, что наша дор