КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Охотники на фазанов (fb2)


Настройки текста:



Юсси Адлер-Ольсен Охотники на фазанов

Посвящается трем грациям и железным леди Анне, Лене и Шарлотте

Горячо благодарю Ханну Адлер-Ольсен за оказанную ею каждодневную поддержку и понимание. Благодарю также Элисабету Веренс, Фредди Мильтона, Эдди Кирана, Ханну Петерсен, Мишу Шмальстига и Хеннинга Куре за драгоценные и глубокие комментарии, а также Йенса Беринга за консультацию по логистике и Анну К. Андерсен за орлиное око и щупальца спрута. Благодарю также Гиту и Петера К. Раннес и Датский писательский и переводческий центр «Хальд» за оказанное гостеприимство в период, когда это было так необходимо, и Поуля Г. Экснера за обычную бескомпромиссность. Благодарю Карло Андерсена за разносторонние познания, в частности об охоте, и комиссара полиции Лейфа Кристенсена за то, что так щедро делился своим опытом и за внесенные им профессиональные уточнения.

Благодарю вас, моих замечательных читателей, заходивших на мой сайт www.jussiadlerolsen.com и пожелавших мне новых творческих начинаний.

Пролог

Над вершинами деревьев прогремел новый выстрел.

Крики загонщиков звучали все громче и ближе. Тяжелые удары пульса болезненно отдавались в барабанных перепонках, а сырой воздух разрывал легкие при каждом торопливом вдохе.

«Бежать, бежать, не падать! Если упаду, мне уже не встать. Черт! Черт! Ну что же это такое, никак не освободить руки! Ох! Бежать, бежать! Тсс! Только бы они меня не услышали! Неужто услыхали? Неужели моя жизнь на этом кончится?»

Ветки то и дело хлестали по лицу, оставляя кровоточащие царапины. Кровь смешивалась с потом.

Вот уже крики послышались со всех сторон. И только тут появился страх смерти.

Грохнуло еще несколько выстрелов. Рассекающие прохладный воздух пули просвистели так близко, что тело покрылось испариной и одежда мгновенно прилипла к нему.

Еще минута или две, и они будут здесь. Почему руки за спиной никак не слушаются? Неужели липкая лента может быть такой крепкой?

Хлопая крыльями, над деревьями взлетели вспугнутые птицы. За стеной елей отчетливей проступили движущиеся тени. Теперь до них оставалось каких-нибудь сто метров. Все стало отчетливей — голоса, кровожадный азарт охотников.

Как они это сделают? Один выстрел, одна стрела — и конец? Так просто?

Нет, нет! Этого им не хватит. Для таких негодяев это было бы слишком милосердно. У них наготове ружья и ножи. Они уже показали, как эффективно действуют их арбалеты!

«Где же мне спрятаться? Где найти местечко? Успею ли я вернуться назад? Или нет?»

Взгляд обшаривал почву, метался туда и сюда. Но лента, наклеенная на глаза, мешала толком что-то разглядеть, и ноги, спотыкаясь, снова пустились бегом.

«Теперь я на себе почувствую, каково это — оказаться в их власти. Для меня они не сделают исключения, ведь только так они получают свое. Все будет по полной программе».

И тут сердце заколотилось так сильно, что в груди стало больно.

1

Решившись выйти на Стрёгет,[1] она ступала, как по лезвию ножа. Наполовину закрыв лицо грязно-зеленым шарфом, она крадучись шла мимо витрин, внимательно оглядывая улицу. Задача заключалась в том, чтобы распознать кого нужно, оставаясь при этом неузнанной. Этого требовали ее демоны, и она вновь и вновь скользила по улицам, одинокая среди прохожих, с мертвыми глазами сновавших мимо нее туда и сюда.

Кимми подняла взгляд на фонари, холодным светом заливавшие Вестерброгаде. Принюхалась, раздувая ноздри. Скоро наступят морозные ночи. Пора привести в порядок зимнее убежище.

У пешеходного перехода к Центральному вокзалу столпилась кучка вышедших из Тиволи иззябших посетителей. Взгляд Кимми упал на женщину рядом, в твидовом пальто. Прищурившись, женщина оглядела ее, поморщилась и посторонилась, будто хотела отодвинуться подальше.

«Спокойно, Кимми!» — подсказывало подсознание, но на нее уже нахлынула нарастающая ярость.

Она окинула женщину взглядом сверху вниз, осмотрела матово блестящие колготки, потом туфли на высоких каблуках. И постаралась спрятать улыбку — эти каблучки не выдержат одного резкого пинка. Женщина грохнется и сама узнает, что от соприкосновения с мокрым тротуаром любой наряд приобретает весьма непрезентабельный вид. И больше не будет так морщиться!

Кимми подняла взгляд и посмотрела женщине прямо в глаза. Подведенные веки, напудренный носик, укладка волосок к волоску. Взгляд невидящий и неприступный. Да уж, таких дамочек из высших слоев, пустых внутри, как пузырь, Кимми насмотрелась в свое время достаточно. Сама она когда-то была одной из них, как и ее подруги, и мачеха.

Они были ей отвратительны.

«Ну, сделай что-нибудь! — нашептывали голоса у нее в голове. — Неужели ты это стерпишь? Покажи ей! Давай же, действуй!»

С другой стороны улицы на Кимми поглядывала кучка темнокожих подростков. Если бы не они, она толкнула бы эту женщину под сорок седьмой автобус, который как раз ехал мимо. Она отчетливо видела кровавое месиво под колесами, ощущала ужас толпы и собственное сладкое чувство справедливого возмездия.

Но Кимми удержалась: в толпе всегда найдутся внимательные глаза. А еще ей мешало что-то в душе — страшные отголоски далеких дней.

Подняв рукав к носу, она понюхала ткань. В чем-то эта фифа права: от рукава страшно воняло.

Как только зажегся зеленый свет, Кимми ступила на мостовую, волоча за собой чемодан; колесики перекосило, так что он переваливался на ходу. Больше она не будет с ним таскаться, эту рухлядь давно пора выкинуть и заменить на новый.


В здании вокзала, рядом с киоском, стоял газетный стенд — словно нарочно назло всем спешащим пассажирам и незрячим. По пути через город Кимми уже несколько раз попадались эти страницы, вывешенные на всеобщее обозрение; завлекательные заголовки вызывали у нее тошноту. Когда такие стенды попадались на пути, она отворачивалась и только бурчала себе под нос: «Скоты!» Но, невольно повернув голову, она мельком увидела первую страницу и содрогнулась от одного вида этого человека.

Под фотографией было написано: «Дитлев Прам скупает частные клиники в Польше; общая сумма сделки составляет двенадцать миллиардов». Кимми сплюнула на пол и немного постояла, стараясь успокоиться. Она ненавидит Дитлева Прама. И Дитлева, и Торстена, и Ульрика. Ничего! Однажды она им покажет! Когда-нибудь она их сделает! Обязательно.

Она усмехнулась, и встречный прохожий улыбнулся ей в ответ. Вот еще один дурачок, воображающий, будто ему известно, о чем думают другие!

И тут она вдруг остановилась.

В нескольких шагах впереди стояла на своем обычном месте Тина Крысятница: немного подавшись вперед и покачиваясь на нетвердых ногах, с грязными руками и набрякшими веками, вытянув перед собой раскрытую ладонь, в идиотской уверенности, что хоть кто-нибудь из толпы сунет ей десятку. Только наркоманы и способны стоять так часами. Придурки несчастные!

Кимми хотела прошмыгнуть у нее за спиной к выходу на Ревентловсгаде, но Тина заметила ее.

— Привет! Какого черта, Кимми! Привет! — прогнусавила она, на миг вынырнув из тумана, который окутывал ее сознание.

Но Кимми не ответила. Тина Крысятница соображала, только сидя на любимой скамейке с банкой пива в одной руке и сигаретой в другой, сейчас от нее все равно не будет толку.

А ведь она являлась единственным существом, с которым у Кимми сложились человеческие отношения.


На улицах гулял пронизывающий ветер, и народ спешил поскорее добраться до дома. Кимми выглянула наружу: на стоянке такси перед выходом на Истедгаде напротив вокзала выстроились пять «мерседесов» с включенными моторами. Значит, когда понадобится, хотя бы одна машина там будет.

Перейдя через дорогу, где в подвальчике располагалась тайская лавка, Кимми поставила чемодан возле окна. Она не раз оставляла здесь чемодан, и только однажды его стащили. Сегодня этого не случится: в такую погоду даже воры прячутся по домам. А впрочем, какая разница! В чемодане не было ничего, из-за чего стоило бы волноваться.

Она не провела на вокзальной площади и десяти минут, как добыча сама приплыла в руки. Из такси вышла стройная красотка в норковой шубке примерно сорок четвертого размера и с чемоданом на хороших резиновых колесиках. Несколько лет назад Кимми охотилась исключительно на женщин сорок шестого размера, но от жизни бездомной бродяжки особо не разжиреешь.

Женщина остановилась перед билетным автоматом в зале. Пока она разбиралась, что к чему, Кимми сперла чемодан и направилась к заднему выходу. Не успела хозяйка барахла и глазом моргнуть, как Кимми уже очутилась на Ревентловсгаде у стоянки такси.

Дело мастера боится!

На стоянке она уложила добычу в багажник ближайшего такси и велела шоферу покатать ее по улицам. Таксист взглянул на нее с подозрением и брезгливо сморщил нос, но Кимми вынула из кармана пальто толстую пачку стокроновых купюр.

— Делай как сказано, и получишь парочку сотен на чай.

Через час она вернется за старым чемоданом уже в новых шмотках и пахнущая духами незнакомой женщины.

Небось тогда таксисту уже незачем будет морщиться!

2

Дитлев Прам был красивым мужчиной и прекрасно об этом знал. В бизнес-классе самолета всегда находились женщины, которые, послушав, какой у него «ламборджини» и как быстро он домчит их до своей резиденции в Рунгстеде, не отказывались от такого предложения.

На этот раз он выбрал даму с пушистыми волосами и в очках в тяжелой черной оправе, которая придавала ей неприступный вид. Это его раззадорило, но завести с ней разговор не удалось. Он протянул ей журнал «Экономист» с фотографией атомной электростанции на обложке, но она отстранила подношение. Он заказал ей напиток, но она не стала пить. И когда самолет согласно расписанию приземлился в Каструпе, Дитлев понял, что напрасно потерял драгоценные девяносто минут полета.

Такие неудачи его бесили.

Он направился прямиком по застекленному переходу в Третий терминал и, приближаясь к эскалатору, увидел подходящую жертву: человека с неуверенной походкой, который двигался в том же направлении.

Дитлев прибавил ходу и подошел к эскалатору в тот самый миг, когда старик поставил на него ногу. Достаточно сделать подножку, и тощий урод со всего маху упадет и врежется мордой в плексигласовое окно. Дитлев ясно увидел эту картину; его так и подмывало воплотить ее в жизнь, такой уж он был человек. Он, можно сказать, вырос на этом, как остальные члены его группы. Для него в этом не было ничего противного или постыдного. Во всем виновата та баба из самолета: могла бы не строить недотрогу, и тогда через час они с ней уже лежали бы в спальне у него дома.


В зеркале заднего вида возник ресторан «Страндмёллекроен», перед глазами ослепительно засверкала знакомая морская гладь. Как раз в это время раздался сигнал мобильника. Дитлев посмотрел на дисплей: звонил Ульрик.

— Кое-кто видел ее несколько дней назад, — начал тот, когда Дитлев отозвался. — На переходе через Бернсторфсгаде перед Центральным вокзалом.

— Ясно. — Дитлев выключил проигрыватель. — Когда именно?

— В понедельник. Десятого сентября. Около девяти вечера.

— И что ты предпринял в связи с этим?

— Мы с Торстеном сходили туда, но ее не нашли.

— Торстен тоже там был?

— Был. Но ты же знаешь, от него никакого толку.

— Кому поручили это задание?

— Ольбеку.

— Хорошо. Как она выглядела?

— Одета вполне прилично, как мне сказали. Похудела. Но от нее воняло.

— Воняло, говоришь?

— Да. Потом и мочой.

Дитлев кивнул. Хуже всего в Кимми было даже не то, что она иногда вдруг исчезала на месяцы и даже годы. Главное, с ней вообще не угадаешь, чего ждать: то пропадает, то вдруг возникает, как привидение. Она представляла главную опасность в их жизни, единственную настоящую угрозу.

— На этот раз мы ее поймаем. Ульрик, ты с нами?

— А зачем еще, думаешь, я тебе позвонил?

3

Только войдя в неосвещенный подвал полицейского управления, где располагался отдел «Q», Карл Мёрк по-настоящему осознал, что лето прошло и отпуск закончился. Включив свет и кинув взгляд на свой письменный стол, загроможденный стопками папок с делами, он почувствовал острый приступ панического желания захлопнуть дверь и бежать отсюда куда глаза глядят. Не помог даже поставленный Ассадом посреди стола букет гладиолусов такого размера, что хватило бы перегородить какой-нибудь проспект не из самых широких.

— С возвращением на работу, босс! — послышалось за спиной.

Карл обернулся и встретился взглядом с искрящимися бодростью блестящими карими глазами помощника. Поредевшие темные волосы жизнерадостно топорщились во все стороны, облик выражал полнейшую, прости господи, готовность в очередной раз положить жизнь на алтарь полицейского управления!

— Карл, ну надо же! — произнес Ассад, встретив тусклый взгляд шефа. — Даже не верится, что ты только вышел из отпуска!

Карл покачал головой:

— А мне, думаешь, верится?


Наверху, на третьем этаже, только что опять все переменилось. Чертова реформа полиции! Пожалуй, скоро придется разыскивать кабинет начальника отдела убийств с GPS-навигатором. Карла не было каких-то три недели, и вот уже по крайней мере пять новых лиц уставились на него как на чудо морское! Сами-то они кто такие, черт возьми?

— Карл, для тебя есть хорошая новость, — заявил начальник отдела убийств, пока тот озирал светло-зеленые стены нового начальственного кабинета.

По общему впечатлению — нечто среднее между операционной и помещением для секретных совещаний антикризисной группы из триллера Лена Дейтона.[2] С фотографий на тебя смотрят погасшие глаза неопознанных трупов, рядом пестрая мешанина из карт, диаграмм, списков личного состава. Эффективность такая, что жить не хочется.

— Хорошая новость, говоришь? Это не обещает ничего хорошего, — отозвался Карл, тяжело опускаясь на стул напротив шефа.

— Скоро у тебя будут гости из Норвегии.

Карл бросил на Маркуса хмурый взгляд исподлобья.

— Мне сказали, что прибудет делегация из полицейского управления Осло в составе пяти человек, чтобы ознакомиться с отделом «Q». В следующую пятницу в десять. Помнишь? — Тут Маркус Якобсен с улыбкой подмигнул Карлу. — Между прочим, они с нетерпением ждут этой встречи.

Карл отнюдь не разделял этого чувства.

— В связи с этим я увеличил штат твоей группы на одну единицу. Ее зовут Роза.

Карл содрогнулся.


Выйдя от начальника отдела убийств, Карл постоял, пытаясь придать лицу нормальное выражение. Беда не приходит одна, как говорится. Всего пять минут, как пришел на работу, и нате вам: ты уже назначен в наставники к начинающей секретарше, а заодно и в гиды группе ротозеев из Осло. Эту радость ему уже давно обещали, но за время отпуска он об этом благополучно забыл.

— Где тут у вас новенькая, которую направляют ко мне? — спросил он, остановившись у барьера, за которым сидели секретарши.

Эта барыня фру Сёренсен даже не подняла головы от клавиатуры.

Он постучал по барьеру. Никакого эффекта.

Но тут кто-то тронул его за плечо.

— Роза, вот он, собственной персоной, — сказали за спиной. — Позволь представить — Карл Мёрк.

Обернувшись, он увидел перед собой два поразительно похожих лица и подумал, что изобретатель черной краски прожил жизнь не зря. Плоды его трудов были представлены здесь богато: черные как смоль волосы, очень короткие и всклокоченные, черные-пречерные глаза и одежда чернее ночи. Даже жутко смотреть.

— Лиза, да что это с тобой, черт возьми?

Самая симпатичная секретарша отдела убийств провела рукой по голове, еще недавно белокурой, и одарила его сияющей улыбкой:

— Правда же, классно выглядит?

Карл медленно кивнул и посмотрел на вторую девушку. Она стояла перед ним на высоченных каблуках и улыбалась такой улыбкой, которая способна любого сбить с ног. Затем вновь перевел взгляд на Лизу, которая была до ужаса похожа на новенькую. Поди узнай, кто тут с кого слизал новый имидж!

— Так вот, это Роза. Пару недель назад она украсила собой наш секретариат, и теперь я передаю ее под твое покровительство. Прошу любить и жаловать!


Карл ворвался в кабинет Маркуса, держа наготове все необходимые аргументы, но через двадцать минут ему стало ясно, что этот спор он заранее проиграл. У него есть неделя на подготовку к встрече делегации, а что касается девушки, то ее без всяких разговоров следует сейчас же препроводить к себе в отдел. Рядом с кабинетом Карла находилась кладовка, где хранились предупреждающие ленты и прочее оснащение для ограждения мест происшествия. Сейчас это помещение уже освободили и обставили соответствующим образом, сообщил Маркус Якобсен. Роза Кнудсен с этого дня зачислена в качестве нового сотрудника отдела «Q», и это не обсуждается.

Какими бы мотивами ни руководствовался начальник отдела убийств, Карла это совершенно не интересовало.

— Школу полиции она закончила с наивысшими баллами, но провалила практику вождения, а без этого никуда, какой бы ты ни был отличник по другим предметам. К тому же она, кажется, чересчур впечатлительна для полевой работы, но непременно хотела служить в полиции, закончила секретарские курсы и год проработала в отделении Центрального района. Последние две-три недели она замещала фру Сёренсен, но сейчас та вернулась, — сообщил Маркус Якобсен, в пятый раз вытаскивая и вертя в руках полную пачку сигарет.

— А почему, позволь спросить, ты не отослал ее назад в Центральное отделение?

— У них там какие-то свои внутренние заморочки. Нас это не касается.

— О’кей.

Так она еще и замешана в каких-то заморочках!

— Во всяком случае, у тебя теперь есть своя секретарша, причем толковая.

Это не утешало: толковыми Маркус называл практически всех.


— Мне кажется, она очень милая, — попытался Ассад утешить Карла, когда тот вернулся в отдел «Q», залитый светом люминесцентных ламп.

— Могу тебе сообщить, что в Центральном она ввязалась в какие-то заморочки, как сказал шеф. В этом ничего милого я не вижу.

— Замо… Повтори, пожалуйста, это слово!

— Неважно, Ассад. Забудь.

Помощник кивнул и отпил из чашки глоток чего-то, сильно пахнущего мятой.

— Карл, послушай. В том деле, что ты поручил мне, я без тебя не продвинулся ни на шаг. Я везде смотрел — и тут и там, но все папки пропали, пока наверху переезжали.

Карл вскинул голову. Пропали? Какого черта! Ладно, значит, на сегодня есть чем заняться.

— Ну да. Совсем пропали. Но потом я поискал на всякий случай тут и вот что нашел. Это очень интересно.

Ассад протянул ему светло-зеленую папку и застыл, как соляной столп, с радостным выражением на лице.

— Ты так и будешь стоять надо мной, пока я читаю?

— Да, с удовольствием, — вежливо ответил Ассад и поставил свою чашку на стол Карла.

Карл набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Затем открыл папку.


Дело было по-настоящему старое. Точнее, датированное 1987 годом — в то лето Карл с товарищем отправился на поезде посмотреть копенгагенский карнавал и там учился танцевать самбу у рыженькой девушки, которая так прониклась жгучими ритмами, что для них ночь получила божественное завершение на одеяле за каким-то кустом в парке Конгенс Хаве. Ему тогда было двадцать с небольшим, и он никогда еще не чувствовал себя настолько сексуально просвещенным, как после этой встречи.

Хорошее было лето! А еще его тогда перевели из Вейле в полицейский участок на Антонигаде.

Убийства, очевидно, произошли через пару месяцев после карнавала — как раз тогда рыженькая танцовщица уплясала от него к другому ютландцу. И даже в те самые дни, когда он начал делать первые ночные обходы по тесным улицам Копенгагена. Даже странно, что он ничего не помнил об этом весьма необычном деле. В летнем домике в окрестностях озера Дюбесё в Рёрвиге обнаружили забитыми насмерть двоих молодых людей, брата и сестру, семнадцати и восемнадцати лет. Девушка пострадала сильнее, однако следы сексуального насилия отсутствовали, признаков ограбления тоже не было.

Карл еще раз прочитал отчет о вскрытии, затем просмотрел газетные вырезки. Их было всего несколько, зато заголовки напечатаны самым крупным шрифтом.

«Забиты до смерти» — сообщалось в «Берлигские тиденде», причем описание трупов было дано удивительно подробно для этой чопорной газеты.

Оба тела лежали в комнате с камином. Девушка в бикини, ее брат — обнаженный, с зажатой в руке бутылкой коньяка. Парень был убит одним ударом в затылок, нанесенным тупым предметом. Впоследствии орудие убийства было найдено — это оказался плотницкий молоток, обнаруженный в зарослях вереска между озерами Флюндерсё и Дюбесё.

Мотив убийства остался невыясненным, но очень скоро под подозрение попала группа подростков, учащихся частной школы-пансиона, которые находились в это время на участке огромного летнего дома, принадлежавшего родителям одного из ребят. Юнцы уже не раз устраивали драки в местном развлекательном центре «Ден Рунде», что приводило к нанесению тяжких телесных повреждений.

— Ты дошел до того места, где описываются подозреваемые?

Карл исподлобья взглянул на Ассада, но это не подействовало.

— В отчете также сказано, что все они были из обеспеченных семей. Ведь, кажется, в эти самые золотые восьмидесятые, или как там называются эти годы, таких было немало?

Карл кивнул. Он как раз добрался до этого места в тексте.

Так и есть. Все отцы и сейчас были заметными персонами.

Он несколько раз проглядел список компании юных правонарушителей. Мало того, что их отцы были известными и богатыми людьми. Со временем и сами молодые хулиганы стали такими же. Они родились с серебряной ложкой во рту и сумели превратить ее в золотую. Например, Дитлев Прам — хозяин ряда частных клиник, Торстен Флорин — известный дизайнер, Ульрик Дюббёль-Йенсен — биржевой аналитик. Все трое занимали верхние строчки в списке самых преуспевающих датчан, как прежде и четвертый их друг Кристиан Вольф, ныне покойный владелец судоходной компании. Из списка выпадали только двое: Кирстен-Мария Лассен, чье местонахождение в настоящее время не было никому известно, и Бьярне Тёгерсен, который сознался в убийстве тех двоих в летнем домике и ныне сидел в тюрьме. Происхождение он имел более скромное, чем остальные.


Закончив чтение, Карл захлопнул папку и бросил на стол.

— Я не понимаю, как это дело попало к нам, — сказал Ассад, как ни странно, без улыбки.

— И я не понимаю. — Карл покачал головой. — Виновник уже найден и осужден. К тому же сам явился в полицию и сделал признание. Какие тут могут еще быть сомнения? Дело закончено и закрыто.

— Так-то так, — согласился Ассад, покусывая губу. — Но он пришел с добровольной явкой только десять лет спустя.

— И что из этого? На момент совершения убийства ему было только восемнадцать. Может, все эти годы его мучила совесть? Бередила душу?

— Бере… что?

— Бередить — беспокоить, тревожить, мучить, — со вздохом пояснил Карл, уже привыкший к тому, что в обязанности начальника отдела входит и обучение датскому языку сотрудников-иммигрантов. — Так говорят, когда нечистая совесть с годами не успокаивается.

В голове у сирийца шла такая работа, что было прямо слышно, как вертятся колесики.

— Над этим делом работала полиция Нюкёбинга в Зеландии и Хольбека. Занималась этим и разъездная бригада. Но я нигде не нашел сведений о том, кто направил к нам это дело. А ты?

Карл кинул взгляд на первую страницу:

— Действительно, об этом тут ничего не сказано. Очень странно!

Если папку не переслали из того или иного округа, то кто же тогда мог это сделать? Да и вообще — зачем было поднимать старое дело, закончившееся приговором суда?

— Может быть, тут есть связь с этим? — предположил Ассад и, поискав в папке, протянул Карлу выдержку из «Налогов и сборов».

Заголовок гласил: «Годовой отчет». Адресатом значился Бьярне Тёгерсен, проживающий в коммуне Альбертслунд в государственной тюрьме Вридслёселилле. Убийца двоих молодых людей, брата и сестры.

— Посмотри! — сказал Ассад, указав пальцем на громадную сумму, значившуюся в графе продажи акций. — Что ты на это скажешь?

— Скажу, что он человек из богатой семьи и сейчас у него как раз полно досуга, чтобы заниматься финансовыми играми. Очевидно, у него это неплохо получается. А на что ты намекаешь?

— На то, что он-то был не из богатой семьи. Он единственный среди этих ребят из частной школы учился на стипендию. Можешь проверить: он совсем не то, что остальные в этой группе. Вот, посмотри!

Ассад пролистал папку обратно к началу. Карл пригорюнился, подперев рукой голову. С отпуском всегда так: не успеешь оглянуться, как он уже кончился!

4

Осень 1986 года


Эти шестеро из второго класса гимназии были очень разными, но одна вещь их объединяла. После занятий они собирались в лесу или еще где-нибудь подальше от посторонних глаз, и никакой ливень не мог им помешать пустить по кругу чиллум. Все необходимое ждало их в дупле дерева, об этом заботился Бьярне: сигареты «Сесиль», спички, фольга и самая лучшая анаша, какую только можно было достать на рынке в Нэстведе.

Сбившись в кружок, они торопливо затягивались на свежем воздухе, стараясь следить за тем, чтобы их потом не выдали зрачки. Главным для них был не кайф — это все служило лишь средством доказать, что им наплевать на все авторитеты. А для этого нет ничего лучше, чем курить дурь чуть ли не под дверью школы. Ради этого они и раскуривали чиллум назло учителям, похваляясь друг перед другом и фантазируя, что бы они сделали с ними, будь их воля.

Так продолжалось целую осень, пока однажды Кристиан и Торстен едва не попались: этот запах не мог перебить никакой чеснок. С этого дня они решили лучше глотать дурь, потому что в этом случае ее нельзя унюхать.

С этого времени все началось по-серьезному.


Однажды их застали врасплох. Уже под кайфом, они стояли и трепались возле реки, спрятавшись за густыми кустами, с которых каплями стекал подтаявший иней. И тут из-за ветвей вынырнул один из младших учеников — белобрысый, полный амбиций несчастный отличничек, отправившийся за жучками к уроку биологии.

В этот момент Кристиан как раз прятал дурь в дупло, Торстен, Ульрик и Бьярне веселились как припадочные, а Дитлев запускал руку под блузку Кимми. Она тоже хохотала как безумная. Дурь сегодня оказалась на редкость качественной.

— Я все скажу директору, — крикнул мальчонка и даже не заметил, как моментально оборвался смех старшеклассников.

Он был бойкий парнишка и привык всех задирать. К тому же они находились не в том состоянии, чтобы за ним гнаться, но вокруг росли густые кусты, а угроза была для них слишком страшной.

Больше всех потерял бы в случае исключения Бьярне, поэтому Кристиан его и подтолкнул к пойманному сопляку. Он первым и ударил.

— Тебе хорошо известно, что мой отец, если захочет, в два счета раздавит фирму твоего отца! — закричал мальчишка. — Вали отсюда, Бьярне, дрянь паршивая, а не то хуже будет. Отпусти, дурак!

На секунду они замерли в нерешительности. Мальчишка уже много крови попортил другим ребятам. Раньше в этой же школе учились его отец, дядя и старшая сестра; его семья постоянно делала взносы в фонд школы, и такие, как Бьярне, зависели от этих взносов.

Но тут вперед выступил Кристиан. Для него подобных проблем не существовало.

— Если будешь молчать, получишь двадцать тысяч крон, — заявил он совершенно серьезно.

— Двадцать тысяч! — презрительно фыркнул мальчишка. — Да я только позвоню отцу, и он даст мне вдвое больше!

И плюнул Кристиану в лицо.

— Черт тебя побери, паршивец ты маленький! Если скажешь хоть слово, мы тебя убьем!

Раздался звук удара, мальчишка отлетел назад и упал на пень. Было слышно, как хрустнули сломанные ребра.

В первую секунду он чуть не задохнулся от боли, но в глазах по-прежнему горело упрямство. Тут подошел Дитлев:

— Сейчас мы можем тебя задушить, дело несложное. Или утопить в реке. Или можем отпустить и дать тебе двадцать тысяч крон, чтобы ты молчал. Если ты скажешь, что упал и ушибся, тебе поверят. Так что же ты выбираешь, паршивец?

Ответа не последовало.

Дитлев вплотную подошел к лежащему мальчишке и бросил на него изучающий взгляд. Его занимала реакция этого сопляка. Он занес руку для удара, но мальчик по-прежнему не реагировал. Тогда Дитлев изо всей силы хлопнул его по голове ладонью. Мальчик испуганно съежился, а Дитлев ударил снова. Он ощутил острое наслаждение и заулыбался.

Потом он говорил, что никогда еще так не оттягивался, как от этого удара.

— Дай я тоже! — Ухмыляясь, к потрясенному мальчику подошел Ульрик.

Ульрик был самый крупный из них, и его кулак оставил на скуле мальчика ужасную ссадину.

Кимми начала было возражать, но ее слова утонули в таком взрыве хохота, от которого взметнулись с веток все птицы в роще.

Они сами отнесли мальчика в школу и позаботились о том, чтобы его забрала «скорая». Часть компании сомневалась, что из этого получится; но мальчик никого не выдал. После случившегося он так и не вернулся в школу. Ходили слухи, что отец забрал его к себе в Гонконг, но правда это или нет, так никто и не узнал.

Несколько дней спустя они поймали в лесу собаку и забили ее до смерти.

Однажды ступив на этот путь, они уже не могли с него свернуть.

5

Над фасадом с тремя широкими «дворцовыми» окнами красовалась надпись «Каракас». Вилла была построена на деньги, нажитые кофейной торговлей.

Дитлев Прам сразу разглядел заложенные в этом здании возможности. Сюда еще парочку колонн да парочку стенок из зеленоватого стекла в два-три метра высотой. Прямые линии бассейнов с текущей водой и спускающиеся к Эресунну ровные лужайки с футуристическими скульптурами — и вид новенькой частной клиники обрел законченность. Она специализировалась на зубной хирургии и пластических операциях — не слишком оригинально, но чрезвычайно прибыльно как для Дитлева, так и для многочисленных индийских и восточноевропейских хирургов и дантистов, которых он нанял.

Дитлев, его старший брат и две младшие сестры получили в наследство огромное состояние, которое их отец сколотил на биржевых спекуляциях и враждебных поглощениях, и Дитлев управлял своей долей очень удачно. Сейчас его империя включала шестнадцать клиник, еще четыре находились на стадии проектирования. Хорошо продвигался проект, после реализации которого на его счет будет перетекать пятнадцать процентов денег, зарабатываемых в Восточной Европе на операциях груди и подтяжках лица. К северу от Шварцвальда, вероятно, не оставалось ни одной обеспеченной женщины, которая не побывала бы на каком-то из операционных столов Дитлева Прама, исправляя ошибку, допущенную природой.

Короче говоря, дела его шли отлично. Тревожила только мысль о Кимми. Вот уже год подсознание непрестанно сверлила мысль об этом убогом существе, и теперь Дитлев решил, что все, хватит.

Он поправил на столе авторучку «Монблан» и снова взглянул на свои часы фирмы «Брейтлинг». Времени было предостаточно. До прихода Ольбека оставалось двадцать минут. Еще спустя пять минут появится Ульрик, а может, и Торстен придет.

Дитлев встал и по коридорам, обшитым черным деревом, проследовал мимо стационарных и операционных помещений. На ходу он приветливо и доброжелательно кивал всем встречным, которые считали его принадлежащим к самым сливкам общества, а затем через вращающуюся дверь вошел в хозяйственное отделение. Оно располагалось в крайнем крыле с великолепным видом на сияющий холодной синевой морской простор Эресунна.

Пожав руку дежурному повару и осыпав его такими похвалами, что тот даже смутился, Дитлев потрепал по плечу его помощников и скрылся в прачечной. Путем тщательных подсчетов он установил, что предприятие Берендсена «Текстиль сервис» могло производить стирку быстрее и дешевле, но завел собственную прачечную совсем из других соображений: она предоставляла в его распоряжение не только чистое белье, но и шесть филиппинок. Кто же станет на этом экономить какие-то жалкие кроны?

При появлении хозяина смуглокожие женщины вздрогнули. Дитлева это всегда забавляло. Схватив за плечо первую попавшуюся, он тут же потащил ее в бельевую. У нее был испуганный вид, но дело свое она знала. Имея самые узкие бедра и самые маленькие груди из всех, она тем не менее была из них самой опытной. По сравнению с тем, через что она прошла в борделях Манилы, эту девушку не могли устрашить никакие прихоти, до которых сумел бы додуматься Дитлев.

Встав на колени, она стянула с него брюки и занялась своим делом, а он только равномерно бил ее по плечам. Но, несмотря на все ее старания, он не получал с ней разрядки. Оргазма он достигал иным путем, а тут только накачивался адреналином в такт ударам, которыми осыпал ее плечи. Затем он поднял ее за волосы и, стянув с нее трусы, запустил туда руку, в то же время языком глубоко проникнув ей в рот.

Когда он оттолкнул ее от себя и бросил на пол, оба уже получили все по полной программе и даже больше.

Он привел в порядок одежду, засунул женщине в рот бумажку в тысячу крон и удалился, приветливо кивнув на прощание остальным прачкам. Они с облегчением проводили его глазами. Напрасно они радуются! Всю следующую неделю он был намерен посещать клинику «Каракас» и получать все, что следовало. Чтобы девицы почувствовали, кто тут хозяин.


Частный сыщик выглядел препаршиво, и его пребывание в вылизанном до блеска кабинете Дитлева казалось совершенно неуместным. Сразу становилось ясно, что этот долговязый и худосочный тип всю ночь провел на улицах Копенгагена. Ну и что с того? Разве не за это ему платят деньги?

— Ну, что там, Ольбек? — буркнул Ульрик. Он сидел рядом с Дитлевом, вытянув ноги так, что они торчали из-под стола. — Есть какие-нибудь новости об исчезнувшей Кирстен-Марии Лассен?

«Он каждый раз так начинает разговор с Ольбеком», — подумал Дитлев, устремив досадливый взгляд в даль за панорамным окном. По морю ходили свинцовые волны.

Черт побери! Когда это кончится! Мысль о Кимми ни на минуту не выходит из головы, сколько же можно терпеть! Когда они ее наконец поймают, она исчезнет по-настоящему. Уж он придумает, что тут сделать.

Частный сыщик повертел шеей и подавил зевок:

— Ее несколько раз видел сапожник из будки на Центральном вокзале. Она все время таскает за собой чемодан на колесиках. В последний раз на ней была клетчатая юбка из шотландки. В основном все та же одежда, которую описывала женщина в Тиволи. Но, по моим сведениям, Кимми появляется на вокзале нерегулярно. В ее жизни вообще нет никакого порядка. Я опросил там всех: железнодорожных служащих, полицейских, пьяниц, торговцев. Некоторые знают о ней, но никто не может сказать ни где она бывает, ни кто она вообще такая.

— Направь туда целую группу, чтобы на вокзале наблюдали днем и ночью. Ведь когда-нибудь она опять появится.

Ульрик встал со стула. Он был крупный мужчина, но словно бы становился меньше ростом, когда разговор заходил о Кимми. Возможно, он, единственный из них, был в нее когда-то по-настоящему влюблен. «Интересно, он все еще не может успокоиться, что так и остался единственным, кто ее не поимел?» — в тысячный раз подумал Дитлев, посмеявшись про себя своим мыслям.

— Круглосуточное наблюдение? Это влетит вам в копеечку. — Ольбек потянулся к своему дурацкому рюкзачку за калькулятором.

— Сейчас же прекрати! — рявкнул Дитлев, подавив желание запустить Ольбеку чем-нибудь в голову, и продолжил, откинувшись в кресле: — Брось болтать о деньгах, ты все равно ничего в этом не смыслишь! Сколько, по-твоему, это может стоить? Пару сотен тысяч? Как ты думаешь, сколько мы с Ульриком и Торстеном заработали за то время, что болтали тут о твоих дурацких почасовых расценках?

После этой тирады он все же взял ручку и кинул ее через стол Ольбеку — метил в глаз, но промахнулся.

Когда тощая фигура сыщика исчезла за дверью, Ульрик подобрал ручку «Монблан» и засунул в карман.

— Что упало, то пропало! — со смехом сказал он.

Дитлев не отреагировал, но пусть только Ульрик попробует проделать такое еще раз!

— От Торстена были сегодня какие-нибудь известия? — спросил он.

Ульрик резко помрачнел.

— Да, сегодня утром он поехал в загородное имение в Грибсков.

— Его разве не интересует, что тут делается?

Ульрик пожал плечами. За последнее время он растолстел: вот что значит нанять повара, который особенно славится умением готовить foi gras![3]

— Он сейчас немного не в форме.

— Понятно. Придется нам управляться без него, — процедил Дитлев сквозь зубы.

В один прекрасный день у Торстена окончательно сдадут нервы. Об этом надо помнить, потому что тогда он станет не меньшей угрозой, чем Кимми.

— Ты же не сделаешь ничего Торстену? — Ульрик пристально взглянул на него. — А, Дитлев?

— Ну разумеется, нет, старина. Это же Торстен!

Секунду они сверлили друг друга взглядами исподлобья, как два хищника. Дитлев знал, что в упрямстве ему с Ульриком не тягаться. Фирму биржевого анализа создавал его отец, но только благодаря Ульрику она завоевала свою нынешнюю главенствующую позицию. Если уж он ставил себе какую-то цель, то всегда добивался своего, не гнушаясь никакими средствами.

— Ладно, Ульрик, — прервал Дитлев молчание. — Подождем, пока Ольбек сделает свою работу, а там посмотрим, как дальше.

Ульрик сразу расслабился.

— Фазанья охота состоится? — спросил он с детским интересом.

— Да. Бент Крум собрал всю команду. В четверг к шести утра в гостинице «Транекер». Пришлось пригласить местную шушеру, но это в последний раз.

Ульрик засмеялся:

— Думаю, вы припасли нечто особенное?

— Да, — кивнул Дитлев. — Сюрприз уже ждет.

На щеках Ульрика заходили желваки. Одна мысль о такой перспективе его заметно возбуждала. На лице было написано нетерпеливое волнение, взыграло его истинное «я».

— Ну, Ульрик? Не хочешь пойти и посмотреть, как поживают в прачечной мои филиппинки?

Ульрик вскинул голову, глаза его были прищурены. Иногда это означало — да, иногда — нет. Угадать было невозможно. Слишком уж много в нем жило самых разных наклонностей.

6

— Лиза, когда это дело попало ко мне на стол? Можешь сказать?

Поправляя свою новенькую беспорядочную прическу, Лиза посмотрела на папку в руке Карла и опустила уголки губ: вероятно, это означало, что она не знает.

Карл протянул папку фру Сёренсен:

— А вы? Может быть, вы знаете?

— Очень сожалею, — заявила та, за пять секунд пробежав глазами первую страницу.

Во взгляде фру Сёренсен промелькнуло торжество, как всегда, когда у Карла возникали проблемы. Ее это радовало.

Ни начальник отдела убийств, ни его заместитель Ларс Бьёрн, ни кто-то из следователей не смог ничего прояснить. Создавалось впечатление, что дело легло к нему на стол само собой, без посторонней помощи.


— Карл, я позвонил в полицию Хольбека! — крикнул из своего закутка Ассад. — Они считают, что эта папка стоит на месте у них в архиве. Но они проверят, когда выберут время.

Карл водрузил на середину стола свои башмаки сорок пятого размера:

— А что говорят в Нюкёбинге?

— Секундочку! Сейчас позвоню.

Набирая номер, Ассад насвистел парочку строф какой-то меланхолической мелодии своей родины, причем, как показалось Карлу, задом наперед. Не сказать, чтобы так выходило лучше. Карл поднял взгляд на доску для объявлений. Там красовались четыре газетные вырезки с первых полос, трогательно единодушных в своих высказываниях: дело Мереты Люнггор блестяще раскрыто, новый отдел «Q», под руководством Карла Мёрка занимающийся особо важными делами, показал себя как успешное во всех отношениях начинание.

Карл взглянул на свои усталые руки: они едва удерживали толстую папку с делом, попавшим к нему неведомым путем. В таких условиях слово «успешный» отзывалось во всем теле каким-то неприятным ощущением пустоты.

Вздохнув, Карл еще раз просмотрел документы. Убийство двух молодых людей, совершенное с зверской жестокостью. Под подозрением оказались несколько отпрысков богатых семей, а спустя девять лет один из этой группы, причем самый бедный, объявляет себя виновным. Через неполных три года Тёгерсен уже выйдет на свободу — причем гораздо богаче прежнего, с кучей денег, заработанных на торговле акциями за время пребывания в тюрьме. Неужели заключенным разрешается заниматься финансовыми операциями? Даже подумать противно!

Карл проштудировал копии протоколов допросов и в третий раз бегло просмотрел остальные бумаги из дела Бьярне Тёгерсена. Судя по всему, убийца раньше не был знаком со своими жертвами. Говорил, правда, что они несколько раз встречались, но это не подтверждалось никакими другими данными. Скорее, документы свидетельствовали об обратном.

Он снова посмотрел на первую страницу. На ней было написано: «Полиция Хольбека». Почему не Нюкёбинга? Почему с ними не работала разъездная бригада? Сыщики из Нюкёбинга не справились с задачей или, наоборот, подобрались к разгадке слишком близко?

— Ау, Ассад! — крикнул Карл, высунувшись в освещенный холодным светом коридор. — Позвони и спроси там, в Нюкёбинге, нет ли у них кого-нибудь в отделении, кто был бы лично знаком с убитыми.

Внятного ответа не последовало — из каморки Ассада доносилось лишь бормотание.

Карл встал и вышел в коридор.

— Ассад, спроси, есть ли там в участке кто-то…

Ассад жестом остановил его: телефонный разговор был у него в самом разгаре.

— Да, да, да, — говорил он в трубку примерно с десяток раз.

Карл тоскливо вздохнул и огляделся. На полочке прибавилось еще несколько фотографий в рамочках; в самой середине теперь красовалась одна, на которой были засняты две женщины. У первой был темный пушок над верхней губой, у второй целая грива черных волос, которые закрывали ей голову, как мотоциклетный шлем. Карл догадался, что это тетушки Ассада.

Положив трубку, помощник кивнул на фотографию.

— Это мои тетушки из Хамы. Та, у которой волосы, уже умерла.

Карл ничего другого не ожидал.

— Что сказали в Нюкёбинге?

— Там тоже ответили, что не посылали нам никакого дела. Да они не могли этого сделать, потому что к ним оно не поступало.

— Вот как! А в деле указано, что над ним работали вместе нюкёбингское и хольбекское отделения и разъездная бригада.

— Нет, они говорят, что Нюкёбинг отвечал только за вскрытие, а затем дело было передано в другие руки.

— Да? Довольно странно, мне кажется. Ты не знаешь, в Нюкёбинге есть кто-нибудь, кто состоял бы в личных отношениях с жертвами?

— И да и нет.

— Что это значит?

— Убитые были детьми одного из ассистентов криминального отдела. — Ассад показал свои записи. — Его звали Хеннинг. Хеннинг П. Йоргенсен.

Карл представил себе искалеченную и убитую девушку — постоянный кошмар всех полицейских. Только вообразить, что однажды это окажется твоя дочь!

— Вот оно что! Печальный случай. Зато теперь мы знаем, почему дело возобновлено. За этим наверняка стоят какие-то личные отношения. Что еще?

Ассад откинулся на спинку стула.

— Но больше в отделении Нюкёбинга не осталось человека, который был бы в родстве с жертвами. Он зашел в оружейную комнату и разрядил служебный пистолет прямо сюда, — закончил сириец, потыкав коротким толстым пальцем себе в висок.


Полицейская реформа принесла много удивительного. Округа получили другие наименования, сотрудники — новые звания, архивы переехали. В общем, теперь все только и занимались тем, что пытались сориентироваться и вновь обрести точку опоры. А те, кому это оказалось не под силу, и вовсе бросили службу, преждевременно выйдя на пенсию.

Раньше это было для полицейских делом не шуточным. В среднем срок жизни по окончании изнурительной службы в полиции не доходит и до десяти лет. Хуже обстояло дело только среди журналистов, хотя, вероятно, в этой профессиональной группе причиной смерти становился в основном алкоголь.

Карл знавал служащих криминального отдела, которые отдали концы, не прожив на пенсии и года. Но эти времена, слава богу, остались позади. Даже полицейские хотят посмотреть мир и дотянуть до того дня, когда внуки закончат школу. В результате многие покинули ряды защитников закона — например, Клас Томасен, который служил раньше в Нюкёбинге, а сейчас, изрядно растолстевший, стоял перед Карлом. «Тридцать пять лет отходить в сине-черном — этого человеку достаточно, — говорил он, кивая. — Потом тебе гораздо важнее дом и жена». Карл прекрасно его понимал, хотя в его случае насчет жены дело обстояло не так однозначно. Официально жена у Карла тоже имелась, но вот уже несколько лет, как она от него ушла, и вряд ли многочисленные любовники согласились бы вернуть ее к семейному очагу. Впрочем, ему и самому не приходило в голову этого требовать.

За широкими двустворчатыми окнами расстилались поля, окружавшие Стенлёсе; перед домом Класа Томасена раскинулся ухоженный газон.

— Очень красиво тут у вас, — высказал свое восхищение Ассад.

— Спасибо, что согласились с нами встретиться, — сказал Карл. — Не много осталось людей, знавших Хеннинга Йоргенсена по работе в полиции.

— Лучшего сослуживца и друга трудно себе представить. — Улыбка сбежала с лица Класа Томасена. — Мы тогда жили по соседству. Кстати, в том числе поэтому мы и переехали: просто не выдержали, когда его вдова заболела и лишилась рассудка. Слишком уж тяжелые воспоминания связаны с этим местом.

— Как я понимаю, Хеннинг Йоргенсен заранее не знал, кого он найдет убитыми в летнем домике.

Клас покачал головой:

— Нас вызвал жилец соседнего дома. Он заглянул туда повидаться с хозяевами и нашел тела. Позвонил в участок, и я принял вызов. У Йоргенсена в тот день был выходной. Он приехал за своими ребятишками и застал перед домом полицейские машины. Назавтра кончались каникулы, и ребятам надо было идти на занятия в третий класс гимназии.

— Вы были уже там, когда он подъехал?

— Да. Вместе с техниками и начальником следственной группы. Начальника тоже нет уже в живых. — Томасен покачал головой. — Автомобильная авария.

Ассад достал блокнот и сделал пометку. Не успеешь оглянуться, как помощник все научится делать сам. Карл решил, что этому следует радоваться.

— Что вы увидели в летнем домике? В общих чертах?

— Все окна и двери были нараспашку. Имелись различные следы ног. Башмаков мы так и не нашли, но они нанесли в дом песка, и мы сумели определить его происхождение — таким песком была посыпана терраса у родителей одного из подозреваемых. Затем мы вошли в комнату с камином и увидели на полу трупы.

Томасен сел поближе к диванному столику и жестами подозвал обоих слушателей поближе.

— Девушка была в таком виде, что даже не хочется вспоминать. Сами понимаете, я ведь ее знал.

Тут подошла его немолодая жена и стала наливать гостям кофе. Ассад принялся было отказываться, но она не обратила внимания.

— Никогда еще не видал такого избитого тела, — продолжал Томасен. — Девушка была такая маленькая и хрупкая. Даже непонятно, как она еще продержалась так долго.

— Что вы имеете в виду?

— Вскрытие показало, что она еще была жива, когда ее бросили. Прожила около часа. Кровь из печени скапливалась в брюшной полости, слишком сильное было кровотечение.

— Убийцы сильно рисковали.

— Какое там! Даже если бы она выжила, рассказать ничего бы не смогла — слишком обширные повреждения мозга. Это сразу было видно.

Он отвернулся к окну. Карл по себе знал, каково это бывает: когда перед глазами всплывают подобные картины, поневоле отворачиваешься, стараясь отвлечься на что-то другое.

— И убийцы это знали?

— Знали. Когда лоб пробит насквозь, все сразу становится ясно.

— А мальчик?

— Он лежал рядом. С удивленным, но умиротворенным выражением лица. Такой был хороший мальчик! Я много раз встречался с ним — и дома, и в участке. Он хотел стать полицейским, как отец.

Томасен посмотрел на Карла — у полицейского, много повидавшего, редко встретишь такой опечаленный взгляд.

— И тут пришел отец и все это увидел?

— Да, к сожалению. — Томасен покачал головой. — Он хотел забрать тела прямо оттуда. В отчаянии метался по месту преступления и, наверное, уничтожил много следов. Нам пришлось силой вытащить его из дома. Я до сих пор не могу себе этого простить.

— И тогда вы передали дело хольбекскому отделению?

— Нет. У нас его отобрали. Может быть, по пирожному?

Томасен кивнул жене и взглянул на накрытый стол, но вид у него был такой, словно он ждет, что они откажутся, попрощаются и уйдут.

— Так это вы переслали нам дело?

— Нет, не я. — Хозяин поднес к губам чашку и покосился на заметки Ассада. — Но я рад, что расследование возобновилось. Каждый раз, когда я вижу по телевизору эту скотину Дитлева Прама, и Торстена Флорина, и этого биржевика, у меня на весь день настроение портится.

— Похоже, у вас сложилось определенное мнение насчет того, кто в этом виновен.

— Еще бы, можете не сомневаться!

— А как же тогда осужденный, то есть Бьярне Тёгерсен?

— Поверьте мне, эта чертова шайка богатеньких деток сделала все сообща. — Нога бывшего полицейского описывала круги под столом, но лицо оставалось спокойным. — Дитлев Прам, Торстен Флорин, биржевик и та девчонка, которая за ними таскалась. И эта дрянь Бьярне Тёгерсен тоже в этом участвовал, но все они действовали вместе. Включая Кристиана Вольфа, шестого в компании. И умер он не от какого-то там сердечного приступа. Если хотите знать мое мнение, его устранили остальные, потому что он перетрусил и ударился в панику.

— А я слышал, Кристиан Вольф погиб от несчастного случая на охоте. Сам нечаянно выстрелил себе в бедро и истек кровью, потому что поблизости никого не оказалось.

— Не верю этому ни на грош! Это убийство.

— И на чем ваша теория основана? — вмешался Ассад и потянулся через стол за пирожным, внимательно глядя в лицо Томасена.

Тот лишь пожал плечами: дескать, интуиция полицейского. Откуда Ассаду знать, что это такое, должно быть, подумал он.

— А вам известно что-то такое, что нам надо знать в связи с этим делом? — продолжал Ассад. — Что-нибудь такое, чего мы сами бы не нашли?

Клас Томасен пододвинул блюдо с пирожными поближе к гостю.

— Вроде бы ничего…

— Ну а кто знает? — Ассад отодвинул блюдо. — Кто подскажет нам следующий шаг? Если нам никто не поможет продвинуться, дело опять ляжет на полку.

Поразительно острое замечание!

— Я бы попробовал поговорить с женой Хеннинга, Мартой Йоргенсен. После гибели всей семьи она еще долго обивала пороги у следователей. Возможно, она вам чем-то поможет.

7

Над железнодорожным полотном висел серый туманный рассвет. За линией, над которой протянулась паутина электрических кабелей, уже давно гудели желтые автомобили почтового терминала. Народ ехал на работу, и электрички, сотрясавшие жилище Кимми, шли битком набитые.

Все это могло бы стать прелюдией обыкновенного дня, но в душе у нее бушевали сорвавшиеся с цепи демоны. Они были словно видения лихорадочного бреда: зловещие и неуправляемые, незваные гости.

Встав на колени, она попыталась помолиться, чтобы голоса умолкли, но у высших сил, как всегда, оказался неприемный день. Тогда она приложилась к бутылке, стоявшей возле ее импровизированной койки, а влив в себя полбутылки жгучей жидкости, решила не брать чемодан. Она и без того таскала с собой тяжелый груз ненависти, отвращения, ярости.

Со времени смерти Кристиана Вольфа первым на очереди у нее числился Торстен Флорин. Мысль о нем всплывала очень часто.

Лисья морда Торстена попалась ей недавно в газете: на снимке он гордо красовался в своем только что открывшемся после ремонта Доме мод на Индийской набережной в Старой гавани, похожем на стеклянный дворец. Реставрация этого здания принесла ему премию; там-то она и заставит его вернуться с облаков на землю.

Морщась от боли в пояснице, Кимми слезла с продавленной, колченогой койки и понюхала у себя под мышками. Запах не слишком ощущался, так что с походом в бассейн при гостинице «ДГИ-бю» можно пока подождать.

Сунув руку под койку, Кимми достала маленький ящичек и открыла крышку.

— Ну, как ты спала, деточка? — спросила она, поглаживая пальцем крошечную головку, и как всегда подумала: «До чего у нее мягонькие волосики и длинные реснички!»

Она нежно улыбнулась малютке, бережно закрыла ящичек и засунула его на прежнее место. Как всегда, это было для нее лучшей минутой после пробуждения.

Перетряхнув кучку вещей, она выбрала самые теплые колготки. Проступившая на потолке сырость предупреждала, что осень нынче выдалась капризная.

Одевшись, Кимми осторожно выглянула за дверь кирпичного домика, за которой тянулось железнодорожное полотно. От круглосуточно мчащихся по нему электричек ее отделяло меньше полутора метров.

Рядом никого, и никто ее не увидит.

Она выскользнула наружу, заперла дверь на ключ, застегнула пальто. Прошла мимо серо-стальной трансформаторной будки, которую изредка проверяли служащие Датских железных дорог, и вышла на асфальтированную дорожку, которая вела к решетчатой калитке, выходящей на улицу Ингерслевсгаде.

Заполучить ключ от этой калитки было для нее когда-то недостижимой мечтой. До этого, чтобы попасть к железнодорожной сторожке, надо было идти по щебенчатой насыпи вдоль ограждения от самой остановки «Дюббёльсбро». Причем появляться можно было только ночью, чтобы никто не заметил. Из круглого домика приходилось убираться еще затемно, и поспать ей удавалось только три-четыре часа. Она знала: если ее хотя бы один раз тут застанут, то больше уже не пустят. Ночь стала ее верным спутником и хранителем, и так продолжалось до тех пор, пока однажды утром она не обнаружила табличку на калитке, выходящей на Ингерслевсгаде. На табличке было написано: «Лёгструп Хейн».

Она позвонила на фабрику, представилась как Лили Карстенсен из хозяйственного управления Датских железных дорог и договорилась о встрече со слесарем перед калиткой. Ради такого повода она оделась в хорошо отглаженный брючный костюм и к приходу слесаря была по виду истинной железнодорожной служащей. За два экземпляра ключа она расплатилась наличными и теперь могла приходить и уходить когда угодно.

Нужно было только соблюдать осторожность и следить, чтобы к ней не приставали демоны, тогда все будет в порядке.


В автобусе, идущем в сторону станции «Эстерпорт», она непрерывно бормотала себе под нос и замечала, что все вокруг на нее смотрят. «Прекрати, Кимми», — приказала она себе мысленно, но губы не слушались. Иногда ей казалось, что она слышит себя со стороны, как будто это говорит кто-то другой. Так было и сегодня. Она улыбнулась маленькой девочке, но та в ответ скорчила ей рожу.

Значит, сегодня все еще хуже, чем обычно.

Кимми вышла, не доехав несколько остановок, провожаемая взглядом множества глаз. «Никогда больше не сяду в автобус», — сказала она себе. Слишком в нем тесно, лучше уж ездить на электричке.

— Гораздо лучше! — произнесла она вслух и пошла вперед по улице Сторе Конгенсгаде.

На улице почти не было прохожих и машин. В голове почти никаких голосов.

Когда она дошла до здания на Индийской набережной, обеденный перерыв закончился. Парковка возле «Брэнд нейшнз», которая, согласно надписи на эмалированной табличке, принадлежала Торстену Флорину, была совершенно пуста.

Кимми открыла сумочку и заглянула внутрь. Сумочку она стащила в вестибюле стеклянного дворца у какой-то девицы, которая так увлеклась, разглядывая себя в зеркале, что ничего не замечала вокруг. Эту фифу, как можно было узнать из медицинского полиса, звали Лиза-Майя Петтерсон. «Еще одна жертва нумерологии», — подумала Кимми, отодвигая гранату и доставая из портсигара ароматную сигаретку марки «Питер Джексон», которые курила Лиза-Майя. На сигаретах было написано: «Smoking causes heart diseases».[4]

Расхохотавшись, Кимми закурила и глубоко втянула дым. С тех пор как ее выгнали из частной школы, она курила постоянно, а сердце бьется как ни в чем не бывало! Если она умрет, то явно не от сердечного приступа! В этом она была совершенно уверена.

За два часа выкурив всю пачку, она растерла окурки каблуком на плиточном полу и поймала за рукав одну из молоденьких девчонок, которые время от времени выскакивали через стеклянную дверь из «Брэнд нейшнз», и спросила:

— Вы не знаете, когда придет Торстен Флорин?

Ответом было молчание и неодобрительный взгляд.

— Не знаете? — повторила Кимми настойчивее и дернула девицу за рукав.

— Отпустите меня! — крикнула девушка, а потом вцепилась в Кимми и начала выворачивать ей руку.

Кимми сощурилась: она терпеть не могла, когда ее хватали за руку. И когда отказывались отвечать. И когда на нее смотрели. Поэтому она развернулась и с размаху двинула девчонку в скулу.

Та так и брякнулась на пол, будто мешок. Это было приятно, однако нехорошо. Кимми знала, что так нельзя делать.

— Ну, говори же! — потребовала она, нависая над испуганной девушкой. — Ты знаешь, когда придет Торстен Флорин?

Услышав в третий раз дрожащее «нет», Кимми повернулась и ушла. Прежде чем явиться сюда еще раз, придется какое-то время переждать.


Перед магазином фирмы «Якобс фулл хаусиз» она наткнулась на Тину Крысятницу. С пластиковой сумкой в руке Тина стояла под вывеской «Грибы по сезону». Первым клиентам она предоставляла услуги в свеженакрашенном виде: с густо подведенными глазами и ярким румянцем на щеках, последующим приходилось довольствоваться тем, что осталось от этой красоты. Сейчас помада на губах у нее размазалась — видимо, недавно Тина вытерла рот рукавом. Клиенты Тины, которых она обслуживала в прилегающих переулках, не пользовались кондомами. В жизни Тины давным-давно миновало время, когда она могла от них такое потребовать. Сейчас она вообще ничего уже не могла требовать.

— Ой, Кимми! Здравствуй, дорогуша! Как я рада тебя повидать! — заговорила она и на ножках-палочках заковыляла навстречу. — А я искала тебя, дорогуша, — продолжала Тина, размахивая рукой с зажатой в ней сигаретой. — На Центральном вокзале какие-то люди тебя разыскивают. Ты это знаешь?

Подхватив Кимми под руку, она потянула ее через дорогу, где перед кафе «Юрса» стояли скамейки.

— Где ты пропадала все это время? Я прямо по тебе соскучилась! — С этими словами Тина вытащила из пластиковой сумки две бутылки пива.

Пока Тина открывала бутылки, Кимми внимательно посмотрела в сторону Рыбного рынка.

— И кто же обо мне спрашивал? — поинтересовалась она, отстраняя протянутую бутылку.

Пиво — напиток простолюдинов, это твердо засело в ее сознании с детства.

— Да так, какие-то мужчины.

Лишнюю бутылку Тина поставила на землю под скамейку. Кимми знала, что Тина рада посидеть. В ее жизни это было главное удовольствие: в кармане деньги, в одной руке пиво, в другой сигарета, зажатая в пожелтевших пальцах.

— Тина, расскажи мне все по порядку!

— Ой, Кимми, ты же знаешь, память у меня так себе. Что поделаешь — героин! Так что тут у меня, — она постучала себя пальцами по лбу, — не очень-то в порядке. Но я про тебя ничего не сказала. Дескать, ни сном ни духом не ведаю, кто ты такая. — Тина засмеялась. — Они показали мне твою фотографию. Какая же ты была раньше красавица, дорогуша! Я тоже когда-то была хорошенькая, ей-богу, — добавила Тина, глубоко затянувшись. — Был один человек, он так и сказал. Его звали…

Она замолчала, уставившись пустым взглядом в пространство. Имя вылетело у нее из головы.

— Про меня только один человек спрашивал или их было несколько?

— Их было двое. — Тина кивнула и отхлебнула из бутылки. — Но не одновременно. Один пришел ночью, перед самым закрытием вокзала. Наверное, часа в четыре. Так могло быть?

Кимми пожала плечами: это неважно, главное, что искали ее двое.

— Сколько возьмешь? — раздался голос над их головами.

Прямо перед Кимми выросла какая-то фигура, но она никак не отреагировала. Это дело Тины.

— Сколько возьмешь за оральный? — повторил мужчина.

— Он у тебя спрашивает. — Тина толкнула Кимми в бок, ничуть не огорченная: на сегодня она уже заработала достаточно.

Кимми подняла голову: перед ней, засунув руки в карманы, стоял ничем не примечательный мужчина с довольно несчастным видом.

— Вали отсюда! — Она бросила на него злобный взгляд. — Вали отсюда, пока я не треснула тебя по башке.

Он отодвинулся и поправил одежду. Затем криво улыбнулся, словно услышал что-то очень приятное.

— Пятьсот. Получишь пятьсот, если сначала ополоснешь рот. Не хочу, чтобы ты меня обслюнявила. Договорились?

Он вынул из кармана деньги и помахал у нее перед носом. Голоса в голове Кимми загалдели громче. «Ну, давай же!» — уговаривал один. «Он сам напросился!» — хором подхватили остальные.

Она достала из-под скамейки бутылку, поднесла ко рту. Мужик над ней, не мигая, смотрел ей в глаза.

А потом она откинула голову и выплюнула пиво прямо ему в рожу. Он так и шарахнулся от нее с оторопелым выражением на лице, возмущенно оглядел свое пальто и снова посмотрел ей в глаза. Она знала, с этой минуты он стал опасен. На Скельбекгаде нападения случались нередко. Тамил, раздававший на перекрестке бесплатную газету, вряд ли захочет в это вмешиваться.

Поэтому Кимми поднялась со скамейки и шарахнула мужика бутылкой по башке; осколки разлетелись по мостовой до противоположного тротуара, где стоял покосившийся почтовый ящик. От уха веером разбежались ручейки крови, потекли на воротник. Мужчина застыл, тупо глядя на бутылочное горлышко, нацеленное в него. Вероятно, он лихорадочно соображал, как будет объясняться с женой, детьми, сослуживцами. А затем со всех ног припустил в сторону станции, уже зная, что ему понадобится доктор и новое пальто.

— Я уже встречала этого дурака, — раздался рядом гнусавый голос Тины. Как завороженная, она глядела на растекающуюся по плиткам лужу. — Черт побери, Кимми! Теперь мне придется снова идти в «Альди» за новой бутылкой. Столько пива зря пропало! И надо же было этому кретину притащиться сюда, когда мы так хорошо тут сидели!

Кимми отвернулась от убегающего мужика и выпустила бутылочное горлышко. Потом сунула руку за пояс, вытащила спрятанный под брюками замшевый кошелек и расстегнула. Газетные вырезки были довольно свежие: время от времени она обновляла их, чтобы знать, как эти лица изменились. Затем она развернула вырезки и показала Тине.

— Может быть, обо мне спрашивал кто-то из этих? — Она показала на газетную фотографию с подписью: «Ульрик Дюббёль-Йенсен, глава Аналитического института биржевой деятельности, отказывается идти на поводу у буржуазных представлений».

За прошедшие годы Ульрик стал большим человеком как в прямом, так и в переносном смысле.

Сквозь облачко голубоватого сигаретного дыма Тина взглянула на вырезку и помотала головой:

— Те двое были не такие толстые.

— А этого не было?

Вырезку из дамской газеты Кимми нашла в корзине для бумаг на Эструм Фаримагсгаде. Длинноволосый, гладковыбритый Торстен Флорин походил на голубого, но таковым не являлся: за это Кимми могла поручиться.

— Этого я уже где-то видела. На ТВ-Дания или что-то в этом роде. Он, кажется, занимается модой?

— Тина, это был он?

Та хихикнула, словно услышала шутку. Значит, и не Торстен.

Дитлева Прама Тина тоже отвергла. Кимми сложила свои бумажки, снова засунула кошелек под одежду и спросила:

— А что эти люди говорили про меня?

— Только что разыскивают тебя, дорогуша.

— Если мы как-нибудь зайдем на вокзал и они там появятся, ты узнаешь их?

— Они же не каждый день там бывают. — Тина пожала плечами.

Кимми закусила губу. Теперь они подошли к самой сути, и надо действовать с осторожностью.

— Если ты их снова увидишь, то расскажешь мне, слышишь? Хорошенько запомни, как они выглядят, лучше даже запиши, чтобы не забыть. — Кимми положила ладонь на коленку Тины, такую острую, что она, казалось, вот-вот прорвет ветхую штанину. — Если что-то узнаешь, то оставь записку вон за той желтой доской. — Она показала на вывеску с надписью «Аренда автомобилей. Дисконт».

Тина закашлялась и закивала.

— Я буду давать тебе тысячу крон на твою крысу каждый раз, как буду получать от тебя полезные сведения. Что скажешь на это? Тогда ты сможешь купить крыске новую клетку. Она ведь по-прежнему живет у тебя в комнате, да?


Чтобы убедиться, что Тина не следит, куда она направилась, Кимми пять минут постояла возле парковки. Никто не знает, где она живет, и она старалась, чтобы и впредь это никому не стало известно.

Начиналась головная боль, появился озноб. Кимми перешла дорогу, направляясь к своей калитке. В душе смешались злость и растерянность; живущим в ней демонам это наверняка не понравится!

Только очутившись на узкой койке, с бутылкой виски в руке, она огляделась и почувствовала, как начала успокаиваться. Здесь, в этом скудно освещенном тесном пространстве, был ее настоящий мир, где она в безопасности. Ящичек под койкой, где лежит ее самое дорогое сокровище, плакат с играющими детьми на двери, портрет девочки, газеты на стене, которые она наклеила для тепла. Кучка одежды на полу, стопка газет в углу, две люминесцентные мини-лампы, работающие на батарейках, сменная обувь на полке. Что еще нужно? Всем этим она могла распоряжаться по своему усмотрению, а если захочется приобрести что-то новое — пожалуйста, она в состоянии это себе позволить.

Виски начинал действовать. Кимми засмеялась и проверила три тайника в стене — она почти каждый раз делала это, возвращаясь в свой маленький домик. Сперва тайничок с кредитными карточками и новейшими выписками из банкомата, затем хранилище наличных.

Она каждый день проверяла, сколько еще осталось. Кимми жила на улице уже одиннадцать лет, и тем не менее у нее оставалось один миллион триста сорок четыре тысячи крон. Если все и дальше так пойдет, она не потратит их никогда. Свои каждодневные потребности она обеспечивала сама, уводя чужие чемоданы и сумки. На питание уходило немного, да и спиртное стараниями заботящегося о здоровье народа правительства обходилось совсем недорого. Теперь можно спиваться за полцены — вот какая у нас стала чудесная страна!

Кимми снова засмеялась, вынула гранату из сумки и засунула ее в третий тайник к остальным. Затем так аккуратно вставила на место вынутые кирпичи, что щелки вокруг них оказались почти незаметны.

В этот раз страх напал на нее без предупреждения. Обыкновенно бывало не так: ее предупреждали всплывающие в голове образы. Руки, поднятые для удара. Иногда кровь и изуродованные тела. Иногда неожиданные воспоминания и давным-давно отзвучавший хохот. Обещания, которые потом были нарушены. Но на этот раз голоса не успели ее предупредить.

Ее затрясло, внизу живота возникли судороги. За этим неизменно следовали тошнота и слезы. Она уже пробовала раньше заливать вспыхнувший пожар спиртом, но от этого становилось только хуже. В такие мгновения она с нетерпением ожидала наступления темноты, но ожидание длилось часами.

Когда в голове все прояснится, она встанет. Пойдет на станцию «Дюббёльсбро». Спустится на эскалаторе на третий перрон и, пройдя в самый конец, будет ждать, когда промчится электричка, идущая без остановок. Протянув руки, она подойдет к самому краю перрона и произнесет:

— Вам не уйти, скоты!

Затем поступит так, как прикажут ей голоса.

8

Едва войдя, Карл сразу увидел посреди стола пластиковую папку.

«Какого черта!» — подумал он и кликнул Ассада.

— Это еще откуда взялось! — Когда помощник появился на пороге, Карл показал на пластиковую папку. — Ты знаешь?

— Трогать не будем. — Ассад помотал головой. — Тут могут быть отпечатки.

В кармашек была засунута записка; оба детектива пристально воззрились на нее. При помощи лазерного принтера на листе было напечатано: «Нападения банды учащихся частной школы-пансиона».

Это был список ряда разбойных нападений с указанием времени, места и имен пострадавших. Похоже было, что инциденты происходили на протяжении длительного периода. Молодой человек на пляже в Нюборге, двое мальчиков-близнецов на площадке для боулинга, среди бела дня; супружеская пара на острове Лангеланн — всего не меньше двух десятков эпизодов.

— Сейчас, Ассад, мы в первую очередь займемся выяснением того, кто нам подкладывает эти вещи. Позвони, чтобы позвать техников. Если в управлении найдется хотя бы один, он без труда обнаружит отпечатки пальцев.

— С меня отпечатков не снимали, — произнес Ассад почти разочарованным тоном.

Карл покачал головой. Интересно, почему? Что-то уж больно много странного набиралось вокруг устройства на работу этого сотрудника!

— Ассад, отыщи адрес матери убитых. В последние годы она несколько раз переезжала и сейчас, вероятно, проживает не в Тисвилле, как значится в регистре населения, так что подойди к этому вопросу творчески. Хорошо? Обзвони ее соседей, номера телефонов записаны там. — Карл махнул на кучу бумажек, вываленных из кармана. — Может быть, они что-то знают.

Затем он взял блокнот и составил список ближайших задач. Появилось знакомое ощущение, которое означало, что начато следствие по новому делу.


— Карл, послушай! Перестань-ка ты тратить время на дело, по которому уже вынесен приговор! — Начальник отдела убийств Маркус Якобсен покачал головой, продолжая копаться в раскиданных по столу бумагах.

За неделю — целых четыре сложных дела! Да плюс три заявления об отпуске и два больничных! Один из заболевших наверняка выбыл надолго. Карл знал, о чем сейчас думает начальник отдела убийств: кого с какого дела придется снять? Но это уж, слава богу, его проблемы!

— Подумай лучше о гостях из Норвегии. Там все слышали о деле Мереты Люнггор, и их интересует, как ты выстраиваешь свою работу и как определяешь приоритетность задач. У них, кажется, у самих скопилось много старых дел, с которыми они хотели бы наконец разобраться. Если бы ты навел порядок в своих бумагах и заодно показал им пример скрупулезной датской работы, это помогло бы им в дальнейшей беседе с министром — они пойдут к ней на прием сразу от тебя.

Карл понурил голову. Так значит, побывав у него, эти гости потом отправятся поболтать за чашечкой кофе с министром юстиции! С ней и без того трудно о чем-то договориться, а они еще насплетничают ей о его отделе! Этого еще не хватало!

— Маркус, вот я и хочу навести порядок в своих бумагах. А для этого мне необходимо выяснить, кто подсовывает дела на мой стол. Иначе я никогда не разберусь с приоритетностью задач и мне будет нечего продемонстрировать норвежцам и министру. Как я могу управлять работой, если дела прилетают сами собой, будто осенние листья?

— Да, да, Карл! Конечно же, это тебе решать. Но если ты возьмешься за дело с этими двоими, то, пожалуйста, не рассчитывай на наше содействие. У нас не хватает сотрудников даже для дел, по которым еще только предстоит найти виновных.

— Будь спокоен. — Карл встал, собираясь уйти.

Маркус наклонился к переговорному устройству:

— Лиза, загляни на секундочку. Нигде не могу найти свой ежедневник.

Карл посмотрел себе под ноги. Ежедневник шефа лежал на полу, просто свалившись со стола. Карл незаметно подтолкнул его носком башмака, чтобы книжка окончательно скрылась под тумбочкой. Может быть, тогда никто не узнает, когда у него планировалась встреча с норвежцами!

Когда Лиза проходила мимо, он бросил ей дружеский взгляд. В прежнем образе она нравилась ему больше, но все-таки Лиза остается Лизой с любым цветом волос.

«С нетерпением жду, когда мне можно будет перейти в ваш отдел», — просигналили ему из-за барьера ямочки на щеках Розы Кнудсен, глубокие, как Марианская впадина.

Карл не смог ответить ей тем же. Тем более что у него вообще не было ямочек на щеках.


В подвале его встретил Ассад, полностью готовый к работе: уже совершивший послеполуденную молитву, в куртке-ветровке и с кожаной папкой под мышкой.

— Мать убитых близнецов живет сейчас в Роскилле у старой подруги, — сообщил он. — Если поторопиться, туда можно доехать за полчаса. Но кроме того, только что позвонили из Хорнбэка. Там неважные новости.

Карлу тотчас же представилось парализованное тело долговязого Харди, вытянувшееся на кровати — лицом к Эресунну, а там множество парусников, что вышли в море, торопясь использовать последние деньки перед закрытием сезона.

— Что там случилось? — с недобрым предчувствием спросил Карл.

Прошел уже месяц с тех пор, как он последний раз навещал старого товарища.

— Они сказали, что он очень часто плачет. Несмотря на таблетки и всякое такое, все равно плачет.


Садовый домик в конце Фасанвей ничем не выделялся среди остальных. Надпись на медной табличке гласила: «Арнольд и Иветта Ларсен», под ней на картонке печатными буквами значилось «Марта Йоргенсен».

На пороге их встретила хрупкая очаровательная старушка, при виде которой растроганный Карл невольно расплылся в улыбке.

— Да, Марта живет у меня. Она переехала сюда после смерти ее мужа. Должна вам сказать, сегодня она неважно себя чувствует, — шепотом предупредила старушка, когда он вошел в коридор. — Доктор говорит, что у нее сейчас обострение.

Из комнаты в прихожую доносился кашель. Больная сидела в кресле у окна, заставленного горшками с пожухлыми комнатными растениями. Перед ней стояла целая батарея пузырьков с лекарствами, и вошедших она встретила настороженным взглядом запавших глаз.

— Кто вы такие? — спросила она, дрожащей рукой стряхивая пепел с тонкой сигары.

Ассад моментально сориентировался. Подойдя, он безошибочно нашел среди груды выцветших шерстяных пледов руку Марты, взяв ее в свою и произнес:

— Скажу только одно: то же самое было с моей матерью. Я понимаю, как вам нелегко.

Мать Карла на месте этой женщины сразу бы отдернула руку, но Марта Йоргенсен этого не сделала. «И откуда Ассад это знает?» — подумал Карл, стараясь сообразить, какую роль в этом сценарии следует исполнять ему.

— До прихода сиделки мы как раз успеем выпить по чашечке чаю, — с радушной улыбкой предложила Иветта.

Слушая объяснения Ассада по поводу их визита, Марта всплакнула. Гости успели дождаться чая и откушать печенья, прежде чем она справилась с собой настолько, что смогла говорить.

— Мой муж был полицейским, — произнесла она наконец.

— Да, фру Йоргенсен. Это мы знаем, — впервые подал голос Карл.

— Я получила копии дела от одного из его бывших сослуживцев.

— Вот как? От Класа Томасена?

— Нет, не от него. — Женщина закашлялась и глубоко затянулась сигарой, чтобы подавить приступ. — Мне передал их другой. Его звали Арне, но его уже нет в живых. Он собрал все документы, получилась целая папка.

— Вы дадите нам ее посмотреть, фру Йоргенсен?

Она схватилась за голову почти прозрачной рукой. Губы ее дрожали:

— Нет, дать ее вам я не могу. У меня ее больше нет. — Женщина умолкла и закрыла глаза. Очевидно, ее мучила головная боль. — Я не помню, кто брал ее у меня в последний раз. Ее просматривало несколько человек.

— Это не она? — Карл показал светло-зеленую папку.

— Нет, та была больше. — Марта покачала головой. — Серая и гораздо толще этой. В одной руке не удержишь.

— Может быть, есть какие-то другие материалы? Что-нибудь, чем вы могли бы с нами поделиться?

— Иветта, как по-твоему, им можно сказать? — Она кинула взгляд на подругу.

— Не знаю, стоит ли. Думаешь, надо?

Больная перевела взгляд на двойной портрет, стоявший на подоконнике между кувшином с водой и статуэткой Франциска Ассизского:

— Иветта, взгляни на них! Ну кому они навредили? — В голубых, глубоко посаженных глазах проступили слезы. — Мои детки! Неужели мы даже этого не можем для них сделать?

Иветта поставила на стол коробочку шоколада.

— Наверное, можем, — сказала она со вздохом и направилась в угол.

Там громоздились свертки старой бумаги от рождественских подарков и других упаковочных материалов, как напоминание о былых временах, когда во многом ощущалась постоянная нехватка. Оттуда Иветта вытащила коробку фирмы «Петер Хан».

— В последние десять лет мы с Мартой дополняли папку с документами следствия вырезками из газет. Ведь с тех пор, как умер мой муж, мы с ней остались одни и больше у нас никого не было.

Ассад взял у нее коробку и поднял крышку.

— Здесь есть несколько газетных вырезок о нападениях, по поводу которых так ничего и не было выяснено. А также вырезки о фазанобойцах.

— Фазанобойцах? — удивился Карл.

— Ну да! А как еще назвать таких людей?

Иветта порылась в коробке и вытащила на свет образчик, иллюстрирующий эти слова. Действительно, слово «фазанобойцы» к ним вполне подходило. На большой фотографии из еженедельника все они красовались вместе: парочка представителей королевского окружения, разношерстные буржуазные типчики, а также Ульрик Дюббёль-Йенсен, Дитлев Прам и Торстен Флорин. В победоносных позах: у каждого зажато под мышкой ружье переломленным стволом книзу, нога выставлена вперед, а на земле рядами разложены убитые фазаны и куропатки.

— Ого! — сказал Ассад.

Что еще можно было к этому добавить!

Они заметили, что Марта Йоргенсен зашевелилась, но не догадывались, во что это может вылиться.

— Я этого не потерплю! — неожиданно воскликнула она. — Чтоб им всем сгинуть! Они убили моих детей и мужа. Будь они прокляты!

Она попыталась подняться, но не удержалась на ногах и повалилась головой вперед; сильно стукнулась лбом о край стола, однако словно не заметила ушиба.

— Смерть им! Пускай они тоже умрут! — прохрипела она, не поднимая головы от стола, и взмахнула руками, разбрасывая чашки.

— Тише, Марта! — стала успокаивать ее Иветта, пытаясь усадить задыхающуюся подругу обратно в кресло.

Когда больная наконец успокоилась, отдышалась и опять принялась за свою сигару, Иветта увела посетителей в соседнюю комнату, столовую. Она попросила извинения за поведение своей подруги и объяснила, что в этом виновата опухоль мозга, которая так увеличилась, что теперь уже невозможно предсказать реакцию Марты на то или иное событие. Раньше, мол, она такой не была.

Гостям и не требовалось никаких извинений.

— Однажды приходил какой-то мужчина. Он сказал Марте, что хорошо знал Лисбет. — Иветта приподняла вылезшие брови. — Это покойная дочь Марты, а мальчика звали Сёрен. Вы ведь и сами знаете? — Ассад и Карл кивнули. — Может быть, папку взял тогда этот друг Лисбет. Он пообещал Марте, что вернется и принесет папку. — Иветта бросила на обоих такой печальный взгляд, что им сразу захотелось обнять ее за плечи и утешить. — Наверное, придет, когда уже будет поздно.

— А как его звали, этого человека? — спросил Ассад.

— К сожалению, не знаю. Меня не было дома, когда он приходил, а Марта все забывает.

— Вы не знаете, может быть, он был полицейским? — спросил Карл.

— Мне так не кажется, но точно сказать не могу.

— А почему он вот это не забрал? — Ассад указал на коробку с надписью «Петер Хан», которую держал под мышкой.

— Но это же просто бумажки, которые Марта зачем-то вздумала собирать. Кстати, уже после того, как тот человек признался в убийствах. Я помогала ей собирать вырезки, раз ей так нравилось. Вероятно, тот, кто приходил, посчитал их неважными. Да так оно и есть на самом деле.

Напоследок они спросили у Иветты о ключе от летнего домика и о том времени, когда произошло убийство. Но об этом Иветта сказала только, что с тех пор, во-первых, прошло уже двадцать лет, да к тому же и вспоминать о таком событии не очень-то приятно, так что она постаралась поскорее все это забыть.

Затем пришла сиделка, и они распрощались.


На прикроватном столике у Харди стояла фотография его сына — единственная вещь, напоминавшая, что у этого неподвижного тела с резиновой трубкой для отвода мочи и сальными, свалявшимися волосами когда-то в жизни было не только то, что могли ему дать аппарат искусственного дыхания, постоянно работающий телевизор и хлопочущая сиделка.

— Долго же ты сюда собирался, — произнес больной, устремив взгляд на воображаемую точку, находящуюся на высоте примерно в тысячу метров над хорнбэкской клиникой спинномозговых травм. С этой высоты открывается настолько широкий обзор, что если однажды рухнуть оттуда всей своей тяжестью, то можно больше не проснуться.

Карл попробовал найти подходящую отговорку, но бросил эти попытки. Вместо ответа он взял фотографию в рамочке и сказал:

— Я слышал, Мадс поступает в университет.

— И от кого же ты это слышал? Мою жену, что ли, трахаешь? — ответил Харди, даже не сморгнув.

— Харди, что ты несешь? Я знаю, потому что… Ну, не помню, в полицейском управлении кто-то говорил.

— А куда подевался твой маленький сириец? Никак его вышвырнули назад в песчаные барханы?

Карл хорошо знал Харди. Все это была светская болтовня.

— Ну ладно! Коли теперь уж я тут, скажи, что у тебя на уме. Впредь я буду приходить почаще, — пообещал Карл. — У меня был отпуск, ты же понимаешь.

— Видишь на столике ножницы?

— Вижу.

— Они всегда там лежат. Сестры режут ими бинты и клейкую ленту, которой прикрепляются мои зонды и иглы. С виду они вроде бы острые, как тебе кажется?

Карл посмотрел на ножницы:

— Да, довольно острые.

— Не мог бы ты взять их и воткнуть мне в шейную артерию? Я был бы очень тебе благодарен! — На лице Харди промелькнула усмешка. — В одном плече у меня вроде бы что-то дрожит. Кажется, это под самой плечевой мышцей.

Карл наморщил лоб. Значит, Харди показалось, будто там что-то дрожит. Бедняга! Хорошо бы, если так!

— Почесать тебе там?

Карл отвернул угол одеяла и подумал, надо ли спустить пониже рукав или почесать через ткань.

— Черт возьми, бестолковая ты башка! Не слышишь, что ли, что я сказал? Там дрожит. Ты что-нибудь видишь?

Карл сдвинул рубашку. В прежние времена Харди всегда следил за тем, чтобы выглядеть привлекательным, ухоженным и загорелым. Сейчас его кожа, сквозь которую проступали голубые жилки, была белой, как творог.

Карл прикоснулся к его руке выше локтя. Там не осталось ни одного мускула, на ощупь рука напоминала хорошо отбитый кусок мяса. Никакого дрожания он не почувствовал.

— Я ощущаю твое прикосновение очень слабо, в одной крошечной точке. Возьми ножницы и потыкай в разных местах. Не слишком быстро, и я скажу тебе, где почувствую.

Бедный Харди, парализованный от шеи и до ступней! Немножко чувствительности в одном плече, и все. А прочее — игра воображения отчаявшегося человека.

Однако Карл потыкал ножницами, как велел Харди. Систематически прошелся от середины плеча вверх по всей окружности. Когда он добрался сзади почти до самой подмышки, Харди взволнованно задышал:

— Карл, вот здесь. Достань шариковую ручку и пометь это место точкой.

Карл и это выполнил. Как не сделать, если друг просит!

— Повтори все еще раз. Попробуй меня обмануть, а я скажу тебе, когда ты попадешь в отметину. Я буду лежать с закрытыми глазами.

Когда Карл дошел до сделанной отметины, Харди не то хохотнул, не то застонал.

— Тут! — воскликнул он.

Карл не поверил; его пробрал озноб.

— Сиделке об этом ни слова! — предупредил Харди.

— Но почему? — Карл нахмурился. — Ведь это же просто чудо! Хоть какая-то надежда! Может, им это как-то пригодится, они будут знать, на что ориентироваться.

— Я поработаю над тем, чтобы увеличить это поле. Хочу вернуть хотя бы одну руку, понимаешь? — Тут Харди впервые за все время взглянул на прежнего сослуживца. — А для чего я воспользуюсь этой рукой, уже никого не касается. Ясно?

Карл кивнул. Он согласился бы с чем угодно, лишь бы поддержать дух Харди и отвлечь от мысли о том, чтобы кто-нибудь взял ножницы и воткнул ему в шею.

Под вопросом было только одно: появилась ли эта чувствительная точка возле плеча только недавно или она и всегда там была? Но об этом стоит помолчать: в положении Харди даже ложная надежда лучше, чем ничего.

Карл поправил ему рубашку и закрыл его одеялом до подбородка, а потом спросил:

— К тебе по-прежнему ходит та женщина-психолог?

Перед его мысленным взором предстало обольстительное тело Моны Ибсен — как бальзам на душу.

— Да.

— И о чем же вы разговариваете? — спросил Карл, надеясь, что в этих разговорах мелькает его имя.

— Она все топчется вокруг эпизода с перестрелкой на Амагере. Все копается в этом деле со строительным пистолетом. Не знаю, зачем ей это.

— Наверное, для нее в этом что-то есть.

— Знаешь что, Карл…

— Не знаю.

— Она добилась того, что я стал над этим задумываться, хоть и против воли. Ну какой в этом прок, кажется мне, но в то же время ведь в этом и заключается весь вопрос.

— Что ты имеешь в виду?

Харди посмотрел Карлу прямо в глаза — именно так они глядели на подозреваемого при перекрестном допросе. Этот взгляд не выражал ни подозрительности, ни доверия, он просто вселял тревогу.

— Мы ведь тогда с тобой и с Анкером прибыли в садовый домик через восемь-десять дней после убийства хозяина, так?

— Да, так.

— У убийц было сколько угодно времени, чтобы уничтожить все следы. Более чем достаточно. Так почему же они этого не сделали раньше? Почему выжидали? Они же могли просто сжечь все к чертям собачьим. Убрать труп и пожечь все лишнее.

— Да, в этом действительно есть что-то странное. Я и сам удивлялся.

— Но почему же они вернулись в дом как раз тогда, когда мы там были?

— Да, и это тоже непонятно.

— А я уже перестал удивляться. Сначала удивлялся, а теперь нет.

Харди попытался прокашляться, но не смог.

— Может быть, Анкер сумел бы об этом что-то рассказать, если бы остался жив, — произнес он в конце концов.

— Что ты хочешь сказать?

Сам Карл уже несколько недель перестал вспоминать об Анкере. Не прошло и десяти месяцев с тех пор, как их суперколлега был застрелен у них на глазах в старой развалюхе, и вот он уже исчез из памяти, словно и не было! Бог весть, сколько будут вспоминать самого Карла, если с ним случится то же.

— Карл, кто-то ждал нас возле того дома, иначе все случившееся никак не объяснишь. Я хочу сказать, что это было не обычное расследование. Один из нас был в этом замешан, причем точно не я. Может быть, это был ты, Карл?

9

Перед желтым фасадом ресторана «Транекер кро» собралось шесть внедорожников. Дитлев высунулся из окна автомобиля и дал знак следовать за ним.

Когда они подъехали к лесу, солнце еще не поднялось, а загонщики уже скрылись за охотничьим заказником. Люди в машинах были знакомы со здешними порядками и спустя несколько минут выстроились перед Дитлевом — все в застегнутых куртках, держа ружья незакрытыми стволами вниз.

Последним, как всегда, присоединился Торстен Флорин. Сегодня он блистал бриджами в мелкую клетку и облегающей охотничьей курткой — хоть сейчас на бал.

Дитлев неодобрительно проследил за тем, как из багажника высаживали легавую, и только потом обвел глазами всех присутствующих. По крайней мере одного из собравшихся лично он не приглашал.

— Кто ее пригласил? — спросил он шепотом, потянув за рукав Бента Крума.

Будучи адвокатом Дитлева Прама, Торстена Флорина и Ульрика Дюббёль-Йенсена, Бент Крум координировал приготовления к охоте. Благодаря своим разносторонним дарованиям он не раз выручал их и теперь оказался в полной зависимости от более чем щедрого вознаграждения, которое они переводили на его счет каждый месяц.

— Твоя жена, — шепнул в ответ Бент Крум. — Она решила, что Лиссан Йорт вполне может поехать на охоту вместе с мужем, тем более что и стреляет она лучше его.

Лучше стреляет? Какое это, черт возьми, имеет значение! На охотах, которые устраивал Дитлев, никогда не было никаких женщин, и для этого имелись свои причины, о чем Круму было прекрасно известно. Чтоб ее, эту Тельму!

Дитлев взял Йорта за плечо.

— Мне очень жаль, старина, но сегодня мы не можем взять с собой твою жену. Отдай ей ключи от машины, — велел он, хотя понимал, что здесь не обойдется без проблем. — Пускай она едет в ресторан. Я могу туда позвонить и сказать, чтобы они открылись. И пусть она заберет с собой вашу необученную собаку. Сам знаешь, сегодня у нас охота нагоном, это нечто особенное.

Отсылкой собаки некоторые были недовольны — придурки из якобы старинных семей, хотя на самом деле ни у кого из них не было даже приличного состояния. Как будто их кто-то спрашивал! Впрочем, может быть, они и не знают эту несчастную легавую.

— Никаких женщин! — повторил Дитлев. — Поезжай отсюда, Лиссан!

Раздавая всем оранжевые платки, он пропустил Лиссан и только буркнул, не глядя на нее:

— Не забудь забрать псину.

Не хватало еще, чтобы тут кто-то другой наводил свои порядки! Ведь это не обычная охота.

— Если ты не допускаешь мою жену, я тоже отказываюсь, — попробовал было протестовать Йорт.

Жалкий тип в потертой курточке! Неужели он до сих пор еще не понял, что значит перечить Дитлеву Праму? Разве это пошло на пользу его фирме? Разве он не оказался на краю банкротства, когда Дитлев передал свои заказы на покупку гранита в Китай? Или он добивается, чтобы Дитлев его еще раз наказал? Сам напрашивается!

— Твое дело, поступай как знаешь.

Дитлев повернулся к Йортам спиной и посмотрел на остальных.

— Вы знаете правила. О том, что вы увидите сегодня, никто другой не должен знать. Это понятно?

Все закивали. Ничего другого Дитлев и не ожидал.

— Мы выпустили двести фазанов и куропаток, петушков и курочек. Так что дичи хватит на всех. — Он ухмыльнулся. — Для курочек сезон еще не настал, но кому какое дело?

Он посмотрел на членов местного охотничьего общества. Эти будут держать язык за зубами. Все тут либо работали на него, либо были так или иначе связаны с ним деловыми отношениями.

— Впрочем, что говорить о птице — птиц вы в любом случае настреляете. Гораздо интереснее другая добыча, которую я сегодня для вас припас. Что это будет, я не стану говорить заранее. Сами потом увидите.

Обернувшись к Ульрику, Дитлев взял у того из рук горстку соломинок. Все лица повернулись к нему, все глаза с напряженным вниманием следили за каждым его движением.

— Большинству из вас уже знакома обычная процедура: двое вытянут соломинки, которые будут короче других. Счастливчики оставляют дробовики и получают взамен карабины, заряженные патронами. Им не достанется куропаток, зато они могут рассчитывать на особенную добычу. Все готовы?

Несколько человек побросали на землю сигары и затоптали их. Всяк по-своему выражал свою готовность начать охоту.

Дитлев усмехнулся. Это те, кто относится к властям предержащим, и здесь они показывают себя во всей красе: ни с кем не считаясь и действуя по принципу «своя рубашка ближе к телу».

— Кстати, обыкновенно охотники с карабинами делят добычу между собой, — добавил Дитлев. — Но решение принимает тот, кто ее подстрелил. Все мы знаем, что случится, если зверя уложит Ульрик.

Все присутствующие, кроме Ульрика, расхохоталась. Все отлично знали, что Ульрик никогда не делится добычей — будь то портфель акций, женщина или подстреленный кабан.

Дитлев нагнулся и поднял два футляра с карабинами.

— Вот, смотрите, — сказал он, вынимая оружие. — Я отправил наши старые «зауэры» обратно в охотничий домик, чтобы испытать эти две чудесные штучки.

Он поднял над головой один из новеньких карабинов «зауэр элегант».

— Они уже пристреляны, держать их в руке одно удовольствие! Берите и наслаждайтесь!

Не обращая внимания на реплики, которыми обменивались возмущенные Йорты, Дитлев протянул гостям зажатые в руке соломинки и вручил карабины двум счастливчикам, которым они достались по жребию.

Одним из них оказался Торстен. У него был взволнованный вид, но вряд ли от мыслей об охоте. Надо будет потом с ним об этом поговорить.

— Торстену это уж знакомо, но для Саксенхольта все удовольствие еще впереди, так что пожелаем им удачи! — Дитлев кивнул молодому человеку и поприветствовал его, как и всех остальных, приподняв свою карманную фляжку. Пижонский платочек на шее, прилизанные волосы — типичный ученик элитной школы и таким останется до конца своих дней! — Вы оба, единственные из всех, будете стрелять по главной дичи, поэтому отвечаете за то, чтобы все прошло как следует. Не забывайте, что вы должны стрелять, пока добыча не перестанет двигаться. Помните также, что тот, кто уложит добычу, получает право на главный сегодняшний приз.

Отступив на шаг, он достал из внутреннего кармана конверт:

— Здесь лежит купчая на превосходную трехкомнатную квартирку в Берлине с видом на посадочные полосы аэропорта Тегель. Но не волнуйтесь! Аэропорт скоро закроется, а перед самыми окнами у вас будут причалы для яхт.

Вокруг раздались аплодисменты, и Дитлев с улыбкой раскланялся. Пропади она пропадом, эта квартира, из-за которой жена полгода его терзала, а когда выпросила, так и не сподобилась в ней побывать! Хотя бы со своим поганым любовничком съездила, и то нет! Так что долой эту дрянь!

— Дитлев, моя жена уезжает, но собаку я беру с собой, — услышал он у себя за спиной, а обернувшись, увидел набычившегося Йорта.

Было сразу видно, что тот решил торговаться, чтобы окончательно не потерять лицо.

Оглянувшись через плечо, Дитлев поймал молниеносный взгляд Торстена. Никто не смеет перечить Дитлеву Праму! Раз он сказал, что нельзя брать с собой собаку, то пускай ослушавшийся пеняет на себя!

— Коли уж ты настаиваешь, то будь по-твоему, — произнес Дитлев, старательно отводя взгляд от его жены.

Не будет он цапаться с чужой бабой. Это дело касается только его и Тельмы.


В подлеске стоял запах прелой земли, но развеялся, когда они вышли на поляну. В пятидесяти метрах, в ложбине, располагалась окутанная туманом рощица, за ней прогалина, заросшая кустами, а за ней лес, который раскинулся внизу, как море. Это было великолепное зрелище.

— Растянитесь цепью, — скомандовал Дитлев.

Все разошлись на расстояние семи-восьми метров друг от друга, и он удовлетворенно кивнул.

Шум, который поднимали загонщики, доносился пока довольно слабо. Лишь некоторые из выпущенных фазанов поднимались в воздух и тут же, вспорхнув, опускались в кустарник. Дитлев ощущал нетерпеливое ожидание кравшихся рядом с ним охотников: благодаря этим вылазкам на рассвете многие из них стали прямо-таки адреналиновыми наркоманами. Они огребали миллионы, но только эти смертоубийственные развлечения давали им ощущение полнокровной жизни.

С одной стороны от Дитлева шагал молодой Саксенхольт. Он был бледен от возбуждения, как и его отец, когда впервые принимал участие в охоте. Новичок двигался крадучись, устремив пристальный взгляд на собаку, и на рощицу впереди, и на опушку леса, до которой было несколько сотен метров. Ни на минуту не забывал, что меткий выстрел принесет ему награду — любовное гнездышко вдали от родительского надзора.

Дитлев вскинул руку, и все замерли. Пес Йорта от возбуждения повизгивал и вертелся на месте, а балбес хозяин, как ни старался, не мог его утихомирить. Все происходило так, как и следовало ожидать.

И тут перед носом собаки взлетели первые птицы. Грянули выстрелы, и послышалось, как шлепаются на землю тушки. Собака Йорта окончательно вышла из-под контроля. Раздалась команда «апорт», и она с высунутым языком ринулась вперед. В тот же миг одновременно взлетели сотни птиц, и охотники словно взбесились: выстрелы, отдававшиеся эхом от лесных зарослей, слились в оглушительный грохот.

Именно это больше всего любил Дитлев — нескончаемые выстрелы. Нескончаемые убийства. Вспархивающие в небо пятнышки, создающие оргию красок. Медленное падение птичьих тел. Суетливые движения охотников, рьяно перезаряжающих ружья. Саксенхольт был в отчаянии — без дробовика он не мог принять участия в стрельбе, его взгляд лихорадочно метался между рощей и лесной опушкой, над кустарником. Откуда придет его добыча? И чем больше кровожадный азарт овладевал остальными, тем сильнее его рука сжимала карабин.

Но вот собака Йорта вцепилась в глотку другому охотничьему псу. Тот отпустил добычу и с визгом отскочил. И один только Йорт этого не заметил: он заряжал ружье и стрелял, заряжал и стрелял, как автомат.

Когда легавая Йорта в третий раз прибежала с добычей и снова стала кусаться, набрасываясь на других собак, Дитлев кивнул Торстену, который и сам уже следил за ней. Живые инстинкты и крепкие мускулы при полном отсутствии выучки — плохие свойства для охотничьей собаки!

Дальше все вышло так, как и предвидел Дитлев. Остальные собаки обманули легавую и не подпустили больше к падающим на опушку птицам. Собака Йорта помчалась на поиски новой добычи и скрылась в лесу.

— Теперь смотрите внимательно! — крикнул Дитлев двум стрелкам с карабинами. — Не забудьте, ставкой в игре служит полностью готовая квартира в Берлине! — Он рассмеялся и выстрелил из обоих стволов по новой стайке, поднявшейся с территории заказника. — Лучший охотник получает все!

В этот момент собака Йорта уже выбегала из темного подлеска с новой птицей в зубах. Грянул одиночный выстрел Торстенова карабина, и пуля попала в собаку. Кроме Дитлева и Торстена, никто, казалось, не понял, что с ней случилось. Только Саксенхольт шумно вздохнул, и вся компания дружно расхохоталась — не исключая и Йорта, решившего, что выстрел ушел «в молоко».

Ничего, скоро Йорт обнаружит своего пса с простреленным черепом — хохот прекратится, а хозяин, надо надеяться, усвоит полученный урок. Ведь Дитлев Прам сказал, чтобы никто не приводил на охоту плохо натасканных собак!

Из лощины за рощей послышались новые звуки. Дитлев краем глаза отметил, как Крум покачал головой: значит, их адвокат видел, что Торстен застрелил собаку.

— Смотрите, стрелять только при полной уверенности. Понятно? — тихо сказал Дитлев своим соседям по цепочке. — Загонщики покрывают не все пространство за рощей, так что я думаю, зверь появится оттуда. — Он указал на пышно разросшиеся кусты можжевельника. — Цельтесь примерно на метр выше земли по центру туловища. Тогда, если промахнетесь, пуля уйдет в землю.

— Что это? — прошептал Саксенхольт, кивая на группу деревьев.

Там вдруг затрепетали ветви, послышался треск сучьев под ногами бегущего зверя — сперва тихий, затем все громче и громче. Крики приближающихся загонщиков зазвучали пронзительней.

И вот он выскочил.

Выстрелы Саксенхольта и Торстена грянули одновременно, темный силуэт пошатнулся, но продолжал двигаться вперед странными скачками. Только когда он выскочил на открытое место, стало видно, что это за существо. Охотники разразились восхищенными воплями, а Саксенхольт и Торстен снова приготовились стрелять.

— Стоп! — крикнул Дитлев, когда страус остановился метрах в ста и начал бестолково вертеться. — На этот раз цельтесь в голову. Стрелять по очереди. Саксенхольт, ты первый.

Все замерли; молодой охотник поднял карабин и, затаив дыхание, спустил курок. Выстрел пришелся ниже, чем нужно, — пуля разорвала страусу шею, и голова откинулась назад. Толпа заревела от восторга, не удержался даже Торстен — хотя на что ему-то трехкомнатная квартира в Берлине?

Дитлев заулыбался. Он ожидал, что птица рухнет на землю, но с полуоторванной головой та еще пробежала несколько шагов, прежде чем ноги зацепились за неровности почвы и мертвое тело рухнуло. Мгновение оно подергалось в судорогах, затем распласталось на земле. Это было бесподобное зрелище!

— Заткнитесь! — простонал юнец под залпы, когда охотники принялись палить по следующей стайке фазанов. — Это же был страус! С ума сойти! Это надо же: я, черт возьми, застрелил страуса! Это же значит, сегодня вечером у «Виктора» все телки будут мои! Я даже знаю, какую выберу!


В ресторане «Страндмёллекроен» все трое опрокинули по «егермейстеру» за счет Дитлева. По Торстену было видно, что ему надо хлебнуть для храбрости.

— Что это с тобой? Ты прямо позеленел, — заговорил Ульрик, опрокинув залпом рюмку. — Никак не можешь пережить, что не тебе достался страус? Ты вроде бы уже настрелялся этих тварей.

— Дело в Кимми. — Торстен повертел в руке свой стакан. — Шутки кончились. Сейчас кто кого: либо мы ее, либо она нас.

И тоже выпил. Ульрик налил всем по новой и кивнул приятелям:

— Ольбек уже получил задание. Скоро она будет в наших руках, так что не нервничай.

Торстен достал из кармана спички и зажег стоявшую на столе стеариновую свечу. Он часто говорил, что нет более унылого зрелища, чем незажженная свеча.

— Надеюсь, ты не воображаешь, что Кимми глупая бродяжка, которая шляется по улицам в грязном тряпье и сама дастся в руки бестолковому частному детективу? Ульрик, ее так просто не поймаешь! Мы ведь, черт возьми, говорим о Кимми, вы же сами ее знаете! Они ее не найдут, и в этом вся проблема. Нам это дорого обойдется, понимаете?

Дитлев отставил стакан и возвел глаза к грубым балкам потолка:

— Что ты хочешь сказать?

Он терпеть не мог, когда Торстен впадал в такое настроение.

— Вчера она несколько часов ждала в засаде перед Домом мод и набросилась на одну из наших моделей. На плитках осталось восемнадцать окурков. Кого она, по-твоему, поджидала?

— Что значит — набросилась? — озабоченно спросил Ульрик.

— Успокойся, все не так страшно. — Торстен мотнул головой. — Ну, врезала ей разок. Я дал девушке недельный отпуск и парочку путевок на выходные в Кракове. Полицию не вызывали.

— Ты уверен, что это была Кимми?

— Да. Я показал девушке старую фотографию.

— Она точно ее узнала?

— Точно, — раздраженно бросил Торстен.

— Мы не можем допустить, чтобы Кимми схватила полиция!

— Конечно же нет, черт возьми! И не можем допустить, чтобы она добралась до кого-нибудь из нас. Я уверен, она способна на все.

— Думаете, у нее еще остались деньги?

В это время в зал вошел заспанный официант, но Дитлев кивнул ему:

— Нет, спасибо, у нас есть все, что нужно.

Они подождали, пока официант, раскланявшись, вновь удалился.

— Ну, какого черта ты спрашиваешь! Сколько ты тогда с нас собрал? Почти два миллиона, — с досадой напомнил Торстен. — Сколько, по-твоему, она тратит, живя на улице? Нисколько, а значит, у нее уж точно хватит денег, чтобы купить что угодно. Любое оружие. На улицах Копенгагена она раздобудет хоть гранатомет, уверяю тебя!

Толстяк заерзал на стуле:

— Может быть, стоило бы еще усилить группу Ольбека?

10

— Кого позвать? Ассистента криминальной полиции Хафеза Ассада? — Карл воззрился на телефонную трубку. Давно ли Ассад стал ассистентом криминальной полиции?

Карл переключил звонившего на другую трубку и через секунду услышал, как на столе у Ассада ожил телефон.

— Да! — раздался в чуланчике голос сирийца.

Карл приподнял брови и покачал головой. Ишь ты — ассистент криминальной полиции! Что это он себе позволяет!

— Звонили из Хольбека и сказали, что они все утро искали папку с делом о двойном убийстве в Рёрвиге. — Ассад поскреб заросшую щетиной щеку. Они с Карлом уже два дня сидели над папками, что объясняло его усталый вид. — И знаешь что? Папка просто исчезла. Ее точно ветром сдуло.

— Значит, будем считать, кто-то ее стащил. — Карл вздохнул. — И не был ли это тот самый Арне, который дат Марте Йоргенсен серую папку с протоколами расследования? Ты не спросил их, помнят ли они, какого цвета была папка? Может, серая?

Ассад помотал головой.

— Ладно, это не имеет значения. Марта же сказала, что тот человек умер, с ним уже не поговоришь. — Карл прищурился. — И еще одну вещь я хочу заодно выяснить: Ассад, скажи, пожалуйста, когда это тебя произвели в ассистенты криминальной полиции? На мой взгляд, тебе бы следовало быть осторожнее и не выдавать себя за полицейского. Есть статья закона, которая очень строго оценивает такой поступок. Статья сто тридцать один, если тебе интересно знать. Ты рискуешь схлопотать шесть месяцев тюремного заключения.

— Ассистент криминальной полиции?

Ассад слегка откинул назад голову и затаил дыхание, схватившись рукой за грудь, словно удерживая заключенную в его сердце невинность, готовую излиться перед слушателем. Такого возмущенного выражения лица Карл давно не встречал. Его можно было сравнить только с реакцией премьер-министра на высказанные в прессе обвинения против датских солдат, которые якобы косвенно причастны к пыткам в Афганистане.

— У меня и в мыслях такого не было! Наоборот, я сказал, что я ассистент ассистента криминальной полиции. Люди часто сами не понимают, что слышат, а потом путаются. — Ассад развел руками. — Разве я виноват?

Час от часу не легче! Ассистент ассистента криминальной полиции! От таких штучек немудрено нажить язву желудка!

— Мне кажется, было бы более корректно, если бы ты представлялся ассистентом вице-комиссара криминальной полиции или, еще точнее, ассистентом вице-комиссара полиции. Если тебе непременно нужен какой-то титул, я не против. Но только произноси его очень отчетливо. Понимаешь? А сейчас, если можно, спустись в транспортный отдел и приготовь к поездке нашу шикарную колымагу! Мы едем в Рёрвиг.


За прошедшие годы домик, стоявший в окружении сосен, глубоко погрузился в песок. Сразу было видно, что со времени убийства здесь больше не жили. Тусклые стены, трухлявые балки — тоскливое зрелище.

Мимо летних домиков тянулись следы колес. Стоял конец сентября, и, разумеется, вокруг не было ни души.

Заслоняясь ладонями от света, Ассад заглянул в самое большое окно, тщетно пытаясь разобрать, что делается внутри.

— Иди сюда! — позвал из-за дома Карл. — Ключ должен быть где-то здесь.

Запрокинув голову, он внимательно вглядывался в темноту под навесом крыши. Двадцать лет ключ провисел у всех на виду на ржавом гвоздике над кухонным окном, в точности так, как говорила Иветта, подруга Марты Йоргенсен. Да и кому бы он понадобился? Кто захотел бы войти в этот дом? Даже ворам, промышляющим после окончания летнего сезона, было ясно, что взять здесь нечего. Дом всем своим видом говорил, что в него не стоит и залезать.

Карл достал сверху ключ; старый замок открылся на удивление легко, и так же легко отворилась дверь.

Он просунул голову внутрь, и на него тотчас же пахнуло затхлостью. В спертом воздухе пахло промозглой и душной сыростью, как в стариковских спальнях.

Карл нащупал в узком коридорчике выключатель и убедился, что электричество отключено.

— Вот! — пришел на помощь Ассад, сунув ему в лицо галогеновый фонарик.

— Убери, фонарь нам не понадобится.

Но помощник уже вступил в мертвое царство. Луч света выхватил покрашенные в скучные цвета лавки и голубые эмалированные кастрюльки. Здесь было не сплошь темно: солнечные лучи, проникавшие сквозь запыленные стекла, наполняли помещение слабым сероватым светом — как в ночной сцене из старого черно-белого фильма. Огромный камин, сложенный из крупных камней, широкие деревянные половицы, повсюду вдоль и поперек разложены шведские домотканые коврики. И прямо на полу по-прежнему лежит какая-то настольная игра.

— Все как написано в отчете. — Ассад ткнул ботинком в коробку для игры.

Когда-то она была темно-синей, сейчас стала черной. Игральная доска испачкана, как и обе лежавшие на ней фишки, которые во время борьбы слегка сдвинулись со своих мест. Карл решил, что розовая фишка, вероятно, принадлежала сестре; судя по ее положению, в тот день девушка соображала лучше, чем брат, и набрала больше правильных ответов. Возможно, парень переборщил с коньяком: на это также указывал отчет патологоанатома.

— Это так и лежит здесь с восемьдесят седьмого года. Не думал, что эта игра уже тогда была.

— Возможно, до Сирии она добралась позднее. Неужели она и там продается?

Отметив мысленно, что Ассад примолк, Карл кинул взгляд на две коробочки для карточек с вопросами. Перед обеими лежало по одной вынутой карточке. Следовательно, это должны быть последние вопросы, которые эта жизнь поставила перед братом и сестрой. Очень грустно, если подумать.

Карл обвел глазами пол. Следы убийства еще были отчетливо видны. На том месте, где обнаружили тело девушки, остались темные пятна. Совершенно очевидно, что это, как и пятно на игральной доске, были следы крови. Кое-где сохранились круги, которыми техники обвели отпечатки пальцев, но номера были стерты. Порошок, которым пользовались дактилоскописты, уже исчез, но это и понятно.

— Они ничего не нашли, — вслух подумал Карл.

— Что ты сказал?

— Они не нашли никаких отпечатков пальцев, кроме тех, которые принадлежали жертвам и их родителям. — Он снова перевел взгляд на игру. — Как странно, что все это лежит на том же месте. Мне казалось, что техники забрали игру для более подробного изучения.

— Верно! — Ассад кивнул и стукнул себя по лбу. — Ты правильно говоришь, Карл. Теперь и я вспомнил. Игра была представлена в деле Бьярне Тёгерсена, так что они действительно ее тогда унесли.

Оба молча воззрились на доску. Ее здесь не должно было быть.

Карл нахмурился, вытащил мобильник и позвонил в полицейское управление.

— Нас ясно предупредили, Карл, что мы больше не должны работать по твоим запросам, — безрадостно ответила Лиза. — Ты вообще представляешь себе, как мы сейчас загружены? Может быть, ты что-то слыхал про полицейскую реформу? Если нет, могу тебе вкратце рассказать. А тут еще ты и Розу от нас забрал!

Пускай бы оставили себе, если хотят!

— Эй-эй, придержи немного! Это же я, Карл! Успокойся, пожалуйста, и послушай.

— У тебя теперь есть своя секретарша, вот она пусть на тебя и работает. Спроси ее! Подожди минутку!

Карл растерянно поглядел на мобильник в своей руке; из трубки послышался уже знакомый характерный голос, и он снова поднес ее к уху.

— Слушаю, шеф. Чем могу служить?

— Э-э… Кто это говорит? Роза Кнудсен?

Ее хрипловатый смех кого угодно мог наполнить тревогой за свое будущее.

Но делать нечего, и Карл попросил новую сотрудницу выяснить, нет ли где-нибудь среди предметов, относящихся к убийству в Рёрвиге, синей коробки с игрой «Тривиал персьют». Нет, где она может лежать, он не имеет ни малейшего представления. Да, о ее местонахождении возможны разные предположения. С чего начать поиски? Это уж ей самой решать. Главное, чтобы найти побыстрей.

— Кто это был? — поинтересовался Ассад.

— Твоя конкурентка. Гляди в оба, как бы она не оттеснила тебя обратно к зеленым перчаткам и швабре!

Но Ассад его уже не слышал — присев на корточки рядом с игральной доской, он разглядывал пятна крови.

— Карл, а тебя не удивило, что на доске так мало крови? Девушку же забили насмерть на этом самом месте! — Он указал на заляпанный коврик.

Карл мысленно представил себе снимки места преступления и лежащие на полу трупы.

— Да, — согласился он. — В этом ты прав.

При том, какие повреждения ей нанесли и сколько крови она потеряла, на игровой доске осталось удивительно мало следов. Вот черт! Как же они не догадались захватить с собой папку с делом, чтобы сравнить то, что здесь, с фотографиями места преступления!

— Я помню, что на этой доске было очень много крови. — Ассад ткнул пальцем в середину игральной доски.

Карл опустился на корточки рядом с ним, осторожно подсунул палец под доску и приподнял. Так и есть! Она немного сдвинута. На полу под краем доски было видно несколько пятнышек крови. А уж это противоречит всем законам природы!

— Ассад, это не та доска.

— Действительно, не та.

Карл осторожно вернул доску на место и осмотрел коробку. На первый взгляд на ней были следы порошка, которым пользовались дактилоскописты, но ведь это могло быть что угодно — картофельная мука, свинцовые белила.

— Бог знает, кто положил тут доску, — заметил Ассад. — Ты знаешь эту игру?

Ничего не ответив, Карл обвел глазами полки, подвешенные под потолком по всему периметру комнаты. Ему они живо напомнили те времена, когда всюду в ходу были сувениры вроде баварских пивных кружек с оловянными крышками и Эйфелевой башни из никеля. Здесь этого добра теснились сотни экземпляров: свидетельство того, что в доме обитала семья бывалых путешественников, изъездивших Европу на машине с жилым прицепом и хорошо знакомых с перевалом Бреннер[5] и дикими лесами Гарца. Перед мысленным взором Карла встал образ отца, и он чуть было не расчувствовался до слез.

— Что ты там высматриваешь?

— Сам не знаю. — Карл покачал головой. — Но что-то подсказывает мне, надо глядеть во все глаза. Не мог бы ты открыть окна? Впустим побольше света.

Карл встал и еще раз принялся осматривать пол во всей комнате, нащупывая в нагрудном кармане пачку сигарет. Ассад тем временем гремел оконными запорами.

Если не считать того, что трупы давно убрали, а игральную доску, наоборот, подложили, все прочее, кажется, осталось как было.

Карл закурил, и в тот же миг зазвонил мобильник. Это была Роза.

Игра по-прежнему на месте в архиве хольбекского отделения, сообщила она. Папка с делом исчезла, но игра там, где должна быть.

Оказывается, девушка не совсем безнадежна!

— Позвони еще раз, — сказал Карл, глубоко втягивая дым. — Спроси, как там с фишками и ломтиками.

— Какими ломтиками?

— Это треугольнички за правильные ответы, которые складывают в фишку. Их еще называют «ломтики торта». Спроси, какие ломтики лежат в обеих фишках. И все запиши, это важно. Неужто ты не знаешь игру «Тривиал персьют»?

— «Тривиал»? — Тут она снова усмехнулась своим зловещим смешком. — Сейчас, дедушка, это называется «Всезнайка»!

И на этом отключилась.

Да уж, вряд ли между ними сложатся добрые отношения!

Карл еще раз затянулся сигаретой, чтобы успокоить пульс. Интересно, не удастся ли как-нибудь обменять Розу на Лизу? Во всяком случае, та гораздо лучше украсила бы собой подвал, чем это удается тетушкам Ассада… И неважно, что у нее теперь панковская прическа!

Тут в его размышления вторгся треск ломающегося дерева и звон бьющегося стекла, за которыми последовало какое-то арабское высказывание Ассада, явно не богословского характера. Зато эффект разбитое окно дало потрясающий: в комнату ворвался свет и озарил все углы паучьего царства. С потолка повсюду свисали гирлянды паутины, а все сувениры на длинных полках были покрыты таким толстым слоем пыли, что цвета стали неразличимы.

Карл и Ассад припомнили события в том порядке, как они были описаны в полицейском отчете.

Под вечер кто-то проник в дом через открытую кухонную дверь и убил парня одним ударом молотка — молоток впоследствии был найден в нескольких сотнях метров от дома. Убитый, по-видимому, даже ничего не почувствовал: смерть была мгновенной, как отмечалось в полицейских отчетах. Он даже не успел выпустить из руки бутылку коньяка.

Девушка явно пыталась вскочить с пола, но нападавшие сразу накинулись и забили ее насмерть на том самом месте: на полу остались следы мозгового вещества, слюны, мочи и крови убитой.

Затем, согласно предположению, высказанному в отчете, убийцы стащили с тела парня плавки, чтобы над ним поглумиться. Плавки так и не были найдены, но следователи усомнились, что во время игры в «Тривиал» сестра была одета в бикини, а брат сидел голый. Инцестуальные отношения были здесь совершенно исключены: у обоих имелись возлюбленные и с личной жизнью все обстояло хорошо. Оба партнера жертв провели в домике ночь перед нападением, а утром уехали в Хольбек в школу. Но эти двое у следствия никаких подозрений не вызвали: они предъявили алиби и вдобавок были потрясены и подавлены известием об убийстве.

Тут снова позвонил телефон. Карл взглянул на номер на дисплее и опять сделал глубокую затяжку, стараясь запастись спокойствием.

— Да, Роза, — ответил он.

— Там очень удивились, когда я передала, что вы спрашиваете про ломтики торта.

— Ну и?

— Пришлось им этим заняться, раз надо.

— Ну и?

— В розовой фишке лежало четыре ломтика: желтый, розовый, зеленый и голубой.

Карл опустил взгляд на лежавшую перед ним доску: здесь то же самое.

— Голубая, желтая, зеленая и оранжевая фишки остались неиспользованными. Они лежали в коробке вместе с прочими ломтиками. Эти фишки были пустые.

— Ну а коричневая?

— В коричневой фишке лежали коричневый и розовый ломтики. Запомнили?

Карл не ответил, молча глядя на пустую коричневую фишку на доске. Очень, очень странно.

— Спасибо, Роза, — наконец сказал он. — Прекрасная работа.

— Так что же? — спросил Ассад. — Что она говорит?

— В коричневой фишке должны были лежать коричневый и розовый вкладыш. Но здесь она пустая.

Оба задумались, глядя на фишку.

— Ты считаешь, нам надо искать эти два недостающих вкладыша? — спросил Ассад и, присев на пол, заглянул под дубовый шкаф рядом с доской.

Карл в очередной раз глубоко затянулся сигаретой. Зачем кому-то понадобилось положить сюда новую игру взамен настоящей? Совершенно очевидно, здесь что-то не сходится. И почему замок кухонной двери так легко открылся? Почему, в конце концов, кто-то принес к нему в подвал и подложил на стол это дело? Кто за всем этим стоит?

— Когда-то они тут праздновали Рождество. Холодно, наверное, было. — Ассад вытащил из-под шкафа плетеное рождественское сердечко.

Карл кивнул. Едва ли в самую суровую зиму тут было холоднее, чем сейчас. Все здесь дышало прошлым, дышало бедой. Кто теперь помнит те времена? Старушка, которая скоро умрет от опухоли в мозгу, а больше и никто.

Он взглянул в сторону дверей в спальни. Вот там все они спали: отец, мать и дети. Карл поочередно заглянул в обе комнаты: как и ожидалось, там оказались кровати соснового дерева и тумбочки, покрытые клетчатыми салфетками. Комнату девочки украшали постеры поп-групп «Duran Duran» и «Wham», комнату мальчика — портрет Сьюзи Кватро, затянутой в кожаную одежду. В этих спальнях когда-то жило будущее, которое казалось светлым и долгим. А здесь, в гостиной, его жестоко и грубо отняли. Ось, вокруг которой вращалась эта жизнь, находится именно здесь, где он сейчас стоит. На границе между тем, на что человек надеялся, и тем, что на самом деле получил.

— Карл, в кухонных шкафах еще есть спиртное, — крикнул Ассад из кухни.

Значит, воры сюда не забирались.


Глядя на дом снаружи, Карл испытывал какое-то тревожное чувство. Занимаясь этим делом, он словно пытался собрать разлитую ртуть — ядовитое вещество, которое опасно трогать и невозможно ухватить рукой. Что-то ускользающее и одновременно несущее вполне конкретную опасность. Столько лет уже прошло с тех пор, как это случилось! Человек сам пришел с повинной. Попавшая под подозрение группа учеников элитной школы по-прежнему находится на вершинах общества.

«За что тут можно уцепиться? И зачем вообще этим заниматься?» — спрашивал он себя.

— Сдается мне, надо бросать это дело, — заявил Карл, обернувшись к своему товарищу. — Хватит, поехали домой!

После чего ткнул носком сапога в травянистую кочку и достал автомобильные ключи, всем видом показывая: с этим делом покончено. Но Ассад за ним не пошел: напротив, повернулся к разбитому окну гостиной с таким видом, словно за ним находилась какая-то святыня.

— Не знаю, Карл, — сказал он. — Мы — единственные, кто еще может сделать что-то для убитых. Ты это понимаешь?

Что-то сделать для мертвецов! Как будто этот восточный мудрец обладает властью проникать в прошлое!

— Не думаю, что тут, на месте, мы как-то продвинемся дальше. Давай немного отойдем в сторону, — предложил Карл, снова закуривая.

Вдыхать свежий воздух через зажженную сигарету — ничего лучше и не придумаешь.

Несколько минут они молча шагали, обдуваемые встречным ветерком, приносившим запахи ранней осени. Впереди показался дом: судя по долетавшим звукам, по крайней мере один пенсионер еще не ретировался на зимние квартиры.

На задах участка они и впрямь обнаружили краснолицего мужчину, подпоясанного ремнем под самой грудью.

— Да, сейчас тут не много народу, но сегодня ведь еще только пятница, — заметил стойкий дачник. — Посмотрите, что будет завтра. В субботу и воскресенье все так и кишит людьми, и так будет продолжаться еще не меньше месяца.

Увидел жетон Карла, хозяин участка разразился целым водопадом слов. Ему не терпелось поведать обо всем сразу одним длинным предложением: о кражах, утонувших немцах, лихачах на дорогах вокруг Рёрвига. Можно подумать, что бедняга, будто Робинзон Крузо, долгие годы провел без человеческого общения.

Но тут Ассад схватил говорливого дачника за плечо:

— Так это ты убил двоих ребят, которые жили по соседству на этой улице в доме, который называется «У рощи»?

Далеко не молодой разговорчивый дачник так и задохнулся на полуслове: перестал мигать, глаза у него остекленели, как у покойника, рот раскрылся, губы посинели. У него даже не осталось сил схватиться за грудь. Старик зашатался, и Карл едва успел его подхватить.

— Господи, Ассад! Какого черта ты тут творишь? — Карл торопливо распустил на старике ремень и расстегнул воротничок рубашки.

Дачник очухался только минут через десять, и они показались Карлу очень долгими. Жена хозяина, прибежавшая из подсобного помещения, за все это время не проронила ни слова.

— Нижайше прошу прощения за моего напарника, — сказал Карл потрясенному старику. — Он приехал по обмену в рамках иракско-датской программы повышения квалификации служащих полиции и пока что не овладел датским языком в достаточной мере. Порой его методы неприемлемы в наших условиях.

Ассад промолчал. Возможно, пытался постичь смысл слова «приемлемый».

— Я хорошо помню этот случай, — произнес дачник, немного успокоившись в объятиях жены и потратив еще три минуты на то, чтобы отдышаться. — Ужас что такое! Но уж если кого спрашивать, то обратитесь к Вальдемару Флорину. Он живет здесь рядом на Флюндерсёвей. Пятьдесят метров вперед и направо. Вы сразу узнаете дом по табличке.


— Почему ты сказал, что я из иракской полиции? — спросил Ассад, запустив в море камешек.

Словно не слыша, Карл смотрел на резиденцию Вальдемара Флорина, красующуюся на вершине холма. Тогда, в восьмидесятые годы, ее фото часто можно было видеть в газетах. Именно сюда съезжалась компания золотой молодежи устраивать очередную гулянку — легендарные празднества, на которых гости и хозяева ни в чем себе не отказывали. Ходили слухи, что всякий, кто осмеливался соперничать в роскоши с Флорином, наживал себе смертельного врага.

Вальдемар Флорин всю жизнь славился бескомпромиссностью. Порой он действовал на грани дозволенного, но по каким-то неведомым причинам ни разу не совершил ничего противозаконного. По крайней мере, ни разу не был пойман. Возбуждалось лишь несколько исков о нарушении гражданских прав и о сексуальных домогательствах по отношению к женской прислуге — это в худшем случае. В торговле Флорин был настоящим кудесником. Он занимался недвижимостью, вооружением, продовольствием в рамках экономической помощи, совершал быстрые набеги на рынок нефтяных поставок в Роттердаме — и все ему удавалось.

Ныне это осталось в области преданий. Хватка Флорина ослабла; все знали, что он преследует молоденьких девушек, но они стали избегать его с тех пор, как его жена Беата покончила с собой. В этом винили Флорина, и с этого времени никто не хотел с ним знаться: подобных вещей не прощают даже в этих кругах.

— Карл, почему? — повторил Ассад. — Почему ты сказал, что я из иракской полиции?

Карл взглянул на своего маленького помощника: на смуглых щеках проступила краска. Чем она была вызвана — возмущением или холодным бризом, дувшим со Скагеррака, — оставалось только гадать.

— Никогда больше не задавай людям таких вопросов. Это считается угрозой. Как ты мог обвинить старика в том, чего он явно не делал? Зачем это было нужно?

— Ты сам так поступал.

— Ничего подобного. Не в таких случаях. Он мог концы отдать у нас на глазах!

— Но при чем здесь иракская полиция?

— К слову пришлось. Ладно, забудь об этом.

Но, даже входя в гостиную Вальдемара Флорина, куда их наконец провели, Карл все еще чувствовал у себя на затылке пристальный взгляд Ассада. На всякий случай надо это запомнить.


Вальдемар Флорин сидел перед панорамным окном, из которого открывался вид на улицу Флюндерсёвей, а за ней на бухту Хесселё и морские дали. Четыре стеклянные двери у него за спиной вели на каменную террасу и окруженный садом плавательный бассейн, который сейчас высох, как водохранилище в пустыне. Когда-то здесь кипела и шумела жизнь. Тут бывали даже члены королевской семьи.

Сидя перед горящим камином и поставив ноги на скамеечку, Флорин читал книгу, рядом на мраморном столике стоял бокал виски с содовой. Картина была бы полна спокойствия и умиротворенности — если бы не разбросанные по всему ковру страницы, вырванные из книги.

Карл несколько раз кашлянул, но старый финансист будто не слышал. Но вот он дошел до конца страницы, вырвал ее, бросил на пол к остальным и только после этого поднял глаза на вошедших.

— Так знаешь наверняка, до какого места добрался, — пояснил он. — Кому обязан такой честью?

Ассад посмотрел на Карла, выразительно поводя бровями. Некоторые его выражения он до сих пор затруднялся переварить.

Карл предъявил полицейский жетон, и улыбка Флорина испарилась. Когда же Карл объяснил, что явился из копенгагенской полиции по поводу давнего убийства, хозяин и вовсе посоветовал ему убираться.

В свои семьдесят пять лет старик напоминал надменного и кусачего хорька; во взгляде его таилась злость, готовая в любой момент прорваться, стоит только немножко его раздразнить.

— Да, господин Флорин, мы явились без предупреждения, и если вы не желаете нас видеть, мы уйдем. Ради моего искреннего к вам уважения и восхищения я готов поступить так, как вам удобнее. Если вы предпочтете поговорить с нами, скажем, завтра утром, нас не затруднит приехать еще раз.

— Что мне до вашей болтовни? — буркнул Флорин, но тем не менее Карл видел, что его изысканное красноречие не пропало даром. Ведь еще в школе полиции учили: все люди жаждут уважения, окажи им его — и они сделают все, чего ты хочешь.

— Можно нам присесть, господин Флорин? Всего на пять минут.

— И чего вы хотите?

— Как по-вашему, Бьярне Тёгерсен действовал один, когда он в восемьдесят седьмом году убил брата и сестру Йоргенсен? Есть человек, который утверждает, что дело происходило иначе. Ваш сын не является подозреваемым, но, возможно, под подозрение попадают некоторые из его приятелей.

Флорин так наморщил нос, словно собирался выбраниться, но вместо этого с размаху швырнул на стол остатки книги.

— Хелен! — крикнул он, полуобернувшись. — Принеси еще виски!

Затем закурил египетскую сигарету — не предложив гостям.

— Кто этот человек и что такое он утверждает? — спросил Флорин. Его интонация подразумевала некую готовность к разговору.

— Этого мы, к сожалению, не можем сообщить. Однако появились основания полагать, что Бьярне Тёгерсен не один совершил это убийство.

— A-а, это убожество! — насмешливо прокомментировал Флорин, но продолжения не последовало.

Вошла девушка лет двадцати в белом передничке и черном платье; она налила старику виски и воды, действуя привычно и ловко, будто ей очень часто приходилось проделывать эти операции. На гостей она даже не взглянула, а перед тем как удалиться, мимоходом погладила редеющую шевелюру хозяина. Видимо, Флорин ее хорошо вышколил.

— Признаюсь честно, — сказал Вальдемар, пригубив бокал. — Я бы с удовольствием оказал вам содействие, но это было слишком давно, и мне кажется, лучше не ворошить прошлое.

Карл не мог с этим согласиться.

— Вы знали приятелей вашего сына, господин Флорин?

Ответом была кривая усмешка:

— Вы так молоды! — Вальдемар криво усмехнулся. — Вы можете этого не знать, но я был тогда слишком занят. Нет, я с этими ребятами не был знаком. Торстен познакомился с ними в школе.

— Вас не удивило, что подозрение пало на них? Ведь все эти ребята были из приличных семей.

— Удивило, не удивило! Почем я знаю! — Он искоса взглянул на Карла поверх бокала.

Эти глаза много чего повидали, в том числе и противников посильнее Карла Мёрка.

Старик отставил бокал:

— Но в ходе следствия выяснилось, что некоторые из них отличались от остальных.

— В каком смысле отличались?

— Мой адвокат постоянно присутствовал на допросах всех шестерых в полицейском отделении Хольбека. Я об этом позаботился.

— Бент Крум, кажется? — вмешался Ассад, но Вальдемар Флорин даже глазом не повел, как будто его и не было.

Карл кивнул Ассаду — замечание попало в точку.

— Вы хотели сказать, кто-то из них странно повел себя во время допросов? И кто же именно?

— Наверное, вам лучше всего позвонить Бенту Круму и спросить у него, раз уж вы его знаете. Я слышал, у него по-прежнему превосходная память.

— От кого слышали?

— Теперь он поверенный моего сына. А также Дитлева Прама и Ульрика.

— Вы сказали, что не были знакомы с друзьями сына, но похоже, что этих двоих вы все же знаете.

— Я знал их отцов. — Старик вскинул голову.

— А отцов Кристиана Вольфа и Кирстен-Марии Лассен вы тоже знали?

— Поверхностно.

— А отца Бьярне Тёгерсена?

— Этого нет. Кто он такой, чтобы я его знал?

— У него было предприятие по торговле лесом в Северной Зеландии, — вставил Ассад.

Карл кивнул. Это он помнил и сам.

— Послушайте-ка, — заговорил Вальдемар Флорин, устремив взгляд к стеклянному потолку, за которым видно было ясное небо. — Кристиан Вольф умер. Кимми исчезла и не появляется уже много лет. Мой сын говорит, что она слоняется по улицам Копенгагена, таская за собой чемодан. Бьярне Тёгерсен сидит в тюрьме. О чем тут еще толковать?

— Кимми? Кирстен-Мария Лассен? Это о ней вы говорите? Так ее называют?

Старик не ответил. Он только отпил из бокала и снова взялся за книгу. Аудиенция была закончена.


Выйдя из дома, они увидели через окна веранды, как Вальдемар Флорин с сердитым лицом швырнул на стол безжалостно изуродованную книжку и схватился за телефон. Может быть, решил предупредить адвоката, а может, хотел справиться в охранной службе, нет ли у них надежной системы перехвата подобных гостей еще у калитки.

— Он много чего знал, — заметил Ассад.

— Да, возможно. С такими, как он, ничего нельзя утверждать наверняка. Они всю жизнь учились следить за тем, чтобы не сказать лишнего. А ты знал, что Кимми живет как бездомная?

— Нет, об этом нигде ничего не написано.

— Вот ее-то нам и надо найти.

— Да, но сперва можно поговорить с остальными.

— Может, и так.

Карл посмотрел в морскую даль. Разумеется, надо поговорить с ними со всеми.

— Но когда такая женщина, как Кимми Лассен, все бросает и отправляется на улицу, для этого должна быть какая-то причина. У подобных людей, Ассад, обыкновенно много очень болезненных воспоминаний, так что хорошо бы ее прощупать. Поэтому мы должны ее отыскать.

Вернувшись к летнему домику, где оставался автомобиль, Ассад постоял, словно взвешивая все, что они узнали.

— Карл, насчет игры я что-то не все понял.

«Как будто прочитал мои мысли», — подумал Карл и сказал:

— Сейчас мы снова пройдемся по всему дому. Я как раз хотел это предложить. Во всяком случае, надо будет забрать игру с собой, чтобы проверили отпечатки пальцев.


На этот раз они обыскали все: хозяйственные постройки, лужайку за домом, покрытую пожухлой травой, ящик для газовых баллонов, но не узнали ничего нового и ни с чем вернулись в гостиную. Там Ассад принялся ползать по полу в поисках двух недостающих треугольников от коричневой фишки. Карл медленно обвел взглядом сувенирные полки и прочие предметы обстановки, потом снова взглянул на принадлежности для игры.

На желтом среднем поле маленькие цветные пятнышки фишек сами бросались в глаза. Одна фишка с теми ломтиками, которые должны были в ней лежать, и другая, в которой фишки отсутствовали. Одна розовая и одна коричневая.

И тут его осенило.

— Вот еще одно рождественское сердечко. — Ассад извлек упомянутый предмет из-под края ковра.

Но Карл не отозвался. Медленно нагнувшись, он поднял две карточки, валявшиеся рядом с коробкой для карт. Две карточки, каждая с шестью вопросами, помеченными соответствующим цветом.

Сейчас его интересовали только два: отмеченные коричневым и розовым.

Затем он перевернул карточки и посмотрел в ответы. И вздохнул с таким чувством, будто только что поставил мировой рекорд.

— Ассад, посмотри-ка сюда, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал тихо и ровно. — И скажи, что ты видишь.

Держа в руке сердечко, Ассад поднялся и через плечо Карла взглянул на карточки.

— Что я должен видеть?

— Не хватало одного розового и одного коричневого вкладыша. — Карл протянул Ассаду одну карточку, а сам продолжал рассматривать вторую. — Посмотри на «розовый» ответ на той карточке и «коричневый» на этой. Что там написано?

— На одной написано «Арне Якобсен», а на другой «Йохан Якобсен».

Оба посмотрели друг на друга.

— Арне? Ведь так звали полицейского, который забрал папку из Хольбека и передал ее Марте Йоргенсен? Какая у него была фамилия? Не помнишь?

Ассад приподнял брови, затем вытащил из кармана блокнот и перелистал записи, пока не дошел до беседы с Мартой Йоргенсен.

Произнеся шепотом несколько непонятных слов, он поднял взгляд от блокнота.

— Ты прав, его звали Арне. У меня это записано. Но Марта Йоргенсен не называла его фамилии.

Он снова пробормотал что-то по-арабски и перевел взгляд на игральную доску:

— Если Арне — это полицейский, кто тогда другой?

Карл вынул мобильник и позвонил прямо в хольбекское отделение полиции.

— Арне Якобсен? — переспросил дежурный. — Ну, это надо спрашивать у кого-нибудь постарше. Одну секунду, сейчас соединю.

Через три минуты вопрос был решен, и Карл убрал мобильник.

11

Иногда это происходит в тот день, когда тебе стукнет сорок. Или когда ты заработаешь свой первый миллион. Или, в крайнем случае, когда твой отец выходит на пенсию и его дальнейшим уделом становится только решение кроссвордов. В этот день мужчина, как правило, впервые ощущает, что он наконец-то вырвался из патриархальной зависимости и ему больше не придется выслушивать наставительные замечания и чувствовать на себе критические взгляды.

В случае Торстена Флорина все было не так.

Торстен Флорин давно был гораздо богаче своего отца и оставил далеко позади четверых младших братьев и сестер. Даже в средствах массовой информации он мелькал гораздо чаще, чем отец. В Дании все его знали, все им восхищались, в особенности женщины, которых прежде так добивался его отец.

Но, несмотря на все это, стоило ему только услышать в телефонной трубке голос отца, как ему делалось нехорошо. Он сразу же начинал ощущать себя трудным ребенком, существом подчиненным и презренным. В животе что-то сжималось, и это ощущение не исчезало, пока он не заканчивал разговор. Но просто бросить трубку, если ему звонил отец, он никогда не решался. Беседы эти продолжались недолго, но по их окончании Торстена гораздо дольше не оставляло чувство злости и бессилия.

«Это судьба старшего ребенка в семье», — сказал об этом единственный приличный учитель в школе-пансионе, и Торстен возненавидел его за эти слова. Ведь если тот был прав, как он мог что-то изменить? Этот вопрос терзал его день и ночь. То же самое испытывали Ульрик и Кристиан. Это их и объединило — мучительная ненависть к отцам. И когда Торстен яростно избивал какую-нибудь беспомощную жертву или сворачивал шеи почтовым голубям симпатичного учителя, а по окончании школы ловил испуганные взгляды конкурентов, понявших, что он в очередной раз создал новую непревзойденную коллекцию, то думал при этом о своем отце.

— Тупые свиньи! — вырвалось у него, когда отец положил трубку. — Свиньи тупые! — бросил он, с ненавистью глядя на многочисленные дипломы и охотничьи трофеи, развешанные на стенах.

Если бы в соседней комнате в это время не находились дизайнеры, заведующий отделом закупок и большая часть лучших клиентов фирмы, то есть ее главных конкурентов, он бы выкрикнул это во весь голос. Вместо этого Торстен схватил старинный аршин, преподнесенный ему на пятилетие со дня создания фирмы, и стукнул по голове серны на стене.

— Свиньи, свиньи, свиньи! — повторял он шепотом, продолжая наносить удар за ударом.

Вспотев, он остановился и попытался навести порядок в мыслях. Голос отца и смысл сказанных им слов слишком его потрясли.

Торстен поднял взгляд. За стенами дома, там, где лес подходил к морскому берегу, летало несколько голодных сорок. Они бойко галдели и расклевывали останки тех птиц, на которых Торстен ранее срывал свою злость.

«Поганые твари!» — подумал Торстен и ощутил, что это поможет ему успокоиться.

Затем он снял с крючка на стене охотничий лук, достал из спрятанного за письменным столом колчана несколько стрел, отворил ведущую на террасу дверь и принялся стрелять по птицам.

Когда сорочий галдеж смолк, утих и яростный пожар в голове. Это средство ему всегда помогало.

Потом он пересек лужайку, вынул стрелы из убитых птиц, ногой зашвырнул трупики к остальным на опушку леса, вернулся в кабинет и возвратил на место лук и стрелы. За стеной гомонили гости. Торстен набрал номер Дитлева.

— У моего отца в Рёрвиге побывала криминальная полиция, — сразу начал он, когда Дитлев взял трубку.

— Так, — задумчиво ответил Дитлев после паузы. — И что им было надо?

Торстен набрал в грудь воздуха:

— Они задавали вопросы по поводу брата и сестры в доме на озере Дюбесё. Ничего конкретного. Если только старый дурень не напутал, кто-то обратился в полицию и посеял сомнения относительно виновности Бьярне.

— Кимми?

— Не знаю. Они не сказали, кто это был.

— Немедленно предупреди Бьярне. Понял? Сегодня же! Что еще?

— Отец предложил полиции связаться с Крумом.

На другом конце раздался характерный смешок Дитлева. Совершенно бесстрастный.

— Из Крума они ничего не вытянут.

— Нет, конечно. Но это значит, они снова начали копаться в этом деле.

— У него были сотрудники хольбекского отделения?

— По-моему, нет. Старик говорит, что они были из копенгагенского отдела убийств.

— Вот черт! Твой отец узнал их фамилии?

— Нет, этот самоуверенный дурак, как всегда, толком даже не слушал. Но Крум все выяснит.

— Забудь об этом. Я позвоню Ольбеку, у него есть связи в полицейском управлении.


Закончив разговор, Торстен некоторое время сидел, глядя перед собой и учащенно дыша. Его мозг был переполнен образами испуганных людей, моливших о пощаде и звавших на помощь. Вспоминалась льющаяся кровь, хохот остальных членов группы, потом обсуждения случившегося. Фотоархив Кристиана, вокруг которого они собирались вечер за вечером, накуриваясь до одури или накачивая себя амфетамином. В такие минуты он вспоминал все, что было, наслаждаясь этими воспоминаниями и ненавидя себя за это наслаждение.

Он раскрыл глаза во всю ширь, стараясь вернуться к действительности. Через несколько минут бредовые видения отступили, оставив после себя эротическое возбуждение.

Торстен потрогал себя и почувствовал, что оно тут как тут.

Вот подлость! Почему он не может контролировать эти ощущения? Почему это без конца продолжается?

Он встал и запер дверь, ведущую в соседние залы, из которых доносились голоса королей и королев датской моды. Глубоко вздохнув, опустился на колени, сложил ладони и склонил голову. Иногда это становилось непреодолимой потребностью.

— Господи, Боже мой! — прошептал он несколько раз. — Прости меня! Потому что я ничего не могу с этим поделать.

12

За несколько секунд Дитлев Прам ввел Ольбека в курс дела и даже слушать не стал нытье этого идиота насчет нехватки помощников и многочисленных бессонных ночей. Его дело — молчать в тряпочку и радоваться, что ему платят сколько ни попросит.

Затем Дитлев повернулся на вертящемся стуле и любезно кивнул доверенным сотрудникам, собравшимся за столом для совещаний.

— Прошу прощения, — произнес он по-английски. — У меня возникли проблемы со старенькой тетушкой, которая постоянно убегает из дома. В такое время года, как сейчас, ее необходимо разыскать до наступления ночи.

Гости любезно заулыбались: разумеется, семья — это главное.

— Спасибо за предоставленные сведения. — Дитлев широко улыбнулся. — Я искренне благодарен за то, что нам удалось создать единую команду из лучших врачей Северной Европы. — Он хлопнул ладонями по столу. — Итак, приступим к делу! Станислав, мы готовы тебя выслушать.

Его главный специалист по пластической хирургии кивнул и включил большой проектор. На экране возникло изображение мужского лица с прочерченными линиями. Вот здесь он собирается сделать надрезы, сообщил докладчик. Ему уже приходилось делать это раньше — пять раз в Румынии и дважды на Украине. За исключением одного случая, чувствительность лицевых нервов восстанавливалась при этом поразительно быстро. Таким образом можно провести подтяжку лица, используя вдвое меньше разрезов, чем обычно. Это все звучало так, словно не было никаких причин для беспокойства.

— Вот смотрите, прямо здесь, в верхней части бакенбардов, удаляется треугольник, подтяжка делается в этом направлении, и все зашивается несколькими швами. Просто и красиво.

— Мы послали описание этой операции в журналы, — добавил заведующий клиникой, показывая четыре европейских и одно американское издание — не из самых авторитетных, но достаточно солидные. — Публикации появятся еще до Рождества. Мы назвали эту методику «Коррекция лица по Станиславу».

Дитлев кивнул. Проведение описанной операции должно принести много денег. У него работают толковые специалисты, суперпрофессиональные мастера скальпеля. Каждый из них получает в десять раз больше, чем коллеги на родине, но не испытывает угрызений совести. То же можно было сказать и о самом Дитлеве: он делает деньги за счет их работы, а они — за счет всех остальных. Чрезвычайно полезная иерархическая система, особенно при условии, что он сам занимает вершину пирамиды.

Однако в данный момент Дитлев был недоволен. Одна неудачная операция из семи — это решительно неприемлемо. Он старался избегать ненужного риска, этому его научил опыт еще в частной школе. Угрозы попасть в неприятную переделку лучше избегать. Поэтому он собирался отвергнуть предложенный проект и уволить заведующего клиникой за то, что тот передал материал для публикации, не получив его санкции. По той же причине Дитлев сейчас вообще не мог думать ни о чем, кроме телефонного разговора с Торстеном.

Тут у него за спиной запищало переговорное устройство. Он повернулся, протянул руку и нажал на кнопку.

— Да, Бригитта, — сказал он.

— К вам направляется ваша жена.

Дитлев посмотрел на собравшихся. С неприятными разговорами придется подождать, а Бригитте поручить, чтобы задержала статьи.

— Скажи Тельме, чтобы никуда не ходила, а подождала меня дома. Я сейчас приду. Совещание закончено.


Клиника и вилла, где жил Дитлев с семьей, располагались в ста метрах друг от друга и были соединены извилистым застекленным переходом — можно было пройти через сад, не замочив ног и при том наслаждаясь видом моря и буковой рощи. Он подсмотрел эту идею в Луизиане; правда, там на стенах еще висели картины.

О чем с ним собирается говорить Тельма, он знал заранее. И предмет разговора был не из тех, которые можно обсуждать при посторонних.

— Я разговаривала с Лиссан Йорт, — вызывающе бросила Тельма. Ее взгляд был полон ненависти.

— Разве ты не должна сейчас находиться в Ольборге у сестры?

— Я не ездила в Ольборг, я была в Гётеборге и отнюдь не с сестрой. Лиссан говорит, что вы пристрелили ее собаку.

— Что ты имеешь в виду, говоря «вы»? Могу сообщить тебе, что в нее попала случайная пуля. Собака была неуправляема и помчалась в самую гущу дичи. Я предупреждал Йорта. А что ты, кстати, делала в Гётеборге?

— Это Торстен застрелил собаку.

— Да, Торстен, и очень сожалеет. Может быть, купить для Лиссан новую собачонку? Все дело в этом? Сейчас же скажи, что ты делала в Гётеборге!

Она нахмурилась. После пяти подтяжек морщины на лбу Тельмы Прам могла вызвать только очень сильная досада.

— Ты подарил мою берлинскую квартиру этому убожеству Саксенхольту. Дитлев, мою квартиру! — Она выразительно ткнула пальцем в сторону мужа. — Это была ваша последняя охота! Понятно?

Он шагнул вперед, заставляя ее попятиться.

— Но ты же ведь никогда не пользовалась этой квартирой. Тебе ни разу не удалось затащить туда твоего любовника. — Он усмехнулся. — Не кажется ли тебе, что скоро ты будешь для него старовата?

Тельма вскинула голову. Она на удивление хорошо справилась с унижением и стойко приняла этот удар:

— Ты сам не знаешь, о чем говоришь. И ты даже не знаешь, с кем я была в Гётеборге. Неужели забыл послать за мной свою ищейку Ольбека? — Она расхохоталась.

Дитлев был ошеломлен. Вопрос застал его врасплох.

— Развод тебе дорого обойдется, — продолжала Тельма. — За ваши странные забавы с Ульриком и остальной компанией придется дорого платить, когда дело дойдет до адвокатов. Ты думаешь, я буду хранить эти секреты бесплатно?

Он улыбнулся — она блефует!

— Понятно, о чем ты сейчас подумал. Считаешь, я не посмею, потому что слишком хорошо при тебе устроилась. Но нет, Дитлев. За эти годы я очень изменилась. Ты мне совершенно безразличен. Мне все равно, если ты сгниешь в тюрьме. Посмотрим, как ты будешь обходиться без своих рабынь из прачечной.

Он смотрел на ее шею, будто выбирая место для удара. Почуяв неладное, она отодвинулась подальше.

Значит, если бить, то сзади.

— Дитлев, ты болен на голову. Я всегда знала. Но раньше это было забавно, а теперь уже нет.

— Ну так найди адвоката! Кто тебе мешает!

Она улыбнулась улыбкой Саломеи, просящей у Ирода, чтобы ей поднесли на блюде голову Иоанна Крестителя:

— И чтобы по другую сторону стола сидел Бент Крум? Нет уж, Дитлев, этого я не сделаю. У меня совсем другие планы. Я только жду подходящего случая.

— Ты угрожаешь?

Она запрокинула голову, обнажив беззащитную шею, словно показывая, что не боится его! Она над ним издевается!

— Угрожаю, ты думаешь? — Из ее прически выбилась прядь волос, в глазах вспыхнул огонь. — Не собираюсь даже. Я нашла себе мужчину, и он ждет меня. Свои вещи заберу, когда мне это будет удобно. А ты о нем даже не догадывался. Это зрелый мужчина, Дитлев, вовсе не то, что ты думал. Мальчишка меня не удовлетворит.

— Вот как! И кто же он?

Она криво усмехнулась:

— Франк Хельмонд. Что, не ожидал?


Мысли вертелись спутанным клубком. Кимми. Полицейские, Тельма, а теперь еще и Франк Хельмонд. «Осторожность! — напомнил он себе. — Как следует все взвесить, прежде чем предпринимать какие-то шаги».

Он задумался на секунду — не спуститься ли посмотреть, которые из филиппинских девушек работают в этой смене. Но тут им овладело неприятное чувство: Франк Хельмонд, сказала она. Жалкий политик местного уровня, холоп, существо низшего порядка. Это просто унизительно!

На справочном сайте имелся адрес Хельмонда; впрочем, Дитлев и так его знал. Тот не стесняется выкладывать свои данные на всеобщее обозрение, хотя проживает на вилле, которая ему явно не по средствам, среди людей, которые никогда и не подумают голосовать за его лилипутскую партию.

Подойдя к книжной полке, Дитлев вынул одну из толстых книг. В тайничке под обложкой лежали два пластиковых пакетика с кокаином.

Первая дорожка стерла упорно стоявшее перед глазами лицо Тельмы. Вторая помогла расправить плечи, взглянуть на телефон и забыть о том, что рисковать — не в его привычках. Хотелось только одного — положить конец всей этой ерунде. Так отчего же не воспользоваться самым верным способом? Вдвоем с Ульриком. В темноте.

— Может, я зайду к тебе, посмотрим фильм? — задал он вопрос, как только Ульрик снял трубку.

На другом конце линии послышался довольный вздох.

— Серьезно хочешь? — спросил Ульрик.

— Ты дома один?

— Да. Черт возьми, Дитлев, ты это серьезно?

Ульрик уже возбудился.

Это обещало шикарный вечер.


Этот фильм они видели бессчетное число раз. Без него все было бы не то.

Первый раз они посмотрели «Заводной апельсин», учась в школе-пансионе, еще во втором классе гимназии. Новый учитель, неправильно истолковавший принцип разностороннего культурного развития, показал своему классу этот фильм и еще один, «Если», в котором речь шла о бунте в английской частной школе. Показ был приурочен к теме «Британское кино шестидесятых годов», которую руководство сочло очень близкой для учеников частной школы, следовавшей британской традиции. Однако руководству выбор фильма по здравом размышлении показался крайне неудачным, поэтому новый учитель в учреждении не задержался.

Но сделанного было уже не исправить. Кимми и Кристиан Вольф, который был новичком в ее классе, слишком прямолинейно восприняли идеи фильма и, следуя им, нашли новые пути для удовлетворения своей жажды свободы и мести.

Инициатором стал Кристиан. Он был почти на два года старше, не признавал никаких авторитетов, и весь класс смотрел на него с восхищением. У Кристиана всегда были в кармане большие деньги, хотя это и шло вразрез с внутренними правилами школы. В друзья себе он выбрал Дитлева, Бьярне и Ульрика. У них было много общего: все они одинаково ненавидели школу и не признавали никаких авторитетов. А фильм «Заводной апельсин» еще больше сплотил компанию.

Видеовариант фильма они много раз тайком смотрели в комнате Ульрика. Под впечатлением от увиденного они заключили союз и решили создать такую же банду, как в «Заводном апельсине»: безразличную к окружающему миру, живущую в постоянной погоне за острыми ощущениями и нарушениями общепринятых правил. Отчаянную и безжалостную.

Следующей ступенью стало нападение на мальчика, который застал их за курением анаши. Лишь впоследствии, по инициативе склонного к театральным эффектам Торстена, они стали надевать маски и перчатки.


Накачавшись кокаином, Дитлев и Ульрик сели в машину и помчались в Фреденсборг: оба в темных очках и длинных дешевых пальто, в шляпах и перчатках. Все это было их привычным одноразовым снаряжением, чтобы анонимно повеселиться. Голова казалась холодной и ясной.

— Кого преследуем? — спросил Ульрик, когда они вышли в Хиллерёде и остановились на площади перед шафранно-желтым фасадом кафе «JFK».

— Скоро сам увидишь, — бросил Дитлев, открывая дверь заведения.

Внутри было шумно, как обычно по пятницам, изо всех углов неслись громкие голоса. Неплохое местечко для тех, кто любит джаз или хочет отдохнуть вдали от стеснительных правил. Дитлев ненавидел и то и другое.

Франка Хельмонда они обнаружили в самом последнем зале. Толстячок стоял перед баром и яростно жестикулировал, беседуя с другим политиком такого же мелкого пошиба. Лысина его сверкала под люстрой. Для них этот выход в люди был чем-то вроде крестового похода.

— Он может задержаться довольно долго, так что давай выпьем пока по кружке пива, — предложил Дитлев и направился в сторону другой стойки.

Но Ульрик застыл на месте, расширенными зрачками уставившись на жертву из-под темных очков. Похоже, ему нравится увиденное, вон уже как бешено задвигал желваками!

Дитлев хорошо знал Ульрика.


Вечер выдался туманный и теплый. Выйдя из кафе, Франк Хельмонд долго простоял за дверью, беседуя со своим спутником, но наконец они разошлись. Франк поплелся по Хельсингёрсгаде, а они шли следом на расстоянии пятнадцати метров. В двухстах метрах отсюда находился полицейский участок, и это обстоятельство еще усиливало похотливое ожидание Ульрика, заставляя его тяжело дышать.

— Подождем, пока не дойдем до переулка, — прошептал Ульрик. — Налево там будет лавка секонд-хенда. Так поздно по переулку никто не ходит.

Впереди в тумане ковыляли сгорбленные старичок и старушка, направляясь в дальний конец пешеходной улицы. Таким давно пора бы лежать в постели! Правда, благодаря кокаину их присутствие нисколько не смущало Дитлева, а больше на улице не было ни души — все как на заказ. Лишь трое, которым вот-вот предстоит сыграть свои роли в хорошо подготовленном и уже не раз сыгранном спектакле.

Влажный бриз дохнул в проход между фасадами и пронесся над головами. Между преследователями и Франком Хельмондом оставалось несколько метров.

Ульрик протянул Дитлеву латексную маску, такую же надел сам. У него их была целая коробка; подобные продавались где угодно, так что никак нельзя было бы определить, где они куплены, но тем не менее Ульрик привез свой запас из-за границы. На этот раз он выбрал модели 20027 и 20028, и вот по улице идут двое пожилых мужчин с морщинистыми лицами: очень натурально выглядит и при этом никакого сходства с настоящим обликом.

Как всегда, Дитлев ударил первым. Жертва пошатнулась и с тихим стоном стала клониться налево; Ульрик тут же схватил ее и затащил в переулок, где и сам нанес первые удары — три в лоб, затем один в шею. Бывало, что после этого жертва падала без сознания, но на этот раз Ульрик бил не так сильно: Дитлев заранее попросил об этом.

Ослабевшая жертва уже не могла сопротивляться, только ноги беспомощно болтались; они проволокли тело по переулку метров десять и у Дворцового озера повторили сеанс избиения. Сперва легкие удары, на этот раз по корпусу, затем покрепче. Тут наконец несчастный, парализованный страхом, сообразил, что его убивают, и начал издавать слабые нечленораздельные звуки. Но кто его слушал? Все было видно по глазам.

Дитлев ощутил, как по телу толчками пробегают жаркие волны. Ради этого все и затевалось. Эти чудные теплые потоки напоминали ему детство, солнечный родительский сад, то время, когда весь мир маленького ребенка пронизывали доброжелательные стихии. А когда это ощущение бывало достигнуто, Дитлеву приходилось держать себя в узде, чтобы не убить жертву.

У Ульрика все обстояло иначе. Смерть как таковая его не интересовала. Его привлекал промежуток между силой и бессилием, в котором сейчас как раз находилась его жертва. Расставив ноги, он встал над замершим телом и сквозь прорези маски впился взглядом в глаза. Затем вынул из кармана нож и зажал так, что он почти весь скрылся в его большом кулаке. Мгновение казалось, что Ульрик мысленно решает, следовать ли указаниям Дитлева или действовать жестче. Затем их взгляды встретились.

«Неужели и у меня такие же безумные глаза?» — подумал Дитлев.

Но тут Ульрик опустил нож и прикоснулся им к шее лежащего. Провел тупой стороной лезвия по жилам, затем вдоль носа, по вздрагивающим векам. Франк часто задышал.

Это была не игра кошки с мышью, а еще хуже: жертва не пыталась убежать. Она уже смирилась со своей судьбой.

Дитлев кивнул Ульрику и перевел взгляд на ноги Франка. Скоро он увидит, как Ульрик полоснет ножом по живому. Ноги тогда дернутся от испуга.

Вот оно! Вот ноги Хельмонда дернулись — в этом рывке бессилие жертвы выражалось ярче всего. Это было наивысшее, ни с чем не сравнимое наслаждение в жизни Дитлева Прама. Он увидел, как кровь брызнула на землю, но Франк Хельмонд не издал при этом ни звука. Надо отдать ему должное: он прекрасно исполнил свою роль жертвы.

С сознанием хорошо выполненной работы два мистера Хайда покинули стонущего Хельмонда на берегу озера. Физически он это переживет, но в душе теперь мертв. Пройдет не один год, прежде чем он снова решится высунуться на улицу. А они могли отправляться восвояси, чтобы снова стать двумя экземплярами доктора Джекиля.


К тому времени как Дитлев вернулся домой в Рунгстед, была глубокая ночь и голова мало-мальски прояснилась. Шляпы, перчатки, пальто и темные очки они с Ульриком бросили в огонь, нож спрятали в саду под камнем. Потом позвонили Торстену и уговорились с ним насчет прошедшего вечера. Торстен, конечно, бесился, что и понятно. Орал, что сейчас не время проделывать такие штучки, и они понимали, что он прав. Но Дитлеву было незачем извиняться перед Торстеном: тот прекрасно понимает, что они сидят в одной лодке. Если погорит один, то погорят все, какие тут могут быть разговоры! Остается только держать наготове подходящее алиби на случай, если пожалует полиция. В случае надобности он подтвердит, что Дитлев и Ульрик приехали к нему в одиннадцать часов вечера, после того как встретились в Хиллерёде в кафе «JFK» и выпили по кружке пива. Нападение произошло получасом позже, но кто докажет, что они в это время не были у Торстена? Возможно, кто-нибудь заметил их в баре, но разве он упомнит, во сколько они пришли и во сколько ушли? В Грибскове трое друзей пили коньяк, вспоминали былые дни, короче, приятно провели вечер пятницы в дружеской компании, ничего особенного.

Войдя в холл, Дитлев с удовлетворением отметил, что в доме темно, а Тельма уползла в свою нору. Сначала он пошел в каминную и выпил одну за другой три рюмки кипрской водки, чтобы пьянящее чувство удачно совершенной мести сменилось спокойствием и уравновешенностью. Потом отправился в кухню с намерением открыть баночку икры и полакомиться ею, вспоминая искаженное ужасом лицо Франка Хельмонда.

Выложенный плиткой пол кухни был ахиллесовой пятой домработницы: именно он давал Тельме повод для недовольства каждый раз, как она приходила с инспекцией. Домработница, как ни старалась, никогда не могла угодить хозяйке; впрочем, кто мог бы угодить Тельме?

На отдраенном полу сразу бросались в глаза странные отпечатки. Приглядевшись, Дитлев понял, что кто-то ходил тут в грязных ботинках: следы были не особо крупные, но и не маленькие. Это был явный непорядок, и Дитлев насторожился. Однако все было тихо: ни запахов, ни звуков. Бочком передвинувшись к полке с кухонными ножами, он выбрал самый большой, предназначенный нарезать филе для суши: если кто-нибудь нарвется на этот нож, ему несдобровать.

Осторожно отворив дверь, Дитлев вышел в зимний сад. Тянуло сквозняком, хотя все окна были закрыты. Затем он заметил, что одна фрамуга разбита. Дыра была небольшая, но все же была!

Он обвел взглядом плиточный пол. Здесь тоже кто-то наследил и оставил заметные разрушения. Разбросанные по всему полу осколки стекла говорили о том, что здесь побывал взломщик. Сигнализация не сработала, а значит, Тельма к тому времени еще не спала.

Внезапно Дитлев ощутил панический страх.

Возвращаясь в холл, он по пути взял на всякий случай еще один нож. Рукоятки ножей в обеих руках придавали уверенности. Его страшила не столько сила, которая могла на него обрушиться, сколько внезапность нападения, поэтому он выставил перед собой ножи на обе стороны и шел, озираясь на каждом шагу.

Затем он поднялся по лестнице и очутился перед дверью, за которой находилась спальня Тельмы.

Под дверью виднелась полоска света.

Вдруг там кто-то стоит, поджидая его?

Крепче сжав ножи, он осторожно отворил дверь. Из комнаты хлынул поток света. Тельма лежала на кровати — бодрая, сна ни в одном глазу.

— Что ты еще задумал? — произнесла она, бросив на него взгляд, переполненный отвращением. — Пришел меня убивать?

И вдруг, выхватив из-под подушки пистолет, направила ствол на Дитлева.

Но остановил его не пистолет, а ее холодный презрительный тон. Он невольно выпустил из рук ножи.

Он знал Тельму. Будь на ее месте другая, это можно было бы принять за шутку, но Тельма никогда не шутила. У нее просто не было чувства юмора, поэтому он застыл, боясь пошевелиться.

— Что тут происходит? — спросил он, глядя на пистолет.

По виду пистолет был настоящий и достаточно серьезный, чтобы заткнуть рот кому угодно.

— Я обнаружил, что в доме побывали грабители, но сейчас уже никого нет, так что можешь положить эту штуковину на место, — сказал Дитлев, чувствуя, как тают последние остатки наркотического опьянения. — Откуда ты вообще, черт возьми, взяла этот пистолет? Ладно, будь душкой и отложи его в сторону. Скажи только, что тут случилось?

Но Тельма даже не шелохнулась.

Сейчас, лежа в неглиже на кровати, она показалась ему соблазнительной — какой не бывала уже многие годы.

Он хотел шагнуть к ней, но она не позволила и только крепче стиснула в руке пистолет.

— Ты избил Франка. Ты просто зверь. Не мог удержаться?

Откуда она, черт побери, это узнала? И так быстро?

— О чем ты? — ответил он, стараясь глядеть ей прямо в глаза.

— Имей в виду, он выживет. И для тебя это ничем хорошим не кончится, ты понимаешь?

Дитлев опустил взгляд себе под ноги, где лежали ножи. Зря он их бросил!

— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь. Я ездил к Торстену и провел у него вечер. Спроси его сама, если хочешь!

— Сегодня вечером тебя и Ульрика видели в Хиллерёде в «JFK». Мне этого достаточно, чтобы понять все остальное.

В былые дни инстинкт подсказал бы ему какую-нибудь ложь, но сейчас он ощутил только то, что она загнала его в угол.

— Да, я был там, — ответил Дитлев, не моргнув глазом. — Мы заезжали туда перед тем, как отправиться к Торстену. Ну и что?

— Мне не нужна твоя болтовня. Подойди сюда и подпиши. Прямо сейчас, иначе я тебя застрелю.

Она показала на несколько документов, лежавших в ногах кровати, а затем спустила курок. Пуля просвистела мимо Дитлева и засела в стене. Он обернулся, чтобы оценить размеры повреждения. Дыра получилась с ладонь взрослого мужчины.

Тогда он кинул взгляд на лист, лежавший сверху. Увиденное ему не понравилось. Если он это подпишет, то она заработает по тридцать пять миллионов за каждый год из тех двенадцати, что они кружили один перед другим, как два хищных зверя.

— Если ты подпишешь, мы не заявим на тебя. Так что давай, вперед!

— Ты не подумала, что если вы заявите на меня, то в тюрьме я объявлю себя банкротом и вы не получите вовсе ничего?

— Ты все подпишешь, голубчик! — Тельма презрительно расхохоталась. — Ты не хуже меня знаешь, что все делается не так быстро, и я как-нибудь получу свою долю до того, как тебя признают банкротом. Может быть, меньше этого, но все же достаточно. Я же знаю тебя, Дитлев! Ты — практичный человек. Зачем отказываться от своего предприятия и садиться за решетку, если можно откупиться с гораздо меньшими затратами? Так что подпишешь как миленький! А завтра ты пойдешь и устроишь Франка в свою клинику, ясно? Я желаю, чтобы через месяц он был как новенький и даже еще лучше.

Дитлев покачал головой. Тельма всегда была сущая сатана, но рыбак рыбака видит издалека, как говорила маменька.

— Откуда у тебя вдруг взялся пистолет? — спокойно спросил он, беря бумагу и ставя закорючку на первом листе. — Что случилось?

Она смотрела, как он подписывает документ, и медлила с ответом, выжидая, когда бумага окажется у нее в руках.

— Да, Дитлев, жаль, что вечером тебя не было дома. Иначе мне, наверное, не понадобилась бы твоя подпись.

— Вот как? И почему же?

— Какая-то заляпанная грязью женщина разбила окно и угрожала мне этой штукой. — Тельма помахала пистолетом. — А искала она тебя!

Она снова расхохоталась, как что пеньюар сполз с одного плеча.

— Я сказала ей, что если она заглянет еще раз, я с удовольствием впущу ее через парадную дверь и ей не придется бить стекла, чтобы уладить свои дела.

Дитлев почувствовал, как у него мороз пробежал по коже.

Кимми! После стольких лет!

— Она дала мне пистолет и погладила по щеке, как будто я малое дитя. И удалилась через парадную дверь. Но не отчаивайся, Дитлев! Уверяю тебя, твоя приятельница обязательно как-нибудь еще вернется тебя навестить.

13

Начальник отдела убийств Маркус Якобсен потер лоб. Рабочая неделя начиналась хуже некуда. Четвертое заявление с просьбой об отпуске за четыре дня! Два человека из лучшей криминальной бригады ушли на больничный, а тут зверское убийство средь бела дня в самом центре города! В мусорном контейнере нашли тело женщины, избитой до неузнаваемости. Насилие становится все более жестоким, и, конечно же, все требуют немедленного расследования — газеты, общественность, директор полиции. Если гибнет женщина, тут такое начинается! Нынешний год вообще бьет рекорды по убийствам, ничего подобного не было уже лет десять, а полицейское руководство просто замучило совещаниями! Со всех сторон давление, а тут еще и Бак, черт его возьми, просится в отставку. Только этого еще не хватало!

В прежние времена они с Баком взяли бы по сигаретке, покурили бы, прохаживаясь по внутреннему дворику, и тут же, конечно, решили бы все проблемы. Но прежние времена миновали, и теперь Маркус бессилен. Ему просто нечего предложить своим подчиненным. Зарплата маленькая, рабочая нагрузка большая, сотрудники сбиваются с ног и просто не имеют возможности как следует выполнять свою работу. И даже закурить с горя теперь нельзя! Черт знает что, а не жизнь!

— Пошевели политиков, Маркус, — посоветовал его заместитель Ларс Бьёрн.

Но слова его почти потонули в грохоте из коридора — там еще возились грузчики, чтобы все выглядело в соответствии с требованиями реформы. Сплошной камуфляж и украшательство!

Маркус взглянул на своего заместителя, удивленно подняв брови, и улыбнулся такой же безнадежной улыбкой, как та, что в последние месяцы не сходила с лица Ларса Бьёрна.

— Ну и когда же мне ждать тебя с заявлением об отпуске? Ты ведь еще сравнительно молодой человек. Может, и ты мечтаешь поменять работу? Твоя жена не хочет почаще видеть тебя у семейного очага?

— Маркус, иди ты! Свою должность я променял бы только на одну — на твою.

Это было сказано так спокойно и сухо, что впору испугаться.

— О’кей. — Маркус кивнул. — Однако тебе придется подождать, потому что я раньше времени уходить не собираюсь. Мне, знаешь ли, моя должность тоже нравится.

— В таком случае поговори с директором полиции и попроси ее выжать из политиков более приличные условия для нас.

В дверь постучали, и прежде чем Маркус успел ответить, к его столу уже подходил Карл Мёрк. Что ж это за человек такой! Хоть бы однажды поступил по правилам, чисто для разнообразия!

— Сейчас не могу, — сказал Маркус, прекрасно зная: Карл слышит только то, что хочет слышать.

— Я только на секунду. — Карл едва заметным кивком поздоровался с Ларсом Бьёрном. — По поводу дела, над которым сейчас работаю.

— Двойное убийство в Рёрвиге? Если бы ты мог хотя бы приблизительно сказать мне, кто вчера вечером избил женщину на улице Канникестреде, я бы тебя послушал. В остальном обходись без меня. Ты знаешь, что я думаю о вашем деле. По нему приговор уже вынесен. Выбери какое-нибудь другое, в котором виновник все еще остается на свободе.

— В этом деле замешан один из наших.

— Ну ладно. — Маркус безнадежно опустил голову. — И кто же?

— Сотрудник криминальной полиции по имени Арне Якобсен лет десять-пятнадцать назад унес папку из хольбекского отделения. Тебе это что-нибудь говорит?

— Хорошая фамилия, однако я не имею к этому ни малейшего отношения.

— Могу сказать тебе, что он был лично заинтересован в этом деле. Его сын встречался с убитой девушкой.

— И что из этого?

— А этот сын по сей день работает в полицейском управлении. Я вызову его на допрос. Чтобы ты знал.

— Кто это?

— Йохан.

— Йохан? Йохан Якобсен, наш мастер на все руки? Ну, это неправда!

— Послушай, Карл! — вмешался Ларс Бьёрн. — Если ты хочешь вызвать одного из наших вольнонаемных служащих на допрос, то лучше, пожалуйста, назови это как-нибудь иначе. Если что-то пойдет не так, мне придется отвечать перед профсоюзом!

— Погодите-ка вы оба! — Маркус понял, что сейчас разгорится перепалка, и обратился к Карлу: — В чем, собственно, вопрос?

— В смысле, кроме того, что старый полицейский унес папку с документами следствия? — Карл так расправил плечи, что стал на четверть метра шире. — Вопрос в том, что его сын подбросил папку мне. Кроме того, Йохан Якобсен самовольно вторгся на место преступления и сознательно выложил там предметы, которые со всей очевидностью должны привести к нему, а я полагаю, что у него припасены еще какие-то материалы. Маркус, он знает об этом деле больше того, что есть меж небом и землей, если только можно так сказать.

— Господи, Карл! Это же было двадцать с лишним лет назад! Неужели ты не можешь управлять своей лавочкой тихо и спокойно! Ведь наверняка найдется много более подходящих дел.

— Ты прав, это старое дело. И именно его я выбрал для того, чтобы по твоему требованию развлекать скучную компанию из страны любителей коричневого сыра. Remember?[6] Так что уж позаботься, чтобы через десять минут Йохан был у меня в кабинете!

— Но я не могу.

— Почему не можешь?

— Потому что Йохан на больничном. — Маркус посмотрел на Карла сквозь бифокальные очки, стараясь донести смысл своих слов до сознания собеседника. — И ты не будешь навещать его на дому, ты меня слышишь? У него и так вчера случился нервный срыв. Нам не нужны лишние неприятности!

— С чего ты вообще взял, что это он подбросил тебе на стол старое дело? — снова вмешался Ларс Бьёрн. — Вы что, нашли на бумагах его отпечатки?

— Нет. Вчера я получил результаты исследования, и отпечатков там не было. Я просто знаю, что это Йохан. Если он в понедельник не выйдет на работу, я отправлюсь к нему домой. А вы как хотите!

14

Йохан Якобсен жил в кооперативной квартире на Вестерброгаде наискосок от театра «У черной лошади» и бывшего Музея механической музыки, то есть точно на том месте, где в 1990 году происходила схватка между полицией и молодежью, незаконно захватившей пустующее здание. Карл очень хорошо помнил это время. Сколько раз приходилось ему в подобных случаях стоять в оцеплениях и бить дубинкой юношей и девушек, своих сверстников.

Не самые приятные воспоминания молодости!

Пришлось довольно долго звонить в домофон, прежде чем Йохан Якобсен нажал кнопку и впустил их.

— Я не ждал вас так скоро, — встретил их хозяин и провел в гостиную.

Да, действительно, из этого окна видны были старинные черепичные крыши «У черной лошади» и ресторана, который находился в помещении бывшего постоялого двора. Все так, как Карл себе и представлял.

Гостиная была просторная, но вид ее не радовал. Явно ощущалось отсутствие женской руки: на серванте громоздились пирамиды тарелок с засохшим коричневым соусом, на полу валялись бутылки из-под колы. Повсюду пыль, жирные пятна и беспорядок.

— Ах, простите! — воскликнул хозяин, убирая с дивана и журнального столика грязную посуду. — Месяц назад от меня ушла жена, — пояснил он, и щека его задергалась от тика, который они не раз наблюдали у него в полицейском управлении. Он моргал так, словно ветер швырнул ему в лицо тучу песка, который едва не попал в глаза.

Карл кивнул. Жена ушла — это плохо. Он-то знал, каково это.

— Знаешь, зачем мы пришли?

Якобсен кивнул.

— Стало быть, сразу готов признать, что это ты положил мне на стол папку с рёрвигским делом?

Тот снова кивнул.

— Но тогда почему же ты не отдал нам ее прямо в руки? — спросил Ассад, выпятив нижнюю губу. Ему бы сейчас кепи, как у Кастро, и он был бы вылитый Ясир Арафат.

— А вы бы ее у меня приняли?

Карл покачал головой: вряд ли. Дело двадцатилетней давности, по которому уже вынесен приговор! Йохан Якобсен все правильно понимал.

— Вы хотите спросить, откуда у меня папка? Хотите спросить, какой у меня интерес к этому делу? Вы готовы потратить на это столько времени, сколько потребуется, чтобы разобраться? Вы пойдете на это? Карл, я видел, что твой стол и без того завален делами.

— И потому ты положил в летнем домике дубликат игры «Тривиал персьют», чтобы навести нас на след. Причем не так давно, поскольку замок задней двери легко открылся. Я прав?

Йохан кивнул.

— Тебя интересует, хотим ли мы по-настоящему вникать в это дело, и я тебя понимаю. Но, действуя таким образом, наугад, ты рисковал, что из этого ничего не получится. А если бы мы не увидели ничего особенного в этой игре, не заметили бы имена на карточках?

— Вы же пришли! — Йохан пожал плечами.

— Я все-таки не очень понимаю, — вмешался Ассад, стоя у окна на Вестерброгаде. Против света его лицо казалось темным пятном. — Значит, ты не веришь признанию Бьярне Тёгерсена?

— Если бы вы присутствовали при вынесении приговора, вы бы тоже не очень поверили. Все было заранее решено.

— Конечно, — отозвался Ассад. — Что же в этом странного, если человек сам признался?

— Что в этом деле показалось тебе необычным? — спросил Карл.

Йохан смотрел в окно, стараясь не встречаться с ним взглядом, словно вид серого неба мог успокоить бурю в его душе.

— Все они непрестанно ухмылялись, — ответил он. — И Бьярне Тёгерсен, и адвокат, и те трое с наглыми рожами, которые слушали, сидя на местах для публики.

— Торстен Флорин, Дитлев Прам и Ульрик Дюббёль-Йенсен. Ты их имеешь в виду?

Йохан кивнул; губы его дрожали.

— Допустим, они все время ухмылялись. Но ты сам понимаешь, на этом обстоятельстве расследование не построишь.

— Да, но теперь мне известно больше.

— Дело было у твоего отца Арне Якобсена.

— Да.

— А ты где был в это время?

— Учился в технической школе в Хольбеке.

— Ты знал обоих убитых?

— Да, — еле слышно пошептал Йохан. — Но Лисбет лучше, чем Сёрена.

— Послушай-ка, ты, — неожиданно вмешался Ассад. — Я вижу по твоему лицу: Лисбет сказала, что больше тебя не любит. Йохан, разве не так? Ты стал ей не нужен. — Ассад нахмурился. — А когда она тебе отказала, ты ее убил, и теперь хочешь, чтобы мы сами до этого докопались, тогда тебя арестуют и тебе не придется кончать жизнь самоубийством. Так ведь, Йохан?

Йохан заморгал, затем его взгляд застыл.

— Карл, а без него никак нельзя? — сдержанно спросил он.

Карл опечаленно покачал головой: подобные выпады стали входить у Ассада в привычку.

— Ассад, ты бы не мог отойти в сторонку? Всего на пять минут. — Он указал помощнику на двустворчатую дверь за спиной хозяина.

Но тут Йохан подскочил как ужаленный. Вид у него сделался испуганный — Карл хорошо разбирался в таких вещах.

— Нет, только не там. Там слишком не прибрано, — сказал Йохан, загораживая собою дверь. — Ассад, посиди в столовой. Можешь выпить кофе на кухне, я только что сварил.

Но Ассад тоже заметил состояние хозяина.

— Нет, спасибо, я больше люблю чай. — Он протиснулся мимо Йохана и распахнул дверь.

За дверью находилась комната с высокими потолками. Вдоль одной из стен сплошным рядом выстроились письменные столы, заваленные папками и бумагами. Но прежде всего внимание привлекал висевший на стене метровый фотопортрет молодой женщины с печальным взором — той, что была убита в Рёрвиге, Лисбет Йоргенсен. Это был настоящий летний снимок — темные тени на лице, растрепавшиеся волосы на фоне безоблачного неба. Он был бы ничем не примечателен, если бы не такие размеры и если бы не висел на таком видном месте. Но сейчас не заметить его было невозможно.

При входе сразу становилось ясно, что это не просто комната, а святилище. Лисбет была здесь во всем. На одной стене газетные вырезки со статьями об убийстве и перед ними цветы, на другой — фотографии. Ее блузка, несколько писем и открыток. Счастливые и горестные времена — все вместе.

Йохан не произнес ни слова. Он просто встал перед портретом и посмотрел так, словно сразу же утонул в ее взгляде.

— Почему ты не хотел показывать нам эту комнату? — спросил Карл.

Тот пожал плечами. Но Карл и сам понимал: в этом была вся душа Йохана, его разбитые мечты и все, чем он жил.

— В ту ночь она с тобой порвала. Признайся, и так будет лучше для тебя самого, — настаивал на своем Ассад.

— Та, кого я любил больше всех на свете, была зверски убита людьми, которые сейчас смеются над нами, так как принадлежат к самой верхушке общества. — Йохан обернулся и пристально посмотрел ему в глаза. — И если все берет на себя такая мелкая рыбешка, как Бьярне Тёгерсен, то объяснение этому может быть только одно — деньги. Иудины сребреники! Все дело только в этом.

— И теперь этому должен быть положен конец. Но почему именно теперь?

— Потому что теперь я снова один и ни о чем другом не могу думать. Неужели вы не понимаете?


Йохану Якобсену было всего двадцать лет, когда Лисбет отказалась выйти за него замуж. Их отцы дружили, семьи часто ходили друг к другу в гости, и Йохан всегда любил Лисбет, сколько себя помнил. В ту ночь он был у нее, а ее брат со своей возлюбленной — в соседней спальне.

У Йохана и Лисбет состоялся серьезный разговор, а затем они любили друг друга: с ее стороны это был прощальный жест. На рассвете Йохан ушел от нее в слезах, а позже в тот же день ее убили. На протяжении десяти часов он пережил величайшее счастье, сменившееся глубоким любовным страданием, а потом наступил истинный ад. Он так и не смог оправиться после событий этих суток. Он нашел новую девушку, женился, у них родились дети, и все равно он думал только о Лисбет.

Когда отец на смертном одре рассказал ему, что выкрал для матери Лисбет следственное дело, Йохан на другой же день поехал к ней и забрал папку. С тех пор эти бумаги были его главным сокровищем, и Лисбет с каждым днем занимала в его жизни все больше места. Под конец она захватила ее целиком, и тогда жена ушла от Йохана.

— Что ты имеешь в виду под словами «захватила целиком»? — спросил Ассад.

— Я ни о чем другом не мог говорить. Думал об этом день и ночь. Обо всех этих вырезках, отчетах. Я только и делал, что перечитывал их снова и снова.

— А теперь? Теперь ты хочешь со всем этим покончить, поэтому навел нас на след? — спросил Карл.

— Да.

— И что же ты намерен нам предложить? Вот это? — Карл обвел широким жестом горы бумаг.

Йохан кивнул:

— Если ты все просмотришь как следует, то поймешь, что это сделали дружки из школы-пансиона.

— Ты говоришь о списке похожих нападений? Мы его уже видели.

— Этот список — только часть, а полный у меня здесь.

Йохан повернулся к столу, приподнял стопку газетных вырезок и вытащил лист формата А4.

— Все началось вот с этого, еще до убийства в Рёрвиге. Этот парень учился в той же частной школе, как говорится в заметке. — Он указал на страницу из «Политикен» от 15 июня 1987 года. Заголовок гласил: «Трагический несчастный случай в Беллахой. Девятнадцатилетний молодой человек разбился насмерть при падении с десятиметрового трамплина для прыжков в воду».

Йохан быстро прошелся по перечню дел, часть которых уже встречалась Карлу в списке, подброшенном в отдел «Q». По времени эти эпизоды разделяло три-четыре месяца, некоторые были со смертельным исходом.

— Все это могли быть просто несчастные случаи, — заметил Ассад. — Какое отношение это имеет к ребятам из школы? Отдельные происшествия могут быть никак не связаны друг с другом. У тебя есть какие-то доказательства?

— Нет. Найти их — ваша работа.

Ассад помотал головой и отвернулся:

— Если честно, то ничего такого тут нет. У тебя просто крыша съехала на этом деле. Мне тебя жаль. Тебе нужно обратиться за помощью к психологу. Не лучше ли пойти в полицейском управлении к Моне Ибсен, чем играть с нами в эти игры?


По дороге в полицейское управление Карл и Ассад, погруженные каждый в свои мысли, не обменялись ни словом. От этого дела головы просто гудели.

— Приготовь нам по чашке чаю, — попросил Карл, очутившись в подвале, и в сердцах задвинул подальше в угол пластиковые конверты с материалами Йохана Якобсена. — Только не клади туда тонну сахара, хорошо?

Он водрузил ноги на стол, включил «Новости» по ТВ-2 и расслабился, полагая, что на сегодня важные события уже закончились.

В следующие пять минут он понял, что надеялся напрасно.

Зазвонил телефон; Карл сразу же снял трубку и возвел глаза к потолку, услышав в ней знакомый бас начальника отдела убийств.

— Карл, я разговаривал с директором полиции. Она не видит оснований дальше раскапывать это дело.

Карл сначала возразил спокойно, но, не добившись от Маркуса новых аргументов, почувствовал, как начинает наливаться жаром затылок.

— Но какие у нее против этого доводы, если можно узнать?

— Выбирая дело, ты должен сосредоточиться на тех, по которым не было вынесено судебного решения. Остальные можешь сдать в архив.

— Мне решать, какие дела выбрать.

— Если это не противоречит распоряжению директора полиции.

На этом разговор закончился.

— А вот и мятный чаек! Сахара совсем чуть-чуть! — раздался голос Ассада, и перед Карлом очутилась чашка такого густого сиропа, что даже странно, почему ложка в нем не стояла торчком.

Он взял обжигающую, дымящуюся чашку и заглотнул ее содержимое одним духом. Кажется, он начинал привыкать к этому вареву.

— Карл, не огорчайся! Отложим дело на пару недель, пока Йохан не вернется на работу. А потом потихоньку вытрясем из него всю правду. Вот увидишь, в конце концов он признается.

Карл внимательно посмотрел на радостную физиономию помощника с будто приклеенной улыбочкой. Неужели этот самый человек всего полчаса назад был агрессивным и хмурым как туча из-за этого самого дела?

— В чем признается? Что ты такое несешь, черт возьми?

— В ту ночь Йоргенсен услышал от Лисбет, что она вообще не хочет его знать. Наверняка она сказала, что у нее есть другой парень, и тогда он утром вернулся и убил обоих. Если поднажать, то мы узнаем, что тот парень, брат Лисбет, тоже не поладил с Йоханом. Может, Якобсен вообще тогда был как сумасшедший.

— Забудь об этом. Дело у нас забрали. Кроме того, мне в твою теорию совершенно не верится: больно уж кренделевато!

— Кренделевато?

— Да, черт побери! И речь не о выпечке! Если бы Йохан это сделал, он бы уже сто лет назад сломался.

— Если сумасшедший, то не сломался бы. — Ассад выразительно постучал себя по макушке — единственному гладкому месту на голове.

— Сумасшедший не додумается выложить такую подсказку, как карточки от «Тривиал персьют». Сумасшедший просто кинет на самом виду орудие убийства и повернет в другую сторону. Кстати, ты не слышал, что я сказал? Дело у нас забрали.

Ассад безучастно глядел на плоский экран телевизора на стене, где шел репортаж о нападении на улице Сторе Канникестреде.

— Нет, не слышал. И не хочу слышать. И кто, говоришь, забрал у нас это дело?

О приближении Розы их заранее предупредил запах духов, а потом появилась и она сама — с целой охапкой конторских принадлежностей и несколькими пакетами из кондитерской, украшенными рождественскими гномами. Прилетела, ранняя пташка!

— Тук-тук-тук! — сказала Роза и трижды стукнулась лбом о дверной косяк, поскольку руки у нее были заняты. — Кавалерия примчалась на помощь, тра-та-та-та! Замечательные булочки на всех!

Ассад и Карл переглянулись: один с замученным видом, другой с радостно горящими глазами.

— Привет, Роза! Добро пожаловать в отдел «Q»! — встретил ее подлый перебежчик. — Я уже все приготовил к твоему приходу, тебе понравится.

Направляясь вслед за Ассадом в соседнюю комнату, Роза обернулась и бросила Карлу выразительный взгляд, говоривший: «От меня не отделаешься!»

Ну, это еще посмотрим! Думает, за какую-то булочку он ей душу продаст? Бросив короткий взгляд на кучу бумаг в углу, Карл достал из ящика стола лист бумаги и написал:

Подозреваемые:

Бьярне Тёгерсен?

Один или несколько других членов группы из школы-пансиона?

Йохан Якобсен?

Кто-то, связанный с группой из школы?

Посторонний?

Убогость данных приводила в отчаяние. Если бы не Маркус, Карл, наверное, сам порвал бы этот листок. Но дело обернулось иначе: он получил распоряжение бросить это дело и потому уже не мог так поступить.

В детстве отец этим пользовался: приказывал Карлу ни в коем случае не пахать на лугу, и Карл бежал за плугом; настойчиво запрещал сыну идти в армию, и именно поэтому Карл подал заявление. При помощи этой уловки отец даже влиял на его выбор девушек: дескать, та или иная крестьянская дочка никуда не годится, и Карл начинал бегать именно за ней. Таким уж он уродился и таким оставался всю жизнь: никто не должен за него решать! И поэтому им так легко было управлять. Он это хорошо понимал. Неизвестно только, понимает ли это директор полиции. Тут трудно было что-то сказать.

Но в чем, собственно, загвоздка? Откуда вообще директору полиции известно, что он работает над этим делом? Ведь об этом знала буквально горстка людей.

Карл мысленно перебрал всех, кто мог быть источником информации: Маркус Якобсен, Ларс Бьёрн, Ассад, полицейские из хольбекского отделения, Вальдемар Флорин, старик из летнего домика, мать убитых… Уже немало. Карл остановился, устремив взгляд в пустоту. А ведь если хорошенько подумать, еще целая уйма наберется.

Уже на этом этапе кто угодно мог пустить в ход некие рычаги, чтобы притормозить расследование. Когда в связи с убийством всплывают такие имена, как Флорин, Дюббёль-Йенсен и Прам, на пути быстро вырастает стена.

Карл покачал головой. Ему действительно до лампочки, у кого какая фамилия и какие там могут быть интересы у директора полиции! Мы начали дело, и нас никто уже не остановит.

Из кабинета Розы в коридор доносились какие-то новые звуки: энергичные взрывы смеха, которым вторил хохот Ассада. Можно подумать, у них там буйная вечеринка в разгаре и они отрываются по полной программе.

Карл вытащил из пачки новую сигарету, закурил и на секунду задумался, глядя сквозь пелену дыма на лист бумаги. Затем начал писать.

Задачи:

Похожие убийства за границей в то же время? В Германии?

Кто из старой следовательской бригады еще остается на службе?

Бьярне Тёгерсен. Вридслёселилле.[7]

Гибель ученика школы-пансиона в бассейне Беллахой. Несчастный случай?

С кем из тогдашних учеников школы можно сейчас поговорить?

Адвокат Бент Крум!

Торстен Флорин, Дитлев Прам, Дюббёль-Йенсен: есть ли текущие дела? Жалобы в полицию с места работы? Психологические портреты?

Розыск Кимми — Кирстен-Марии Лассен. С кем из родственников можно поговорить?

Обстоятельства смерти Кристиана Вольфа!

Задумчиво постучав карандашом по листку, он крошечными буквами добавил:

Харди.

Прогнать ко всем чертям Розу.

Хорошенько и от души трахнуть Мону Ибсен.

Взглянув на последнюю строчку, он почувствовал себя хулиганом-подростком, выцарапывающим на столе имена девчонок. Знала бы Мона, какие он испытывает ощущения, когда представляет себе ее попку и волнующуюся грудь! С трудом переведя дыхание, Карл достал из ящика резинку и принялся стирать свидетельства своих низменных помыслов.

— Карл Мёрк! Я не помешала? — раздался в дверях голос, от которого вся кровь у него одновременно вскипела и застыла.

Мозг послал пять команд: брось резинку, прикрой последнюю строчку, убери сигарету, долой дурацкую мину с лица, закрой рот!

— Я не помешала? — повторила она.

Он же, вытаращив глаза, изо всех сил сдерживал желание опустить взгляд.

У нее глаза были все такие же карие. Мона Ибсен вернулась. Он чуть не умер с перепуга.


— Зачем сюда приходила Мона? — с насмешливой улыбкой спросила Роза.

Ей-то какое до этого дело!

Остановившись на пороге, она вдумчиво жевала булочку с кремом, Карл же с трудом возвращался к действительности.

— Да, Карл, что ей было надо? — с набитым ртом спросил Ассад.

Карл еще никогда не видел, чтобы таким небольшим количеством крема удавалось так перемазать всю щетину.

— Это я скажу тебе позднее.

Он обернулся к Розе, надеясь, что она не заметит его пылающих щек:

— Ну, как? Устроилась в своих новых апартаментах?

— Подумать только! Неужели тебе это интересно? Спасибо, да. Мой кабинет просто идеальное место — для того, кто терпеть не может солнечный свет, приятные цвета на стенах и приветливые лица. Шутка, Ассад! — добавила она, ткнув упомянутого сотрудника локтем в бок. — Против тебя я ничего не имею!

Да уж, перспективы сотрудничества самые радужные.

Карл встал со стула и тщательно переписал подозреваемых на белую доску.

Закончив, он снова обернулся к новенькой чудо-секретарше. Если у нее есть какие-то свои планы насчет проведения времени, то он быстро вправит ей мозги! Он заставит ее так пахать, что работа упаковщицы на маргариновой фабрике покажется ей райским отдыхом.

— Дело, которым мы сейчас занимаемся, довольно сложное из-за лиц, которые могут быть к нему причастны, — начал он, глядя на булочку, от которой она, как белка, откусывала передними зубами маленькие кусочки. — Пускай Ассад вкратце введет тебя в курс. Затем я попрошу тебя разложить в хронологической последовательности бумаги из пластиковых папок и подобрать то, что к ним относится, из бумаг, которые лежат здесь на столе. Затем со всех сделаешь копии для себя и Ассада, за исключением вот этой папки, она пока подождет. — Карл отодвинул папку Йохана Якобсена и Марты Йоргенсен. — А когда с этим закончишь, проверишь все, относящееся к этому пункту. — Он указал на строчку про несчастный случай на десятиметровом трамплине в Беллахой. — Работы у нас много, так что ты уж поторопись. Дату этого несчастья найдешь в списке, который лежит сверху в красном пластиковом конверте. Лето восемьдесят седьмого, то есть в год рёрвигского убийства, где-то в июне.

Он ожидал, что Роза будет ворчать, хотя бы одним словом выразит свое недовольство. А это станет хорошим поводом, чтобы подкинуть еще парочку поручений. Но она приняла все с поразительной невозмутимостью, только бросила безмятежный взгляд на недоеденную половину булочки и целиком засунула ее в рот. Похоже, она что угодно проглотит не поморщившись.


— Как ты смотришь на то, чтобы тебе пару дней не приходить сюда в подвал? — обратился Карл к Ассаду.

— Что-нибудь с Харди?

— Нет. Надо, чтобы ты нашел Кимми. Пора нам составить свое собственное представление об этих ребятках из частной школы. Я займусь остальными.

Ассад задумался, переваривая услышанное: ему предстоит искать бродяжку на улицах Копенгагена, в то время как его начальник будет рассиживать с богачами, попивая кофеек и коньяк. По крайней мере, именно так эта картина рисовалась Карлу.

— Я не понимаю, так мы будем продолжать работу над этим делом? — заговорил Ассад. — Разве нам только что не сказали, чтобы мы в него не совались?

Карл нахмурился. Лучше бы Ассад об этом помалкивал. Кто знает, насколько лояльно к ним относится Роза? Зачем ее вообще сюда послали? Он об этом никого не просил!

— Да, еще, раз уж Ассад об этом заговорил: директор полиции запретила нам заниматься этим делом. Тебя это будет смущать?

Роза пожала плечами:

— Меня — нет. Но в таком случае в следующий раз булочки приносишь ты, — сказала она и принялась за пластиковые конверты.


Получив соответствующие директивы, Ассад отправился куда глаза глядят. Два раза в день он должен был звонить Карлу на мобильник и отчитываться о ходе поисков Кимми. Ему был дан список следственных мероприятий: пообщаться с сотрудниками Государственного регистра, с полицией по наблюдению за порядком в Центральном районе Копенгагена, с социальными органами в ратуше, с людьми из приюта «Киркенс Корсхер» на Хиллерёдгаде и все такое прочее. Нелегкая задача для человека, еще не обвыкшегося в стране, тем более что единственным источником сведений о Кимми был Вальдемар Флорин. По его словам, она уже не первый год бродяжничает в Копенгагене, таская за собой чемодан. Конкретики не много, и то если такому человеку, как Флорин, вообще можно верить. А к тому же, учитывая скверную репутацию ее приятелей по школе, не факт, что Кимми еще жива.

Карл раскрыл светло-зеленую папку и выписал оттуда персональный номер Кирстен-Марии Лассен. Затем поднялся и вышел в коридор, где Роза с какой-то раздражающей энергией пропускала через фотокопировальную машину пачки бумаг.

— Нам надо поставить в коридоре столы, чтобы было куда складывать материалы, — сказала она, не поднимая глаз от работы.

— Столы? Какой-нибудь особенной модели? — бросил он с иронической усмешкой и передал ей персональный номер. — Мне нужны все сведения об этой женщине. Последнее место жительства, госпитализации, если таковые были, социальные выплаты, образование, адрес родителей, если они еще живы. Оставь пока копирование. Эти данные нужны мне срочно. И все остальное. Спасибо.

Роза выпрямилась во весь рост — благодаря шпилькам зрелище получилось особенно внушительное. Ее взгляд вонзился прямо Карлу в кадык, и он содрогнулся.

— Через десять минут бланк заказа на столы будет у тебя, — сказала она сухо. — Я предпочитаю фирму «Маллинг Бек». У них имеются модели с регулируемой высотой, по пять-шесть тысяч за штуку.


В полубессознательном состоянии Карл кидал в коляску товары, в то время как в его организме хозяйничали мысли о Моне Ибсен. Сегодня у нее не было на руке обручального кольца, это он заметил с первого взгляда. А еще при виде ее у него пересохло горло: если дальше так пойдет, скоро он будет говорить о женщинах в давно прошедшем времени.

Черт знает что!

Подняв взгляд, Карл попытался сориентироваться в огромном пространстве «Квикли». Прочие посетители тоже растерянно сновали вокруг, бестолково тыкаясь туда и сюда и не находя на привычном месте туалетной бумаги, поскольку теперь там была косметика. Это же может свести человека с ума!

В конце пешеходной улицы уже заканчивали снос старой мануфактурной лавки, с конкурентом скоро будет покончено. Аллерёд утрачивал привычный облик, но Карлу это уже было почти безразлично. Если он не добьется Моны Ибсен, то пускай они хоть церковь снесут и построят на ее месте еще один супермаркет — ему уже все равно!

— Что за чертовщину ты притащил из магазина? — спросил его квартирант Мортен Холланд, разбирая покупки.

У Мортена, по его словам, тоже был тяжелый день: два часа изучения государствоведения и три часа работы в видеопрокате.

— Я подумал, что ты захочешь приготовить чили, — заявил Карл и пропустил мимо ушей замечание, что тогда надо было купить мясо и фасоль.

Оставив Мортена чесать затылок над продуктами, Карл поднялся на второй этаж. У Йеспера так разбушевалась «Ностальжи» на радиоволнах, что, казалось, еще немного, и децибелы вышибут дверь изнутри. Засев в комнате, Карлов пасынок под звуки ревущего «Led Zeppelin» шлепал компьютерных солдатиков, а его зомби-подруга сидела на кровати и в приступе неутоленной жажды общения рассылала по свету эсэмэски.

Карл со вздохом подумал, что сам в свое время, очутившись вдвоем с Белиндой в чердачной каморке в Брёндерслеве, проявлял гораздо больше изобретательности. Да здравствует электроника! Лишь бы его самого не трогали.

Затем он ввалился в свою спальню и невидящим взглядом уставился на кровать. Если Мортен через двадцать минут не позовет его обедать, то в этом раунде победа останется за постелью.

Он лег, закинув руки за голову, и, глядя в потолок, представлял себе, как Мона Ибсен потягивается под периной. Если он сейчас же не возьмет себя в руки, то плохи будут его дела. Либо Мона Ибсен, либо парочка быстрых походов в какие-нибудь захудалые бордели, иначе остается идти добровольцем в полицейский корпус Афганистана. Лучше уж свинцовую пулю в лоб, чем дряблые редиски в штанах.

Из комнаты Йеспера в стену обрушился совершенно жуткий звук — нечто среднее между завыванием гангстерского рэпа и грохотом от падения целой деревни жестяных домов. Что делать — пойти к нему и обругать или просто заткнуть уши?

Карл выбрал остаться лежать, прижавшись ухом к подушке. Может быть, поэтому он подумал о Харди. Тот не может двигаться, не может даже лоб почесать. Ничего не может — только думать. Карл бы на его месте давно свихнулся.

Он посмотрел на фотографию, на которой они с Харди и Анкером стояли, обняв друг друга за плечи.

Трое чертовски хороших полицейских. Но во время последнего визита в больницу он узнал, что Харди думает иначе. Почему? Почему он думает, что Анкер имел какое-то отношение к засаде у хибары покойника с гвоздем в голове?

Карл посмотрел на изображение Анкера. В их троице тот был меньше всех ростом, но взгляд у него самый твердый. Он умер почти девять месяцев назад, а этот взгляд так и стоит перед глазами. Неужели Харди действительно думает, что Анкер мог быть как-то связан с собственными будущими убийцами?

Трудно было в это поверить. Карл помотал головой, потом скользнул взглядом по другим снимкам, запечатлевшим те дни, когда у них с Виггой еще все было хорошо, или крестьянскую усадьбу в Брёндерслеве. А вот и фото, сделанное Виггой, когда он впервые пришел домой в настоящей парадной форме.

На секунду Карл зажмурился. В углу, где висела эта фотография, было темно, и все же он заметил: там что-то не так.

Он отпустил подушку и встал. В это время Йеспер за стеной спустил новую свору жутких звуков. Карл подошел к фотографии. Сначала пятна показались ему похожими на тени, но, приблизившись вплотную, он разглядел, что это на самом деле.

Трудно не узнать настолько свежую кровь. Тонкими струйками она стекала по стене, и как, черт возьми, он раньше этого не заметил? И что эта чертовщина значит?

Карл позвал Мортена, выдернул из сладких грез цепеневшего перед плоским экраном Йеспера; один явился с недовольной, другой с обиженной физиономией. Но оба, когда Карл чуть ли не носом ткнул их в эти пятна, с негодованием отвергли инсинуации. Нет, Мортен к этому свинству не имеет никакого отношения!

Йеспер тоже, черт побери, нет, как и его подруга, если Карл на нее подумал. У него что, тараканы в голове завелись?

Карл еще раз взглянул на кровь и согласился.

Если снарядиться должным образом, то можно за три минуты забраться в дом, найти место, которое часто попадается на глаза Карлу, брызнуть на него кровью и исчезнуть. Ловкому человеку нетрудно выбрать три минуты, особенно учитывая, что Магнолиеванген, да и вообще весь Рённехольтпарк с восьми до шестнадцати стоят пустые, словно все население ветром сдуло.

Но если кто-то вообразил, будто эти детские шалости заставят Карла сбавить обороты и остановить расследование, это с его стороны большая глупость.

А кроме того, рыльце у них так или иначе в пушку.

15

Хорошие сны снились ей, только если напьется. Это было одной из причин, почему она пила.

А если не приложиться хорошенько к бутылке виски, результат всегда был предсказуем. После нескольких часов дремы, пронизанной неумолчным шепотом голосов, плакат с играющими детьми на двери наконец исчезал и она проваливалась в тяжелый сон, полный кошмарных видений. Проклятые картины только и ждали, когда она заснет. Воспоминания о мягких волосах матери, и вдруг — жесткое, каменное лицо. Воспоминания о девочке, старающейся спрятаться от всех в самых дальних углах похожей на дворец виллы. Страшные моменты. Стертые проблески, в которых мелькало лицо покинувшей ее матери. Холодные как лед объятия женщин, занявших ее место.

Потом она просыпалась в холодном поту. К этому моменту сны, как правило, доходили до ее окончательного разрыва с добропорядочным обществом и его фальшивыми приличиями. Все это она мечтала забыть. И еще то, что последовало дальше.


Накануне вечером она здорово напилась, поэтому утро началось сравнительно спокойно. Холод, кашель и пульсирующая головная боль — это она как-нибудь переживет. Лишь бы не одолевали мысли и голоса.

Она потянулась, пошарила под койкой и извлекла коробку, где хранилась еда. Система была простая: начинать всегда с того, что лежит в коробке справа. Доев правую сторону, она поворачивала коробку на сто восемьдесят градусов и снова брала то, что справа. Таким образом можно было наполнять левую сторону новым продуктами из «Альди». Все по отработанной схеме. Она никогда не делала запасов больше чем на два-три дня, иначе продукты портились, в особенности если солнце палило, нагревая крышу.

Она равнодушно доела йогурт — еда давно уже перестала ее интересовать. Затем запихала коробку обратно под койку, нащупала там ящичек, нежно погладила его и прошептала: «Да, да, моя радость. Маме надо в город. Я скоро вернусь».

Потом она понюхала подмышки и поняла, что пора помыться. Раньше она время от времени делала это на вокзале, но теперь нельзя, раз Тина предупредила, что какие-то люди ее там разыскивают. Если уж идти туда, то лишь приняв особые меры предосторожности.

Облизав ложку, она кинула пластиковый стаканчик в мешок для мусора на полу, обдумывая следующие шаги.

Накануне вечером она побывала у Дитлева дома. Час провела на улице перед виллой, глядя на мозаику освещенных окон, пока голоса не дали ей зеленый свет. Дом был очень ухоженный, но по-больничному стерильный и такой же бесчувственный, как сам Дитлев. Да и как могло быть иначе! Она разбила стекло в одном окне и успела хорошо осмотреться, прежде чем, откуда ни возьмись, перед ней появилась женщина в неглиже. Пистолета она испугалась. Но выражение испуга немного сошло с ее лица, когда она узнала, что пистолет был предназначен для мужа.

Тогда Кимми отдала пистолет женщине и сказала, чтобы та распоряжалась им, как ей вздумается. Женщина посмотрела на него, взвесила в руке и улыбнулась. Видно, она найдет ему применение. Все произошло так, как предсказывали голоса.

И Кимми отправилась назад в город окрыленная, уверенная, что все ясно поймут смысл этой весточки. Она пришла по их души. Никто из них, где бы он ни был, не может больше чувствовать себя в безопасности. Она взяла их на мушку.

Насколько она их знает, они вышлют за ней еще больше людей, которые будут искать ее на улицах. Эта мысль ее забавляла. Чем больше их будет, тем больше, значит, они насторожились.

Уж она доведет их до того, что они вообще ни о чем другом не смогут думать!


Когда Кимми мылась в душевой рядом с другими женщинами, самое худшее было не то, что она привлекает к себе внимание, и даже не любопытные взгляды, которые маленькие девочки бросали на длинные шрамы у нее на спине и животе. И не радость, которую явно испытывали женщины и дети от общего занятия. И даже не веселый гомон и хохот, доносящиеся из бассейна.

Тяжелей всего для Кимми было видеть полные жизни тела женщин. Золотые кольца на пальцах, которым было кого ласкать. Груди, которые кого-то питают. Животы и лона, которые только ждут, чтобы понести плод. Именно это зрелище давало пищу ее голосам.

Поэтому Кимми поскорей скинула одежду и побросала в шкафчик, не глядя на соседок, а пластиковые пакеты с чистой одеждой оставила на полу. Надо было спешить и все закончить раньше, чем глаза сами собой начнут осматриваться вокруг. Пока она в состоянии контролировать происходящее.

Уже через двадцать минут она снова была на улице на мосту Титгенсбро, одетая в приталенное пальто, аккуратно причесанная и окруженная непривычным облаком духов, которыми пользуются женщины высших слоев общества. Внизу блестели рельсы, уходящие в здание вокзала. Давно уже она так не одевалась, и сейчас ей определенно было неловко в таком наряде. Сейчас она была вылитым подобием того, против чего боролась, но так было необходимо. Она медленно пройдет по перрону к эскалатору и обойдет здание вокзала, как любая такая же женщина. Если при первом обходе она ничего не заметит, то устроится в уголке вокзального кафе и посидит за чашкой кофе, время от времени поглядывая на часы. Она хотела выглядеть как женщина, ожидающая отправления поезда. Стройная и вылизанная, высокомерно взирающая на мир сквозь темные очки.

Как женщина, которая знает, чего хочет от жизни.


Просидев так час, она увидела тощую фигуру Тины Крысятницы. Та прошла мимо, пошатываясь и с бессмысленной улыбкой уставившись невидящим взглядом себе под ноги. Очевидно, только что зарядилась героином. Никогда еще Тина не казалась такой беззащитной и изможденной, но Кимми не шевельнулась, только проводила Тину взглядом, пока та не скрылась за углом «Макдоналдса».

Именно благодаря этому Кимми заметила худощавого мужчину, который стоял у стены и разговаривал с двумя другими, одетыми в светлые пальто. При этом они не глядели друг другу в лицо, а все время озирались по сторонам, словно что-то высматривая, к тому же все трое были одеты почти одинаково. В голове у нее замигала красная лампочка.

Кимми медленно поднялась, поправила очки и решительной походкой двинулась прямо в их сторону, твердо ступая на высоких каблуках. Подойдя ближе, она увидела, что всем троим около сорока лет. Глубокие борозды вокруг рта свидетельствовали о нелегкой жизни. Это были не те морщины, которые наживают деловые люди, засиживаясь до глубокой ночи при нездоровом электрическом свете за столами, где горой навалены документы. Нет, такие морщины появляются у тех, кто долгие часы при любой погоде проводит на воздухе.

Когда до них оставалось всего несколько метров, все трое одновременно взглянули на нее. Она улыбнулась им, не открывая рта, прошла мимо в шаге от них и почувствовала, как они вдруг замерли в молчании. Когда она удалилась на несколько шагов, мужчины снова заговорили. Она остановилась и принялась рыться в сумочке. Одного из них назвали Ким. Имя на букву «К»!

Больше не обращая на нее внимания, они договаривались о месте и времени встречи. Значит, она может спокойно ходить по городу. Приметы, по которым они ее ищут, совершенно не совпадают с теми, которые у нее имеются сейчас. Ну еще бы!

Кимми обошла помещение вокзала, прислушиваясь к шепоту голосов; дойдя до киоска на другом конце, купила пачку «Фемины» и отправилась назад тем же путем. Теперь на месте оставался только один из мужчин — стоял, прислонясь к стене, явно приготовившись к долгому ожиданию. Все его движения были замедленными, только глаза непрестанно бегали. Это были именно такие люди, какими всегда окружали себя Торстен, Ульрик и Дитлев. Кули, которые на них трудятся, мелкая сволочь, способная на все ради денег. Готовая к таким услугам, о которых не пишут в рекламных объявлениях.

И чем дольше она на них смотрела, тем больше верила, что доберется до негодяев, с которыми хотела покончить. Ее возбуждение все росло, и голоса в голове громко заспорили, перебивая друг друга.

— Прекратите! — прошептала она, опуская глаза.

При этом человек за соседним столиком вскинул голову от тарелки, пытаясь определить, на что направлен ее гнев. Ну, в этом пускай разбирается сам!

«Прекратите!» — повторила она мысленно и опустила взгляд на первый попавшийся заголовок в газете. «Крепи свой брак» было написано там крупными буквами. Но она заметила только букву «К» — большое «К», вычурного вида. Опять это «К»!


Его звали Коре, но в третьем классе гимназии его называли просто К. Когда во втором классе выбирали старосту на будущий, выпускной год, он набрал подавляющее большинство голосов. Он был как бог. О нем шептались девчонки в своих комнатках и в гимназическом дортуаре, а достался он ей, Кимми. После трех танцев в комическом балете настал ее час, и Коре позволил ей потрогать его там, где еще не касались ничьи пальцы. А Кимми уже знала собственное тело и тело мальчиков — об этом позаботился Кристиан.

И Коре пропал, словно попался в капкан.

Успеваемость замечательного старосты с этого дня начала падать, и все удивлялись, отчего этот способный и целеустремленный парень неожиданно запустил учебу. А Кимми наслаждалась — ведь это было из-за нее. Притяжение ее тела подорвало успехи образцового ученика!

Коре двигался по хорошо накатанной дороге: его будущее было заранее продумано родителями, которых совершенно не интересовало, что за человек их сын. Главное было, чтобы он не выбился из колеи и вел себя в соответствии с требованиями своего круга.

Угождай семье, добивайся успеха, вот тебе и смысл жизни. А о деньгах можно не беспокоиться — так они думали.

Именно поэтому Коре стал первой жертвой, которую наметила себе Кимми. Она ненавидела все, что он воплощал собой, — награды за прилежание, призы за стрельбу по деревянной птице, победы на беговой дорожке, великолепные речи по торжественным поводам. Особенно ее раздражали его аккуратная стрижка и отглаженные брюки. Все это Кимми хотела уничтожить, снять скорлупу и посмотреть, что под ней.

Покончив с Коре, она стала присматривать следующую жертву. У нее был богатый выбор. Она не боялась ничего и никого.


Кимми сидела, почти не поднимая глаз от газеты, — если тот человек отойдет от стены, она это сразу почувствует. Десять с лишним лет жизни на улице обостряют инстинкты.

И через час это чутье заставило ее насторожиться. В зале появился человек, который будто бы слонялся без цели — куда ноги несут, однако глаза его пристально обшаривали все вокруг. Это был не карманник, который напряженно высматривает открытую сумочку или брошенное на стуле пальто. Не напарник вора, который в следующий миг выставит вперед руку, между тем как другой проделает в это время грязную работу. Нет, всю эту публику она изучила досконально, и этот был на нее не похож.

Этот невысокий, плотно сбитый человек был одет в поношенное толстое пальто с большими карманами. На первый взгляд вид его говорил о бедности, но Кимми приметила обман. Настоящие побирушки не смотрят на окружающих: они ищут мусорные бачки или объявление об очередной акции в сети фастфуда, смотрят на дорогу перед собой, заглядывают в углы, где может заваляться пустая бутылка. Они никогда не обращают внимания на лица и поведение людей. Вдобавок этот мужчина был смуглым, с густыми бровями, как турок или иранец. А где это видано, чтобы турок или иранец настолько опустился и бродил по улицам, как бездомный?

Кимми следила за ним глазами, пока он не поравнялся с человеком у стены. Она думала, что эти двое обменяются какими-то знаками. Но нет, ничего такого не случилось.

Тогда она решила подождать, мысленно упрашивая свои голоса не шуметь. Вскоре низкорослый вернулся на то же место, но и на этот раз между мужчинами ничего не произошло.

Кимми тихонько встала, осторожно задвинула стул и на некотором расстоянии последовала за смуглым.

Он шел не торопясь, иногда уходил из зала и оглядывал улицу Истедгаде, но ни разу не удалился настолько, чтобы она не могла наблюдать за ним с лестницы над строящимся туннелем.

Не было никакого сомнения, что он кого-то ищет — возможно, ее. Поэтому она пряталась за углами и вывесками.

Остановившись в третий раз у вокзальной почты, он опять принялся оглядывать зал и вдруг, обернувшись, уставился прямо на нее. Она не была к этому готова, поэтому мгновенно повернулась и направилась к стоянке такси, чтобы поскорее уехать. В этом он не мог ей помешать.

Но произошло неожиданное — она вдруг наткнулась на Тину Крысятницу.

— Привет, Кимми! — громко поздоровалась Тина, глядя на нее мутными глазами. — Я так и думала, что это ты, дорогая. Какая ты сегодня нарядная! В честь чего это?

Она протянула к Кимми руки, словно хотела убедиться, что та — не обман зрения, но Кимми вырвалась, и Тина осталась стоять с протянутыми руками.

Позади слышались торопливые шаги незнакомца.

16

В эту ночь трижды звонил телефон, но всякий раз, как Карл снимал трубку, на другом конце молчали.

За завтраком он спросил Мортена и Йеспера, не замечали ли они в доме чего-нибудь необычного, но полусонные домочадцы отвечали только недовольными взглядами.

— Может быть, вы вчера забыли запереть дверь и закрыть окна? — спросил Карл.

Господи, как же достучаться до их дремлющего сознания!

Йеспер пожал плечами: добиться от него толку в столь ранний час было не легче, чем выиграть в большой лотерее «Утопия». Но Мортен хоть что-то пробурчал себе под нос.

После завтрака Карл обошел вокруг дома, но не углядел ничего необычного. Замок входной двери не был поцарапан, окна тоже в порядке. Ему наносили визит умелые взломщики.

Потратив десять минут на обследование, он сел в служебный автомобиль, оставленный среди серых бетонных зданий, и вдруг почуял запах бензина.

— О черт! — Карл мгновенно распахнул переднюю дверцу, боком вывалился на бетон парковки и покатился по ней.

Найдя укрытие за фургоном, он замер, ожидая, что сейчас Магнолиеванген озарится вспышкой пламени и грохнет взрыв, от которого по всей улице вылетят стекла.

— Карл, что случилось? — раздался рядом спокойный голос.

Обернувшись, Карл увидел Кенна — своего соседа и партнера по частым гриль-вечеринкам. Несмотря на утреннюю прохладу, тот был в одной майке и не мерз.

— Стой и не двигайся! — приказал Карл, всматриваясь в улицу Рённехольтспарквей.

На ней не заметно было ни малейшего движения, разве что на подвижном лице Кенна удивленно шевельнулись брови. Возможно, когда Карл в следующий раз подойдет к машине, где-нибудь нажмут кнопку радиоуправления. Или будет достаточно одной искры от включенного зажигания.

— Кто-то покопался в моей машине, — сказал Карл, перестав вглядываться в крыши зданий и сотни окружающих окон.

В первую минуту он подумал вызвать полицейских техников, но отбросил эту мысль. Те, кто хотел его припугнуть, не оставляют после себя отпечатков пальцев. Надо было принять случившееся и ехать на поезде.

И кто же он теперь, охотник или жертва? Похоже, что в данном случае то и другое одновременно.


Едва Карл вошел в кабинет и снял пальто, как перед ним выросла Роза с черными как сажа ресницами.

— Механики из транспортного отдела сейчас в Аллерёде, — сообщила она, выгнув брови дугой. — Говорят, с твоей машиной ничего серьезного, немного подтекает бензиновый шланг. Спрашивают, насколько это, по-твоему, представляет интерес?

Скучающе, как в замедленной съемке, она опустила веки, но Карл сделал вид, что не заметил. За свой авторитет надо бороться с самого начала.

— Карл, мне сейчас отчитаться в поручениях или подождать, пока пары бензина выветрятся из твоей головы?

— Выкладывай, — сказал он, закурив и откинувшись в кресле. Авось механики сообразят забрать машину в управление.

— Начнем с несчастного случая в плавательном бассейне Беллахой. Здесь мало что можно добавить. Парню было девятнадцать, и его звали Коре Бруно. — Роза выразительно посмотрела на Карла с улыбкой, от которой ямочки на щеках проступили еще сильней. — Бруно! Как тебе это нравится? — Кажется, она едва удержалась от смеха. — Он был хороший пловец и вообще спортивный парень. Родители жили в Стамбуле, но дедушка с бабушкой — в Эмдрупе, неподалеку от бассейна в Беллахой. Обыкновенно он проводил у них выходные. — Роза полистала свои бумаги. — В отчете его смерть названа несчастным случаем, произошедшим по вине самого Коре Бруно. На десятиметровом трамплине надо быть внимательнее.

Роза сунула шариковую ручку в свою прическу, но вряд ли она там долго удержится.

— С утра шел дождь, так что парнишка, вероятно, поскользнулся на мокрой доске, собираясь, как я думаю, продемонстрировать перед кем-то свою ловкость. Рядом с ним никого не было, и никто не видел, как это в точности случилось, но он упал на кафельный пол и голова его была развернута на сто восемьдесят градусов.

Карл посмотрел на Розу. На языке у него уже вертелся вопрос, но она продолжила, не дожидаясь его реплики:

— Да, еще: Коре учился в школе-пансионе вместе с Кирстен-Марией Лассен и остальными из той компании, но на год старше. Ни с кем из школы я пока не общалась, но могу это сделать.

Тут Роза умолкла так же внезапно, как останавливается пуля, попавшая в бетонную стену. Карл еще не привык к такой форме общения.

— Понемногу доделаем, что еще остается. Ну а как насчет Кимми?

— Ты действительно считаешь, что она является важным членом этой группы? Почему?

«Похоже, надо сосчитать до десяти!» — подумал Карл и задал следующий вопрос:

— Сколько за это время исчезло девушек? Только одна. К тому же этой девушке, вероятно, хотелось бы изменить свой нынешний статус. Поэтому она меня особенно интересует. Если Кимми жива, она может знать ответы на многие вопросы. Как по-твоему?

— Кто сказал, что она хочет изменить свой нынешний статус? Многих бродяг никакими силами нельзя загнать в дома.

Если она так любит болтать, он этого просто не выдержит!

— Роза, повторяю вопрос: что ты нашла относительно Кимми?

— Знаешь что, Карл! Прежде чем мы перейдем к этому пункту, хочу сказать тебе: надо позаботиться о втором стуле, чтобы нам с Ассадом было куда сесть, когда мы приходим к тебе с докладом. Если расписывать все в подробностях, топчась на пороге, этого никакая поясница не выдержит.

«Ну так и топталась бы где-нибудь еще!» — мысленно ответил Карл.

— Ты же, наверное, уже присмотрела подходящий стул в каком-нибудь каталоге, — произнес он, затянувшись поглубже.

Она не ответила, но Карл понял, что завтра тут, по всей видимости, уже будет стоять второй стул.

— В регистрах населения о Кирстен-Марии Лассен не так много. Социальной помощи она, во всяком случае, никогда не получала. Ее исключили из третьего класса гимназии, и затем она продолжала образование в Швейцарии, но об этом у меня нет никаких сведений. В качестве последнего места пребывания указано, что она жила у Бьярне Тёгерсена на Арневанген в Брёнсхой. Я не знаю, когда она оттуда выехала, но мне кажется, прямо перед тем, как Тёгерсен явился в полицию с добровольным признанием. Так что, по-видимому, это произошло в мае-июле девяносто шестого года. А до этого, с девяносто второго по девяносто пятый, она проживала у мачехи, на улице Киркевей в Ордрупе.

— У тебя, конечно, есть полное имя и точный адрес этой дамы?

Не успел он договорить, как Роза протянула желтый листок.

Женщину звали Кассандра Лассен. Такого имени он никогда не встречал.

— А отец Кимми? Он жив?

— Да, его зовут Вилли К. Лассен, он пионер в сфере программного обеспечения и живет в Монте-Карло с новой женой и новенькими детками. Где-то у меня на столе лежит эта справка. Он родился в тридцатом году, так что, можно сказать, это очень крепкий мужик. А может, просто жена кулема. — Тут Роза улыбнулась во все лицо и рассмеялась тем переливчатым смехом, который, как знал Карл, рано или поздно выведет его из душевного равновесия.

— Я нигде не нашла сведений, чтобы Кирстен-Мария Лассен ночевала в каких-нибудь известных ночлежках, которые мы проверяем в первую очередь, — продолжала Роза, отсмеявшись. — Но она ведь могла снять комнату, а хозяева не сообщили об этом в налоговую службу. Моя сестра только этим и спасается, держит одновременно четверых квартирантов. Надо же на что-то кормить трех мальцов и четырех кошек, раз муж оказался подлецом и смылся из дома.

— Думаю, Роза, тебе лучше не распространяться об этом передо мной. Как-никак я все-таки страж закона!

Она замахала на него обеими руками. «Боже упаси! — говорил ее взгляд. — Только не выдавай меня, я все поняла!»

— Но есть справка о госпитализации Кирстен-Марии Лассен: летом девяносто шестого года она попала в больницу «Биспебьерг». У меня нет ее истории болезни — у них там даже ради справки о том, что было вчера, надо перерыть целый архив. Я узнала только дату госпитализации и дату, когда она исчезла.

— Исчезла из больницы? Во время лечения?

— Не знаю наверняка, но там точно есть пометка, что она покинула больницу самовольно.

— Как долго она там пробыла?

— Дней девять-десять. — Роза полистала желтые листочки. — Вот. С двадцать четвертого июля по второе августа.

— Второе августа! Это дата рёрвигских убийств. Прошло ровно девять лет.

Роза растерянно выпятила нижнюю губу: видно было, она страшно злится на себя, что сама не сообразила.

— В каком отделении она лежала? Психиатрии?

— Нет. Гинекологии.

— Так. — Карл побарабанил пальцами по столу. — Постарайся все же раздобыть историю болезни. Поезжай сама и предложи свою помощь, если понадобится.

Она отрывисто кивнула.

— А как у тебя с газетными архивами? Ты просмотрела сообщения?

— Да, но из них мало что вынесешь. Судебные заседания восемьдесят седьмого года были закрытыми, и в связи с задержанием Бьярне Тёгерсена Кимми ни разу не упоминается.

Он глубоко вздохнул. Только сейчас до него по-настоящему дошло: участники школьной группы ни разу не были публично упомянуты поименно. Они тихо и спокойно продолжали свое восхождение по социальной лестнице, пока не забрались на самую вершину. Формально они ни в чем не замешаны. Понятно, они хотят, чтобы все и дальше так оставалось!

Но почему они просто не обратились к нему, чтобы объясниться, зная, что он занимается этим делом? Какого черта им вздумалось тогда запугивать его таким дилетантским и никуда не годным способом, что могло только возбудить подозрения и вызвать противодействие?

— В девяносто шестом она исчезла, — заметил Карл. — А в средства массовой информации не подавали объявления о розыске?

— Ее никто не разыскивал — ни так, ни через полицию. Семья ничего не сделала.

Карл кивнул. Хорошенькая семейка!

— Значит, в газетах о Кимми ничего нет. А как насчет светских приемов и прочего в этом роде? Неужели она не бывала на таких мероприятиях? Обыкновенно люди ее круга там болтаются.

— Не имею представления.

— Вот этим и займись! Поспрашивай в еженедельниках. Свяжись с «Госсипом». В их архивах чего только нет. Какая-нибудь подпись под картинкой или что-нибудь еще в этом роде наверняка попадется.

Ее взгляд ясно выражал: она уже почти махнула рукой на такого безнадежного человека, как он.

— Ее историю болезни уж точно придется искать долго. Так с чего же мне начинать?

— С больницы, но и про еженедельники не забудь. Стервятники пера любят таких, как она. У тебя есть ее персональные данные?

Роза протянула ему листок. Ничего нового: Кимми родилась в Уганде, братьев и сестер не имеет, в детстве меняла место жительства каждые два года: жила в Англии, США и Дании. Когда ей исполнилось семь лет, родители развелись, и, как ни странно, право воспитывать ребенка досталось отцу. День рождения у нее, кстати, в сочельник.

— Карл, ты забыл еще спросить две вещи. По-моему, это нехорошо с твоей стороны.

Он поднял глаза и посмотрел на Розу. Если смотреть снизу, она напоминала сейчас маленькую и толстенькую копию Круэллы де Виль в тот момент, когда та приготовилась похитить сто одного далматинца. Может быть, действительно не мешает поставить напротив еще один стул, чтобы немного изменить перспективу.

— Что такое? — отозвался он, не особо интересуясь ответом.

— Ты не спросил про столы. Которые там, в коридоре. Они уже пришли, но стоят в коробках несобранные. Нужно, чтобы Ассад мне помог.

— Ради бога, если он в этом разбирается. Но его, как ты сама видишь, сейчас нет. Он на полевой работе, ловит мышку.

— Ну а ты?

Он медленно покачал головой. Собирать с ней столы? Еще чего не хватало!

— О чем же еще я тебя не спросил? Уж скажи, будь любезна.

Всем видом она выразила нежелание отвечать на этот вопрос, но все же произнесла:

— Если мы не соберем эти столы, я не стану копировать всю остальную муть, которую ты мне надавал. Ты — мне, я — тебе!

Карл сделал глотательное движение. Через неделю ее тут не будет! В пятницу пускай понянчится с чертовыми трескоедами из Норвегии, а потом ее коленкой под зад и вон отсюда!

— А второе — я поговорила с налоговой службой. С девяносто третьего по девяносто шестой год Кирстен-Мария Лассен работала и получала зарплату.

— Работала? — Карл чуть не подавился очередной затяжкой. — Где?

— Два места работы с тех пор закрылись, но третье по-прежнему существует. Кстати, там она продержалась дольше всего. Это зоомагазин.

— Она была продавщицей в зоомагазине?

— Не знаю. Об этом тебе придется самому у них спросить. Магазин и сейчас находится по тому же адресу. Эрбекгаде, шестьдесят два, на Амагере. Фирма называется «Наутилус трейдинг».

Карл записал адрес. С этим придется немного подождать.

— Ну вот, это все. — Роза подняла брови, склонила голову и кивнула. — Чуть не забыла: не за что, Карл. Это тебе спасибо!

17

— Хотелось бы знать, Маркус, кто тормозит мое расследование.

Начальник отдела убийств взглянул на Карла поверх бифокальных очков. Ясное дело, ему не хотелось отвечать на такой вопрос.

— И в связи с этим ставлю тебя в известность, что в моем доме побывали непрошеные гости. Вот смотри. — Карл вытащил свою старую фотографию в парадной форме и показал на пятна. — Обычно это висит у меня в спальне. Сегодня кровь была довольно свежая.

Начальник отдела убийств немного отстранился и внимательно посмотрел на снимок.

— И что ты об этом думаешь, Карл? — То, что он увидел, ему не понравилось.

— Что тут особенно думать! Кто-то хочет меня запугать.

— Все полицейские за время службы наживают себе врагов. Почему ты это связываешь с тем делом, которым сейчас занимаешься? И как насчет твоих друзей и родственников? Не водится ли среди них шутников?

Карл только иронически улыбнулся: ничего себе выдумал!

— Мне трижды звонили ночью. У гадай, что было, когда я снял трубку: кто-нибудь там ответил?

— И что же ты от меня хочешь?

— Я прошу тебя рассказать, кто тормозит мое расследование. Но может быть, ты предпочитаешь, чтобы я сам позвонил директору?

— Она придет сюда во второй половине дня. Тогда и подумаем.

— Я могу на это рассчитывать?

— Мы подумаем.

Выходя из кабинета, Карл хлопнул дверью несколько сильнее обычного и сразу же нос к носу столкнулся с бледным спросонья Баком. Кожаная куртка, в которую тот обыкновенно был плотно застегнут, сейчас небрежно висела на одном плече. Оказывается, и такое бывает. Чудеса, да и только!

— Ну что, Бак? Говорят, ты от нас уходишь? Наследство получил, что ли?

Бак помолчал, словно прикидывал, каков общий итог их совместной работы — положительный или отрицательный. Потом немного повернул голову и сказал:

— Сам знаешь, как у нас — либо ты чертовски хороший полицейский, либо чертовски хороший отец семейства.

Карл уже хотел было похлопать его по плечу, но удовольствовался тем, что пожал руку:

— Последний рабочий день! Желаю тебе удачи и семейного счастья, Бак! Хотя ты и ужасная зараза, но бывают, ей-богу, и похуже, так что если надумаешь вернуться, я буду только рад.

На усталом лице Бака отразилось удивление — а может быть, это была растроганность. Внешние проявления эмоций у него были так малы, что их попробуй пойми.

— Ну, особо вежливым ты никогда не был, но вроде сам по себе мужик ничего, — отозвался он, покачав головой.

При тех отношениях, что сложились между этими двоими, сказанное было равносильно дифирамбам наивысшего разряда.

За своим барьером стояла Лиза, а перед ней возвышалась гора бумаг ничуть не меньшая, чем та, что громоздилась у Карла в коридоре и ждала, пока ее разложат по столам, заказанным Розой… Он уже повернулся, на ходу кивнув Лизе, но Бак снова окликнул его.

— Карл! — Бак обернулся, уже взявшись за ручку двери начальственного кабинета. — Тебе мешает не Маркус, как ты, наверное, думаешь. Это Ларс Бьёрн. — И добавил, подняв указательный палец: — Учти, я этого не говорил.

Карл бросил взгляд в сторону кабинета заместителя. Как всегда, жалюзи на окнах, выходящих в коридор, были опущены, но дверь открыта.

— Насколько я знаю, он на совещании у директора полиции, — сказал Бак на прощание. — Вернется только в три.


Спустившись в подвал, Карл застал Розу в коридоре ползающей по полу на четвереньках, будто матерая белая медведица на льдине. Вокруг нее валялись ножки от столов, болты, отвертки и прочие инструменты, а под носом лежала куча листков с инструкциями по сборке.

Она заказала четыре стола, регулируемых по высоте. Оставалось только надеяться, что в результате ее усилий получится тоже четыре штуки.

— Роза, мы, кажется, договаривались, что ты поедешь в больницу?

Не отрываясь от своего занятия, она махнула рукой на дверь его кабинета:

— Там на столе у тебя лежит копия. — И снова погрузилась в схему сборки.

Из больницы «Биспебьерг» прислали три листа факсов — с печатями, датой и теми сведениями, которые требовались Карлу. Кирстен-Мария Лассен. Госпитализация 24/7–2/8 1996. Половина текста была написана по-латыни, но смысл он уловил и позвал Розу.

Из коридора донеслись сердитые восклицания, но потом секретарша все же предстала перед ним — уже на двух ногах и с растекшейся по лицу черной тушью.

— Да?

— Они отыскали историю болезни!

Она кивнула.

— Ты читала ее?

Роза снова кивнула.

— Кимми была беременна, и ее госпитализировали с кровотечением, начавшимся в результате падения с лестницы. Ей оказали помощь, с ней все было хорошо, однако ребенка она потеряла. И у нее имелись свежие следы побоев. Ты это читала?

— Да.

— Об отце там ни слова, как, впрочем, и о родственниках.

— Другой информации не было. Здесь все, что известно.

Карл снова заглянул в листки.

— Когда ее госпитализировали, она была уже на пятом месяце. Через несколько дней опасность выкидыша, по мнению врачей, миновала, и тем не менее на девятый день это случилось. Проведенный осмотр показал, что в нижней части живота у нее имеются свежие следы побоев. — Карл ощупью вынул новую сигарету. — В это нелегко поверить.

Роза отодвинулась от него на несколько шагов и, зажмурившись, принялась энергично отмахиваться от дыма. Ага, она противница курения! Замечательно. Значит, есть средство держать ее на расстоянии.

— В полицию об этом не было подано заявления, — сказала Роза. — Но это мы уже и без того знали.

— Тут нет записи о том, делалось ли ей выскабливание или что-нибудь такое еще. Но что значит вот эта запись? — Карл ткнул в строчку, расположенную ниже на странице. — Что-то насчет плаценты?

— Я звонила и спрашивала. Это значит, что при выкидыше у нее, вероятно, вышла не вся плацента.

— Какой величины бывает плацента в четыре месяца?

Роза пожала плечами. Очевидно, в программу коммерческого училища это не входило.

— И ей не было сделано выскабливания?

— Нет.

— Насколько мне известно, это может привести к фатальным последствиям. С инфекцией органов малого таза шутки плохи. Кроме того, у нее были следы от ударов тупым предметом. Тяжелое сочетание, как мне кажется.

— Поэтому ее и держали в больнице. — Роза кивнула на его стол. — Ты видел тут записку?

Это был желтый самоклеящийся листок — такой малюсенький, что найти его без микроскопа было нереально. «Позвони Ассаду», — было написано на этой бумажке.

— Он звонил полчаса назад. Сказал, что, судя по всему, видел Кимми.

У Карла екнуло в груди.

— Где?

— На Центральном вокзале. Он сказал, чтобы ты позвонил.

— До вокзала всего четыреста метров. — Карл сорвал с вешалки пальто. — Я пошел!


На дворе стоял конец сентября, но народ был одет по-летнему и сиял улыбками. Ну, поднялась температура немного за двадцать градусов — чему тут особенно радоваться? Правильнее было бы поднять голову, посмотреть, как там озоновый слой, и ужаснуться! Карл снял пальто и перекинул его через плечо. Спасибо парниковому эффекту! Не хватало только еще в январе ходить в сандалиях.

Он вынул мобильник, набрал номер Ассада и понял, что батарейка села — второй раз подряд за несколько дней. Чертова игрушка!

Войдя в здание вокзала, Карл осмотрелся, выискивая Ассада в толпе, но напрасно. Затем сделал круг среди моря чемоданов — также безрезультатно. Чертыхаясь, он глянул в сторону вокзального отделения полиции у спуска на Ревентловгаде.

Теперь придется звонить Розе и спрашивать номер Ассада! Он так и слышал ее переливчатый издевательский смех.

Полицейские в отделении не узнали его, так что пришлось показывать жетон.

— Привет! Я Карл Мёрк. У меня отказал мобильник. Не дадите ли позвонить?

Сотрудник, утешавший девочку, которая потеряла свою старшую сестру, махнул рукой в сторону старенького аппарата за барьером. Тысячи дней прошли с тех пор, как сам Карл, работая патрульным, утешал детей. Больно вспоминать!

Он уже начал набирать номер, как вдруг сквозь приоткрытые жалюзи увидел Ассада возле лестницы к туалетам, наполовину заслоненного оживленной толпой гимназистов с рюкзаками. Неказистый, в потертом пальтеце, он стоял и осматривался.

— Спасибо за помощь! — Карл положил трубку и направился в сторону Ассада.

До него было всего метров пять-шесть, но вдруг произошло непредвиденное. За спиной сирийца вынырнул незнакомец и схватил его за плечо — смуглокожий человек лет тридцати, весьма недружелюбно настроенный. Он рывком повернул Ассада к себе и начал выкрикивать ругательства. Карл не понял слов, но выражение лица его помощника не оставляло ни малейших сомнений: слышал он что-то неприятное.

Несколько девочек из числа гимназистов возмущенно посмотрели на них. «Плебеи! Кретины!» — говорили их нарочито презрительные мины.

Вот незнакомец замахнулся, но Ассад ударил первым. Результат впечатлял: незнакомец зашатался и замер; учителя гимназистов зашептались между собой, прикидывая, надо ли вмешиваться.

Но Ассад, не оглядываясь, мертвой хваткой вцепился в противника; тот принялся орать. Группа школьников отошла подальше, и Ассад заметил Карла. Резким движением он отпихнул незнакомца прочь от себя и жестом приказал убираться. Тот кинулся к лестнице на перрон, но Карл все же успел мельком увидеть его лицо: четко очерченные бакенбарды, блестящие волосы. Видный парень, в глазах горит ненависть. С таким не захочешь встретиться на узкой дорожке.

— Что это было? — спросил Карл.

— Так, просто один дурак. — Ассад пожал плечами. — Извини.

— Что ты ему сделал?

— Пустяки, Карл! Забудь! Он просто псих.

Глаза Ассада блестели, взгляд так и рыскал по сторонам. Это был совсем не тот человек, который готовил мятный чай в подвале. Этому Ассаду было что скрывать.

— Расскажешь, из-за чего все это, когда будешь в настроении.

— Да не было ничего! Он живет со мной по соседству. — Ассад улыбнулся, хотя не очень убедительно. — Тебе передали, что я звонил? Ты же знаешь, что твой мобильник совсем сдох?

Карл кивнул.

— Как ты узнал, что видел именно Кимми?

— Какая-то шлюха-наркоманка громко позвала ее по имени.

— Где она теперь?

— Не знаю. Уехала на такси.

— О черт! Ты же поехал за ней?

— Да, но она свернула за угол и там вышла. Когда я снова увидел эту машину, ее там уже не было. Всего на секунду опоздал.

Вот так успех в одну секунду сменяется полным провалом.

— Тот шофер сказал, что получил от нее пятьсот крон. Она запрыгнула в такси и крикнула ему: «Быстро на Гасверкевей. Сдачи не надо».

Пятьсот крон за пятьсот метров! Отчаянный поступок.

— Я, конечно, искал ее. Заходил в магазины, спрашивал, не заметили ли они кого-нибудь. Звонил в парадные.

— Ты взял номер таксиста?

— Да.

— Вызови его для допроса. Тут что-то нечисто.

Ассад кивнул и передал Карлу листок:

— Я знаю имя и адрес той шлюхи-наркоманки. Взял в полицейском отделении. Тина Карлсен, снимает комнату на улице Гаммель Конгевей.

— Молодец, Ассад! Но каким образом тебе удалось узнать это все у полицейских? Кем ты представился?

— Я показал им удостоверение личности от полицейского управления.

— Оно не дает тебе права получать сведения. Ты вольнонаемный.

— Но все-таки получил. Было бы хорошо, если бы мне дали полицейский жетон, как у тебя, Карл, раз ты посылаешь меня на задания.

— Прости, но это невозможно. — Карл покачал головой. — Ты сказал, что в отделении эту женщину знают. Ее задерживали?

— А как же! Много раз! Она им уже вот как надоела — вечно тут шатается и попрошайничает у главного входа.


Карл остановился, глядя на большое здание, прилегающее к театральному пассажу. На первых четырех этажах бесчисленные комнаты анфиладами, на самом верху — мансарды. Нетрудно догадаться, где снимает комнату Тина Карлсен.

Дверь на шестом этаже отворил мужчина с грубым лицом, в изношенном синем халате:

— Тина Карлсен, говоришь? Смотри сам, где она.

Он проводил Карла через площадку в коридор, в который выходило пять-шесть дверей, и, почесывая седоватую бороду, ткнул в сторону одной:

— Не очень-то приятно, что сюда ходит полиция. Что она натворила?

Карл прищурился и окинул его неприветливым взглядом. Наверняка мужик зарабатывает большие деньги на сдаче своих дрянных комнатушек, а ему еще, видишь ли, неприятно!

— Она важный свидетель по одному громкому делу. Так что попрошу вас оказывать ей всяческую поддержку. Понятно?

Мужчина перестал чесать в бороде. Понял ли он? Да он вообще не имеет представления, о чем речь! Ну и ладно. Лишь бы подействовало!

Стучаться им пришлось очень долго, но наконец Тина все же открыла. Вид у нее был совершенно убитый.

В комнате висела та пронзительная вонь, какая бывает, когда подолгу не чистят клетки домашних питомцев. Карл еще слишком хорошо помнил тот период в жизни своего пасынка, когда на его письменном столе днем и ночью спаривались золотистые хомячки. Карл не успел оглянуться, как их количество учетверилось, и эта тенденция получила бы дальнейшее развитие, если бы Йеспер не утратил к ним интерес и животные не начали поедать друг друга. На протяжении нескольких месяцев в доме держалась стойкая вонь, пока Карл не сбыл зверюшек с рук, подарив их дому престарелых.

— У тебя тут, я вижу, крыса, — сказал Карл, наклоняясь к противной твари.

— Его зовут Лассо, и он совсем ручной. Хочешь, я выну его из клетки и дам тебе подержать?

Карл попытался улыбнуться. Подержать? Эту мини-свинушку с голым хвостом? Уж лучше съесть порцию его корма!

И тут он решил показать свой жетон.

Тина взглянула без всякого интереса, однако проковыляла к столу и быстрым жестом, свидетельствующим о многолетнем навыке, прикрыла газеткой шприц и кусочек серебряной фольги. Конечно же героин.

— Говорят, ты знакома с Кимми?

Если бы ее застали с иголкой в вене, или схватили за руку на магазинной краже, или поймали за обслуживанием клиента на виду у всей улицы, Тина бы и бровью не повела. Но от этого вопроса она так и вздрогнула.

Карл отошел к окну — из мансарды видны были облетевшие деревья вокруг озера Святого Йоргена. Это надо же, как наркоманке повезло с видом из окна!

— Она из твоих лучших подруг, Тина? Говорят, вы с ней очень близки.

Высунувшись через подоконник, он посмотрел на прогулочные дорожки вокруг озера. Нормальная девушка, живи она здесь, наверняка несколько раз в неделю делала бы там пробежку — и сейчас кто-то бегал вдоль берега.

Затем Карл перевел взгляд вниз на Гаммель Конгевей. На автобусной остановке стоял человек в светлом пальто и, задрав голову, разглядывал дом. За свою многолетнюю службу Карлу уже доводилось сталкиваться с этим человеком. Его звали Финн Ольбек. В свое время эта тощая тень шастала в участок на Антонигаде, чтобы бесплатно выведать у Карла и его сослуживцев какую-нибудь полезную информацию для своей маленькой детективной конторы. В последний раз Карл видел Ольбека лет пять назад, и прошедшее время не сделало его лучше.

— Тебе знаком вон тот тип внизу в светлом пальто? — спросил Карл. — Ты его раньше видела?

Тина подошла к окну и, глубоко вздохнув, попыталась сфокусировать взгляд на стоящем там человеке.

— Видела какого-то в таком пальто на Центральном вокзале. А кто это?

Отходя от окна, она споткнулась о журнальный столик, и Карлу пришлось ее поддержать.

— Я не знаю, можно ли с тобой говорить, — прогнусавила она. — Что такое натворила Кимми?

Он отвел Тину к кровати, и она хлопнулась на тощий матрас.

«Ладно, попробуем другой подход», — подумал Карл и огляделся в комнате.

В безликой десятиметровой каморке почти ничего не было, кроме клетки с крысой и разбросанного по углам тряпья. Пачки пластиковых пакетов от «Ирмы», кровать с грубым шерстяным одеялом, умывальник с грязной мыльницей и старый холодильник, очень замызганное полотенце да кучка заколок. А еще голые стены и пустой подоконник.

— Тебе хочется отрастить волосы, да? — Карл сверху посмотрел на сидящую Тину. — По-моему, тебе это очень пойдет.

Она инстинктивно поднесла руку к затылку. Значит, он правильно понял, зачем тут заколки.

— Но тебе идет и до плеч, как сейчас. У тебя красивые волосы, Тина.

Она не улыбнулась, но в глазах ее на миг блеснула радость.

— Я бы с удовольствием подержал крысу, но у меня аллергия на грызунов. Очень жаль, но я даже собственную кошку не могу держать на коленях.

После этого Тину можно было брать голыми руками.

— Я люблю эту крыску. Ее зовут Лассо. — Она улыбнулась, хотя улыбку ее уже нельзя было назвать белозубой. — Иногда я зову ее Кимми, но ей я этого не рассказывала. Это из-за крыски меня прозвали Тиной Крысятницей. Но мне даже приятно.

Карл так не думал, но сочувственно кивнул.

— Послушай, Тина, Кимми ничего не натворила. Мы просто разыскиваем ее, потому что одному человеку нужно с ней встретиться.

— Понимаешь, я не знаю, где она живет. — На лице Тины отразилось сомнение. — Но ты скажи мне, как тебя зовут, и я, когда встречу ее, передам что надо.

Карл снова кивнул. За годы противостояния с властями Тина научилась осторожности и не забывает о ней даже в наркотическом опьянении. Достойно восхищения и в то же время сильно мешает делу. Если она все расскажет Кимми, та может окончательно скрыться. Ушла же она от Ассада.

— Вот что, Тина. Скажу тебе откровенно: отец Кимми серьезно болен, а если она узнает, что ее разыскивает полиция, то едва ли решится на встречу. Не могла бы ты просто сказать ей, чтобы позвонила по этому номеру? Не надо говорить про болезнь и полицию. Просто попроси ее позвонить.

Он написал в блокноте свой номер и вручил листок Тине.

— А если она спросит, кто это такой?

— Скажи просто, что ты не знаешь, но что у меня для нее приятная новость.

Веки Тины медленно опустились. Руки расслабленно лежали на коленях.

— Тина, ты меня слышишь?

— Я все сделаю. — Она кивнула, не открывая глаз.

— Это хорошо. Я очень рад, что ты согласилась помочь. А теперь мне пора идти. Я знаю, что на вокзале за Кимми следил какой-то человек. Ты знаешь, кто это был?

Она взглянула на него, не поднимая головы:

— Просто какой-то тип. Он спросил меня, знаю ли я Кимми. Наверное, тоже хотел, чтобы она позвонила отцу.


Спустившись на Гаммель Конгевей, Карл подошел сзади к Ольбеку и крепко схватил за плечо:

— Что ты тут делаешь, старина? Давно не видались, верно?

Глаза Ольбека выражали все, что угодно, но только не радость от нежданной встречи.

— Жду автобуса, — сказал он, отворачиваясь.

— Понятно.

Карл немного постоял, наблюдая за Ольбеком. Странная реакция! Почему он солгал? Почему было прямо не сказать: «Я на работе. Веду слежку». Ведь им обоим известно, какая у него работа. Его ни в чем не обвиняют, и он не обязан говорить, кто его нанял.

Однако же Ольбек себя выдал, тут не было никаких сомнений. Он прекрасно понимает, что столкнулся с Карлом на узкой дорожке. Автобуса он ждет! Надо же быть таким идиотом!

— Ты много где бываешь по работе, так ведь? — сказал Карл. — А в Аллерёд тебя, случайно, не заносило? И не ты ли запачкал мне фотографию? Что скажешь?

Ольбек обернулся и спокойно посмотрел Карлу в лицо. Этого типа хоть бей, хоть пинай — реакции никакой. Карл знал одного парня, у которого от рождения были недоразвитые лобные доли, так тот вообще не способен был разозлиться. Если душевные волнения и стресс связаны с одной и той же частью мозга, то у Ольбека эта часть отсутствовала.

Карл попробовал снова — попытка не пытка!

— Ольбек, и что ты тут делаешь? Может, скажешь? Разве ты не должен быть сейчас в Аллерёде и рисовать свастики над моей кроватью? Ведь мы с тобой сейчас занимаемся очень близкими делами. Разве нет?

Выражение на лице Ольбека было далеко не любезным.

— А ты все тот же старый хрен, ничуть не изменился! — не слишком любезно буркнул он. — Да, Мёрк? Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Тогда чего же ты тут стоишь, уставясь на окна шестого этажа? Надеешься увидеть, как Кимми Лассен заглянет на огонек к Тине Карлсен? Ведь это же ты шатаешься на Центральном вокзале, расспрашивая о ней людей, так, приятель? — Карл еще ближе надвинулся на Ольбека. — Сегодня ты выяснил, что Тина Карлсен с шестого этажа связана с Кимми. Я прав?

— Я не знаю, о ком ты говоришь. — На тощем лице Ольбека заходили желваки. — Я стою здесь, потому что одна пара захотела узнать, что их сын делает у мунистов[8] со второго этажа.

Карл кивнул. Ольбек — скользкий тип, ему не сложно при необходимости состряпать подходящую легенду.

— Хотелось бы посмотреть на твои рабочие записи по этому делу. Не в том ли причина, что кто-то из твоих работодателей очень хочет найти Кимми? Я так думаю, не знаю почему. Расскажешь добровольно, или мне затребовать твои документы?

— Можешь забирать, что хочешь. Только не забудь получить судебный ордер.

— Ольбек, старина! — Тут Карл так ловко двинул сыщика кулаком по спине, что лопатки у того стукнулись одна о другую. — Уж будь любезен, скажи своим работодателям, что чем больше они будут тревожить меня в частной жизни, тем настойчивей я буду ими интересоваться. Ты понял?

— Я понял… Мёрк… у тебя мозги закисли… — с трудом выговорил Ольбек, едва удерживаясь от того, чтобы в открытую хватать воздух ртом. — Отвяжись от меня!

Карл снова кивнул. Как жаль, что ему достался под начало самый маленький следовательский отдел в стране! Будь у него побольше людей, он был приставил к Финну Ольбеку круглосуточное наружное наблюдение: проследить за тощим привидением было бы очень полезно. Но кто будет этим заниматься? Роза?

— Жди от нас весточку, — сказал Карл и свернул на улицу Водроффсвей.

Скрывшись из виду, он припустил во весь дух по поперечной улице, сделал круг, обогнул здание страховой компании «Кодан» и вышел снова на Гаммель Конгевей со стороны Вернедамсвей. Очутившись на другой стороне улицы, Карл успел увидеть, как Ольбек, стоя на берегу озера, разговаривает по мобильнику.

Возможно, его трудно вывести из себя, но вид у него был невеселый.

18

За годы работы биржевым аналитиком Ульрик обогатил нескольких инвесторов больше, чем кто бы то ни было из его коллег. Но в данной сфере деятельности богатство не создавалось благодаря случайной удаче — ключом к успеху была информация.

Не нашлось бы такой отрасли, в которой он не завел бы связей, или такого концерна СМИ, в котором он не имел бы своих посредников. Ульрик действовал уверенно и осторожно; перед тем как оценить рентабельность акций отдельных предприятий, котирующихся на бирже, тщательно изучал их, используя все возможные для этого средства. Иногда он достигал таких результатов, что предприятия просили его забыть все полученные сведения. Ему было известно все о людях, которые совершили неудачную биржевую сделку или нуждались в финансовой помощи. В странах победнее это сделало бы Ульрика крайне опасным: там многие предпочли бы видеть столь осведомленного человека с перерезанным горлом. Но в милой Дании заведен мудрый порядок: если у тебя на кого-то что-то есть, то и у них есть что-то не менее компрометирующее на тебя, и если ты выдашь чужие грехи, они тут же, будто зараза, прилипнут к тебе. Благодаря этому практичному и полезному принципу все покрывали друг друга, даже тех, кого поймали за руку при попытке залезть в чужой кошелек.

Никому ведь не захочется в тюрьму на семь лет за инсайдерскую сделку! И никто не станет рубить сук, на котором сидит.

И среди этих сучьев на медленно разрастающемся денежном дереве Ульрик сплел настоящую паутину. Или, точнее сказать, сеть: это чудное понятие работает нужным образом только тогда, когда небольшое количество пауков имеет возможность тянуть соки из огромного количества попавших в нее мух. Улов Ульрика был особенно хорош. Люди, о которых пишут. Люди, которых уважают. Самые сливки. Сплошь такие, кто оторвался от своего фундамента и теперь вращался на самом верху, где не приходится делить место под солнцем со всякой шушерой.

Это были те люди, с которыми отправляешься на охоту или рука об руку входишь в театральную ложу. Те, кто понимает правила игры и является в полном смысле своим человеком.

С этой точки зрения Ульрик был важным звеном в группе выпускников элитной школы. Он был общителен, знаком со всеми, а за ним стояли друзья детства Дитлев Прам и Торстен Флорин. Они были сильной, но и весьма разнородной командой, и всех троих приглашали на все стоящие мероприятия, какие только происходили в городе.

В этот вечер они начали свои развлечения с приема в центре города, в галерее, у которой были связи как с театральным миром, так и с королевским домом, а затем очутились среди парадных мундиров, медалей и рыцарских крестов на роскошном суаре; здесь произносились заранее подготовленные речи, написанные секретарями, которых сюда не позвали, в промежутках струнный квартет пытался приобщить собравшихся к творчеству Брамса, а шампанское и самовосхваления лились рекой.

— Ульрик, правда ли, что я слышал? — спросил министр, чьи затуманенные алкоголем глаза пытались оценить расстояние до бокала. — Правда ли, что нынче летом Торстен на охоте убил из арбалета несколько лошадей? Вот так взял и застрелил в чистом поле?

При этом он пытался допить остатки вина, задержавшиеся на дне слишком высокого бокала.

— Знаешь, не надо верить всему, что говорят. — Ульрик подсобил ему в этом трудном деле, поддержав бокал. — Кстати, а почему ты не хочешь поохотиться с нами? Сам будешь знать, что там происходит.

Министр кивнул: именно этого ему и хотелось. Ульрик это понимал и тоже был доволен: вот и еще одна жирная мушка попалась в его сеть!

Соседка по столу давно уже пыталась поймать его взгляд; Ульрик обернулся к ней.

— Ты сегодня очень красива, Исабель, — сказал он, дотрагиваясь до ее руки.

Через час она узнает, во что ввязалась по своей воле.

Он действовал по заданию Дитлева. Намеченная добыча не всегда попадалась на крючок, но на этот раз все складывалось удачно. Исабель сделает так, как они скажут. Она, судя по всему, готова на многое. Конечно, дело не обойдется без хныканья, но застарелая скука и неудовлетворенность сыграют им на руку. Возможно, приемы Торстена понравятся ей еще меньше, чем прочих, но уже были примеры того, что именно Торстен подчинял жертву. Из них троих он лучше всех разбирался в женской чувственности. Во всяком случае, после всего она будет молчать. Насилие — насилием, но с какой стати ей терять доступ к миллионам своего мужа-импотента?

Ульрик погладил ее руку выше запястья и провел ладонью по гладкому шелковому рукаву. Ему нравилась эта прохладная материя, которую в основном носят женщины с горячей кровью. Потом кивнул Дитлеву, сидевшему наискосок от него за другим столиком. Это был условленный сигнал, но какой-то человек склонился к уху Дитлева и что-то нашептывал. Дитлев застыл с кусочком семги на вилке, не замечая ничего вокруг. Взгляд его был обращен в пустоту, морщины на лбу уползли вверх. Выражение лица говорило само за себя.

Извинившись, Ульрик встал и, проходя мимо столика Торстена, похлопал его по плечу.

Женщине придется подождать до следующего раза.

Было слышно, как где-то сзади Торстен извиняется перед своей дамой. Затем он поцелует ей ручку — что естественно для подобного человека. Мужчина, одевающий дам, наверняка должен лучше всех знать, как их раздевать.

В фойе все трое встретились.

— Кто это был, с кем ты разговаривал? — спросил Ульрик.

Дитлев потянулся к своей бабочке. Он все еще не оправился от услышанного.

— Один из моих людей в «Каракасе». Пришел предупредить: Франк Хельмонд рассказал нескольким сиделкам, что это мы с тобой его отделали.

Такого рода неурядицы больше всего злили Ульрика. Где же заверения Дитлева, что ситуация под контролем? Ведь Тельма же обещала, что они с Хельмондом будут молчать, если развод и пластическая операция пройдут гладко!

— Вот дерьмо! — выругался Торстен.

Дитлев посмотрел на них по очереди:

— Хельмонд тогда еще не отошел от наркоза, никто не будет вслушиваться в его бред. — Он посмотрел себе под ноги. — Все уладится. Но есть еще одно. Моему человеку звонил Ольбек. Вы ведь тоже выключили свои мобильники?

Он протянул им записку, и Торстен прочитал ее, заглядывая через плечо Ульрика.

— Не понимаю, — сказал Ульрик. — Что это значит?

— Ульрик, где сегодня твои мозги? — Торстен кинул на него пренебрежительный взгляд, и тот разозлился.

— Там где-то поблизости показалась Кимми, — поспешно вставил Дитлев, стремясь предотвратить вспышку. — Ты этого еще не знаешь, Торстен, но ее сегодня видели на Центральном вокзале. Один из людей Ольбека слышал, как какая-то наркоманка окликнула ее по имени. Он увидел ее только со спины, но в тот день она уже перед ним мелькала. Была дорого одета и хорошо выглядела. Час или полтора она просидела за столиком кафе. Он тогда подумал, что женщина просто ждет поезда. Она даже прошла мимо них очень близко, когда он давал задание своим людям.

— Черт побери! — воскликнул Торстен.

Теперь ей наверняка известно, что они за нею следят. Это же Кимми!

— Она снова скроется из вида, — сказал Ульрик.

Это понимали все трое.

Лисья мордочка Торстена стала еще острее:

— Ольбек знает, где живет наркоманка?

Дитлев кивнул.

— Он ведь займется ею, не так ли?

— Да, конечно. Вопрос только в том, не опоздал ли он. У нее уже побывала полиция.

Ульрик помассировал себе шею. Конечно же, Дитлев прав.

— Я только не понял, что сказано в конце. Надо ли это понимать, что полиции известно, где находится Кимми?

Дитлев помотал головой:

— Ольбек знает этого полицейского как облупленного. Если бы он выяснил что-то стоящее, то сразу забрал бы наркоманку в управление. Конечно, он может сделать это и позднее, надо иметь в виду такую возможность. Постарайся лучше вникнуть в верхнюю строчку, Ульрик. Как ты ее понял?

— Что Карл Мёрк взял нас на мушку. Но это мы уже давно знаем.

— Прочти еще раз. Ольбек пишет: «Мёрк увидел меня. Он следит за нами».

— Ну, так в чем проблема?

— В том, что теперь он связал и Ольбека, и нас, и Кимми, и старое дело в одно целое. Почему, Ульрик? Откуда он знает что-то об Ольбеке? Что ты такое натворил, чего мы не знаем? Вчера ты разговаривал с Ольбеком. Что ты ему сказал?

— Да ничего особенного. Чтобы он припугнул полицейского — как всегда, если кто-то нам перебегает дорогу.

— Ну и дурак же ты! — вырвалось у Торстена.

— А когда ты собирался ввести нас в курс дела?

Ульрик взглянул на Дитлева. После нападения на Франка Хельмонда его не оставляла эйфория; на следующий день он вышел на работу с чувством собственного всесилия. Зрелище напуганного до смерти, окровавленного Хельмонда было для него как глоток живой воды. Дела складывались отлично, помехи устранялись сами собой. Ему ли бояться жалкого полицейского, сующего нос в чужие дела?

— Я только велел Ольбеку немножко надавить, — сказал Ульрик. — Подкинуть предостерегающий знак в такое место, где это произведет нужное впечатление.

Торстен отвернулся от них, устремив взгляд на мраморную лестницу в конце фойе. Но и спина ясно выражала чувства, обуревающие его в данный момент.

Ульрик откашлялся и рассказал, что произошло. Ничего особенного: парочка телефонных звонков и фотография, заляпанная цыплячьей кровью. Так, шутки в стиле магии вуду. И тут оба приятеля повернулись и посмотрели на него.

— Позови Висбю, Ульрик! — приказал Дитлев.

— А он здесь?

— Полдепартамента здесь. И на что ты рассчитывал?


Господин Висбю был заведующим секцией Министерства юстиции и давно стремился к более высокой должности. Несмотря на соответствующую квалификацию, на должность начальника департамента или судьи высшей инстанции он рассчитывать не мог и всеми правдами и неправдами стремился подыскать себе другое теплое местечко, прежде чем его настигнет старость и расплата за былые грехи.

Однажды на охоте он договорился с Дитлевом, что за определенные услуги тот предоставит ему место своего адвоката: Бент Крум в скором времени собирался на покой, чтобы безраздельно посвятить себя радостям винопития и ничегонеделания. Конечно, на этой должности не найдешь славы и почета, зато здесь очень короткий рабочий день и необычайно высокое жалованье.

Выбор оказался удачным: Висбю уже не раз сослужил им хорошую службу.

— Нам еще раз понадобится твоя помощь, — сказал Дитлев, когда Ульрик привел упомянутого господина.

— Прямо сейчас? — Тот принялся озираться, словно у люстры на потолке могут быть глаза, а у стен уши.

— Карл Мёрк по-прежнему занимается этим расследованием. Его надо остановить, понимаешь? — Дитлев потрогал свой галстук с рисунком в виде ракушек, символ частной школы, блуждая взглядом по холлу.

— Что мог, я сделал. — Висбю покачал головой. — Я не могу писать директивы от чужого имени, не привлекая внимания министра юстиции, который сразу начнет копать. Пока что это еще может сойти за случайную оплошность.

— Тебе непременно надо действовать через директора полиции?

— Косвенно, да. — Висбю кивнул. — В этом деле я больше ничем не могу помочь.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — спросил Дитлев.

Висбю поджал губы. По лицу его Дитлев ясно видел, что он уже полностью спланировал свою жизнь. Жена ожидала каких-то изменений дома, хотела больше свободного времени, путешествий — того, о чем мечтают все.

— Возможно, удастся отстранить Мёрка, — сказал Висбю. — Хотя бы на некоторое время. Это будет нелегко после дела Мереты Люнггор. Но всего год назад у него случился большой прокол в связи с перестрелкой на Амагере, и что-то подобное может ведь повториться. По крайней мере, на бумаге. Я этим займусь.

— Я могу заставить Ольбека подать на него жалобу за нападение на улице, — сказал Дитлев. — Это сойдет?

Заведующий секцией кивнул:

— Нападение? Это неплохо! Но нужны свидетели.

19

— Маркус, я почти уверен, что в доме у меня позавчера побывал Ольбек, — сказал Карл. — Нужен ордер для проверки его повременных записей. Кто этим займется, ты или я?

Склонив голову, начальник отдела убийств продолжал смотреть на лежавшие перед ним фотографии. У женщины, убитой на Канникестреде, вид был совершенно жуткий: лицо синее от кровоподтеков, глаза заплыли.

— Я правильно догадываюсь, что это связано с твоим расследованием убийства в Рёрвиге?

— Просто хочу узнать, кто нанял Ольбека, вот и все.

— Ты больше не расследуешь это дело. Мы же об этом тебе говорили.

С каких это пор старый черт стал говорить о себе «мы», будто самодержец? Карл набрал побольше воздуха:

— Потому-то я к тебе и пришел. А вдруг выяснится, что заказчиками Ольбека были люди, которые проходили как подозреваемые в деле о рёрвигском убийстве? Неужели это для тебя не имеет значения?

Маркус положил на стол бифокальные очки:

— Во-первых, Карл, ты будешь делать то, что сказала директор полиции. По этому делу вынесено решение суда, наверху оно не считается заслуживающим внимания. Во-вторых, не разыгрывай передо мной дурачка! Неужели ты думаешь, что такие люди, как Прам, Флорин и этот биржевой аналитик, могли дать Ольбеку такое дурацкое задание? Если — я еще раз подчеркиваю — если это вообще были они. Оставь же меня наконец в покое! Через пару часов я встречаюсь с директором полиции.

— Мне казалось, ты встречался с ней вчера?

— Да, вчера и сегодня тоже. Все, уходи!


— Черт возьми, Карл! — крикнул из своего кабинета Ассад. — Иди скорей, посмотри!

Карл поднялся со стула. Ассад вернулся с вокзала таким же, каким все привыкли его видеть, но у Карла так и стоял перед глазами тот холодный взгляд, каким смотрел на Ассада мужчина, с которым сириец почти подрался. В этом взгляде светилась застарелая ненависть. И это, мол, пустяки, ничего особенного? Карл в этом сильно сомневался.

Переступая через наполовину собранные столы, лежавшие поперек коридора, словно туши мертвых китов, он направился к Ассаду. Надо сказать Розе, что пора бы их отсюда убрать. А то придет кто-нибудь сверху, споткнется и разобьет нос, а Карлу отвечать.

— Ну, что там такое?

— Карл, у нас есть картинка. — Ассад встретил его сияющей улыбкой. — Просто есть картинка.

— Какая картинка? Что на ней?

Ассад нажал на клавишу, и на экране появилось изображение. Не очень четко, не анфас, но это была Кимми Лассен. Карл тотчас же узнал ее по старым фотографиям, хотя за прошедшее время она изменилась. В кадре промелькнула женщина примерно сорока лет с характерным профилем — прямой нос с чуть приподнятым кончиком, пухлая нижняя губа, впалые щеки и тонкие морщинки, заметные под макияжем. Она все еще была привлекательна, хотя и потрепана жизнью. Зная возрастные изменения, теперь можно будет обработать имеющиеся снимки и получить хорошие изображения Кимми, какой она стала сейчас.

Не хватало только приемлемого обоснования, чтобы объявить розыск. Может быть, кто-то из родственников подаст заявление? Надо попробовать.

— У меня был тогда новый мобильник, и я не знал, получилось ли видео. Вчера я просто нажал кнопку, когда она от меня убегала. Рефлекс, понимаешь! Вечером пытался получить на экране изображение, но что-то не вышло.

Пытался получить! Он и это умеет?

— Ну, Карл, что скажешь? Разве это не здорово?

— Роза! — крикнул Карл в сторону коридора.

— Ее тут нет. Отправилась на Вингерслев-алле.

— Вингерслев-алле? — Карл недоуменно потряс головой. — Какого черта?

— Разве ты не велел ей поискать газетные заметки о Кимми?

Карл взглянул на фотографии в рамочках, с которых уныло смотрели престарелые тетушки Ассада. Скоро он сам станет таким же.

— Когда вернется, дай ей эту картинку, чтобы она с ее помощью обработала старые снимки. Хорошо, что ты снял Кимми. Замечательная работа! — Карл похлопал помощника по плечу, надеясь, что тот в ответ не станет угощать его фисташковым печеньем. — Через полчаса у нас назначена встреча в тюрьме во Вридслёселилле. Поехали, что ли?


На Эгон-Ольсенсвей, как теперь называлась старая Тюремная улица, Карл заметил, что его товарищ чувствует себя явно не в своей тарелке. Не то чтобы Ассад помрачнел или был недоволен, нет, он только притих и не сводил напряженного взгляда с башен у входа, будто боялся, что они рухнут и раздавят его.

Карл ничего подобного не испытывал. Для него тюрьма Вридслёселилле была чем-то вроде надежного хранилища для самых отъявленных негодяев в стране. Там почти двести пятьдесят заключенных; если сложить их сроки, получится две тысячи человеко-лет. Просто ужас, сколько времени и жизненных сил переводится впустую, но при этом большинство сидельцев попали сюда вполне заслуженно. Таково было его твердое убеждение.

Войдя в ворота, Ассад не произнес ни единого слова. Вдобавок он вывернул карманы, не дожидаясь, когда его об этом попросят, и все указания выполнял машинально. Очевидно, знал процедуру.

— Нам сюда, направо, — сказал Карл, когда они выполнили все формальности, и показал на здание в глубине двора с белой табличкой «Для посещений».

Здесь их уже ожидал Бьярне Тёгерсен, вероятно до зубов вооружившись отговорками. Через два-три года он выйдет на свободу, и проблемы ему не нужны.

Выглядел Бьярне лучше, чем ожидал Карл. Одиннадцать лет тюрьмы неизбежно оставляют отметины — горькие складки у рта, мутный взор; глубоко засевшее понимание, что никому ты не нужен, в конце концов сказывается на внешности. Но тут перед ними сидел человек с ясными веселыми глазами. Худой, конечно, и настороженный, но притом на удивление жизнерадостный.

Он встал и протянул Карлу руку. Никаких вопросов: очевидно, кто-то предупредил его, о чем пойдет речь. Такие вещи Карл сразу чувствовал.

— Карл Мёрк, вице-комиссар полиции, — тем не менее представился он.

— Мое время стоит десять крон в час, — с кривой улыбкой ответил заключенный. — Надеюсь, у вас что-то важное.

С Ассадом он не поздоровался, но сириец и сам к этому не рвался и молча уселся верхом на стул поодаль от собеседников.

— Работаешь в мастерской? — Карл взглянул на часы. Без четверти одиннадцать — действительно, рабочее время.

— О чем будем разговаривать? — спросил Тёгерсен, чуть медленнее, чем нужно, опускаясь на стул. Еще один знакомый сигнал! Все-таки он немного нервничает. Это хорошо. — Я мало общаюсь с другими заключенными, поэтому не могу дать никакой информации, если вы за этим. А вообще-то было бы совсем неплохо заключить маленькую сделку, чтобы поскорее отсюда выбраться. — Он быстро улыбнулся, пытаясь разобраться, что таится за молчанием Карла.

— Бьярне, двадцать один год тому назад ты убил двух человек, парня и девушку. Ты сам признался, так что эту сторону дела мы не будем обсуждать, но я сейчас веду розыск пропавшего человека, и будет хорошо, если ты согласишься мне кое-что о нем рассказать.

Бьярне кивнул и приподнял брови, изображая смесь удивления и готовности помочь.

— Я говорю о Кимми. У вас с ней ведь были очень дружеские отношения, как я слыхал.

— Все верно. Мы с ней вместе учились в школе-пансионе и на какое-то время даже очень сблизились. — Бьярне улыбнулся. — Чертовски хорошенькая дамочка.

После одиннадцати лет без секса он сказал бы так о любой женщине. По словам надзирателя, за все годы никто ни разу не навестил Бьярне. Карл и Ассад были первыми его посетителями за одиннадцать лет.

— Давай начнем с самого начала. Не против?

Бьярне пожал плечами и опустил глаза. Разумеется, он был против.

— Почему Кимми выгнали из школы? Ты помнишь?

Бьярне запрокинул голову и уставился в потолок:

— Вроде бы у нее что-то там было с одним из учителей. А это запрещено.

— Что случилось с ней после этого?

— Ну, годик она пожила в Нэстведе, снимала квартиру. Работала в гриль-баре. — Он хохотнул. — Ее старики тогда ничего об этом не знали. Думали, что она по-прежнему в школе. Ну а потом все открылось.

— Ее отправили доучиваться в Швейцарию?

— Да. Она провела там четыре или пять лет. Сначала тоже в школе-пансионе, потом в университете. Как там его? — Он потряс головой. — Напрочь забыл! Но она училась на ветеринара, это точно. Ах да! В Берне. В Бернском университете.

— Значит, она знала французский?

— Нет, немецкий. Она говорила, там преподают по-немецки.

— Она закончила курс?

— Нет. Ей пришлось оттуда уйти, не знаю почему.

Карл кинул взгляд на Ассада. Тот делал записи в блокноте.

— А потом? Где она жила после?

— Вернулась домой. Некоторое время жила в Ордрупе у родителей, то есть у отца с мачехой. А потом переехала ко мне.

— Нам известно, что некоторое время она работала в зоомагазине. Немного странно для ветеринара из швейцарского университета.

— Но она же не доучилась.

— А ты на что жил?

— Я работал у отца в лесоторговой фирме. Все это есть в полицейском отчете, вы же знаете.

— Кажется, там еще говорилось, что в девяносто пятом году фирма перешла к тебе по наследству, а затем вскоре случился пожар. После этого ты числился безработным, так?

— Это полная чушь! — вскинулся Бьярне. Оказывается, он способен по-настоящему обижаться. Как говаривал старый коллега Карла Курт Йенсен, ныне просиживающий штаны в фолькетинге: «У нелюбимого дитяти много разных выражений лица». — Меня никогда не обвиняли в этом пожаре. Да и что бы я от этого выиграл? Предприятие не было застраховано.

«Вот тебе и раз!» — подумал Карл. Надо было выяснить это заранее.

Он помолчал, глядя на стены, которые слышали тысячи отговорок и лживых заверений. В этом помещении он бывал сотни раз.

— Какие у нее были отношения с родителями? Тебе это известно?

Бьярне Тёгерсен потянулся, заметно успокоившись. Когда речь шла не о нем, разговор становился чем-то вроде светской беседы и он чувствовал себя в безопасности.

— Черта с два! Ее старики — просто парочка сволочей. Отец, по-моему, вообще не бывал дома. А баба, на которой он женился, была вообще отпетая дрянь.

— В каком смысле?

— Ну, понимаешь, такая хищница, которая охотилась за богатым женихом. — Бьярне с удовольствием произнес эти слова, которые не были в ходу в его мире.

— Они не дружно жили?

— Да. Кимми рассказывала, они ругались так, что дым коромыслом.

— Где была Кимми, когда ты убивал тех двоих?

Неожиданный переход к этой теме поверг заключенного в оцепенение: его взгляд застыл на воротничке Карла. Если бы к телу Бьярне были прикреплены электроды, сейчас зашкалили бы все измерительные приборы.

Секунду он молчал, словно вообще не собирался отвечать, затем сказал:

— Она была вместе со всеми в летнем доме Флоринов. Почему ты спросил?

— Они ничего не заметили, когда ты вернулся? Ведь твоя одежда, наверное, была вся забрызгана кровью.

Карл тут же пожалел, что задал этот вопрос. Теперь допрос некоторое время будет идти на холостом ходу: Тёгерсен ответит, что сказал друзьям, будто спасал попавшую под машину собаку. Все это, черт побери, есть в отчете.

— А ей как, здорово понравилось, что ты весь в крови? — раздался вдруг из угла голос Ассада.

Бьярне Тёгерсен растерянно посмотрел на коротышку. Судя по выражению его лица, вопрос попал в самую точку. Кимми нравилась кровь — и неважно, откуда она взялась. Очень странно для человека, который собирался посвятить свою жизнь лечению зверюшек.

Карл коротко кивнул Ассаду, тем самым давая и Бьярне понять, что он себя выдал.

— Здорово понравилось? — повторил Тёгерсен, пытаясь сгладить впечатление. — Мне так не показалось.

— Но ведь она переехала к тебе, — подхватил Карл. — Это же было в девяносто пятом году, верно, Ассад?

Тот кивнул из угла.

— Ну да. В девяносто пятом, двадцать шестого сентября. Мы до этого некоторое время встречались. Симпатичная дамочка, — повторил Бьярне.

— Почему ты так точно запомнил дату? С тех пор прошло уже много лет.

— Ну а что с тех пор происходило в моей жизни? — Бьярне развел руками. — Для меня это осталось одним из последних событий на воле.

— Ах да, конечно. — Карл придал лицу любезное выражение, но тут же строго спросил: — Она забеременела от тебя?

Тёгерсен поднял взгляд на часы. Его бледное лицо порозовело, и было видно, что свидание показалось ему бесконечно долгим.

— Я не знаю.

Карл собрался было вспылить, но удержался: сейчас не время.

— Не знаешь? Это как? Неужели у нее были другие мужчины в то время, как вы жили вместе?

— Конечно же нет! — бросил Бьярне, резко отвернувшись.

— Так все же ты сделал ей ребенка?

— Она же от меня переехала, так? Откуда мне знать, с кем она потом спала?

— Выкидыш у нее случился приблизительно на девятнадцатой неделе. Тогда она все еще жила у тебя.

Тут Бьярне вскочил и развернул стул. В тюрьме все усваивают эти вызывающие манеры: пройтись небрежной походкой по коридору центрального здания, расслабленно помахивать руками, на спортплощадке держать болтающуюся на губе сигарету. И наконец, этот приемчик: выслушивать дальнейшие вопросы, сидя на повернутом стуле, облокотившись на спинку и широко расставив ноги. «Валяй, спрашивай, пока не посинеешь! — говорила эта поза. — Мне до лампочки, все равно ты от меня ничего не добьешься!»

— Да не все ли равно, кто это был? — спросил Бьярне. — Ребенок-то не родился.

Он точно знает, кто был несостоявшимся отцом!

— А потом она исчезла.

— Ну да. Сбежала из больницы. Вот дура-то.

— Такой поступок был в ее характере?

— Мне-то откуда знать? — Бьярне пожал плечами. — До этого же у нее выкидышей вроде не было.

— Ты ее искал? — вмешался Ассад.

Бьярне Тёгерсен кинул на него взгляд: не твое, дескать, дело.

— Искал? — повторил Карл.

— Мы ведь тогда уже не жили вместе. Нет, не искал.

— Почему вы разошлись?

— Ну не сложилось. Не получилось у нас.

— Она тебе изменяла?

Тёгерсен снова посмотрел на часы. Прошла всего лишь одна минута.

— Почему ты думаешь, что это она изменяла? — произнес он и принялся двигать головой, разминая шею.

Пять минут они обсуждали его отношения с Кимми, но не достигли заметных результатов: Бьярне был скользок как угорь.

Между тем Ассад постепенно подъезжал все ближе, при каждом вопросе немного сдвигая свой стул, пока не очутился около стола. Тёгерсена это явно нервировало.

— Как можно заметить, тебе очень повезло на фондовой бирже, — сказал Карл. — Согласно твоей налоговой декларации, ты теперь состоятельный человек.

Бьярне самодовольно напыжился: на эту тему он поговорил бы гораздо охотнее.

— Не жалуюсь.

— От кого ты получил первоначальный капитал?

— Посмотри в моей налоговой декларации.

— Я не ношу с собой твои налоговые декларации за последние двенадцать лет, так что, может быть, ты мне все-таки сам расскажешь?

— Деньги я занял.

— Отлично! Удачный ход, особенно учитывая то, что ты уже сидел за решеткой. Твои кредиторы и впрямь не боятся риска. Это кто-то из здешних наркобаронов?

— Я занял у Торстена Флорина.

«Бинго!» — воскликнул мысленно Карл. Было бы очень интересно взглянуть сейчас, какое лицо у Ассада, но вместо этого он смотрел на Бьярне Тёгерсена.

— Вот как! Вы так и остались друзьями, несмотря на то что ты стал убийцей и много лет скрывал эту тайну! Совершил мерзкое преступление, в котором в свое время подозревали и Торстена. Вот это действительно настоящий друг! Но может быть, он был у тебя в долгу за какую-то услугу?

Бьярне Тёгерсен понял, куда клонит Карл, и промолчал.

— Так ты знаешь толк в акциях? — Подкравшись незаметно, как змея, Ассад уже придвинулся к столу вплотную.

— Лучше, чем многие. — Тёгерсен пожал плечами.

— Накопил уже целых пятнадцать миллионов крон, — мечтательно произнес Ассад. — И капиталец продолжает расти. Может, посоветуешь, как это делается? Ты даешь советы?

— Как ты следишь за рынком, Бьярне? — вступил Карл. — У тебя же довольно ограниченные возможности для связи с миром?

— Я читаю газеты, посылаю и получаю письма.

— Так ты, наверное, знаешь стратегию «Купи и сохрани»? Или стратегию ТА-семь? Так, что ли? — спокойно спросил Ассад.

Карл медленно обернулся лицом к нему. Что это он — на пушку берет или как?

— Я держу нос по ветру и слежу за акциями KFX.[9] — Тёгерсен быстро улыбнулся. — Тогда уж точно не потеряешь все сразу. У меня выдался удачный период.

— Знаешь что, Бьярне Тёгерсен? — заявил Ассад. — Поговорил бы ты с моим двоюродным братом. Он начал, имея пятьдесят тысяч крон, и вот уже три года прошло, а у него все те же пятьдесят тысяч. Ему было бы полезно с тобой пообщаться.

— Думаю, твоему двоюродному брату лучше бросить это дело, — раздраженно буркнул Бьярне и обернулся к Карлу. — Послушайте, разве мы не о Кимми собирались говорить? Какое отношение это имеет к моим биржевым сделкам?

— Ты прав, но позволь еще один вопрос для моего брата, — настойчиво продолжал Ассад. — Скажи, акции «Грундфос» считаются в KFX хорошими?

— Да, неплохими.

— Спасибо за справку. Я-то считал, что «Грундфос» вообще не котируются, но тебе лучше знать.

«Туше!» — мысленно воскликнул Карл. Ассад же, не скрываясь, ему подмигнул.

Нетрудно было представить, каково сейчас Бьярне Тёгерсену. Значит, эти деньги за него инвестирует Ульрик Дюббёль-Йенсен. Сам Бьярне Тёгерсен ни черта не смыслит в акциях, но когда он выйдет на свободу, ему будет на что жить. Ты мне, я тебе!

Больше им, в сущности, ничего и не требовалось знать.

— У нас есть фотография, которую мы хотели бы тебе показать, — сказал Карл и выложил перед Бьярни вчерашнюю добычу Ассада.

Фотографию Кимми обработали при помощи фотошопа, и она стала совершенно четкой.

Тёгерсен глядел на фотографию, а они — на него, ожидая, что он проявит какое-то любопытство. Всегда интересно посмотреть, как после стольких лет выглядит твоя давняя возлюбленная. Однако на такую сильную реакцию они никак не рассчитывали. Этот человек столько времени провел среди самых отпетых преступников Дании, среди потасовок, унижений, угроз, вымогательства, насилия всех видов; пройдя через все это, он выглядит на десять лет моложе своего возраста, однако сейчас побледнел как мертвец. Его взгляд заметался: он то отводил глаза, то снова возвращался к снимку, будто зритель на казни, который и не хочет смотреть, но против воли все равно смотрит. Бьярне переживал страшное внутреннее потрясение, и Карл отдал бы что угодно, чтобы понять суть происходящего.

— Что-то ты не рад ее видеть, а ведь она совсем неплохо сохранилась, — заметил Карл. — Как по-твоему?

— Даже удивительно. — Бьярне медленно кивнул и попытался выдавить улыбку, делая вид, что в нем говорит просто печаль. Но это было не так: его кадык ходил ходуном. — Откуда у вас ее фотография, если вы даже не знаете, где она находится?

Казалось бы, естественный вопрос, но руки у него ужасно тряслись, дыхание прерывалось, глаза блуждали.

Он испугался. Его реакцией на этот снимок была не радость и не печаль, а страх. При виде Кимми он перепугался до смерти.


— Тебя просили подняться к начальнику отдела убийств, — сказали Карлу, когда они с Ассадом проходили мимо будки дежурного у входа в полицейское управление. — Директор полиции тоже там.

Карл направился вверх по лестнице, на ходу подбирая доводы. Уж он сумеет за себя постоять. Кто же не знает директора полиции! Она ведь просто адвокат, продвигающийся к судейской должности!

— А-га-а-а… — протянула из-за барьера фру Сёренсен, и это едва ли было способно его подбодрить.

Карл не ответил.

— Хорошо, что ты пришел! — приветствовал его начальник отдела убийств и пригласил сесть. — Мы как раз тут обсуждали эту историю. Дело выглядит неважно.

Карл нахмурился и кивнул директору полиции, которая в компании Ларса Бьёрна пила чай. Неплохо они тут устроились.

— Ты сам знаешь, о чем я, — добавил Маркус Якобсен. — Удивляюсь, что ты мне об этом не сказал при нашей утренней встрече.

— О чем ты, я не знаю. О моем расследовании двойного убийства в Рёрвиге? Но при моем назначении было оговорено, что я сам буду выбирать себе дела. Так может, позволишь мне самому этим заниматься?

— Черт возьми, Карл! Будь мужчиной и перестань увиливать! — Ларс Бьёрн приосанился и расправил узкие плечи, стараясь выглядеть посолиднее рядом с импозантной фигурой директрисы. — Мы говорим о Финне Ольбеке, владельце частного агентства «Детекто», которого ты вчера избил на Гаммель Конгевей. Тут у нас заявление его адвоката с изложением обстоятельств дела, можешь сам почитать.

Избил? Заявление? Карл схватил бумаги и пробежал глазами первую страницу. Что они там затеяли? Черным по белому было сказано, что Карл напал на Ольбека с кулаками. И они тут верят в эту чушь?

На документе стояла надпись «Сёлунд и Вирклунд». Надо же — бандиты столь высокого полета поддерживают вранье этой мелкой рыбешки!

Время встречи на остановке было указано правильное, диалог тоже передан более или менее верно, только хлопок ладонью по спине превратился в жестокие удары кулаком по лицу и хватание за одежду. Приложены снимки повреждений. Вид у Ольбека на этих снимках был и впрямь неважный.

— Эту отбивную заказали Прам, Дюббёль-Йенсен и Флорин! — возмутился Карл. — Говорю вам, они заставили его изобразить избиение, чтобы меня отстранили от дела.

— Твое право так думать, Мёрк, но мы тем не менее должны на это отреагировать. Ты знаешь порядок и что положено делать, если поступает жалоба на насильственные действия со стороны полиции. — Директор посмотрела на него своим особенным взглядом, который немало помог ей подняться в те сферы, откуда действительно можно было на многое смотреть свысока. Этот взгляд на какое-то время нейтрализовал даже Карла. — Мы не хотим отстранять тебя. Ведь ты раньше как будто никого не избивал? Однако весной ты пережил печальное событие, которое не могло не сказаться на твоей психике. Возможно, эта травма сильнее, чем тебе кажется. Не думай, что мы этого не понимаем.

Карл многозначительно улыбнулся: она сказала «раньше ты никого не избивал». Хорошо, что она так думает.

Начальник отдела убийств посмотрел на него задумчивым взглядом:

— Теперь, конечно, начнется расследование. И пока оно идет, у тебя будет время пройти интенсивный курс психотерапии, чтобы разобраться в том, что ты пережил за последние полгода. Тебе будет разрешено исполнять только чисто административные функции. Можешь приходить и уходить, как обычно, но мы обязаны, о чем я искренне сожалею, потребовать, чтобы ты сдал свой жетон и пистолет.

Маркус протянул руку. Это означает полное отстранение!

— Пистолет найдешь в оружейной комнате, — сказал Карл, отдавая жетон.

Как будто это его остановит! Пора бы им уже это знать. Но может быть, этого они и хотели — чтобы он наломал дров, попался на служебном проступке. Неужели они ищут предлог избавиться от него совсем?

— С адвокатом Вирклундом мы знакомы, и я передам ему, что ты больше не работаешь над этим делом, — сказала директриса. — Это должно его удовлетворить. Он хорошо знает своего клиента, вполне способного на провокацию, и никто не заинтересован, чтобы это дело дошло до суда. Одновременно это решает еще одну проблему: ты ведь не любишь, когда тебе приказывают, верно? — Она наставила на Карла указательный палец. — Но на этот раз придется подчиниться. И заодно хочу тебе сказать, Мёрк, что я не потерплю больше нарушений субординации. Надеюсь, ты меня понял. Дело закрыто, вынесен приговор суда, до твоего сведения доведено наше пожелание, чтобы ты занялся чем-то другим. Сколько раз тебе нужно повторять, чтобы ты услышал?

Она кивнула и на секунду отвернулась к окну. Карл ненавидел такие вот заявления. И он бы вовсе не возражал, если бы эти трое сейчас встали и выскочили за окно.

— А можно ли поинтересоваться, почему это дело непременно потребовалось затормозить? — спросил Карл. — От кого исходит эта директива? От политиков? И на каких основаниях? Насколько я знаю, у нас в стране все равны перед законом, в том числе и те, кого мы подозреваем. Или я что-то не так понял?

Все трое посмотрели на него строго, как судьи инквизиции.

В следующий раз они, наверное, бросят его в море, чтобы посмотреть, всплывет он или нет. А если всплывет, то, значит, он антихрист.


— Карл, никогда не догадаешься, что у меня для тебя есть! — восторженно объявила Роза.

Карл оглядел коридор: хваленые столы пребывали все в том же полусобранном состоянии.

— Надеюсь, заявление по собственному желанию, — произнес он сухо и уселся в свое кресло.

Она захлопала накрашенными ресницами, будто они вдруг стали тяжелее.

— У меня два стула для твоего кабинета.

Карл бросил взгляд на другую сторону стола: каким образом на оставшихся десяти квадратных сантиметрах она собирается разместить даже не один, а два стула?

— С этим пока подождем, — сказал он. — А еще что?

— А еще у меня две фотографии — одна из «Госсипа», другая из «Ее жизни», — сообщила Роза тем же тоном, но бросила ему на стол копии вырезок более резким движением, чем это принято делать.

Карл взглянул на них без всякого интереса. Какое они имеют теперь к нему отношение, раз дело у него отобрали? Следовало бы попросить ее убрать все эту ерунду подальше, а затем пойти и отыскать какого-нибудь доброго человека, который наконец собрал бы эти чертовы столы.

Затем Карл взял со стола копии.

На одной фотографии Кимми была заснята в детстве. «Ее жизнь» опубликовала очерк о семье Лассен. Заголовок гласил: «Не бывает успеха без надежного домашнего тыла». Текст содержал гимн во славу красавицы жены Вилли К. Лассена, Кассандры Лассен, но фотография говорила другое. Лощеная тридцатипятилетняя пара: отец Кимми в сером костюме с узкими брюками и мачеха с ярким макияжем по моде конца семидесятых. Уверенные, жесткие лица. Стиснутая между ними малютка Кирстен-Мария не имела для них никакого значения, и казалось, что девочка затесалась сюда случайно. Но ей самой нелегко с ними приходилось — это было видно по большим встревоженным глазам.

А вот на фото из «Госсипа» спустя семнадцать лет она уже имела совершенно другой вид.

Из подписи следовало, что это январь 1996 года, то есть тот самый год, когда она исчезла. На снимке Кимми в компании приятелей отправилась по кабакам. Похоже, снято на углу перед «Электрическим пристанищем», но с таким же успехом это могло быть и возле «Летних туфелек», а скорее всего, перед кафе «Виктор». Здесь Кимми развеселая — обтягивающие джинсы, на шее боа, сама — пьяная в стельку. С глубоким декольте, несмотря на то что на тротуаре лежит снег. Лицо запечатлено в момент восторженного вопля, а вокруг известные персонажи, в том числе Кристиан Вольф и Дитлев Прам, все в пальто. Мягкий комментарий: «Золотая молодежь отрывается. У нынешнего сочельника появилась своя королева дня. Похоже, Кристиан Вольф, 29 лет, самый завидный холостяк в Дании, наконец нашел себе спутницу».

— В «Госсипе» все вели себя ужасно любезно, — добавила Роза. — Может, отыщут для нас еще что-нибудь.

Карл рассеянно кивнул. Если стервятники из «Госсипа» показались ей любезными, значит, она наивна не по годам.

— В ближайшие два-три дня, Роза, ты закончишь сборку столов, хорошо? Все, что найдешь по этому делу, будешь складывать там, и я сам заберу, когда мне понадобится.

Судя по выражению ее лица, ее это никак не устраивало.

— Что там было в кабинете у Якобсена, шеф? — послышалось из-за двери.

— Что было? Меня отстранили от работы, но велели находиться на рабочем месте. Если вам от меня что-то понадобится, напишите вопрос на листочке и положите на столе около двери. Говорить со мной об этом нельзя, иначе меня просто отправят домой. И еще, Ассад, помоги Розе собрать эти дурацкие столы! — Карл ткнул пальцем в сторону коридора. — И вынь из ушей наушники. Мои сообщения и указания будете получать вот на таких листочках. — Он продемонстрировал свой блокнот для заметок. — Потому что мне, к вашему сведению, можно заниматься только административной деятельностью.

— Дрянь, а не порядок! — откомментировал Ассад. Более точно это вряд ли можно было выразить.

— Кроме того, мне еще предписана психотерапия. Так что, возможно, я не все время буду находиться у себя в кабинете. Интересно посмотреть, каких идиотов они напустят на меня в этот раз.

— А вот сейчас и увидим, — раздался голос из коридора.

С недобрым предчувствием Карл посмотрел в сторону двери.

На пороге появилась Мона Ибсен. Как всегда, в самый неподходящий момент!

— На этот раз, Карл, мы пройдем более длительную процедуру.

Протиснувшись в кабинет мимо Ассада, она протянула Карлу руку. Рука была теплая, ее не хотелось отпускать.

Гладкая и без обручального кольца на пальце.

20

Как было условлено, Тина положила записку под унылый рекламный щит прокатных автомобилей — под нижний винт черной доски. Когда Кимми ее нашла, буквы уже начали расплываться от сырости. Непривычной к такому делу Тине нелегко было уместить на маленьком листочке так много букв, но Кимми уже привыкла расшифровывать такие произведения искусства:

Привет! Вчера у меня была полиция — его звали Карл Мёрк — еще на улице тебя тоже ищет один — тот, с Центрального вокзала. Кто он, не знаю, — будь осторожна — увидимся на скамейке. Т. К.

Кимми перечла это несколько раз и все время останавливалась, как товарный поезд перед шлагбаумом, натыкаясь на букву К. Эта буква врезалась ей в сетчатку и жгла, будто огонь, резала, будто лед. Откуда она здесь?

Полицейского звали Карл, но его имя пишется через «С». Это неплохая буква, лучше, чем «К», хотя звучат обе одинаково. Карл не представляет опасности.

Кимми прислонилась к красному «ниссану», который стоял под вывеской чуть не спокон веку. Сообщение Тины вызвало у нее ужасное чувство усталости. Как те демоны, которые хозяйничают в голове, высасывая жизненные силы.

«Я не уйду из моего дома, — подумала она. — Они меня не заставят».

Но как знать: вдруг беда уже случилась? Тина же явно говорила с теми людьми, которые ищут Кимми, и теперь они знают все, что знает Тина. Значит, она уже не та Тина Крысятница, которая опасна только для самой себя. Теперь она стала опасна и для Кимми.

«Надо, чтобы она ни с кем не разговаривала, — подумала Кимми. — Надо будет сказать ей это так, чтобы она поняла».

Она инстинктивно обернулась и увидела перед собой синюю нейлоновую куртку распространителя бесплатной газеты. А что, если его послали следить за ней?

Теперь они узнали, где живет Тина. Очевидно, они также знают, что Тина и Кимми общаются. Что мешало им проследить за Тиной, когда та ходила к рекламному щиту, чтобы оставить записку? И прочитать записку?

Кимми старалась удержать разбегающиеся мысли. Разве они в этом случае не забрали бы записку? Конечно забрали бы! Или нет?

Она снова посмотрела на распространителя газет. Разве этот темнокожий человек, кое-как зарабатывающий на жизнь, раздавая занятым, спешащим и раздраженным людям кипы газет, не согласится выполнить поручение, чтобы получить лишний грош? Ему же только и надо проследить глазами ее путь по Ингерслевстаде и вдоль железнодорожного полотна! Только переместиться к спуску на станцию «Дюббёльсбро» — лучший наблюдательный пост трудно придумать. Оттуда он точно разглядит, куда она ходит. Отсюда до ее калитки и маленького домика всего метров пятьсот.

Кимми закусила губу и плотнее укуталась в шерстяное пальто.

Затем покосилась на распространителя газет и протянула ему пятнадцатитысячную купюру.

— Вот держи. Теперь ты можешь спокойно идти домой, да?

Только в старых фильмах можно увидеть черных людей, так выразительно выпучивших глаза, что белки блестят. Он смотрел на Кимми, словно худенькая рука этой женщины протягивала ему все его мечты — взнос за квартиру, маленькую лавочку, билет на родину. Жизнь под палящим солнцем среди других черных людей.

— Сегодня четверг. Ты позвонишь на работу и скажешь, что придешь только через месяц. Ты понял, что я сказала?


Туманная мгла спустилась на город, окутала и Энгхавепарк, и саму Кимми, будто пьяный угар. Все вокруг исчезло в белой пелене — сперва высотка в Конгенс Брюгхус, затем дома впереди, купол сцены в конце парка, фонтан. Влажная дымка пахла осенью.

— Эти люди должны умереть, — произнес голос в голове у Кимми.

В это утро она открывала тайник в стене и доставала из него гранаты. Глядя на дьявольские приспособления, она ясно видела всю картину. Поодиночке, одного за другим, чтобы оставшиеся тем сильнее испытали чувство страха и раскаяния.

Она улыбнулась собственным мыслям и засунула ледяные кулачки поглубже в карманы пальто. Они уже ее боятся, это доказано. Теперь эти скоты бросят все силы на то, чтобы ее найти. Они подступали все ближе, несмотря на свою трусость.

Вдруг она перестала улыбаться. Об этом последнем обстоятельстве она не подумала. Они же трусы! А трусы не станут ждать — они удерут, пока не поздно.

— Мне надо поймать их всех вместе, — произнесла она вслух. — Надо как-то так устроить, иначе они сбегут. Я придумаю, как это сделать.

В то же время голоса в голове требовали чего-то другого. Они очень упорные, и с этим ничего не поделаешь. От этого можно сойти с ума.

Кимми встала с парковой скамейки и топнула, отгоняя окруживших ее чаек.

Куда пойти?

«Милле, Милле, милая Милле», — безостановочно звучало в душе, будто мантра.

Плохой выдался день. Слишком много вопросов навалилось!

Она опустила глаза и заметила влажный налет на туфлях, оставленный туманом. Мысли вернулись к буквам, которые стояли под запиской Тины: «Т. К.». Но откуда взялось это «К»?


Это было во втором классе гимназии перед самыми каникулами, всего через пару недель после того, как Кимми дала отставку Коре Бруно, ввергнув его в уныние. Она объявила, что считает его посредственностью во всем: как в смысле талантов, так и личного обаяния. Он был просто убит.

Перед этим Кристиан долго ее подначивал.

— Слабо тебе, Кимми, — нашептывал он ей каждый день во время утреннего пения.

Днем он при всяком удобном случае то толкал ее в бок, то похлопывал по плечу, когда они стояли своей компанией, и снова повторял:

— Ну что, слабо?

Но ей было не слабо. Они следили за каждым ее шагом и все время подзадоривали. Она вытягивала ноги в проход, так что юбка поднималась еще выше, играла ямочками на щеках, выходя отвечать урок к учительской кафедре. Носила тоненькие блузочки и говорила капризным голоском. Потребовалось две недели, чтобы разжечь желание у единственного из учителей, которого все в этой школе любили. Он так загорелся, что даже смешно было на него смотреть.

Он был еще молод и недавно начал свою карьеру. Говорили, что он — лучший выпускник отделения датского языка Копенгагенского университета этого года. Он был совсем не похож на обычного учителя частной школы: помнил, какие разные люди живут за стенами этого мирка, и задавал ученикам нетипичные тексты для чтения. И вот Кимми пошла к нему и спросила, не согласится ли он стать ее репетитором перед экзаменом. И на первом же уроке он пал жертвой ее чар, измученный зрелищем этих форм, едва прикрытых тоненьким хлопчатобумажным платьицем.

Его звали Клаус, причем «у» писалось как «v». Так случилось по недомыслию отца, увлекавшегося диснеевскими фильмами.

Никто не смел открыто назвать его Клаусом Крикке,[10] однако захомутать его Кимми сумела. После трех занятий он перестал вести учет потраченных на нее часов. Он встречал ее в своей квартире уже наполовину раздетый, хватал в объятия и покрывал бесчисленными поцелуями, неустанно лаская ее обнаженную кожу. Он весь пылал неутолимой страстью, которая сжигала его разум, уже не думал о посторонних ушах, о чьих-то недобрых взглядах, о каких-то правилах и санкциях.

Она собиралась сама рассказать обо всем ректору школы и заявить, что Клаус ее принудил. Хотелось посмотреть, что из этого получится — сумеет ли она и тут справиться с ситуацией?

Однако план сорвался.

Ректор вызвал к себе обоих вместе. Заставил посидеть в приемной у кабинета, мучаясь неизвестностью. Секретарша присутствовала в качестве дуэньи.

С этого дня Клаус и Кимми больше не разговаривали.

Что потом с ним стало, ей было неинтересно.


Когда сама Кимми вошла к ректору, ей объявили, что она может собирать вещи: автобус на Копенгаген отправляется через полчаса. Школьную форму надевать не обязательно, и даже лучше этого не делать. С данной минуты она может считать себя исключенной.

Прежде чем взглянуть в глаза ректору, Кимми долго разглядывала красные пятна, проступившие на его лице.

— Ты, чувак… — Она сделала паузу, давая ему осознать, как невежливо она к нему обращается. — Может, мне и не поверишь, но он меня заставил. И желтые газетки с большой радостью поверят мне, а не тебе и не ему. Представляешь, какой скандал! Учитель изнасиловал ученицу, здесь у вас! Нравится тебе это?

За молчание она потребовала самую малость — не сообщать о случившемся родителям. А из школы она уйдет хоть сейчас, это ей все равно. Ректор возмутился. Сказал, что школе неприлично брать деньги за услуги, которые она не оказывает. Кимми оторвала уголок от первой попавшейся на столе книжки и написала номер банковского счета.

— Вот, — сказала она. — Можешь переводить деньги за обучение мне.

Ректор глубоко вздохнул. Его сложившийся за десятилетия авторитет рухнул в один миг от одной маленькой бумажонки.


От детской площадки доносились звонкие голоса. Кимми подняла взгляд и ощутила, как вместе с туманом на нее нисходит спокойствие.

На площадке было только два ребенка с няней. Детишки бегали вперевалочку, играя в догонялки между лесенками и горками, которые имели по-осеннему заброшенный вид.

Она вышла к ним из тумана и остановилась, разглядывая девочку. Та держала в руках какую-то вещь, а мальчик хотел ее отнять.

И у нее была когда-то такая девочка!

Кимми заметила, что при ее появлении встревоженная няня встала со скамейки: ведь она вынырнула из кустов в грязной одежде и с непричесанными волосами.

— Вчера у меня был другой вид, посмотрела бы ты на меня тогда! — крикнула Кимми няне.

Будь на ней вчерашние шмотки, в которых она прогуливалась на вокзале, та встретила бы ее иначе. Может быть, даже заговорила бы с ней. Выслушала бы ее.

Но сейчас няня ничего не желала слушать. Она выскочила вперед и встала, раскинув руки, решительно перегораживая Кимми дорогу и одновременно подзывая к себе детей. Дети не слушались. Такие шалунишки никогда сразу не слушаются, неужели девчонка этого не знает? Кимми стало смешно, и она расхохоталась няньке прямо в лицо.

— Да идите же вы сюда! — истерически закричала нянька, глядя на Кимми как на заразную.

Тогда Кимми шагнула вперед и стукнула няньку: нечего делать из нее какое-то чудовище!

Та упала и стала кричать, чтобы Кимми прекратила драться, а то, мол, я сделаю так, чтобы тебя размазали по стенке. За меня, дескать, есть кому заступиться.

Тогда Кимми пнула ее в бок. Сперва один раз, потом еще, пока та не замолчала.

— Поди сюда, малышка, и покажи, что это у тебя в ручке, — ласково позвала Кимми девочку. — Что там у тебя? Веточка?

Но дети точно приросли к месту. Они ревели и, растопырив руки, звали Камиллу.

Кимми подошла поближе. Девочка была такая славненькая, даже плачущая! С каштановыми волосиками, как у Милле.

— Поди сюда, деточка, покажи, что у тебя в ручке, — сказала она снова и шагнула ближе.

Сзади послышался свист; Кимми мгновенно обернулась, но не успела — что-то тяжелое сильно и резко ударило ее по шее.

Она упала носом на дорожку, со всего маху ударившись животом о торчащий камень.

Нянька, которую дети звали Камиллой, коршуном бросилась мимо нее к детям и подхватила их на руки. Настоящая девчонка из рабочего района Вестербро: обтягивающие брюки и растрепанные волосы.

Подняв голову, Кимми увидела зареванные детские лица, глядящие через плечо няньки, — та бежала прочь, унося детей, и быстро скрылась за кустами.

Такая же маленькая девочка, как эта, когда-то была у самой Кимми. Теперь она лежит дома в ящичке под койкой и терпеливо дожидается, когда Кимми придет.

Скоро они снова будут вместе.

21

— Я хочу, чтобы на этот раз мы поговорили обо всем с полной откровенностью, — сказала Мона Ибсен. — В прошлый раз мы в этом плане особых успехов не достигли.

Карл осмотрелся. Ее владения были украшены яркими постерами с изображениями красивых видов — пальмы, горы, растения. Парочка кресел благородного дерева, какие-то фикусы с резными листьями. Невероятный порядок во всем — ничего случайного, никаких лишних мелочей, способных отвлечь. И все же самый сильный отвлекающий фактор хозяйка кабинета не смогла устранить: уложенный на кушетку ради вскрытия душевных глубин, Карл способен был думать только о том, как бы он сейчас сорвал с этой женщины одежду.

— Я постараюсь, — сказал он.

Карл готов был сделать все, что она потребует, да и никаких других занятий у него сейчас не имелось.

— Вчера вы с кулаками напали на человека. Можете объяснить мне почему?

Он стал возражать, как и следовало, уверять в своей невиновности, но она смотрела так, словно не верила.

— Для того чтобы нам продвинуться вперед, придется сначала вернуться к старым событиям. Вам это, может быть, покажется неприятным, но так нужно.

— Давайте! — сказал он с кушетки, подглядывая из-под полуопущенных век, как вздымается от дыхания ее грудь.

— В январе этого года вы были участником перестрелки на Амагере, мы об этом уже говорили. Вы помните точную дату, когда это случилось?

— Двадцать шестого января.

Она кивнула, словно это была какая-то особенно удачная дата.

— Вы сами отделались тогда довольно легко, в то время как один ваш коллега, Анкер, погиб, а другой лежит в клинике парализованный. Что вы думаете об этом сейчас, восемь месяцев спустя?

Карл посмотрел в потолок. Как он к этому относится? Он сам не знал. Просто этого не должно было случиться.

— Мне, конечно, жаль, что так вышло.

Перед глазами встал Харди, лежащий в клинике спинномозговых травм: тоскливые неживые глаза, стодвадцатикилограммовое неподвижное тело.

— Вас это мучает?

— Да, немного.

Карл попытался улыбнуться, но она глядела в свои бумаги.

— Харди сказал мне, есть подозрение, что преступники нарочно поджидали вас на Амагере. Вам он это говорил?

Карл подтвердил.

— А также он думает, что это вы или Анкер заранее их предупредили?

— Да.

— И как вам эта идея?

Она устремила на него пристальный взгляд, и в ее глазах Карлу померещился эротический огонек. Интересно, сознает ли это она сама и насколько это ее волнует?

— Может быть, он и прав, — ответил Карл.

— И это, конечно, были не вы, насколько я понимаю.

Какого ответа она от него может ожидать, кроме отрицательного? Неужели она считает людей такими уж глупыми и всерьез полагает, будто можно читать мысли по лицу?

— Разумеется, не я.

— Но если это был Анкер, значит, с ним что-то было очень не в порядке. Ведь так?

«Я, может быть, и правда схожу по тебе с ума, — подумал Карл. — Но задавай уж нормальные вопросы, если хочешь, чтобы я участвовал в этой игре».

— Да, конечно, — сказал он и услышал, что произнес это шепотом. — Мы с Харди должны принять к рассмотрению такую возможность. Когда важные персоны перестанут вставлять мне палки в колеса и с меня снимут это нелепое обвинение, мы за это возьмемся.

— В полицейском управлении это дело называют «дело о строительном пистолете», поскольку в нем было использовано именно это орудие убийства. Ведь жертва была убита выстрелом в голову, да? Это выглядело как казнь.

— Возможно. Я так глубоко не вникал и вообще с тех пор этим не занимался. Но у этого дела есть продолжение. В Соре таким же образом были убиты два молодых человека. Считают, что убийство совершили те же преступники.

Она кивнула — разумеется, ей это известно.

— Это дело мучает вас. Ведь это так, Карл?

— Нет, я бы не сказал, что оно меня мучает.

— А что же вас тогда мучает?

Он схватился за край кожаной кушетки. Вот он — подходящий случай:

— Меня мучает, что всякий раз, как я пытаюсь вас пригласить куда-нибудь, вы говорите «нет». Вот что меня мучает!


От Моны он вышел, преисполненный радостного ликования. Она отругала его по первое число, засыпала градом вопросов, в которых так и слышалось недоверие и сомнения. Много раз он от злости чуть не вскакивал с кушетки, чтобы потребовать: поверь же мне наконец! Но сдерживался и лежал на месте как паинька, продолжая отвечать. В конце концов она, смущенно улыбаясь, согласилась пойти с ним в ресторан, однако лишь после того, как закончится курс лечения.

Может быть, она думает, что такое неопределенное обещание поможет от него отвязаться, но ни к чему ее не обязывает, поскольку он будет числиться ее пациентом до скончания веков. Но Карл-то знал, что это не так и свое обещание ей придется выполнять.

Он бросил взгляд вдоль улицы Егерсборг-алле и сквозь изуродованный центр Шарлоттенлунда. Пять минут ходу до электрички, полчаса езды, и он снова очутится в своем подвале, на новом канцелярском стуле, регулируемом по высоте. Не самая подходящая обстановка для того, в ком сердце поет! Хотелось что-то делать, а там, в подвале, это теперь в принципе невозможно.

Дойдя до начала Линдегорсвей, он оглядел улицу. Почему бы не прогуляться немного? Карл вызвал на мобильнике номер Ассада и автоматически взглянул на указатель заряда. Батарейка оказалась наполовину пуста, а он ведь подзаряжал ее совсем недавно! Вот так сюрприз!

В голосе Ассада слышалось удивление. Можно ли им вообще разговаривать?

— Чепуха, Ассад! Просто не надо афишировать, что мы трудимся полным ходом. Послушай лучше, что я скажу. Не мог бы ты найти кого-нибудь из той школы-пансиона, кто согласился бы с нами поговорить? В большой папке есть школьные документы, можно узнать, с кем наша компания училась в одном классе. Либо найди кого-нибудь из учителей, который работал там в период с восемьдесят пятого по восемьдесят седьмой год.

— Я заглядывал туда.

Кто бы сомневался, черт возьми!

— У меня тут есть несколько имен, но я еще посмотрю.

— Хорошо. Будь добр, соедини меня с Розой.

Прождав минуту, Карл услышал ее запыхавшийся голос:

— Да?

— Ты, полагаю, собираешь столы?

— Да! — произнесла она в ответ, сумев вместить в это короткое словечко очень много: досаду, упрек, холодность, безграничную усталость и раздражение оттого, что ее оторвали от более важного дела.

— Мне нужен адрес мачехи Кимми Лассен. Я помню, ты давала мне записку, но сейчас у меня нет ее при себе. Пожалуйста, без расспросов почему и зачем, заранее благодарен!

Он остановился перед «Датским банком», разглядывая терпеливую очередь из хорошо сохранившихся дам и мужчин. Нечто похожее можно видеть в Брёндбю и в Тострупе в день получки, но там это было как-то понятнее. И с какой стати такие хорошо обеспеченные люди, как жители Шарлоттенлунда, тоже выстраиваются в очередь в банке? Неужели им некого послать, чтобы оплатить квитанции? Почему они не пользуются интернет-банком? Видно, не все он еще знает о привычках богатых людей. Может быть, они в день получки покупают на всю наличную мелочь акции, как бродяги с Вестербро — сигареты и пиво?

«Всяк на свой лад живет», — подумал Карл. Взглянув на фасад аптеки, он заметил в окне здания вывеску адвоката Крума с уточнением «С правом выступать в Верховном суде». Подобный специалист должен не знать отбою от клиентов вроде Прама, Дюббёль-Йенсена и Флорина!

Карл глубоко вздохнул. Пройти мимо этой конторы было то же самое, что отвергнуть все искушения, какие только упоминаются в Библии. Он так и слышал хохот врага рода человеческого. Если он позвонит в дверь, поднимется в контору и начнет расспрашивать Бента Крума, то не пройдет и десяти минут, как услышит в трубке голос директора полиции. И тогда конец отделу «Q» и Карлу Мёрку!

Мгновение он колебался, пытаясь вернуть себя на стезю принудительной праздности и склоняя к благоразумному решению отложить беседу до более подходящего случая.

«Умней всего — пройти мимо!» — думал Карл, а палец, словно живя собственной жизнью, в это время уже давил на кнопку домофона. Ну и плевать, если кто-то пытается тормозить его расследование! Бент Крум должен быть допрошен. И чем раньше, тем лучше.

Покачав головой, Карл отнял палец от звонка. Как и прежде с ним бывало уже тысячу раз, он опять поддался дурацкой привычке все решения принимать самостоятельно. Низкий женский голос коротко предложил подождать. Через мгновение послышались шаги по лестнице и за стеклянной дверью появилась женщина — изысканного вида, с шалью авторской работы на плечах и в простенькой шубке: примерно на такую Вигга в период их совместной жизни готова была любоваться часами, замерев перед витриной «Биргер Кристенсен» на Стрёгет. Можно подумать, ей удалось бы в этой шубке выглядеть столь же шикарно! Как бы не так: если бы Вигга ее получила, то к настоящему времени эту шубку давно постигла бы печальная судьба других вещей: ее бы разрезали, перекроили и перешили до неузнаваемости, чтобы какой-нибудь из ее любовников-живописцев получил должным образом задрапированную модель для картины.

Женщина отворила дверь и улыбнулась той белозубой улыбкой, которую можно купить только за хорошие деньги.

— Очень сожалею, но я как раз собралась уходить. Мой муж здесь по четвергам не бывает. Может быть, вы договоритесь с ним на другой день?

— Нет, я…

Карл по привычке сунул руку в карман за жетоном, но там было пусто. Он хотел сказать, что работает над одним расследованием и от ее мужа требуется только ответить на несколько рутинных вопросов. Но сказал нечто другое:

— Ваш муж на площадке для гольфа?

— Насколько я знаю, мой муж не играет в гольф. — Она взглянула на него с недоумением.

— Ну что ж, — тяжело вздохнул Карл. — Мне очень жаль, что приходится это сказать. Но нас с вами обоих обманывают. К сожалению, ваш муж сейчас проводит время с моей женой. И теперь я хочу наконец узнать, чего мне ждать дальше.

Он старательно напускал на себя несчастный вид, одновременно наблюдая, как примет эту новость ничего не подозревающая женщина.

— Извините меня. — Карл осторожно прикоснулся к ее локтю. — Мне очень жаль, что так вышло. Я поступил нехорошо. Еще раз простите.

Затем он повернулся и двинулся в направлении Ордрупа, сам несколько пораженный тем, как пристали к нему негуманные методы Ассада. «Нехорошо поступил»! Это было еще очень мягко сказано!


Нужный дом на Киркевей обнаружился прямо напротив церкви. Крытая стоянка для трех машин, две лестничные площадки, кирпичный дом для садовника, длинная каменная садовая ограда, недавно оштукатуренная, и сама вилла площадью метров в пятьсот-шестьсот — будто дворец. Столько латуни на дверях нет и на королевской яхте «Даннеброг». Назвать это скромным и непритязательным жилищем означало бы серьезно погрешить против истины.

Карл с удовлетворением отметил, что за окнами бельэтажа движутся какие-то тени. Значит, шанс есть.

Горничная, открывшая дверь, выглядела изможденной, но согласилась «сходить за Кассандрой Лассен и привести ее», если возможно. Он сперва удивился выражению «сходить и привести», но оказалось, что оно здесь подходит как нельзя лучше.

Из гостиной сперва послышалась громкая и сердитая тирада, но потом раздался возглас: «Молодой человек, говоришь?»

По виду хозяйки сразу становилось ясно: это дама из высшего общества, знававшая лучшие дни, чем сейчас, и более интересных мужчин, чем вице-комиссар полиции Карл Мёрк. Лощеных, стройных красоток из журналов вроде «Ее жизнь» Кассандра Лассен уже не напоминала: что ж, за тридцать лет многое может измениться. Японское кимоно было надето так небрежно, что шелковое белье под ним выглядело неотъемлемой частью ее туалета.

При виде Карла она сразу же поняла, что перед ней настоящий мужчина, очевидно, это еще продолжало ее интересовать. Разговаривая, дама сильно жестикулировала, размахивая длинными ногтями прямо перед лицом собеседника.

— Да заходите же скорей, — начала она, приближаясь к Карлу. От нее несло перегаром, впрочем, вполне благородного происхождения: Карл определил, что это было солодовое виски. Знаток, вероятно, назвал бы даже год и прочие подробности — густой запах вполне это позволял.

Повиснув на руке у гостя, Кассандра повела его в ту часть бельэтажа, которую, понизив голос, назвала «my room».[11]

Там Карл был усажен в кресло, очень близко придвинутое к ее собственному, так что его лицо оказалось прямо напротив ее набрякших век и отвислой груди. Историческое событие!

Но такой интерес к гостю сохранялся лишь до тех пор, пока он не объявил ей, какое дело его сюда привело.

— Вы хотели узнать что-то о Кимми? — Она прижала руку к груди, что должно было означать: либо ты сейчас же уйдешь, либо я больше не выдержу.

Но в нем заговорило мужицкое упрямство ютландского крестьянина.

— Я пришел, потому что наслышан о благородных манерах, принятых в этом доме. Что здесь всегда встретишь любезный прием, по какому бы делу ни пришел.

Однако лесть не возымела действия. Тогда Карл взял со стола графин и наполнил бокал Кассандры, надеясь, что хоть это ее смягчит.

— А что, девчонка еще жива? — спросила хозяйка без малейшего намека на сочувствие.

— Да. Проживает на улицах Копенгагена. У меня есть ее фотография, хотите посмотреть?

Она зажмурилась и отвернулась, будто он сунул ей под нос собачье дерьмо.

Господи! Только этого ей не хватало для полного счастья!

— Не могли бы вы мне рассказать, что подумали вы и ваш муж в восемьдесят седьмом году, узнав, что Кимми и ее друзья попали под подозрение в уголовном деле?

Она снова прижала руку к груди, но на этот раз, кажется, стараясь собраться с мыслями. Затем выражение ее лица изменилось: здравый смысл вступил во взаимодействие с виски.

— Знаете что, мой друг, честно говоря, мы были тогда не очень-то в курсе. Понимаете, мы много путешествовали. — Она повернулась к нему лицом и постаралась сориентироваться в обстановке. — Как говорится, путешествия — это эликсир жизни. Мы с мужем нашли множество замечательных друзей. Наш мир — дивное место. Как по-вашему, господин…

— Мёрк. Карл Мёрк. — Он слегка поклонился. Такую черствость найдешь, пожалуй, разве что в сказках братьев Гримм! — Да, вы, наверное, правы.

Ей незачем знать, что, кроме единственной туристической поездки на автобусе на Коста-Брава, где Вигга общалась с местными художниками, а Карл жарился на пляже с пенсионерами, он никогда особо не отдалялся от Копенгагена.

— Вы думаете, были какие-то основания подозревать Кимми? — спросил он.

Она поджала губы, вероятно, в попытке придать своему лицу серьезное выражение:

— Знаете что? Кимми была никчемной девчонкой. Она даже дралась. Да, да! Когда была еще совсем маленькой! Колотила руками, как барабанными палочками, когда что-то было ей не по нраву. Вот так! — Женщина попыталась продемонстрировать, как это выглядело, отчего спиртной дух разнесся по всей комнате.

«Какой нормальный ребенок не пытался это проделывать? — подумал Карл. — Тем более при таких-то родителях!»

— Да что вы! И когда подросла, она вела себя так же?

— Еще бы! Ужасная была девчонка! Какими только словами меня не обзывала! Вы себе представить не можете!

Почему же, вполне мог.

— И еще путалась с кем попало.

— Путалась?

Женщина принялась растирать руки, покрытые тонкими синими жилками. Только тут Карл разглядел, что ее суставы искорежены подагрой. Бокал уже был пуст — ну что же, у каждого свое обезболивающее.

— Так вот, она вернулась из Швейцарии и стала кого попало водить в дом. Скажу напрямик: она могла спариваться, как животное, не позаботившись и дверь закрыть, даже если я была дома и могла пройти мимо! — Женщина покачала головой. — Нелегко мне пришлось, оставшись одной, господин Мёрк. — Она поникла и посмотрела на него помрачневшим взглядом. — Да, к тому времени Вилли, отец Кимми, уже забрал свои вещи и был таков. — Она вновь отпила из наполненного бокала. — Как будто я стала бы его удерживать! Этот старый… Вы тоже одиноки, господин Мёрк?

Она кокетливо улыбнулась, показав потемневшие от красного вина зубы, и с ясным намеком повела плечами. Это выглядело карикатурно.

— Да, одинок, — сказал он, принимая вызов, и посмотрел ей в глаза долгим взглядом.

Медленно приподняв брови, она опять отпила из бокала; над его краем видны были только моргающие короткие ресницы. Давно уже на нее так не глядел ни один мужчина.

— Вы знали, что Кимми была беременна? — спросил Карл.

Кассандра набрала в грудь воздух и на секунду, казалось, ушла в себя. На лице у нее отражалась напряженная работа мысли. Но скорее ее покоробило слово «беременна», нежели мучили сожаления о несостоявшейся человеческой жизни. Ведь сама она, насколько было известно Карлу, детей не имела.

— Да, — холодно произнесла она наконец. — Это так. Чего еще было ожидать от такой девчонки?

— И что потом?

— Потом она, конечно, потребовала денег.

— И получила?

— Только не от меня! — Забыв о флирте, Кассандра посмотрела на Карла с глубочайшим презрением. — Но отец дал ей двести пятьдесят тысяч крон и попросил больше к нему не обращаться.

— Вы получали от нее какие-то вести?

Она помотала головой. Ее взгляд говорил: и слава богу!

— Вы знаете, кто был отцом ребенка?

— Да, наверное, тот придурок, который сжег лесоторговое предприятие своего отца.

— Вы говорите о Бьярне Тёгерсене? Тот, которого посадили за убийство?

— Кажется, да. Уже не помню, как его звали.

— Понятно.

Это была отъявленная ложь. Сколько бы она ни выпила, такого не забудешь.

— Кимми жила здесь еще некоторое время. Вам это нелегко далось, как вы сказали.

Кассандра взглянула на него с изумлением:

— Неужели вы думаете, что я стала бы долго терпеть этот сумасшедший дом? Нет уж, я предпочла переждать это время на море!

— На море?

— На Коста-Брава. В Фуэнхироле. Чудная терраса на крыше, выходит прямо на променад. Прекрасное место! Вы знаете Фуэнхиролу, господин Мёрк?

Он кивнул. Там уж ее не мучила подагра, но вообще-то туда ездили те, кому не удалось по-настоящему разбогатеть и у кого вдобавок имелись скелеты в шкафу. Скорее, ей следовало выбрать Марбеллу — ведь у нее было состояние.

— Как вы думаете, в доме еще остались какие-нибудь вещи Кимми?

И тут в ней точно что-то надломилось. В привычном темпе она молча допила виски, а когда бокал опустел, мозги тоже отключились.

— Кажется, Кассандре необходимо отдохнуть, — сказала горничная, молча простоявшая в углу все это время.

Карл поднял ладонь, чтобы остановить ее. У него возникло подозрение.

— Фру Лассен, вы разрешите мне осмотреть комнату Кимми? Ведь там, разумеется, все осталось так, как было при ней?

Он действовал вслепую: это был вопрос из тех, что опытные полицейские держат про запас в ящичке с наклейкой «Стоит попробовать». Задавая их, вставляют слова: «Поскольку, разумеется».

Такое начало всегда выручает на крутом повороте.


Горничная увела владычицу сего царства на ее золоченое ложе, а Карл огляделся. Хоть Кимми и провела здесь детство, для детей такое жилище явно не было приспособлено. Ни одного уголка для игры. Слишком много безделушек, японских и китайских ваз — стоит разок взмахнуть руками, как сразу образуется страховой случай на сумму с шестью нулями. В этой неизменной атмосфере наверняка никогда ничего не менялось, и ребенок должен был чувствовать себя здесь как в тюрьме.

— Да, — послышался с лестницы голос горничной. — Кассандра здесь только живет, а дом принадлежит дочери хозяина. Поэтому все наверху оставлено так, как было при ней.

Так значит, Кассандра Лассен находится здесь только по милости Кимми! Если вдруг Кимми вздумает вернуться к образу жизни, нормальному для ее круга, Кассандре придется распрощаться с этим домашним музеем. Вот так превратности судьбы! Принцесса по доброй воле живет как уличная бродяжка, а злая мачеха шикует во дворце, помня, что ее в любой момент могут пинком под зад выставить отсюда! Вот почему Кассандра назвала Фуэнхиролу — Марбелла ей просто не по карману!

— Только имейте в виду, там не прибрано, — сказала горничная, распахивая дверь. — Мы так решили — чтобы дочь, вернувшись, не могла обвинить Кассандру, что та сует нос в чужие дела. На мой взгляд, это было правильное решение.

Карл кивнул, глядя на красную дорожку. Где еще нынче встретишь такую преданную прислугу, к тому же свободно говорящую по-датски!

— Вы знали Кимми?

— Ну откуда мне ее знать! Посмотрите на меня: разве похоже, что я служу тут с девяносто пятого года? — Горничная от души рассмеялась.

А было вполне похоже.

Входя в личные покои Кимми, Карл ожидал увидеть просто несколько комнат, но очутился словно бы в мансарде Латинского квартала в Париже. Небольшие окна в эркерах с балконной решеткой в наклонной стене были давно не мыты, но в остальном все выглядело очень мило. Если, по мнению горничной, это называется беспорядок, то при виде комнаты Йеспера она бы просто упала в обморок.

Кое-где валялись какие-то тряпки, но и только. Хотя бы какая-нибудь бумажка на письменном столе или журнальном столике перед телевизором, хоть какое-то указание на то, что здесь когда-то жила молодая женщина!

— Вы, конечно, можете осмотреть помещения, если нужно, господин Мёрк, но сперва я хотела бы взглянуть на ваш полицейский жетон. Ведь это же так положено, правда?

Он кивнул и принялся рыться в карманах. Бдительная девица, ничего не скажешь! В конце концов ему попалась завалявшаяся визитная карточка, пролежавшая там, наверное, лет сто.

— Виноват, но мой жетон остался в управлении. Прошу меня извинить. Я, видите ли, начальник отдела и редко хожу по адресам. Но вот, пожалуйста, моя карточка. Теперь вы знаете, кто я такой.

Она прочитала номер и адрес и даже пощупала карточку, словно эксперт, умеющий распознавать подделки.

— Одну минуточку! — сказала она и сняла трубку телефонного аппарата на письменном столе.

Представившись как Шарлотта Нильсен, она спросила, знают ли они комиссара криминальной полиции, которого зовут Карл Мёрк. Затем стала ждать, переминаясь с ноги на ногу, пока ее переключали на другой номер.

Потом снова задала тот же вопрос и попросила, чтобы ей описали внешность Карла Мёрка.

Слушая, она посмеивалась, поглядывая на него, затем положила трубку, все еще продолжая улыбаться.

Интересно, что она там услышала такого смешного? Можно поставить десять против одного, что отвечала ей Роза.

Однако веселилась горничная недолго, предоставив ему искать ответы на свои вопросы в комнатах, которые ничего не могли рассказать о бывшей хозяйке.


Карл обстоятельно обыскал помещение, по несколько раз обошел каждую комнату, и все это время горничная стояла на пороге, как часовой, и следила за ним, будто за голодным комаром, севшим на руку. Однако укуса так и не последовало: Карл не рылся в вещах и ничего не попытался прикарманить.

Очевидно, Кимми расставалась с этим жилищем поспешно, но не теряя головы. Вещи, которые не должны попадаться на глаза чужим, наверняка отправились в мусорные баки — с балкона Карл видел их на мощеном дворе перед домом.

На стуле возле кровати остались кое-какие вещи, но не из числа нижнего белья. По углам валялись туфли и какой-то хлам, но не было грязных носков. Она бросила то, что было ей не нужно, но не оставила никаких интимных деталей. И в этом был главный итог обыска: ничего личного.

Не было даже украшений на стенах, которые могли бы что-то сказать о ее вкусах или взглядах. В маленькой, отделанной мрамором ванной комнате не осталось зубной щетки. Никаких тампонов в шкафчике или ватных палочек в мусорном ведре возле унитаза. Унитаз был абсолютно чист, в раковине не было видно следов зубной пасты.

Покидая жилище, Кимми стерла малейшие отпечатки своей личности; существо женского пола, прежде здесь обитавшее, могло с равным успехом оказаться как южноютландской учительницей пения из Армии спасения, так и отвязной барышней с самым престижным почтовым адресом.

Карл отогнул краешек покрывала на кровати, надеясь уловить сохранившийся там запах. Приподнял бумагу на письменном столе, чтобы проверить, не осталась ли там какая-нибудь записочка. Пошарил на дне пустой корзины для бумаг, заглянул в глубину кухонных ящиков, сунулся даже в угол под наклонной стеной. Ничего!

— Скоро стемнеет, — объявила горничная Шарлотта, намекая, что пора бы ему убираться отсюда и поиграть в свои полицейские игры в каком-нибудь другом месте.

— Здесь есть чердак? — с надеждой спросил Карл. — Какая-нибудь дверца или лесенка, которых я не заметил?

— Нет, только то, что здесь.

Карл посмотрел наверх. Значит, никакого чердака над квартирой.

— Вот только еще разок обойду все напоследок.

Затем он приподнял на полу все ковры в поисках незакрепленной половицы. На кухне заглянул под все рекламные плакаты с пряностями в поисках скрытого в стене тайника. Простучал все предметы обстановки, не пропустив ни одного гардероба, ни одного кухонного шкафчика. И опять ничего!

Покачав головой, он мысленно сам над собой посмеялся: с какой стати тут что-то должно быть?

Закрыв за собой дверь квартиры, он на секунду остановился на лестничной площадке: отчасти чтобы посмотреть, нет ли здесь чего-нибудь интересного, а когда ничего не нашлось, просто для того, чтобы отогнать неприятное ощущение. Что-то ему подсказывало: он чего-то не заметил.

Тут зазвонил мобильник, и это вернуло его к действительности.

— Это Маркус, — послышалось в трубке. — Карл, почему ты не у себя в кабинете? И почему там такой разгром? Весь коридор завален деталями какой-то мебели, а у тебя повсюду лежат желтые записочки. Где ты находишься? Ты забыл, что завтра у тебя гости из Норвегии?

— Черт! — произнес он громче, чем нужно.

Ну да! Он действительно про это забыл.

— О’кей? — прозвучало с другой стороны.

Карл хорошо знал эти «о’кей» и был сыт ими по горло.

— Я как раз на пути в управление.

Посмотрев на часы, он увидел, что уже начало пятого.

— Можешь не спешить. — По голосу начальника отдела убийств было слышно, что он недоволен. — Гостей приму завтра я, им незачем видеть твой беспорядок.

— И во сколько же они явятся?

— Придут в десять, но ты можешь не беспокоиться. Я беру это на себя, а к тебе обратимся, если у них будут вопросы.

Маркус Якобсен прервал разговор, а Карл еще некоторое время стоял, глядя на мобильник в своей руке. Раньше эти любители трески были ему до лампочки, но теперь все переменилось. Раз начальник отдела убийств сам решил их принять, то черта с два Карл ему это позволит!

Выругавшись еще пару раз, он выглянул в окно на потолке, которое украшало импозантную лестницу. Солнце еще стояло высоко и ярко светило в стекла. Рабочий день уже кончался, но у Карла не было желания отправляться домой.

Мысли еще не пришли в порядок, так что плестись через поля по Хестестиен к мясным котлам Мортена казалось рано.

В глаза бросилась четкая тень от оконной рамы, и тут Карл ощутил, как помимо его воли на лбу образовалась глубокая морщина.

В домах этой постройки оконные проемы обыкновенно бывают толщиной в тридцать сантиметров. Но тут он был заметно больше — по меньшей мере сантиметров пятьдесят. Значит, если он правильно понимает, в доме усиливали теплоизоляцию.

Карл запрокинул голову и высмотрел трещину между потолком и наклонной стеной. Он проследил взглядом ход трещины по всему помещению и снова вернулся к исходной точке. Да, наклонная стена немного осела, первоначально стены дома не были так хорошо изолированы, это сразу видно. Добавлено не меньше пятнадцати сантиметров новой изоляции, и затем на нее были положены гипсовые плиты. Все аккуратно заштукатурено и покрашено, но со временем, как водится, образовались трещины.

Тогда он повернулся и снова открыл дверь квартиры. Прошел прямо к внешней стенке и обследовал все наклонные поверхности. Тут тоже на стыке с потолком тянулись трещины, а так ничего примечательного.

Щели и пустоты, разумеется, есть, но, судя по виду, туда ничего не запрячешь. Во всяком случае, изнутри.

Он мысленно повторил про себя последние слова: «Во всяком случае, изнутри!» И тут его внимание привлекла балконная дверь. Он взялся за ручку, открыл дверь и вышел на балкон, где скат черепичной крыши образовывал живописный задник.

— Не забывай, с тех пор прошло много времени, — прошептал он себе под нос и принялся ряд за рядом осматривать черепицу.

Балкон располагался на северной стороне дома, и мох, вобрав в себя все питательные вещества, какие были в дождевой воде, разросся так, что покрыл почти всю крышу, будто театральную декорацию.

Карл перевел взгляд на другую сторону от двери и тотчас же заметил отличие. Ряды черепицы лежали правильно и ровно, и с этой стороны тоже повсюду нарос мох. И только одно место выглядело иначе. Там, где перила балкона крепились к крыше, одна черепица выдавалась из общего ряда и готова была соскользнуть, будто с нее сбили крепежный шип и она держалась так, на честном слове. Карл поднял ее, и она легко поддалась.

Он глубоко вдохнул сентябрьский воздух. Всем его существом овладело редко возникающее ощущение, что он держит в руках нечто особенное. Нечто подобное должен был почувствовать Говард Картер, когда, проделав маленькое отверстие в двери погребальной камеры, внезапно очутился в гробнице Тутанхамона. В ямке среди стекловаты лежал обернутый в полиэтиленовый пакет металлический ящичек размером с обувную коробку.

У Карла сильно забилось сердце.

Затем он позвал горничную:

— Посмотрите на эту коробку.

Она неохотно нагнулась и заглянула под черепицу:

— Там коробка. Что это такое?

— Не знаю. Но вы можете засвидетельствовать, что видели ее на этом месте?

— Скажете тоже! — Она бросила на него сердитый взгляд. — Что я, слепая, что ли?

Мобильником он сделал несколько снимков тайника, затем показал Шарлотте:

— Вы подтверждаете, что сейчас я заснял этот тайник?

Она уперла руки в боки: сколько можно приставать с вопросами!

— Сейчас я выну эту коробку и заберу в отделение. — Это был уже не вопрос, а констатация факта, иначе она бы бросилась будить Кассандру Лассен и они подняли бы шум.

Наконец он ее отпустил, и она ушла, качая головой. Чувствовалось, что ее вера в здравый смысл представителя власти навсегда пошатнулась.

Карл подумал было позвать техников, но отказался от этой мысли, представив себе километры пластиковой ленты и толпу людей в белом. У них и без того дел хватает, а ему сейчас некогда ждать, так что обойдемся.

Затем он надел перчатки, осторожно вынул из тайника коробку, вернул черепицу на место, прошел в комнату, поставил коробку на стол и открыл. Все это он проделал на одном дыхании, плавным бессознательным движением, и крышка поддалась без всяких усилий.

Сверху лежал плюшевый медвежонок, величиной чуть больше спичечного коробка, светло-желтой масти, с вытершимся на мордочке и передних лапках ворсом. В прошлом, наверное, это было величайшее сокровище Кимми и ее лучший друг. А может быть, чей-то еще. Затем Карл вынул газетный листок, который лежал под мишкой. «Берлигские тиденде» от 29 сентября 1995 года, как значилось в уголке. День ее переезда к Бьярне Тёгерсену. Больше ничего интересного в газете не было — только длинный список рабочих вакансий.

Он заглянул в коробку, надеясь обнаружить ждущие своего часа дневники или письма, способные поведать о былых мыслях и поступках, но нашел только пластиковые пакетики, в каких обычно складывают лишние марки или карточки с рецептами. Машинально достав из кармана пару белых хлопчатобумажных перчаток, Карл надел их и вынул из коробки сразу всю пачку.

Зачем так тщательно прятать подобные вещи?

Ответ пришел, когда он рассмотрел два нижних пакетика.

— Черт возьми! — воскликнул Карл.

Там лежали две карточки из игры «Тривиал персьют», каждая в отдельном пакетике.

После пяти минут сосредоточенного размышления Карл достал блокнот и тщательно записал, в каком порядке лежали пакетики.

Затем внимательно изучил каждый в отдельности.

В одном лежали мужские наручные часы, в другом — сережка, в третьем — что-то похожее на резиновую повязку, в последнем — носовой платок.

Четыре пакетика, кроме тех двух, в которых лежали карточки.

Карл закусил губу.

Всего пакетиков было шесть.

22

Лестницу в «Каракасе» Дитлев одолел в четыре прыжка.

— Где он? — крикнул Дитлев секретарше и бегом бросился в том направлении, куда указывал ее палец.

Франк Хельмонд лежал в палате один, уже подготовленный к операции. На вошедшего Дитлева пациент взглянул без всякой почтительности.

«Странно, — подумал Дитлев, скользнув взглядом по накрытому простыней телу и забинтованному лицу. — Неужели этот идиот так ничему и не научился? Не думает, кто его побил и кто затем снова заштопал?»

По большому счету они обо всем договорились. Лечение множественных глубоких шрамов будет сопровождаться легкой подтяжкой лица и отдельных участков кожи шейного и грудного отдела. Дитлев мог предложить липосакцию, хирургию и толковые руки. А учитывая, что Дитлев в придачу отдает Хельмонду жену и целое состояние, казалось бы, он имел полное право требовать если не благодарности, то, по крайней мере, выполнения определенных договоренностей и вежливого обхождения.

Но Хельмонд уже проболтался. Некоторые сестры, надо полагать, начали задумываться над услышанным. Теперь придется их как-то переубеждать.

И хотя пациент в то время еще не отошел от наркоза, слова все равно сказаны: «Это дело рук Дитлева Прама и Ульрика Дюббёля».

Дитлев решил обойтись без вступительной речи. Судя по виду, Хельмонд не требовал особо деликатного обращения.

— Тебе известно, как легко убить человека под наркозом так, чтобы никто ничего не узнал? — спросил Дитлев. — Сейчас тебя готовят к очередной операции, которая будет вечером, и я надеюсь, что у анестезиологов не дрогнет рука. Ведь я как-никак плачу им хорошие деньги за то, чтобы они делали свою работу как следует, верно? — Он показал на Франка вытянутым пальцем. — И еще одно на всякий случай. Я полагаю, мы с тобой обо всем договорились, ты выполнишь свои обязательства и будешь молчать. Иначе есть вероятность, что твои потроха пойдут в банк донорских органов для других людей, помоложе и получше тебя, а это все же было бы довольно неприятно.

Дитлев щелкнул по капельнице, которая уже была поставлена Хельмонду.

— Франк, я не злопамятен. Так что и ты, пожалуйста, будь сдержаннее. Договорились?

Он резко толкнул кровать и пошел прочь. Если это не подействует, пусть идиот пеняет на себя.

Дитлев с такой силой хлопнул дверью, что проходивший по коридору санитар, пропустив начальника, заглянул проверить, все ли там в порядке.

А Дитлев прямиком отправился в прачечную. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, вызванного самим фактом существования Хельмонда, ему требовались более решительные меры, чем одни словесные угрозы.

Он еще не успел опробовать свое новейшее приобретение — девушку с Минданао, где, переспав с кем не следует, рискуешь потерять голову в прямом физическом смысле. На Дитлева она произвела приятное впечатление. Такие, как она, ему особенно нравились. Девушка не смотрела в глаза и вообще была полна сознания собственной ничтожности. В сочетании с физической доступностью это сразу зажигало его. И этот огонь требовал, чтобы его погасили.


— Ситуация с Хельмондом у меня под контролем, — в тот же день сообщил Дитлев Ульрику.

Не отрываясь от руля, тот удовлетворенно кивнул. Видно было, что он почувствовал облегчение.

Дитлев глядел на мелькающий за окном пейзаж. На заднем плане проступал лес, и он чувствовал, как на него нисходит покой. В общем и целом неделя, полная неожиданностей, заканчивалась неплохо.

— А что с полицией? — спросил Ульрик.

— И это тоже. Карла Мёрка отстранили от дела.

Перед домом Торстена они остановились на еловой аллее за пятьдесят метров от ворот и повернулись к камерам наблюдения. Через десять секунд ворота впереди плавно откроются.

Въехав во двор, Дитлев вызвал на мобильнике номер Торстена и спросил:

— Где ты сейчас?

— Заезжай за хозяйственные постройки, там остановишься. Я в зверинце.

— Он в зверинце, — сообщил Дитлев, чувствуя, как в нем нарастает нетерпение.

Это была самая волнующая часть ритуала, и Ульрик уж точно сгорал в ожидании.

Они не раз видели Торстена среди полураздетых моделей или в лучах прожекторов, принимающего восхищение выдающихся людей. Но никогда его облик не выражал такого наслаждения, как тогда, когда он перед охотой посещал свой зверинец.

Следующая охота была назначена на будний день, через неделю. На этот раз приглашались только те люди, которые ранее выигрывали право застрелить особую добычу. Люди, которые получали на этих вылазках необыкновенные ощущения и материальные блага. Люди, на которых они могли положиться и которые были похожи на них.

Не успел Ульрик поставить «лендровер» на стоянку, как из соседнего здания вышел Торстен в окровавленном резиновом фартуке.

— Добро пожаловать!

Он приветствовал их с широкой улыбкой — значит, там только что кого-то зарезали.


С тех пор как они были здесь в последний раз, здание зверинца стало просторнее, длиннее и светлее благодаря множеству окон. Сорок рабочих, латышей и болгар, потрудились не зря, и «Голубиная роща» стала почти такой, какой Торстен хотел видеть ее еще пятнадцать лет назад, когда к двадцати четырем годам заработал свои первые миллионы.

В помещении, освещенном галогеновыми лампами, было не меньше пятисот клеток.

На ребенка посещение зверинца Торстена Флорина произвело бы большее впечатление, чем поход в зоопарк. Взрослого человека, более или менее нормально относящегося к животным, оно должно было шокировать.

— Взгляните сюда, — сказал Торстен. — Варан с острова Комодо.

Он сейчас испытывал наслаждение, не уступающее оргазму. И Дитлев его понимал. Опасный зверь, находящийся в клетке, стал бы выдающимся охотничьим трофеем.

— Думаю, мы возьмем его в имение Саксенхольтов, когда там будет лежать снег. В их заказнике хороший обзор местности. А то эти черти большие мастера прятаться. Представляете себе картину?

— Я слыхал, что эти твари ядовиты и их укус очень опасен, — заметил Дитлев. — Тут важно уложить с первого выстрела, пока на тебе не сомкнутся его челюсти.

Флорин затрясся, как в ознобе. Да уж, он действительно приготовил им замечательную добычу! Интересно, когда?

— А что на этот раз? — поинтересовался Ульрик.

Флорин развел руками, предлагая им самим угадать его замысел.

— Выбрано кое-что оттуда. — Он махнул в сторону целого ряда клеток с мелким глазастым зверьем.

В зверинце царила больничная чистота. Здесь содержалось множество животных, чья пищеварительная система в общей сложности составляла километры и производила обмен веществ колоссального объема; тем не менее в просторном помещении не стоял пронизывающий запах мочи и испражнений. Это было заслугой отлично работающей бригады темнокожего обслуживающего персонала. В имении Торстена жило три семьи сомалийцев, которые подметали, готовили еду, вытирали пыль и чистили клетки на отлично. Но при гостях их никогда не было видно — зачем давать повод для лишних разговоров!

В последнем ряду стояло шесть высоких клеток, в которых можно было различить сжавшиеся в комочек силуэты.

Заглянув в первые две, Дитлев расплылся в улыбке. Хорошо сложенная шимпанзе агрессивным взглядом следила за дикой собакой динго в соседней клетке — та дрожала, поджимала хвост, с оскаленной морды капала слюна.

Торстен просто кладезь идей, выходящих далеко за рамки того, что общество считает допустимым. Если в этот мир заглянут организации по защите животных, хозяина ждет тюремное заключение и миллионные штрафы. Случись это, его империя рухнет. Уважающие себя модницы, не смущаясь, наряжаются в звериные шкуры, но если шимпанзе погибнет от страха перед динго или с криками побежит через датский лес, спасая свою жизнь, этого они не одобрят.

В последних четырех клетках сидели не столь экзотические создания — датский дог, громадный козел, барсук и лисица. Она одна жалась в углу, трясясь всем телом, в то время как остальные лежали на сене и смотрели оттуда так, словно смирились со своей судьбой.

— Вы, конечно, думаете, в чем тут дело? Сейчас я вам объясню.

Флорин засунул руки в карманы фартука и кивнул в сторону датского дога:

— Посмотрите, его родословная насчитывает сто лет. Он обошелся мне в двести тысяч крон, но я считаю, что такой противной косоглазой твари не надо передавать свои гены следующему поколению.

Как и следовало ожидать, Ульрик захохотал.

— А вот это, скажу я вам, особенное животное. — Флорин кивнул на клетку номер два. — Вы, наверное, помните, что моим кумиром всегда был адвокат Рудольф Санд, который вел точный учет своих охотничьих трофеев на протяжении шестидесяти пяти лет. Легендарный был стрелок! — Флорин кивнул сам себе, барабаня пальцами по решетке. Животное попятилось и, наклонив голову, угрожающе выставило рога. — Санд настрелял пятьдесят три тысячи двести семьдесят шесть экземпляров дичи. Это точная цифра. И такой козел, как этот, стал его самым главным и самым великим трофеем. Это винторогий козел, еще известный как пакистанский мархур. Представьте себе, Санд двадцать лет охотился за мархуром, пока наконец после ста двадцати дней упорного преследования ему не удалось уложить огромного старого козла. Вы можете прочитать о его приключениях в Сети, очень советую. Такого успешного охотника еще поискать!

— Так это мархур? — Улыбка Ульрика сама по себе могла бы убить.

— Ну да, черт возьми! И всего на пару килограммов меньше весом, чем экземпляр Рудольфа Санда! На два с половиной, если быть точным, — радостно откликнулся Торстен. — Великолепный экземпляр! Вот что значит иметь связи в Афганистане. Да здравствует война!

Они посмеялись и обратили взгляды на барсука.

— А этот хозяйничал тут к югу от усадьбы, но на днях слишком близко подошел к одному из капканов. С этим озорником у нас вообще особенные, личные счеты.

Значит, на этот раз не барсук станет добычей, подумал Дитлев. С ним Торстен однажды сам разделается.

— А тут вот сам Хитрый Лис. Можете догадаться, что в нем особенного?

Они долго рассматривали дрожащую лисицу — у нее был испуганный вид, но она все же стояла на месте, вытянув морду в их сторону, пока Ульрик не пнул решетку. Тогда лисица кинулась к нему так быстро, что ее челюсти щелкнули, цапнув за носок ботинка. Ульрик и Дитлев оба отшатнулись и только тут заметили пену на морде, безумие в глазах и тень смерти, которая уже легла на это животное.

— Ну и ну, Торстен! Вот так дьявольская штука! Ты выбрал этого зверя, да? Нам ведь на него предстоит охотиться в этот раз? Я правильно угадал? Мы выпустим на волю бешеную лисицу в самый разгар болезни? — Ульрик благодушно рассмеялся, так что Дитлеву пришлось последовать его примеру. — Она знает лес вдоль и поперек, а вдобавок еще и бешеная. Прямо не могу дождаться, когда ты расскажешь об этом нашим гостям. Черт возьми, Торстен! Как же мы раньше до этого не додумались?

Тут и Торстен рассмеялся; помещение наполнилось шорохом и повизгиванием животных, уползающих в самые дальние углы своих клеток.

— Хорошо, что у тебя такие прочные башмаки, Ульрик! — хохотал Торстен, указывая следы укуса на сшитой по спецзаказу обуви фирмы «Вольверин». — Иначе пришлось бы нам сейчас ехать в хиллерёдскую больницу и там объясняться. А, как ты думаешь? И еще одно!

С этими словами Торстен потянул их за собой в наиболее освещенную часть здания. Здесь располагался тир высотой в два метра и длиной в пятьдесят, четко промаркированный по всей протяженности. Три мишени: для стрельбы из лука, для ружей и третья с бронированной коробкой для пуль крупного калибра.

Гости с уважением оглядели стены: звукоизоляция примерно в сорок сантиметров толщиной. Чтобы снаружи уловить хоть звук, нужен слух как у летучей мыши.

— Здесь повсюду вделаны воздуходувные устройства, чтобы в стрелковой трубе можно было воспроизвести любую силу ветра. — Торстен нажал какую-то кнопку. — Вот такая сила ветра при стрельбе из лука требует корректирования на два-три процента. Вон там есть таблица. — Он указал помещенный на стене экран мини-компьютера. — На нем можно набрать любой тип оружия и любую силу ветра. Но сначала надо почувствовать на себе, как это ощущается кожей. Мы же не можем взять с собой в Грибсков всю эту технику!

Ульрик вошел следом за Торстеном, но его плотно лежащие волосы не шевельнулись — в этом отношении Торстен носил на голове более эффективный индикатор.

— Ну вот мы и подошли к главному, — продолжал хозяин. — Мы выпустим в лес бешеную лисицу. Вы сами видели, что она безумно агрессивна, и загонщики будут защищены прочными сапогами до паха. — Он показал на себе, до какого места их ноги будут прикрыты. — Опасности будем подвергаться мы, охотники. Я, конечно, позабочусь о том, чтобы под рукой была вакцина, но бешеная лисица может убить человека, просто закусав его до смерти. Например, если порвет бедренную артерию! Сами знаете, что тогда бывает.

— Когда же ты расскажешь это остальным? — радостно спросил Ульрик.

— Перед самым началом. Но сейчас главное, друзья. Смотрите!

Нагнувшись, он скрылся за тюком соломы и вынырнул оттуда с оружием в руках. Дитлев с первого взгляда оценил его выбор — это был арбалет, к тому же с оптическим прицелом. После изменений, внесенных в закон об оружии в 1989 году, в Дании он стал вне закона, однако обладал потрясающей убойной силой и превосходным прицелом. Конечно, если уметь с ним обращаться. Кроме того, перезарядка требовала много времени. У охотника будет практически один выстрел, поэтому предстоящая охота сопряжена с неизвестностью и большим риском. Именно это и требовалось.

— «Экскалибур релайер», выпущено специально к двадцатипятилетней годовщине основания фирмы. Произвели всего тысячу штук, и еще вот эти две. Лучше просто не бывает!

Достав второй арбалет, Торстен вручил оба гостям.

— Мы провезли его в страну в разобранном виде. Каждую деталь по отдельности. Я думал, что одна затерялась при пересылке, но вот вчера она пришла. — Торстен расплылся в ухмылке. — Целый год были в пути. Как вам это нравится?

Ульрик потянул за тетиву. Она запела, как струна арфы, звонко и чисто.

— Официально указано, что усилие натяжения до девяноста килограммов, но я думаю, на самом деле больше. А при болтах в двадцать два дюйма можно уложить даже крупное животное с расстояния метров восемьдесят. Сами посмотрите.

Торстен взял один арбалет, опустил стремя и всунул в него ступню. Затем резко натянул тетиву и взвел курок — ясно было, что не в первый раз.

Затем он достал из квера стрелу и осторожно вставил ее на место. Затем одно долгое, плавное и тихое движение — совсем не похожее на ту взрывную силу, с какой спустя секунду стрела устремилась к мишени и с расстояния сорок метров пробила ее насквозь.

Они знали, что Торстен попадет в цель, но не думали, что стрела полетит по такой высокой дуге и ударит с такой силой.

— Когда будете стрелять в лису, не забудьте занять позицию повыше. А не то стрела пробьет добычу навылет и попадет в кого-нибудь из загонщиков. Это если вы не попадете лисе прямо в лопатку. Это нежелательно — тогда она просто убежит.

Торстен протянул им записку.

— Вот вам адрес в Интернете, где сказано, как собирать арбалет и как им пользоваться. Советую внимательно просмотреть все видеоклипы.

— Зачем? — Дитлев взглянул на адрес.

— Затем, что счастливый жребий достанется вам.

23

Вернувшись в подвал, Карл увидел там собранный стол на шатучих ножках. Рядом с ним Роза, стоя на четвереньках, ругательски ругала очередной шуруп.

«А задний вид у нее ничего», — мысленно одобрил Карл.

Затем он скосил глаза на собранный стол и с тоской убедился, что там скопилось не менее двадцати желтых записок печатными буквами, выведенными характерным почерком Ассада. Пять из них сообщали о звонках Маркуса Якобсена — эти Карл сразу же и скомкал, а остальные сгреб в кучу и засунул в задний карман.

Заглянув в чулан, который именовался кабинетом Ассада, он увидел на полу молитвенный коврик и пустой офисный стул.

— Где он? — спросил Карл Розу.

Не удосужившись ответить, она только ткнула пальцем куда-то за спину Карла.

Он заглянул в свой кабинет и увидел там помощника, который сидел, удобно задрав ноги на море бумаг на столе. Он так углубился в чтение, что не замечал ничего вокруг, лишь кивал в такт музыке в наушниках. Перед ним на стопке дел, которые Карл отнес к первой категории — где отсутствует подозреваемый, — дымился стакан горячего чая. Зрелище было умилительное, пронизанное рабочим настроем.

— Ассад, чем ты здесь занят? — воскликнул Карл.

Сириец подскочил как подброшенный, причем газетные страницы, взмыв на воздух, плавно разлетелись по комнате, а содержимое стакана расплескалось по столу, оставляя на бумагах расплывающиеся пятна.

В замешательстве Ассад кинулся рукавами вытирать стол. Карл успокаивающе потрепал его по плечу, и растерянность на лице помощника сменилось привычной плутоватой улыбкой, говорившей, что ему очень жаль, но он не виноват, зато у него есть очень интересные новости. И только тут он снял с головы наушники.

— Карл, ты уж прости, что я тут сижу. Но у себя в кабинете я все время слышал ее.

Он указал большим пальцем на коридор. Ругань и проклятия Розы неслись оттуда таким же нескончаемым потоком, как шум проходящих через подвал канализационных труб, по которым спускали все свое добро обитатели верхних этажей.

— Кажется, ты собирался ей помочь?

— Она желает сама, я уже предлагал.

— Роза, зайди сюда на минутку! — позвал Карл, кидая в угол наиболее промокшую стопку бумаг.

Секретарша предстала перед ними с недобрым взглядом и с отверткой, зажатой в руке так крепко, что аж костяшки побелели.

— Роза, тебе я даю десять минут на то, чтобы расчистить место для твоих двух стульев, — распорядился Карл. — А ты, Ассад, поможешь их распаковать.


Они сидели перед ним, как два школьника, и глядели во все глаза. Стулья были хорошие, хотя он сам выбрал бы со стальными зелеными ножками. Ничего, со временем и к этим можно привыкнуть.

Он рассказал им о своей находке в доме в Ордрупе, а затем поставил на стол железный ящичек.

На Розу это не произвело никакого впечатления, зато глаза Ассада, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит.

— Если на двух карточках от «Тривиал персьют» обнаружатся отпечатки пальцев, принадлежащие кому-то из убитых в Рёрвиге, то, как мне подсказывает интуиция, и на других предметах найдутся отпечатки людей, ставших жертвой насильственных действий, — сказал Карл и выдержал паузу, пока не увидел по лицам своих слушателей, что они осмыслили сказанное.

Потом выложил перед ними в ряд все шесть пластиковых пакетиков: с носовым платком, часами, сережкой, резиновым браслетом и те два, в которых лежало по карточке.

— Какая прелесть! — произнесла Роза, разглядывая медвежонка.

А чего еще можно было от нее ожидать?

— Вы заметили, что тут самое интересное? — спросил Карл.

— То, что карточки от игры лежат в разных пакетах, — немедленно ответила Роза. Значит, она следила за его мыслью — а ему-то казалось иначе.

— Правильно, Роза, молодец! А это что значит?

— По логике вещей выходит, что каждый пластиковый пакет представляет одно лицо, а не одно событие, — сказал Ассад. — Иначе карточки лежали бы в одном пакете. В рёрвигском убийстве было две жертвы, поэтому два пакетика. — Он широко развел руками и так же широко улыбнулся. — Получается, что один пластиковый пакетик — это один человек.

— Вот именно, — подтвердил Карл.

С Ассадом не пропадешь.

Тут Роза сложила ладони и медленно поднесла их к губам — вероятно, это означало внезапное озарение или шок.

— Так вы думаете, что речь может идти о шести убийствах?

— Вот именно! — Карл грохнул кулаком по столу. — Шесть убийств!

Все трое призадумались.

Роза снова устремила взгляд на милого, трогательного медвежонка. Потертая игрушка как-то плохо подходила к прочему набору.

— Да, — сказал Карл. — В этом малыше, может быть, заключен свой отдельный смысл, раз он не уложен в пакетик, как все остальные предметы.

Все трое неподвижно смотрели на медвежонка.

— Разумеется, мы не знаем наверняка, все ли предметы связаны с убийствами, но такая возможность существует. — Карл протянул руку через стол. — Ассад, дай-ка мне список Йохана Якобсена. Он на доске у тебя за спиной.

Положив листок на стол, так чтобы Роза и Ассад могли его видеть, Карл указал на двадцать событий, которые отметил составитель списка.

— Нет никакой уверенности, что эти дела имеют какое-то отношение к рёрвигскому убийству. Возможно, они вообще никак не связаны между собой. Но может быть, систематически изучив их, мы найдем хотя бы одно, которое можно будет соотнести с каким-то из этих предметов, и этого будет уже достаточно. Нам надо найти еще одно преступление, к которому имеет отношение группа учеников частной школы. Если мы его найдем, то дело в шляпе. Что скажешь, Роза? Возьмешь на себя эту задачу?

Она опустила руки, и стало видно, что лицо у нее совсем неприветливое.

— Знаешь, Карл, от твоих указаний можно сойти с ума. То мы не должны даже разговаривать об этом деле, а то вдруг работаем на всю катушку. То велишь мне собирать столы, то вдруг уже не надо. На что ориентироваться? Кто знает, что ты скажешь еще через десять минут?

— Стоп, стоп, Роза! Ты что-то путаешь. Столы никто не отменял: ты их заказала, тебе и собирать.

— Вообще-то так нехорошо: здесь двое мужчин, а я одна собирай!

— Я же готов, если надо, — робко подал голос Ассад. — Я же тебе предлагал.

Но Розу уже понесло:

— Ты что, Карл, не понимаешь, каково это — разобраться со всей этой кучей железок? То и дело что-нибудь застревает!

— Ты их заказала, и завтра же чтобы они стояли в коридоре! В собранном виде! У нас будут гости из Норвегии, ты забыла?

Она отшатнулась, словно у него дурно пахло изо рта.

— Ну вот опять! Гости из Норвегии? — Она обвела глазами кабинет. — Какие еще гости из Норвегии! Тут же вид как в лавке старьевщика! А в чулан Ассада вообще страшно заглянуть!

— Так и займись этим!

— Еще и этим? Не многовато ли поручений за один раз? Ты еще, может быть, потребуешь, чтобы мы остались тут на всю ночь?

Карл наклонил голову набок: дескать, почему бы и нет, если надо! Но ответил иначе:

— Не обязательно. Придем завтра пораньше, скажем, к пяти утра.

— В пять утра! — Роза чуть не упала со стула. — Нет, вы только послушайте! Как-то у тебя, Карл, все не по-людски получается! — громко возмущалась она.

Слушая ее, Карл прикидывал, кого бы в Центральном отделении спросить, как они вообще могли вытерпеть у себя такое чудовище больше недели.

— Ладно, Роза, — попытался успокоить ее Ассад. — Это потому, что дело сдвинулось с мертвой зыби.

— А ты, Ассад, лучше не мешался бы в добрую ссору! И вообще, следи за своей речью! — Она вскочила в ярости и повернулась к Карлу. — Вот он, — заявила она, ткнув пальцев в сторону Ассада, — пускай собирает столы. А я займусь остальным. И завтра я приду в половине шестого, когда начинают ходить автобусы. — С этими словами она схватила медвежонка и засунула Карлу в нагрудный карман. — А его хозяина ты сам будешь искать. Договорились?

Пока за Розой с шумом не захлопнулась дверь, Карл и Ассад не поднимали глаз от столешницы. Эта женщина в решительности не уступала Ивонне из «Банды Ольсена».

— Так как же насчет… — Ассад сделал паузу, взвешивая, правильно ли говорит. — Мы теперь официально работаем над этим делом?

— Пока еще нет. Завтра будет видно. — Карл помахал пачкой желтых записочек. — Я вижу, ты хорошо поработал и зря времени не терял. Ты нашел кого-то из той школы, с кем можно поговорить. Кто это?

— Я же этим и был занят, когда ты пришел.

Наклонившись над столом, Ассад отыскал среди бумаг несколько фотокопий из бюллетеня выпускников школы-пансиона.

— Я позвонил, но они не очень обрадовались, когда я сказал, что хотел бы поговорить с кем-нибудь о Кимми и кто еще был в этой компании. По-моему, им не понравилось это дело с убийством. Мне кажется, когда началось расследование, они хотели даже выгнать из школы Прама, Дюббёля-Йенсена, Флорина и Вольфа. — Ассад покачал головой. — Об этом я мало что выяснил. Но потом мне пришло в голову найти кого-нибудь, кто учился в одном классе с тем парнем, который разбился в бассейне в Беллахой. А кроме того, я еще нашел учителя, который работал в школе при Кимми и остальной компании. Может быть, он согласится с нами поговорить, потому что он там недолго проработал.


Было уже восемь часов, когда Карл приехал в клинику спинномозговой травмы и, войдя в палату Харди, увидел там только пустую кровать.

Поймав в коридоре первый попавшийся белый халат, он с недобрым предчувствием спросил:

— Где он?

— Вы родственник?

— Да, — ответил Карл, наученный горьким опытом.

— У Харди Хеннингсена появились осложнения в виде жидкости в легких. Мы перевели его сюда, где легче оказать помощь, — «Белый халат» указал на дверь с табличкой «Интенсивная терапия». — Долго не задерживайтесь, больной очень устал.

Войдя в палату, Карл увидел, что Харди и впрямь стало хуже. Аппарат искусственного дыхания работал на всю катушку. Харди, с обнаженным торсом, полулежал в кровати, руки были вытянуты поверх одеяла, маска закрывала ему почти все лицо, из носа торчали трубки, вокруг стояли капельницы и аппаратура.

Глаза у него были отрыты, но при виде Карла он от слабости даже не смог улыбнуться.

— Здорово, дружище, — приветствовал его Карл, осторожно положив ладонь ему на плечо. Не потому, что Харди мог это почувствовать, а так просто. — Что случилось? Говорят, у тебя появилась жидкость в легких?

Харди что-то сказал, но маска и гудение аппаратов заглушили его слова. Карл подставил ухо.

— Повтори еще раз, — попросил он.

— Желудочная кислота в легких, — глухо послышалось из-под маски.

«Вот черт!» — подумал Карл и пожал парализованное плечо:

— Давай поправляйся поскорее. Ладно?

— Точка на плече увеличилась, — прошептал Харди. — Иногда она горит огнем, но я ничего никому не сказал.

Карл знал почему, и ему это очень не нравилось. Харди надеялся дождаться, что к одной руке настолько вернется подвижность, что он сможет ее поднять, взять со столика ножницы, которыми режут бинты, и проткнуть себе артерию. Так что стоит ли разделять его радость, это еще вопрос.

— У меня появилась проблема, и я к тебе за помощью, — сказал Карл, подвигая себе стул. — Ты гораздо лучше знаешь Ларса Бьёрна еще с прежних дней в Роскилле. Может, сумеешь объяснить, что там у меня происходит?

Он вкратце рассказал Харди, как было приостановлено его расследование и что, по мнению Бака, это было сделано с подачи Ларса Бьёрна, которого поддержала директор полиции.

— У меня даже отобрали жетон, — закончил Карл свой рассказ.

Харди немигающим взглядом смотрел в потолок. Раньше он бы сразу попросил сигарету.

— Ларс Бьёрн ведь всегда носит темно-синий галстук? — подумав немного, с трудом произнес Харди.

Карл прикрыл глаза. Да, именно так — галстук был неотъемлемой частью Ларса Бьёрна и он действительно синий.

Харди попытался прокашляться, но издал звук, напоминающий шипение выкипающего чайника.

— Он бывший ученик частной школы, — раздался слабый голос. — На галстуке рисунок — четыре ракушки морского гребешка. Это галстук той школы.

Карл замер. Несколько лет назад полиция расследовала случай изнасилования в этой школе, который едва не погубил репутацию заведения. Кто знает, к каким последствиям приведет нынешнее дело?

Проклятье! Вот так совпадение! Ларс Бьёрн — выпускник этой самой школы. Если он участвует как активный игрок, то, конечно, на стороне своей альма-матер. Как же иначе! Говорят ведь: для школы-пансиона нет бывших учеников.

Карл медленно кивнул. Вот как просто все оказалось.

— Ладно, Харди! — Он побарабанил пальцами по простыне. — Ты просто гениальный сыщик, кто бы в этом сомневался!

Он погладил старого приятеля по волосам. Они были влажные и точно неживые.

— Ты не обижаешься на меня? — послышалось из-под маски.

— О чем ты?

— Сам знаешь. О деле с монтажным пистолетом. За то, что я сказал психологу.

— Да ну тебя! Когда тебе станет получше, мы вместе распутаем это дело, хорошо? Я понимаю, что пока ты тут лежишь, в голову приходят странные мысли.

— Не странные, Карл. Что-то ведь там было такое. И это что-то было связано с Анкером. Я все больше в этом убеждаюсь.

— Мы с тобой во всем разберемся, когда придет время.

Некоторое время Харди молчал, предоставив работать респиратору, а Карлу оставалось только наблюдать за тем, как поднимается и опускается его грудь.

— Ты не окажешь мне одну услугу? — прервал Харди монотонное шипение.

Карл невольно отпрянул, вжавшись в спинку стула. Посещая больницу, он больше всего боялся этого момента. Снова Харди будет просить, чтобы Карл помог ему умереть! Выражаясь красиво — совершил эвтаназию, прекратил страдания безнадежного больного. Но как ни выражайся, хорошего тут мало.

— Нет, Харди. Не проси меня больше, не надо! Не сомневайся, я обдумал такую возможность. Мне действительно жаль, старина, но я просто не могу.

— Карл, я не об этом. — Харди облизал пересохшие губы, словно для того, чтобы не застряли слова, которые он собирался произнести. — Я хотел спросить, не мог бы ты забрать меня отсюда к себе домой.

Последовало душераздирающее молчание. Карл сидел как парализованный, не находя слов.

— Я вот как подумал, — тихо продолжал Харди. — Может, тот парень, который живет у тебя, взялся бы за мной ухаживать?

Отчаяние, которое слышалось в его голосе, было Карлу как нож в сердце. Но он едва заметно помотал головой. Мортен Холланд в роли сиделки? Дома у Карла? Прямо хоть плачь!

— Карл, за уход на дому платят большие деньги. Я спрашивал. Каждый день к тебе несколько раз приходит сестра, так что с этим никаких трудностей. Тут тебе нечего бояться.

Карл уставился в пол:

— Мои домашние условия не очень для этого приспособлены. Дом совсем небольшой. А Мортен живет в подвале, что вообще-то запрещено.

— Я мог бы лежать в гостиной.

Голос Харди стал хриплым. Казалось, он отчаянно борется, стараясь сдержать слезы, но, возможно, виновато было его общее состояние.

— Ведь гостиная-то большая. Я бы в уголку. Насчет того, что Мортен в подвале, никто и не узнает. Ведь, кажется, у тебя наверху три комнаты? Поставить в одной кровать, а он бы так и жил себе в подвале.

Великан Харди умолял его — такой большой и в то же время такой маленький!

— Ох, Харди!

Слова застряли у Карла на языке. Картина стоящей у него в комнате громоздкой кровати, окруженной всевозможными аппаратами, была более чем пугающей. Новые трудности уничтожат последние остатки мира и согласия в его доме. Мортен съедет, Йеспер будет бурчать и ко всему придираться. Нет, при всем желании это совершенно невозможно.

— Харди, твое состояние сейчас слишком тяжелое, чтобы мы могли ухаживать за тобой дома. — Карл сделал долгую паузу, надеясь что Харди придет ему на помощь, но тот упорно молчал. — Подожди, когда у тебя немножко восстановится чувствительность. А там посмотрим.

Он смотрел в глаза Харди — тот медленно опустил веки. Погибшая надежда погасила в его взгляде последнюю искру жизни.


Не считая тех лет, когда он был в отделе убийств зеленым новичком, Карл еще ни разу не являлся на работу так рано. Была пятница, но на хиллерёдском шоссе попадались длинные участки, совершенно свободные от автомобилей. В гараже народ лениво хлопал дверцами. На вахте стоял ароматный кофейный дух. Никто никуда не спешил.

Спустившись в подвал, Карл застал совершенно неожиданную картину. В отделе «Q» его встретил протянувшийся вдоль коридора ровный ряд столов со столешницами, удобно установленными на уровне груди. Море бумаг было разложено маленькими стопочками, очевидно расположенными по какой-то сложной системе, над которой потом придется поломать голову. На стене висели три доски для объявлений с разными вырезками по делу. А на последнем столе, свернувшись в позе зародыша на узорном молитвенном коврике, сладким сном спал Ассад.

Из кабинета Розы, расположенного дальше по коридору, доносились звуки, которые можно было счесть за прелюдию Баха, исполняемую громким свистом. Ни дать ни взять — органный концерт для продвинутых слушателей.

Спустя десять минут оба сотрудника с дымящимися чашками уже сидели в помещении, которое еще вчера Карл называл своим кабинетом, а сегодня едва узнавал.

Когда он, сняв куртку, повесил ее на спинку стула, Роза окинула его внимательным взглядом.

— Красивая рубашка, Карл. И ты, я вижу, не забыл переложить в нее из старой игрушечного медвежонка. Это хорошо! — похвалила она, указав на выпяченный нагрудный карман.

Он кивнул. Эта вещица будет напоминать ему, что нужно при первой возможности выставить Розу, переправив ее в другой, беззащитный отдел.

— Что скажешь на это, шеф? — спросил Ассад, обводя широким жестом комнату. Этот вид порадовал бы любого поклонника фэн-шуй: чистые линии и такой же чистый пол, самому придирчивому глазу не за что зацепиться.

— Мы позвали Йохана и попросили помочь. Вчера он вышел на работу, — пояснила Роза. — В конце концов, это же его стараниями все началось.

Карл попытался влить некоторую теплоту в свою замороженную улыбку. В общем, он был доволен. Только еще не отошел от потрясения.


Четыре часа спустя все трое сидели на своих местах, ожидая прибытия норвежской делегации. Каждому была отведена своя роль. К этому времени они обсудили перечень нападений и получили подтверждение, что отпечатки пальцев на карточках от «Тривиал персьют» соответствуют двум отчетливо сохранившимся отпечаткам убитого Сёрена Йоргенсена и одному, несколько менее отчетливому, отпечатку его сестры. Теперь перед ними стоял вопрос, кто унес карточки с места преступления. Если это сделал Бьярне Тёгерсен, то как тогда карточки оказались в доме Кимми в Ордрупе? Если же на месте преступления побывал кто-то еще кроме самого Тёгерсена, то возникает заметное расхождение с материалами официального следствия.

Эйфория распространилась даже на кабинет Розы Кнудсен. Перестав издеваться над Бахом, она энергично принялась за поиски материалов о смерти Кристиана Вольфа. Ассад пытался разузнать, где теперь живет и работает К. Йеппесен, одно время преподававший датский язык в классе, где учились Кимми и компания.

До прихода норвежцев скучать никому не пришлось.

Когда стрелка передвинулась на десять минут одиннадцатого, Карл понял, к чему идет дело.

— Они не придут, если я сам их не приведу, — сказал он и схватил свою папку.

Выскочив на лестницу в ротонде, он бегом взлетел на третий этаж.

— Они там? — крикнул он на бегу нескольким измученным коллегам, занятым распутыванием гордиевых узлов. Те кивнули.

В столовой собралось не меньше пятнадцати человек. Кроме начальника отдела убийств там был его заместитель Ларс Бьёрн, Лиза с блокнотом для записей, несколько энергичных молодых людей в унылых костюмах — должно быть, из Министерства юстиции, как догадался Карл, и пять крепких парней в красочной одежде, которые, в отличие от остальных, встретили появление Карла приветливыми белоснежными улыбками. По крайней мере один плюс в пользу гостей из стольного града Осло!

— А вот и Карл Мёрк! Какая приятная неожиданность! — воскликнул начальник отдела убийств, хотя подумал при этом совсем другое.

Карл со всеми, включая Лизу, поздоровался за руку. Представляясь гостям, он особенно четко произнес свое имя, сам же ничего не понял из того, что они ему говорили.

— Скоро мы продолжим экскурсию по нижним помещениям, — объявил Карл, сделав вид, что не замечает мрачных взглядов Бьёрна. — Но сначала я хочу изложить принципы, которыми руководствуюсь как глава вновь учрежденного отдела «Q».

Он встал перед таблицей, которую они, по-видимому, только что разбирали, и спросил:

— Как, ребята, вы все понимаете, что я говорю?

Оглядев присутствующих, он отметил энергичные кивки норвежцев и синий галстук с ракушками на Бьёрне.

В следующие двадцать минут он изложил ход расследования по делу Мереты Люнггор и, поняв по выражению лиц норвежцев, что они уже в курсе, завершил свое сообщение кратким обзором дела, над которым вел работу в настоящий момент.

По растерянным лицам представителей Министерства юстиции было ясно, что они ничего не понимают. Значит, об этом деле они ничего не слыхали, решил Карл.

Затем он обратился к начальнику отдела убийств:

— В ходе расследования у нас только что оказались в руках несомненные доказательства того, что Кимми Лассен косвенно или непосредственно была связана с этими событиями.

Карл изложил историю тайника, заверил всех, что выемка ящика производилась в присутствии заслуживающего доверия свидетеля. При этом он заметил, как лицо Ларса Бьёрна все больше мрачнеет.

— Ящик Кимми могла получить от Бьярне Тёгерсена, с которым тогда жила! — вставил начальник отдела убийств.

Такая возможность тоже обсуждалась в подвале у Карла.

— Могла, но я так не думаю. Посмотрите на дату в газете: она вышла в тот самый день, когда Кимми, по словам Бьярне Тёгерсена, переехала к нему жить. Я думаю, она собрала улики в ящик перед переездом к Бьярне как раз потому, что не хотела, чтобы он это все видел, и свежую на тот момент газету постелила на дно. Но могут быть и другие объяснения. Я надеюсь, что мы найдем Кимми Лассен и сможем ее допросить. В связи с этим мы вносим предложение объявить ее в розыск и просим откомандировать нам в подкрепление несколько человек для наблюдения за окрестностями Центрального вокзала. Также требуется слежка за наркоманкой Тиной, а еще за господами Прамом, Дюббёль-Йенсеном и Флорином. — При этих словах Карл мстительно воззрился на Ларса Бьёрна, затем перевел взгляд на норвежцев. — Эти трое — бывшие учащиеся школы-пансиона, которые в свое время проходили как подозреваемые по делу о двойном убийстве в Рёрвиге. Очень известные в Дании люди, занимающие высокое положение в обществе и пользующиеся уважением сограждан, — пояснил Карл.

Теперь и начальник отдела убийств тоже заметно нахмурился.

— Видите ли… — Карл обратился непосредственно к норвежцам, которые так рьяно пили кофе, словно у них на родине мокко не видали со времен немецкой оккупации. — Как вам хорошо известно по опыту криминальной полиции и по вашей собственной потрясающей успешной работе в городе Осло, благодаря подобным случайностям иногда раскрываются преступления, в свое время оставшиеся нераскрытыми, или такие, о которых раньше никто даже не подозревал.

Тут один из норвежцев поднял руку и с певучей интонацией задал вопрос, которого Карл не понял даже после нескольких повторений. Выручил один из чиновников, который перевел речь норвежца на датский язык:

— Комиссар Трённес спрашивает, составлен ли список предполагаемых преступлений, которые, возможно, соотносятся с рёрвигским убийством.

Карл вежливо наклонил голову. И как только этому типу удалось разобрать смысл этого птичьего щебетания?

Благо ему было что ответить. Он достал из папки список Йохана Якобсена и повесил на доску:

— Данная часть расследования происходила при участии начальника отдела убийств. — Карл с благодарной улыбкой взглянул на Маркуса, тот в ответ тоже вежливо заулыбался, хотя всем видом являл вопросительный знак. — Он предоставил в распоряжение отдела «Q» работу одного из вольнонаемных сотрудников. Без таких хороших коллег, как он сам и его служащие, и без дружной совместной работы разных специалистов невозможно было бы настолько продвинуться в расследовании за такое короткое время. Нельзя забывать, что это дело двадцатилетней давности и оно находится в нашей разработке всего лишь две недели. Спасибо тебе, Маркус.

Приветственным жестом Карл поднял воображаемый бокал, прекрасно понимая, что рано или поздно это ему еще аукнется.


Несмотря на все старания Ларса Бьёрна, Карлу без труда удалось заманить норвежцев к себе в подвал.

Услужливый работник Министерства юстиции старательно переводил комментарии представителей братского народа. Он сказал, что они восхищаются скромностью и нетребовательностью датских коллег, для которых главное — это результаты, а не материальные ресурсы и личные удобства. Вероятно, эти восторги вызовут некоторое раздражение наверху.

— Послушай, один парень сзади все время задает мне вопросы, а я ни слова не понимаю. Ты знаешь норвежский? — шепотом спросил Карл Розу, пока Ассад разливался соловьем, расхваливая и превознося до небес датскую полицию за ее интеграционную политику. Впрочем, и текущую каторжную работу он объяснял на удивление толково и с редким знанием дела.

— Вот ключ к этому делу, который служит нам указателем в работе, — сказала Роза и вкратце пояснила содержание бумаг, которые привела в систему за ночь, причем сделала это на самом понятном и даже, можно сказать, красивом норвежском языке, какой когда-либо доводилось слышать Карлу.

Скрепя сердце он вынужден был признать, что Роза не лишена некоторых достоинств.

Когда они добрались до кабинета Карла, там на большом экране шла видеоэкскурсия по залитому солнцем Хольменколлену. Разумеется, это Ассад догадался в последнюю минуту приобрести диск с красотами Норвегии, и все были растроганы до слез. Когда через час гости соберутся на завтрак у министра юстиции, она будет просто таять от улыбок.

Норвежец с неразборчивым именем, который, по всей видимости, был главным начальником, в прочувствованной речи, где упоминался братский народ, пригласил Карла в Осло. А если, мол, Карла не удастся уговорить, то, по крайней мере, просит его прийти на завтрак, а если у Карла и для этого не найдется времени, то он, по крайней мере, хочет дружески пожать ему руку, ибо это Карл заслужил.


Проводив гостей, Карл посмотрел на своих помощников с выражением, отчасти похожим на теплое чувство благодарности. Они так хорошо познакомили норвежцев с работой отдела, что, по всей вероятности, его скоро вызовут на третий этаж и вернут жетон. А когда ему отдадут жетон, отстранение потеряет силу. А раз он уже не будет отстранен, ему больше не придется ходить на психотерапевтические сеансы к Моне. А раз не будет больше психотерапии, то будет обещанный ужин в ресторане. А раз ужин, то и всякое может быть.

Он уже собрался было сказать им пару дружеских слов и, возможно, даже в порядке поощрения позволить сегодня уйти на час раньше.

Но этому благому намерению помешал телефонный звонок.

Это дали результат переговоры Ассада с гимназией Рёдовре, и Карлу по его просьбе позвонил некий преподаватель по имени Клаус Йеппесен.

Да, конечно, он согласен встретиться с Карлом. Да, он действительно в середине восьмидесятых работал в школе-пансионе и очень хорошо помнит то время.

Для него это был малоприятный период.

24

Тину она нашла в одном из подъездов на Дюббёльсгаде неподалеку от площади Энгхаве. Та сидела, забившись в самый дальний угол под лестницей, где было совсем темно, — грязная, избитая, изголодавшаяся по очередной дозе. Она находилась там уже почти сутки и, как сказала одна из бродяжек на площади, ни за что не соглашалась выходить.

Когда Кимми заглянула под лестницу, Тина вздрогнула.

— Господи! Неужели это ты, Кимми, голубушка! — воскликнула она с облегчением и бросилась к ней в объятия. — Привет, дорогая! Я так мечтала, чтобы ты пришла.

Тина дрожала как осиновый лист, выбивая зубами дробь.

— Что случилось? Почему ты там прячешься, почему у тебя такой вид? Кто тебя побил? — Кимми погладила подругу по распухшей щеке.

— Ты же получила мою записку? — Отодвинувшись, Тина заглянула ей в лицо желтыми глазами, сплошь в красных прожилках.

— Да, я ее видела. Ты молодец.

— Так я получу тысячу крон?

Кимми кивнула и отерла пот с ее лба. Лицо Тины выглядело жутко, один глаз заплыл, рот перекошен, всюду кровоподтеки и синяки.

— Не ходи больше туда, куда ты раньше ходила. — Тина обхватила себя дрожащими руками за плечи, стараясь остановить озноб, но это не помогло. — Те мужчины приходили ко мне. Было очень плохо. Но теперь я останусь тут.

Кимми хотела расспросить, что произошло, но в эту минуту скрипнула входная дверь. Один из жильцов возвращался домой — дневная добыча звякает в пакете, на обеих руках самодельные татуировки.

— Чего тут расселись! — буркнул он злобно. — А ну пошли отсюда, вонючие шлюхи!

Кимми поднялась с корточек и шагнула в его сторону.

— Иди своей дорогой и оставь нас в покое!

— А если не пойду? — Он выпустил из рук пакет и зажал его между колен.

— Тогда я тебе так поддам, что не обрадуешься!

— Ишь ты, какая бойкая! — Ему явно понравился такой ответ. — Вали отсюда, вонючка, со своей поганой наркоманкой или давай пошли ко мне. Ну, что скажешь? Пускай эта свинья торчит там сколько хочет, я не против, если ты пойдешь со мной.

Он протянул руку к Кимми, но тут же получил удар в живот — ее крепкий кулачок вошел в жирное тело, как в тесто. Затем она врезала еще раз, прямо по его удивленной роже — мужчина грохнулся на пол, так что по всему подъезду пошел гул.

— О-ой! — простонал он, уткнувшись носом в грязь.

Кимми снова забралась под лестницу.

— Кто приходил? Ты сказала, какие-то мужчины? Куда они приходили?

— Это были те, с вокзала. Они пришли ко мне домой и стали бить, потому что я не хотела рассказывать про тебя. — Тина попыталась улыбнуться, но помешала распухшая щека. Она поджала под себя ноги. — Я так здесь и останусь. Плевать я на них хотела!

— Они — это кто? Полицейские?

— Эти-то? — Тина замотала головой. — Какие они полицейские? Полицейский был вежливый. Нет, просто какие-то мерзавцы, они хотят поймать тебя, потому что им за это платят. Берегись их!

Кимми порывисто взяла тонкую руку Тины:

— Они тебя били! Ты им что-нибудь сказала? Не помнишь?

— Слушай, Кимми, мне нужна доза. Ты же понимаешь.

— Будет тебе тысяча крон! Сказала ты им что-нибудь про меня?

— Кимми, я же теперь боюсь выходить на улицу. Ты уж сходи за меня. Ты сходишь, Кимми? И еще бутылочку шоколадного молока и сигарет. И пару банок пива. Ну, ты знаешь.

— Да, да, я все принесу. Только ответь мне, что ты им сказала?

— Может, сперва принесешь?

Кимми посмотрела на Тину. По ее лицу было видно, что она боится: вдруг она расскажет, что случилось, а Кимми потом не захочет дать то, что ей так нужно.

— Тина, ну говори же!

— Смотри, Кимми, ты обещала!

Обе кивнули, и Тина продолжала:

— Ну, стали они меня бить. И все били и не отставали. Я сказала, что мы встречались иногда на скамейке, и сказала еще, что много раз видела, как ты уходишь по Ингерслевсгаде, и что, мне кажется, ты где-то там живешь. — Она умоляюще посмотрела на Кимми. — Но ведь ты же там не живешь?

— Еще что-нибудь ты сказала?

— Нет, честное слово! — Голос Тины стал хриплым, дрожь усилилась. — Больше ничего.

— И тогда они убрались?

— Да. Может, они еще придут, но я уже больше ничего не скажу. Я же больше ничего и не знаю.

В полумраке их глаза встретились. Тина старалась убедить Кимми, что говорит правду. Но нечаянно сказала лишнее.

Значит, это было не все, и она знает еще что-то.

— Чего еще ты мне не сказала?

От ломки у Тины беспокойно задергались ноги, она сидела, съежившись, на полу, а ноги так и ходили ходуном.

— Ну, только еще про Энгхавепарк. Что ты там иногда сидишь и смотришь, как играют детишки. Только это.

Тина оказалась наблюдательнее, чем думала Кимми. Значит, она обслуживает клиентов не только у вокзала, а уводит подальше, где еще сохранились кусты.

— А что еще, Тина?

— Ой, ну, Кимми же! Как я тебе сразу тут вспомню! Я ни о чем не могу думать, кроме дури!

— Ну а потом? Когда получишь свою дозу, тогда ты еще что-нибудь про меня вспомнишь? — улыбнулась Кимми.

— Да, тогда, наверное, вспомню.

— Вспомнишь, где я бываю и где ты меня видела? И как я выгляжу? Куда хожу за покупками? В какое время передвигаюсь по городу? Что я терпеть не могу пиво? Что разглядываю витрины на Стрёгете? Что я все время нахожусь в городе? Такие вещи?

Тина, казалось, была рада, что ей подсказали:

— Да, Кимми. Всякое такое. Вот этого я никому не скажу.


По улице Кимми шла с большой осторожностью. На Истедгаде полно всяких проходов и закоулков, здесь никогда нельзя быть уверенной, что, пока ты идешь, в десяти метрах кто-нибудь не наблюдает за тобой.

Теперь она знает, на что они способны. Вероятно, сейчас по ее следу пущено много ищеек.

Поэтому ей придется все начинать с нуля. Она снова оказалась в положении, когда все старые пути для нее были отрезаны и нужно искать новые.

Сколько раз уже в ее жизни наступали необратимые перемены, заставляя начинать все заново?

«Не поймаете вы меня!» — подумала Кимми и подозвала такси.

— Высади меня на углу Даннеброгсгаде.

— Что за шутки? — Смуглая рука таксиста, лежавшая на спинке пассажирского сиденья, потянулась к ручке задней дверцы. — Можешь вылезать, — сказал он, открывая дверцу. — Ты думаешь, я повезу тебя триста метров?

— Вот тебе двести крон. Счетчик можешь не включать.

Это подействовало.

Она выскочила на углу Даннеброгсгаде и мгновенно перебежала на Летландсгаде. На первый взгляд здесь никто за ней не следил. Затем она через проходной двор вышла на Литауэнспладс, а затем вдоль стены вернулась на Истедгаде, очутившись прямо напротив овощного магазина.

— Несколько быстрых шагов, и я уже там, — сказала она себе.

— А, это ты! Решила снова заглянуть? — поприветствовал ее хозяин лавки.

— Махмуд тут, в заднем помещении? — спросила Кимми.

Махмуд с братом сидели за занавеской, включив какой-то арабский канал. Всегда один и тот же, с привычной скучной картинкой.

— Ну что? — спросил Магомет, тот из братьев, что меньше ростом. — Уже взорвала гранаты? А пистолет правда был хорош?

— Не знаю, я его отдала. Мне понадобится новый. На этот раз с глушителем. А еще мне надо парочку доз хорошего героина. То есть по-настоящему хорошего, ты меня понял?

— Прямо сейчас? Ты, дамочка, не в своем уме. Думаешь, только пришла, и тебе сразу все подадут на блюдечке! С глушителем? Да ты сама-то понимаешь, что ты говоришь?

Она вытащила из кармана пачку денег — здесь было больше двадцати тысяч.

— Я жду тебя там, в лавке. И больше ты меня никогда не увидишь. Договорились?

Через минуту телевизор был уже выключен, и оба мужчины ушли.

В лавке ей дали стул и предложили на выбор холодного чаю или колы, но она отказалась.

Через полчаса появился парень, очевидно, какой-то родственник. Он явно не желал рисковать.

— Заходи сюда, тогда поговорим! — велел он.

— Я уже дала не меньше двадцати тысяч. Ты принес товар?

— Минуточку, — сказал он. — Я тебя не знаю, так что подними руки.

Она сделала, как было велено, и глядела ему прямо в глаза, пока он ощупывал ее. Начав снизу, он провел ладонью по внутренней стороне бедра и немного придержал руку, дойдя до паха. Потом он опытным движением ощупал ей живот, провел ладонью по спине, снова пошарил по животу, поднялся к груди, проверяя каждую складочку тела, снова скользнул по бокам к спине и вверх по шее до самых волос. Затем он ослабил хватку и еще раз проверил карманы и одежду. Закончив, немного задержал руки у нее на груди.

— Меня зовут Халид, — сказал он. — Ты в порядке, на тебе нет микрофонов. И у тебя чертовски красивое тело.


Первым, кто заметил скрытый в Кимми потенциал и сказал ей, что у нее чертовски красивое тело, был Кристиан Вольф. Это было до нападения в кустах возле школы, до того, как она соблазнила классного старосту, до скандала с учителем и исключения из школы. Он немного прощупал ее в прямом и переносном смысле и убедился, что у Кимми были особые задатки. При нормальном течении жизни они превратились бы в неподдельные чувства, но могли обернуться и эффективными взрывами сексуальной энергии.

Ему стоило только погладить ее шейку и заявить, что сходит по ней с ума, как в награду он получил поцелуи взасос и все, о чем только может мечтать шестнадцати-семнадцатилетний мальчишка.

И тогда Кристиан понял, что если хочешь секса с Кимми, ее не надо спрашивать. Надо просто ее завести.

Этим приемом вслед за ним вскоре воспользовались Торстен, Бьярне и Дитлев. Один только Ульрик не понял подсказки. Вежливый и воспитанный, он всерьез полагал, что, добиваясь милостей девушки, за ней сначала нужно ухаживать, поэтому так их и не добился.

Все это Кимми знала и понимала. Знала она и то, как бесится Кристиан от ревности, когда она начала кокетничать с ребятами, не входившими в их кружок.

Некоторые девчонки говорили, что он за ней шпионит.

Вот уж чему она совсем не удивлялась.

Когда учитель и староста исчезли со сцены, а Кимми очутилась одна в своей квартире в Нэстведе, вся пятерка стала проводить у нее выходные. Все шло по накатанному: видеофильмы со сценами насилия, дурь, разговоры о нападениях. И когда наступали каникулы и всем полагалось отправляться по домам к родителям, они усаживались в ее светло-красную «мазду» и ехали куда глаза глядят. Очутившись в каком-нибудь парке или в лесу, они надевали перчатки и маски и брали первого встречного, кто попадется на дороге. Возраст и пол не играли роли.

Если это был мужчина, который с виду мог за себя постоять, Кимми снимала маску и выходила вперед в расстегнутом пальто и рубашке, обхватив свои груди руками в перчатках. Кто же не остановится от такого ошеломительного зрелища!

После они на глазок определяли, кто будет держать язык за зубами, а кому надо навсегда заткнуть рот.


Тина посмотрела на Кимми таким взглядом, словно та спасла ей жизнь.

— Он хорошего качества? — Закурив сигарету, она ткнула в порошок палец, потом попробовала на язык и взглянула на пакетик. — Качественный. Три грамма, да?

Кимми кивнула.

— Скажи сперва, зачем меня искала полиция?

— Да так, ничего особенного. Интересовались насчет твоей семьи. Совсем не то, что у тех, других. Это точно, Кимми!

— Насчет семьи? В каком смысле?

— Что-то насчет того, что твой отец вроде бы заболел, а ты не захочешь с ним общаться, если узнаешь, что они тебя искали. Мне очень жаль, Кимми, что ты от меня услышала такую новость.

Тина попыталась прикоснуться к ее плечу, но не сумела.

— Мой отец? — От одного этого слова у Кимми появилось такое чувство, будто она проглотила какую-то отраву. — Разве он еще жив? По-моему, нет. Но если помрет, я только обрадуюсь.

Если бы перед ней сейчас снова очутился тот жирный тип из подъезда, она бы так и пнула его в ребра — разок за папеньку, разок за себя.

— Полицейский сказал, чтобы я тебе не говорила, а я вот сказала. Ты извини, Кимми!

Тина бросила алчный взгляд на пакетик.

— Как, ты сказала, звали полицейского?

— Я уж не помню, да и не все ли равно? Разве я тебе не написала это в записке?

— А откуда ты узнала, что он полицейский?

— Я видела его жетон, попросила показать.

Голоса, звучавшие в голове Кимми, уже нашептывали ей, что все это значит. Скоро она вообще перестанет слышать что-либо, кроме этих голосов. Полицейского послали за ней, потому что заболел ее отец? Да не могло такого быть! Подумаешь, полицейский жетон! Трудно ли Флорину и компании достать такую штуку?

— Кимми, как тебе удалось раздобыть три грамма за тысячу крон? Может, он не очень чистый? Да нет же, конечно, чистый. Вот я дура!

Тина взглянула на Кимми с умоляющей улыбкой — глаза полузакрыты, кожа прозрачная, и вся трясется.

Поглядев на нее, Кимми тоже улыбнулась и отдала ей шоколадное молоко, картофельные чипсы, банки пива, пакетик с героином, бутылку воды и шприц.

Дальше она уж как-нибудь управится и сама.


Дождавшись сумерек, Кимми бегом одолела расстояние до железной калитки. Она уже решила, что должна сделать, и это приводило ее в страшное волнение.

Следующие несколько минут она потратила на то, чтобы достать из тайников в стене деньги и кредитные карточки, выложила на кровать две гранаты, одну засунула в сумку.

Затем она побросала в чемодан какие-то вещи, сняла с двери и стен плакаты и уложила их сверху. Под конец вытащила из-под кровати ящичек и открыла.

Тряпичный сверточек совсем побурел и почти ничего не весил. Она схватила бутылку виски, поднесла ко рту и выпила до дна. На этот раз голоса никуда не исчезли.

— Да, да, я сейчас, быстро! — сказала Кимми и, осторожно уложив сверточек на вещи в чемодане, прикрыла его одеялом. Ласково погладив его, она защелкнула замок.

Чемодан она оттащила подальше от дома на улицу. Теперь все готово.

Вернувшись, Кимми с порога внимательно оглядела комнату, чтобы навсегда запечатлеть в памяти столь долго ей служивший приют.

— Благодарю, — произнесла она и, пятясь, вышла вон.

Потом сорвала чеку с гранаты и швырнула ее в дверь, туда, где на кровати лежала вторая.

Когда дом взлетел на воздух, она была уже за калиткой.

Если бы она хоть чуть-чуть замешкалась, то летящие во все стороны обломки каменной кладки стали бы ее последним впечатлением в жизни.

25

Грохот взрыва долетел до кабинета начальника отдела убийств в виде глухого удара, от которого задрожали окна.

Карл и Маркус переглянулись. Это явно была не новогодняя шутиха.

— Вот черт! — сказал Маркус. — Надеюсь, никого не убило.

Это был добрый человек, способный сочувствовать другим. Но сейчас его, вероятно, заботила не столько мысль о возможных жертвах, сколько численность личного состава.

Он снова обернулся к Карлу:

— Смотри не пытайся больше повторить со мной свой вчерашний номер! Я все понимаю, но чтобы в следующий раз ты сначала пришел ко мне и я не сидел потом, как дурак. Ясно?

Карл кивнул: вполне справедливое требование. Затем он рассказал о причинах, по которым Ларс Бьёрн мог быть лично заинтересован в приостановке расследования.

— Так что надо бы сейчас вызвать Ларса Бьёрна.

Маркус Якобсен только вздохнул.


То ли Ларс Бьёрн понял, что игра проиграна, то ли надеялся еще выкрутиться, но он впервые пришел без привычного галстука.

Маркус Якобсен с ходу взял быка за рога:

— Я только что узнал, Ларс, что распоряжения Министерства юстиции и директора полиции по поводу этого дела шли через тебя. Будь любезен, объясни мне, что и как там было, прежде чем мы начнем делать выводы!

Бьёрн помолчал, потирая подбородок. Профессиональный военный по образованию. Безупречный послужной список в полиции. Подходящий возраст. Посещение занятий в Копенгагенском университете в свободное время — разумеется, по юриспруденции. Хороший администратор. Огромный круг контактов, вдобавок изрядный опыт работы в полиции. И вдруг такой ничем не оправданный дикий поступок, как политические интриги на работе! Как он дошел до того, чтобы нанести коллегам удар в спину, тормозить расследование, к которому сам, по сути дела, вообще не имел отношения? И ради чего? Из чувства солидарности к частной школе, которую окончил десятки лет тому назад? Ради старой дружбы? Ну что он, черт возьми, может сказать? Одно неверное слово, и с его карьерой будет покончено. Это понимали все трое.

— Я хотел предотвратить фиаско, которое дорого обошлось бы нам с точки зрения затраченных ресурсов, — произнес Бьёрн и тотчас же пожалел о сказанном.

— Если у тебя не найдется более убедительного оправдания, то дело твое плохо. Ты это понимаешь?

Карл видел, как тяжело шефу было это выговорить. Как ни неприятен был заместитель начальника Карлу, он знал, что Маркус и Бьёрн превосходно сработались.

Бьёрн вздохнул:

— Вы, конечно же, заметили, что на мне сегодня другой галстук?

Они кивнули.

— В свое время я учился в этой школе.

По лицам собеседников Бьёрн понял, что это им и без того уже известно.

— И так уже было много неприятных разговоров в связи с изнасилованием, случившимся там пару лет назад. Поэтому раскапывание того старого дела принесло бы школе лишние неприятности.

Но и это они уже знали.

— К тому же старший брат Дитлева Прама был моим одноклассником. Сейчас он член правления общества друзей этой школы.

А этого Карл, к стыду своему, не знал.

— А его жена — сестра заведующего одной из секций Министерства юстиции. Этот заведующий секцией оказал директору полиции неоценимую помощь в деле проведения реформы.

«История прямо как в романах Мортена Корка![12] — подумал Карл. — Еще немного, и выяснится, что все они — незаконные дети помещика с острова Фюн».

— На меня давили с двух сторон. Ведь общество бывших учеников частной школы — это своего рода братство, и я, конечно, поступил неправильно. Но я думал, что заведующий секцией действует по указанию министра юстиции, и в какой-то степени я был не так уж не прав. Она действительно не хотела извлекать на свет это дело. Связанные с ним лица были не какие-то там безвестные людишки, и против них тогда даже не выдвигалось никаких обвинений. А к тому же по делу уже вынесено решение суда и виновный почти отсидел срок. По моим ощущениям, все хотели избежать пересмотра дела с целью поисков возможной судебной ошибки. Я сам не знаю, как сделал такое упущение, что не переговорил сначала с министром, но во время нашего вчерашнего завтрака все указывало на то, что она вообще ничего не знает о новом расследовании. Так что, как это ни печально, она здесь вообще ни при чем. Теперь я это понял.

Маркус Якобсен кивнул. Теперь он был готов выполнить неприятную часть работы:

— Ни о чем из этого ты, Ларс, меня не проинформировал. Ты только сказал, что директор полиции дала указание, чтобы отдел «Q» прекратил расследование. Но, как я теперь понимаю, ты же, скорее всего, и посоветовал директору дать нам такое распоряжение, после того как сам сообщил ей ложную информацию. Что ты вообще ей сказал? Что никакого дела нет и не было? Что Карл Мёрк копается в нем ради собственного удовольствия?

— Я ходил к ней с заведующим секцией Министерства юстиции. Это он ее информировал.

— А что, он тоже бывший ученик той школы?

Ларс Бьёрн горестно кивнул.

— На самом деле инициатива может исходить от Прама и других членов группы. Неужели ты, Ларс, не понимаешь, что все это началось с их подачи? По их инициативе брат Дитлева Прама обратился к тебе с просьбой, а заведующий секцией пытался прекратить расследование.

— Да, я отдаю себе в этом отчет.

Начальник отдела убийств кинул на стол шариковую ручку. Он был не на шутку сердит:

— С этой минуты ты отстранен от работы. Изволь написать объяснительную, которую я смогу положить на стол министру. Не забудь указать в ней фамилию заведующего секцией.

Никогда еще Ларс Бьёрн не имел такого жалкого вида. Карл даже пожалел бы его, если бы не считал редкостным пакостником.

— Маркус, я хочу внести предложение, — вмешался он.

В глазах Ларса Бьёрна вспыхнула едва заметная искра. Между ними давно сложилось взаимопонимание на основе старой доброй вражды.

— Давай не будем никого отстранять. Нам же нужна рабочая сила, правда? Если мы раздуем это происшествие, вокруг него подымут шумиху. Пресса там, крик, шум. Ты добьешься, что у тебя под окнами будут толпиться орущие журналисты. А главное, те, за кем мы следим, насторожатся. Вот это уж совсем лишнее.

Бьёрн только молча кивал, чучело несчастное!

— Я хочу, чтобы Бьёрн работал со мной над этим делом. Надо организовать работу в ближайшие несколько дней — поиск материалов, слежку, всякое такое, что требует беготни. У нас появилась зацепка, а самим не справиться. Остается сделать небольшое усилие, и, возможно, мы раскроем еще несколько убийств. — Карл постучал пальцем по списку нападений, составленному Йоханом Якобсеном. — Я практически уверен.


При взрыве здания возле железнодорожного полотна никто не пострадал, но «Новости» ТВ-2 и их вертолеты слетелись к месту происшествия, словно там во всю мощь бушевали семнадцать террористических группировок.

Диктор новостной программы был в полной экзальтации, но ничем этого не выдавал: лучшая новость всегда та, которая подается с серьезным и озабоченным выражением. В первую очередь это относится к сенсациям, и потому работники полицейского управления в очередной раз вынуждены были отбиваться от журналистов.

Карл следил за происходящим по телевизору в своем кабинете. Повезло, что это не имеет к нему отношения!

— Ларс Бьёрн задействовал отдел розыска копенгагенской полиции. — В кабинет заглянула Роза. — Я переслала им портрет Кимми, а Ассад добавил к этому свои впечатления от встречи на Центральном вокзале. Тину Карлсен они тоже разыскивают. Она очутилась в самом центре урагана.

— Каким образом?

— Так ведь розыскной отдел находится на Скельбекгаде. Разве не там обыкновенно бродит Тина Карлсен?

Карл кивнул и снова вернулся к чтению своих записей и указаний.

Список задач казался нескончаемым. Тут важно было правильно расставить приоритеты.

— Вот твои задания, Роза. Выполняй в том порядке, как записано.

Взяв список, она прочитала вслух:

— Один: найди полицейских, которые участвовали в расследовании рёрвигского убийства в восемьдесят седьмом году. Свяжись с хольбекским отделением полиции и разъездной группой на Артиллеривей. Два: найди одноклассников участников группы. Получи описание их поведения от очевидцев. Три: снова съезди в больницу в Биспебьерг. Найди там врача или сестру, работавших в то время, когда Кимми лежала в гинекологическом отделении. Четыре: детали, касающиеся смерти Кристиана Вольфа. Сделать сегодня. Заранее благодарю.

Карл думал, что последнее добавление произведет успокоительное и примиряющее впечатление. Однако он ошибался.

— Это же черт знает что! Оказывается, мне надо было прийти на работу не в половине шестого, а прямо к четырем утра! — закричала Роза. — Ты что, совсем с ума сошел? Разве ты сам не разрешил нам сегодня уйти на час раньше?

— Так это когда было!

— Ну так и что? — Она выразительно развела руками.

— А то, что сейчас уже все изменилось. У тебя есть какие-то дела на выходные?

— Чего?!

— Роза, сейчас тебе наконец представилась возможность показать, из какого ты сделана теста, и получить представление о настоящей розыскной работе. И не забудь, что потом будут отгулы.

Роза только фыркнула. Отпускать шуточки она и сама была мастерица.

На пороге показался Ассад, и в это время ожил телефон. Звонил начальник отдела убийств.


— Ты говорил, что снял для меня четырех человек из аэропорта! — возмущенно начал Карл. — А теперь хочешь сказать, что тебе их не дали?

Начальник отдела убийств подтвердил это предположение.

— Это никуда не годится! Нам необходимы люди для слежки за предполагаемыми фигурантами. Представь себе, что будет, если просочатся сведения о продолжении расследования! Как ты думаешь, где тогда окажутся господа Прам, Флорин и Дюббёль-Йенсен? Уж точно не тут поблизости. Скорее где-нибудь в Бразилии, причем завтра же.

Карл глубоко вздохнул и потряс головой.

— Я прекрасно сам понимаю, что у нас нет настоящего доказательства их причастности, но ведь косвенные улики, Маркус, косвенные улики-то точно есть!

После разговора с Якобсеном Карл некоторое время сидел, уставив глаза в потолок, и безбожно ругался самыми скверными ругательствами, каким научился от одного парня из Фредриксборга на слете скаутов в 1975 году. Баден-Пауэлл[13] уж наверняка не одобрил бы таких выражений.

— Ну что же сказал тебе Маркус? Нам же дадут помощников? — спросил Ассад.

— Сказал, что сперва им надо расследовать дело о нападении на Канникестреде, а до тех пор лишних людей нет. А вдобавок надо еще разобраться со взрывом на территории железной дороги, — вздохнул Карл.

Вздыхать он в последнее время даже привык. Постоянно не одно, так другое!

— Давай-ка, Ассад, садись и подумаем вместе, есть ли толк в списке Йохана Якобсена.

Карл повернулся к белой доске и стал писать:

14/6 1986: Коре Бруно, ученик школы-пансиона, расшибся насмерть, упав с десятиметрового трамплина.

2/8 1987: Убийства в Рёрвиге.

13/9 1987: Нападение. Пляж в Нюборге. Поблизости пять молодых людей и девушка. Потерпевшая в шоке. Ничего не рассказывает.

8/11 1987: Близнецы. Площадка для игры в мяч. Таппернойе. Два отрезанных пальца. Избиение.

24/4 1988: Муж и жена. Лангеланн. Оба исчезли. Отдельные принадлежавшие нм предметы всплывают в Рудкёбинге.

Переписав все двадцать случаев, он взглянул на Ассада:

— Какой общий знаменатель у всех этих событий? Что скажешь?

— Все они происходили по воскресеньям.

— Да, я так и думал. А ты уверен?

— Уверен.

Очень логично. Разумеется, все происходило по воскресеньям. В другие дни у них не было бы возможности — по крайней мере, пока они учились в школе-пансионе. Жизнь там полна ограничений.

— А кроме того, доехать до мест преступлений из Нэстведа можно за пару часов, — сказал Ассад. — Вот в Ютландии же нет никаких нападений.

— Что еще привлекло твое внимание?

— В период с восемьдесят восьмого по девяносто второй год никто из пострадавших не исчезал.

— Что ты под этим подразумеваешь?

— Да то, что тогда были только хулиганские нападения. Избиения и всякое такое. Но никого не находили убитыми, и люди не исчезали.

Карл углубился в список. Его разработал вольнонаемный работник полицейского управления, имевший в этом деле личную заинтересованность. Откуда теперь знать, был ли его подход объективным? Ведь в Дании каждый год происходят тысячи насильственных преступлений!

— Позови Йохана, — попросил Карл и начал листать бумаги.

Сам он тем временем решил связаться с зоомагазином, в котором работала Кимми. Это поможет составить ее психологический портрет, узнать, о чем она мечтала, каковы были ее жизненные ценности. Может, удастся договориться на завтра пораньше, чтобы побывать там до встречи с учителем гимназии города Рёдовре, назначенной на более поздние утренние часы: вечером у них там состоится встреча выпускников. Она происходит всегда в последнюю субботу сентября и на этот раз приходится на двадцать восьмое число. Все просто, непринужденно, свои среди своих, как сказал учитель.

— Йохан уже идет, — возвестил Ассад, продолжая изучать список на доске, и затем негромко добавил: — Так было, когда Кимми находилась в Швейцарии.

— Как было?

— В период с восемьдесят восьмого по девяносто второй год никого не убили и никто не исчез, — повторил Ассад, кивая сам себе. — Так было, пока Кимми жила в Швейцарии. По крайней мере, судя по списку.


Выглядел Йохан неважно. Раньше он резво носился по полицейскому управлению, будто жеребенок по зеленому лугу, но сейчас больше напоминал животное, навсегда запертое в стойле, которому некуда стремиться и нечем себя занять.

— Ты еще посещаешь психолога? — спросил его Карл.

Тот подтвердил и добавил:

— Она молодец и старается как может. Просто я неважно себя чувствую.

Карл посмотрел на фотографию близнецов, висевшую на доске. Пожалуй, в плохом самочувствии Йохана нет ничего удивительного.

— Когда ты отбирал дела для своего списка? — поинтересовался Карл. — И по какому принципу?

— Здесь только те насильственные преступления за период с восемьдесят седьмого по девяносто второй год, которые были совершены в воскресенье и в которых сами жертвы не обращались в полицию, а место преступления находилось от Нэстведа на расстоянии не более ста пятидесяти километров.

Судя по глазам Йохана, для него этих двух факторов было достаточно, чтобы быть уверенным в причастности подозреваемых.

— Послушайте меня! Я очень много читал про частные школы-пансионы. Там желания и потребности отдельного ученика почти совсем не учитываются. В школе вырабатывается особенный ритм жизни, в котором на первом месте стоят учеба и прочие обязанности и для всего есть свое определенное время. И так всю неделю. Цель этой системы — воспитание дисциплины и духа товарищества. Отсюда я сделал вывод, что насильственные преступления, совершенные на протяжении учебного года в будние дни или в выходные, но до завтрака или после ужина, не представляют для меня интереса, так что ими я не занимался. Короче говоря, в эти часы группа была занята другими делами. Поэтому я отобрал случаи, произошедшие в воскресные дни после завтрака и до ужина. Преступления должны были происходить в этот отрезок времени.

— Ты говоришь, они этим занимались по воскресеньям в дневное время.

— Да, я так считаю.

— И за такой промежуток времени можно было отъехать не больше чем на две сотни километров, чтобы успеть еще найти жертву.

— В течение учебного года — да. Другое дело летние каникулы. — При этих словах Йохан опустил глаза в пол.

Карл раскрыл календарь:

— Но убийства в Рёрвиге тоже произошли в воскресенье. Это было случайное совпадение или для группы это что-то значило?

Лицо Йохана сделалось очень печальным:

— Думаю, это совпадение. Дело было в самом конце каникул, незадолго до начала занятий. Может быть, им казалось, что они не до конца насладились свободой. Не знаю. Они же были больные на всю голову.


Далее Йохан пояснил, что список за последующие годы он составлял, руководствуясь интуицией. Карл вовсе не считал этот метод неправильным, но если уж работал, руководствуясь интуицией, то предпочитал полагаться на свою собственную. В результате он решил для начала ограничиться теми годами, когда Кимми находилась в Швейцарии.

Когда Йохан отправился на собственное рабочее место, Карл еще раз внимательно просмотрел список и лишь затем позвонил в полицию Нюборга. Там ему ответил дежурный — судя по голосу, восьмидесятилетний старец — и сообщил, что братья-близнецы, на которых в 1987 году было совершено нападение на пляже, уже давно эмигрировали в Канаду. По сведениям, имеющимся в участке, они получили небольшое наследство и открыли станцию сельскохозяйственных машин. Никакие подробности о жизни этих мальчиков здесь не известны. Все-таки это было очень давно.

Затем Карл уточнил дату, когда произошло исчезновение пожилых супругов на Лангеланне, и перевел взгляд на папку с делом, которую для него реквизировал Ассад. Это были учителя из Киля, они приплыли на яхте в Рудкёбинг, затем перемещались между Зеландией и Лоланном, останавливаясь в пансионах. В последний раз они нашли приют в Стоенсе.

В полицейском отчете говорилось, что в день исчезновения их видели в гавани Рудкёбинга. Предположительно, они оттуда вышли в море и там яхта перевернулась. Но кто-то в тот же день заметил эту пару в Линнельсе Нор, а затем вблизи того места, где стояла у причала яхта, люди видели группу молодых ребят. Подчеркивалось, что это были приличные молодые люди — юноши в отглаженных рубашках и аккуратно подстриженные, не какая-нибудь местная шпана. Ходили слухи, что на яхте уплыли эти ребята, а не сами владельцы.

В отчете упоминалось также несколько предметов, найденных на пляже в Линнельсе Нор, которые, по словам родственников, могли принадлежать пропавшим, но с уверенностью этого нельзя было утверждать.

Карл просмотрел список вещей: пустой портативный холодильник без указания торговой марки, теплая шаль, пара носков и одна серебряная сережка с аметистом такой модели, что ее можно носить без замочка, просто продев в ухо.

Описание было не слишком подробным — не более того, что можно ждать от младшего полицейского мужского пола. Однако описание полностью соответствовало той сережке, которая лежала перед Карлом в пластиковом пакетике рядом с двумя карточками от игры «Тривиал персьют».

И как раз в тот момент, когда Карл сделал это поразительное открытие, в кабинет вошел сияющий Ассад, прямо-таки воплощение удачи.

— Я только что узнал, что такие браслеты употреблялись в Беллахой. — Он показал на резиновый браслет в пластиковом пакете рядом с сережкой. — Чтобы знать, как долго человек пробыл в воде.

Карл с трудом вынырнул из раздумий, сам потрясенный важностью своего открытия.

— Такие браслеты используются повсюду, Ассад. Они и сейчас в ходу.

— Да. Но когда Коре Бруно нашли на каменном полу, разбившегося насмерть, на нем такого браслета как раз и не было.

26

— Карл, он ждет наверху, на вахте, — объявил Ассад. — Мне оставаться тут, когда он придет?

— Нет. — Карл покачал головой. У Ассада и без того много дел. — Будет хорошо, если ты принесешь нам две чашки кофе. Если можно, не слишком крепкого.

Была суббота, в управлении стояла тишина, лишь изредка нарушаемая необычно слабым шумом воды в фановой трубе. Слушая, как Ассад что-то насвистывает, Карл быстренько просмотрел имеющиеся сведения о приближающемся госте.

Манфред Слот, сорок лет. В школе-пансионе жил в одной комнате с покойным старостой класса Коре Бруно. Закончил школу в 1987 году. Служба в лейб-гвардии. Лейтенант запаса. Cand. merc. MBA.[14] В возрасте тридцати трех лет стал директором пяти предприятий. Занимал шесть управленческих должностей, в том числе одну общественную. Инициатор и спонсор ряда выставок современного португальского искусства. С 1994 года женат на Агостине Пессоа. Ранее занимал пост датского консула в Португалии и Мозамбике.

Неудивительно, что он получил Рыцарский крест и несколько интернациональных орденов.

— У меня есть только полчаса, — сразу заявил Манфред, едва пожал Карлу руку.

Сел нога на ногу, откинув полы демисезонного пальто и слегка подтянув штанины, чтобы не испортить острую складку. Такого человека легко вообразить среди выпускников элитной школы, но гораздо труднее — в песочнице, играющего со своими детьми.

— Коре Бруно был моим лучшим другом. Я знаю, что он отнюдь не был поклонником общественных открытых бассейнов, поэтому очень странно, что его нашли в Беллахой. Кому это надо — купаться в такой толчее? — искренне удивлялся господин Слот. — Кроме того, я никогда не видел, чтобы он прыгал с вышки, тем более десятиметровой.

— Вы не считаете, что это был несчастный случай?

— Да откуда же взяться несчастному случаю! Коре был рассудительный парень. Не стал бы он там наверху топтаться, когда всякому понятно, что упасть оттуда — верная смерть.

— И самоубийства тоже не могло быть?

— С какой стати? Мы же только закончили школу. Отец подарил ему к выпуску «бьюик регал лимитед». Ну, знаете эту модель с кузовом-купе?

Карл осторожно кивнул: ему было известно только то, что «бьюик» — это автомобиль.

— Он должен был ехать в США поступать на юридический в Гарвард. Так зачем ему было делать такую идиотскую вещь? Это вообще невозможно понять.

— Несчастная любовь? — предположил Карл.

— Вот еще! Да он любую мог получить, только позови.

— Вы помните Кимми Лассен?

Гость поморщился. Ее он вспоминал без всякой радости.

— Коре огорчился, когда она его бросила?

— Огорчился? Да он был в ярости. Ему совсем не понравилось, что его бросили. Кому это может понравиться? — Манфред улыбнулся белозубой улыбкой и пригладил зачесанные на плешь волосы — тонированные и недавно подстриженные.

— И что же он собирался делать по этому поводу?

Манфред Слот помолчал и стряхнул с пальто невидимые пылинки.

— Я сегодня пришел сюда, поскольку, как мне думается, мы оба считаем, что его убили. Столкнули с высоты. Иначе зачем вам было бы разыскивать меня спустя двадцать лет?

— Точно мы ничего не знаем, но это, конечно, одна из причин, по которой мы вновь занялись этим делом. И кто же, по-вашему, мог его столкнуть?

— Не имею ни малейшего представления. У Кимми были какие-то ненормальные дружки из ее класса, все время вились вокруг нее. Она командовала ими как хотела. Красивая грудь, понимаете! — Он коротко, сухо рассмеялся. Смех его не красил.

— Вы не знаете, Коре не пытался снова наладить с ней отношения?

— Она уже закрутила интрижку с одним из учителей. Жалкий провинциал, у которого не хватило ума понять, что не надо связываться с ученицами.

— Не помните, как его звали?

— Он был там довольно недолго. — Манфред Слот покачал головой. — Вел, кажется, датский в двух-трех классах. Не из тех, на кого обращаешь внимание, если они работают не в твоем классе…

Манфред поднял палец и задумался.

— Ага, вспомнил. Его звали Клаус, да еще писалось это имя необычно. — Он хихикнул. Было видно, что он запомнил только имя без фамилии.

— Клаус Йеппесен?

Манфред вскинул голову, потом кивнул:

— Да, действительно, Йеппесен!

«Господи, неужели это не сон!» — подумал Карл. Вечером у него была назначена встреча с этим человеком.

— Ассад, поставь кофе там. Спасибо тебе.

Они переждали, пока за помощником не закрылась дверь.

— Да уж, условия у вас, я смотрю, неважнецкие, — с презрительной усмешкой изрек посетитель. — Но хоть тут и убого, а прислуга у вас ходит по струнке.

Он опять рассмеялся таким же смехом, и Карл живо представил себе, как он держался с туземцами в Мозамбике.

Гость пригубил кофе, и, похоже, ему хватило одного глотка.

— Ну так вот, — снова заговорил он. — Я-то знаю, что Коре все еще был зациклен на этой девице, как, впрочем, и многие другие. Так что, когда ее выгнали, иные были не прочь продолжать с ней шашни. Она тогда жила в Нэстведе.

— Я не понимаю, как это вышло, что он погиб в Беллахой.

— Когда мы сдали экзамены, он переехал к бабушке с дедушкой. Он и раньше жил у них в Эмдрупе. Очень милые и приятные старички, я тогда часто у них бывал.

— Его родители жили не в Дании?

Манфред Слот пожал плечами. Его собственные дети наверняка тоже учатся в школе-пансионе, чтобы он мог посвящать себя собственным делам. Ну и черт с ним!

— Вы не знаете, никто из участников группы из второго класса не жил поблизости от бассейна?

Манфред вдруг устремил взгляд куда-то сквозь Карла. Только сейчас он заметил строгость окружающей обстановки: папки со старыми делами, фотографии на доске, список потерпевших, в котором первым стояло имя Коре Бруно.

Обернувшись и увидев, на что обращен взгляд Манфреда, Карл мысленно чертыхнулся.

— А это что такое? — сурово спросил посетитель, указывая на список.

— Да так, ничего особенного, — сказал Карл. — Эти дела не связаны между собой. Мы просто занимаемся сейчас тем, что приводим папки в хронологический порядок.

Идиотское объяснение, отметил он про себя. Зачем выписывать дела на доску, когда с таким же успехом можно просто расставить папки на полках?

Но Манфред Слот больше не стал задавать вопросов. Ему самому не приходилось заниматься нудной бумажной работой.

— Да, дел у вас, видно, хватает, — только сказал он.

Карл развел руками:

— Поэтому-то для меня особенно важно, чтобы вы ответили на мои вопросы как можно точнее.

— Так о чем вы спрашивали?

— Жил ли кто-нибудь из их группы поблизости от Беллахой?

— Да, Кристиан Вольф. — Манфред кивнул, даже не задумавшись. — У его родителей была там у озера шикарная вилла в стиле функционализма, которая перешла к нему, когда он выпихнул папашу из фирмы. Кажется, там все еще живет его жена со своим новым мужем.

Больше ничего Карл от него не добился, однако и это уже неплохо.

— Роза! — позвал он, как только в коридоре смолкли звуки шагов Манфреда, обутого в ллойдовские ботинки. — Что ты узнала о смерти Кристиана Вольфа?

— Ну, здрасьте, Карл! — Она постукала себя по лбу блокнотом для записей. — У тебя что, Альцгеймер начинается? Ты дал мне четыре поручения, а этот значился у тебя четвертым в списке. Так что же, по-твоему, я могла об этом узнать?

Карл действительно об этом забыл.

— Когда ты сможешь что-то об этом рассказать? Поменяй задания местами.

Роза уперла руки в боки, как итальянская матрона, собирающаяся отругать разлегшегося на диване бездельника мужа. Но затем неожиданно улыбнулась.

— Ладно уж, будь по-твоему! Не могу вечно притворяться. — Лизнув пальцы, она принялась листать в блокноте. — Неужто ты действительно думаешь, будто все делается по твоему велению? Конечно же, я взялась за это задание в первую очередь. Оно же было самое легкое.


Кристиан Вольф прожил всего тридцать лет и умер сказочно богатым человеком. Судоходную компанию, которой он владел, основал его отец, но Кристиан выдавил его оттуда и разорил. Говорили, что сын по заслугам отплатил отцу, от которого никогда не видел любви.

Когда невероятно богатый холостяк женился на третьей дочери графа Саксенхольта, Марии, это стало сенсацией. Но их счастье, как потом писали, продлилось всего четыре месяца: свадьба состоялась в июне, а 15 сентября 1996 года Кристиан Вольф погиб на охоте от случайного выстрела.

Об этой смерти без конца писали в газетах, может быть, потому, что она была такой нелепой. На эту тему было опубликовано гораздо больше статей, чем об автобусном терминале на Ратушной площади, и почти так же много, как несколько месяцев спустя о победе Бьярне Рииса на велогонке Тур де Франс.

Рано утром Кристиан Вольф покинул свою загородную виллу на Лоланне, намереваясь через полчаса примкнуть к остальным охотникам. Но только два часа спустя его обнаружили совершенно истекшего кровью от страшной раны: пуля попала ему в бедро. В отчете о вскрытии было сказано, что смерть, судя по всему, наступила совсем незадолго до того, как его нашли.

Это выглядело вполне убедительно. Карлу приходилось сталкиваться с подобными случаями.

Все очень удивлялись, как столь опытный охотник мог так неудачно попасть под выстрел. Но несколько из участников охоты засвидетельствовали, что у Кристиана Вольфа была привычка носить ружье со взведенным курком: она появилась после того, как однажды он не смог уложить в Гренландии белого медведя. В тот раз у него настолько окоченели руки, что он был не в силах взвести курок, и решил, что больше с ним такого никогда не случится.

Так или иначе, оставалось загадкой, каким образом он сам себе выстрелил в бедро. В заключении было сказано, что он споткнулся на борозде в поле и нечаянно спустил курок дробовика, который нес, небрежно зацепив одним пальцем. Реконструкция несчастного случая показала, что при определенном стечении обстоятельств такое могло случиться.

Молодая жена не стала поднимать шума в связи с этим делом, и ходили слухи, что к тому времени она уже успела пожалеть о своем замужестве. Супруг был старше, между ними нашлось мало общего, к тому же наследство оказалось прекрасным бальзамом для ее душевных ран.


Вилла стояла над самым озером. В окрестностях можно было найти не очень-то много усадеб такого же класса, и от одного ее присутствия все вокруг повышалось в цене.

До падения рынка недвижимости вилла потянула бы на сорок миллионов крон, как прикинул Карл. Сейчас такой дом вообще вряд ли возможно продать. Кто знает, продолжают ли его обитатели голосовать за правительство, которое создало предпосылки для нынешнего положения дел. Впрочем, кого в этих кругах волнует перегрев экономики, возникший в результате дикого потребительского разгула! Зато им самим теперь и расхлебывать!

Дверь открыл мальчик лет восьми или девяти, с насморочным голосом и красным распухшим носом, одетый в халат и домашние шлепанцы — весьма неожиданное явление среди громадного холла, в котором царствовали поколения крупных коммерсантов и финансистов.

— Мне не велено никому открывать, — прогнусил он. — Мамы нету дома, она скоро придет. Она уехала в Люнгбю.

— Ты можешь позвонить ей и сказать, что к ней пришли из полиции?

— Из полиции? — Мальчик с недоверием посмотрел на Карла.

Сейчас очень кстати пришлась бы длинная кожаная куртка а-ля Бак или как у начальника отдела убийств. Она укрепила бы доверие свидетеля.

— Вот, гляди. — Карл показал полицейский жетон. — Спроси у мамы, можно ли мне подождать ее в доме.

Мальчик захлопнул дверь. Полчаса Карл прождал на крыльце, разглядывая семенящих по тропинкам на другой стороне озера краснощеких граждан, оживленно размахивающих руками. Была суббота, и с утра проводился сбор пожертвований во Всемирный благотворительный фонд помощи нуждающимся детям.

Во дворе остановился автомобиль, из него показалась женщина. Вид у нее был настороженный — одно подозрительное движение, и она ринется к задней двери, побросав свои покупки на крыльце.

— Вы кого-то ищете?

Наученный горьким опытом, Карл тотчас же вынул свой жетон.

— Карл Мёрк. Отдел «Q». Ваш сын вам не звонил?

— Мой сын болен и лежит в постели. — У нее вдруг сделалось озабоченное выражение. — Разве нет?

Маленький обманщик так и не позвонил!

Карл еще раз представился, и хозяйка неохотно впустила его в дом.

— Фредерик! — крикнула она наверх. — Тут тебе колбаса.

Женщина казалась простой и приветливой, совсем не такой, какой представляешь себе урожденную графиню.

На лестнице послышались шажки, но смолкли, когда мальчик обнаружил в холле Карла. На опухшем от насморка личике отразился испуг: а что ему будет за то, что он не выполнил указаний полицейского? Мальчик явно был не готов отвечать за последствия своего неправильного поведения.

Карл подмигнул ему: все, дескать, в порядке.

— Ну что, Фредерик, лежишь в постели как положено?

Мальчик медленно кивнул и, схватив французскую сосиску, мгновенно смылся. Должно быть, подумал, что с глаз долой — из памяти вон. Сообразительный мальчик!

Карл сразу же перешел к делу.

— Не знаю, сумею ли я чем-нибудь помочь, — дружелюбно сказала Мария. — Мы с Кристианом вообще-то даже не успели как следует познакомиться. Так что я не знаю, какие мысли у него тогда были в голове.

— И вы вышли замуж во второй раз?

— Да, я познакомилась с Эндрю в тот же год, когда умер Кристиан. Сейчас у нас трое детей: Фредерик, Сузанна и Кирстен.

Простые, обыкновенные имена. Кажется, Карлу нужно отбросить свои предрассудки насчет символических ценностей господствующего класса!

— И Фредерик — старший?

— Нет. Он теперь у меня младший. Близнецам уже одиннадцать лет, — сказала она и, предвосхищая следующий вопрос, добавила: — Да, их биологический отец — Кристиан, но мой нынешний муж всегда относился к ним как к родным. Обе учатся в прекрасной школе-пансионе для девочек поблизости от имения родителей мужа в Истборне.

Она произнесла это так просто, с таким непринужденным бесстыдством! Молодая женщина, удачно устроившая свои делишки. Как же она, черт побери, посмела так поступить со своими детьми? Одиннадцать лет от роду — и уже выдворены в английскую деревню на нескончаемую дрессировку!

Карл взглянул на нее по-новому, вновь утвердившись в своих классовых чувствах.

— Упоминал ли при вас Кристиан о некоей Кирстен-Марии Лассен? Кстати, занятное совпадение, одну из ваших дочерей тоже зовут Кирстен. Кристиан был очень хорошо знаком с этой женщиной. Обычно ее называли Кимми, и в свое время они вместе учились. Вам что-нибудь говорит это имя?

На ее лицо будто опустилась невидимая вуаль.

— И что там было? — спросил Карл, так и не дождавшись ответа.

— Я просто не желаю об этом говорить, вот и все! — Она выставила перед собой обе ладони, будто отгораживаясь от его вопроса.

— Может быть, вы думаете, у него был с ней роман, хотя вы в то время уже ждали ребенка?

— Не знаю я, что там у него с ней было, и не хочу знать.

Она встала, скрестив руки на груди: вот-вот попросит гостя удалиться.

— Сейчас Кимми бездомная бродяжка. Живет на улице.

Очевидно, эта новость Марию не утешила.

— После встреч с ней Кристиан меня бил. Этого вам хватит? Я не знаю, зачем вы сюда явились, но теперь можете уходить.

Как и ожидалось.

— Я здесь потому, что расследую убийство, — сделал Карл последнюю попытку.

Ответ последовал мгновенно:

— Если вы считаете, что это я убила Кристиана, то придумайте что-нибудь получше. Хотя не скажу, что у меня не было такого желания.

Покачав головой, она отвернулась к окну.

— Почему муж вас бил? Он был садист? Пьяница?

— Был ли он садистом? — Мария бросила взгляд в сторону коридора, чтобы убедиться, что оттуда не просунется в дверь детская головенка. — Уж это несомненно!


Перед тем как сесть в машину, Карл быстро огляделся. Ну и гадкая же атмосфера царила в этом большом доме! Вот что может сотворить тридцатилетний мужчина с двадцатидвухлетней девушкой! Медовый месяц быстро превратился в каждодневный кошмар. Сначала были злые слова и угрозы, затем пошло все хуже и хуже. Он соблюдал осторожность, чтобы не оставлять следов, ведь вечером ей предстояло выходить к гостям и блистать в качестве хозяйки дома. Только ради этого он на ней и женился.

Кристиан Вольф. Мужчина, в которого она влюбилась с первого взгляда, чтобы потом всю оставшуюся жизнь пытаться его забыть — его самого, его слова и поступки, и людей, которыми он себя окружал.

Карл потянул носом воздух, принюхиваясь, не пахнет ли в машине бензином. Затем позвонил на работу.

— Да! — коротко откликнулся Ассад. Никаких там «отдел „Q“» и «ассистент вице-комиссара полиции Хафез Ассад»! Одно только «да»!

— Когда отвечаешь по телефону, надо называть свое имя и отдел, — сказал Карл, также не представляясь.

— Здравствуй, Карл! Роза дала мне свой диктофон. Ну такой отличный! И она хочет сама поговорить с тобой.

— Роза? Она все-таки вышла сегодня на работу?

Послышался громкий голос и топот, отдававшийся гулким эхом, потом Роза взяла трубку.

— Я разыскала тебе сиделку из «Биспебьерга», — бросила она сухо.

— Это здорово.

Комментариев с ее стороны не последовало.

— Она работает сейчас в частной клинике в районе Арресё. — Далее Карлу сообщили адрес. — Когда я выяснила ее фамилию, ее оказалось нетрудно найти. К счастью, фамилия у нее редкая.

— И где же ты ее отыскала?

— Разумеется, в больнице «Биспебьерг»! Нарыла в шкафах со старыми архивами. Когда туда госпитализировали Кимми, сиделка работала в гинекологии. Я ей позвонила, и она сказала, что помнит, как это было. Она говорит, что это все запомнили, кто тогда там работал.


«Самая красивая больница в Дании», — утверждал вебсайт, отысканный Розой.

Глядя на белоснежные здания, Карл согласился с этим утверждением. Все здесь содержалось в идеальном порядке. Даже сейчас, в середине осени, зеленые лужайки были достойны Уимблдонского турнира. Удивительной красоты вид! Всего лишь несколько месяцев назад им наслаждалась монаршая чета.

Пожалуй, поспорить с таким великолепием может разве что замок Фреденсборг.[15]

Старшая сестра Ирмгард Дуфнер не вполне подходила к этому окружению. Она выплыла навстречу Карлу, как боевой корабль, приближающийся к берегу, и все встречные невольно сторонились, уступая ей дорогу. Стриженные под горшок прямые волосы, грузная поступь, от которой стонали полы.

— Господин Мёрк, I presume![16] — произнесла она с широкой улыбкой и так тряхнула ему руку, словно хотела вытрясти все содержимое карманов.

Память ее своей силой не уступала внушительной внешности — мечта любого полицейского.

В больнице «Биспебьерг» она работала старшей сестрой отделения, в котором лежала Кимми, и хотя пациентка исчезла не в ее дежурство, это событие было окружено такими необычными и трагическими обстоятельствами, что, по ее словам, его невозможно было забыть.

— Эта женщина поступила к нам со следами многочисленных побоев, мы думали, что она потеряет ребенка, однако она очень скоро пошла на поправку. Очень хотела сохранить ребенка. Через неделю мы уже готовы были ее выписать. Но однажды утром, — сестра поджала губы, — у меня в тот раз была вечерняя смена, у нее случился внезапный быстрый выкидыш. По словам доктора, создавалось впечатление, что она сама его вызвала. Во всяком случае, на животе у нее обнаружились большие синяки. Но в это трудно было поверить, ведь она так ждала этого ребенка. Однако в таких случаях никогда ничего не узнаешь наверняка. Когда женщина готовится стать матерью-одиночкой, тут намешано столько разных чувств, и не угадаешь, что ей взбредет в голову.

— Вы не помните, чем она предположительно могла воспользоваться?

— Кто-то говорил, что она могла взять в палате стул и бить себя по животу. Во всяком случае, ее нашли без сознания на полу, между ног у нее в луже крови лежал плод, а рядом валялся опрокинутый стул.

Карл представил себе эту картину. Печальное зрелище.

— И плод был уже настолько большой?

— А как же! На восемнадцатой неделе он уже похож на настоящего человечка, ростом сантиметров в пятнадцать.

— С руками и ногами?

— Все, как полагается. Легкие и глаза еще неразвиты, а все остальное уже есть.

— И плод лежал у нее между ног?

— Ребенок и плацента вышли, как при естественных родах.

— И с плацентой все было в порядке?

Сестра кивнула:

— Такие вещи не забываются. Запомнилось и то, что она украла плод. Мои коллеги оставили его накрытым простыней, пока занимались кровотечением. А когда после короткого перерыва вернулись, то оказалось, что пациентка и плод исчезли. Плацента же никуда не делась, и один из наших врачей смог определить, что она лопнула. Порвалась пополам.

— Это случилось, когда произошел выкидыш?

— Иногда так случается, но очень и очень редко. Возможно, виноваты были повреждения от ударов. Во всяком случае, если женщине не сделано выскабливание, это может иметь очень серьезные последствия.

— Опасность инфекции?

— Да. В прежние времена это считалось очень тяжелым осложнением.

— А если это не сделано?

— Тогда пациентка может умереть.

— Могу сообщить, что она не умерла. Она и сейчас жива. Хотя жизнь ее и не слишком благополучна, ведь она стала бездомной.

Сестра сложила мощные руки на коленях:

— Очень жаль ее. Женщины часто не могут оправиться после такого несчастья.

— То есть вы хотите сказать, что душевная травма от потери ребенка могла стать причиной того, что она выпала из общества?

— Ой, знаете, в такой ситуации может быть что угодно. С этим часто приходится сталкиваться. У человека развивается страшный комплекс вины, и с этим ничего нельзя поделать.


— Давайте попробуем собрать в единую картину все, что у нас есть по этому делу. Как вы на это смотрите? — Карл взглянул на Ассада и Розу. Видно было, что каждому не терпится о чем-то поведать, но пусть обождут. — Перед нами группа молодых парней. Все это сильные личности — в том смысле, что они всегда стоят на своем. И с ними одна девушка, которая, судя по всему, играет в их группе определяющую роль. Характер у нее заводной, она красива и затевает мимолетный роман с первым учеником класса Коре Бруно, который, как я полагаю, погиб не без помощи этой группы. Во всяком случае, один предмет из тайника Кимми Лассен указывает в этом направлении. В основе, может быть, лежала ревность, или это случилось во время драки, хотя также вполне возможно, что это был обыкновенный несчастный случай. Спрятанный в тайнике резиновый браслет может быть просто своего рода трофеем. Сам по себе он не доказывает виновность, хотя и наводит на подозрения. Группа по-прежнему держится вместе, даже после ухода Кимми из школы, и эти отношения прямым или косвенным образом приводят к убийству двоих, возможно, случайно подвернувшихся молодых людей в Рёрвиге. Бьярне Тёгерсен признался в обоих убийствах, но, возможно, он только взял на себя вину одного или нескольких человек из группы. Все указывает на то, что в связи с этим признанием ему была обещана значительная денежная сумма. Бьярне принадлежал к сравнительно небогатой семье, его отношения с Кимми закончились, так что, возможно, для него это было тогда неплохим выходом из создавшейся ситуации. Во всяком случае, мы теперь знаем, что кто-то из группы был к этому причастен, поскольку в тайнике Кимми мы нашли предметы с отпечатками пальцев обоих убитых. Наш отдел «Q» начинает интересоваться этим делом вследствие возникшего у частного лица подозрения, что в деле Тёгерсена произошла судебная ошибка. От Йохана Якобсена мы получили список хулиганских нападений и исчезновений людей, к которым могла быть причастна эта группа. На основе этого списка мы можем убедиться, что в период, когда Кимми находилась в Швейцарии, происходили только хулиганские нападения, но не было ни убийств, ни исчезновений. В списке возможны неточности, но в основе своей выводы Йохана Якобсена представляются вполне разумными. Возможно, через Ольбека до группы доходят слухи о том, что я занимаюсь этим делом, и мне начинают чинить препятствия.

— Чинить? — Ассад поднял руку. — Ремонтировать? Так ты сказал?

— Да, пытаются воспрепятствовать. Чинить препятствия — значит мешать что-то делать. И это указывает на то, что здесь кроется нечто большее, чем обычная забота богатых людей о своей репутации.

Оба слушателя согласно кивнули.

— Меня попытались запугать, предприняв соответствующие действия у меня дома, в моей машине и, наконец, на работе. Очевидно, за этими угрозами стоят люди из группы. Они воспользовались связями с бывшими соучениками, чтобы отстранить нас от дела, но эти козни мы преодолели.

— Значит, нам остается только следить за тем, чтобы не поднимать лишнего шума, — пробасила Роза.

— Именно. Мы получили возможность спокойно продолжать работу, и хорошо бы, чтобы группа об этом не узнала. Насколько нам известно, Кимми сейчас находится в таком положении, что нам выгодно ее допросить и узнать через нее, чем занималась группа в то время.

— Карл, она ничего не скажет, — вставил Ассад. — Ты бы только знал, как она на меня посмотрела на Центральном вокзале!

Карл скептически поморщился:

— Ладно, давайте подумаем. Кимми Лассен, вероятно, не совсем в своем уме. Да и кто в здравом рассудке будет жить на улице, имея в Ордрупе целый дворец? Несколько раз она подвергалась физическому насилию, вследствие чего у нее при весьма странных обстоятельствах случился выкидыш. — Карл потянулся было за сигаретой, но под тяжелым взглядом черных от туши глаз Розы у него не поднялась рука вынуть пачку. — Мы также знаем, что один из членов этой группы, Кристиан Вольф, погиб спустя несколько дней после исчезновения Кимми Лассен. Но неизвестно, связаны ли эти события между собой. Однако сегодня я узнал от вдовы Кристиана Вольфа, что у него были садистские наклонности. В то же время она намекнула, что, возможно, у него был роман с Кимми Лассен.

Его рука все же нашарила пачку — пока что все шло гладко.

— Теперь нам известно, что преступление в Рёрвиге связано с несколькими другими. Кимми Лассен хранила предметы, которые определенно указывают как минимум на три нападения со смертельным исходом, а еще три предмета позволяют подозревать, что их было и больше. Итак, теперь мы попытаемся поймать Кимми, проследить за деятельностью других членов группы и разобраться с оставшимися задачами. Будут у вас какие-нибудь добавления к сказанному?

При этих словах Карл закурил.

— Я вижу, ты до сих пор носишь медвежонка в нагрудном кармане, — заметила Роза, косясь на сигарету.

— Да. Еще что-нибудь?

Оба помотали головой.

— Ладно. Роза, у тебя есть что-то новое? Удалось что-нибудь выяснить?

Роза следила за вьющейся над головой струйкой дыма. Скоро начнет махать рукой.

— Не слишком много, но кое-что все же есть.

— Звучит загадочно. Рассказывай!

— Кроме Класа Томасена мне удалось разыскать только одного полицейского, который тогда участвовал в расследовании. Это некий Ханс Бергстрём, в то время он был в разъездной бригаде. Сейчас работает совсем в другой области, и вообще с ним невозможно разговаривать.

Тут она наконец принялась отмахиваться от дыма.

— Не бывает так, чтобы с человеком невозможно было разговаривать, — не выдержал Ассад. — Просто он на тебя обиделся, когда ты назвала его набитым дураком. — Ассад широко улыбнулся. — Да, да, я сам слышал!

— Я закрывала трубку рукой, он не мог этого слышать. Не моя вина, что он не пожелал разговаривать. Сейчас он богатый, нажился на патентах. Кстати, я еще кое-что про него узнала. — Роза заморгала и опять принялась отмахиваться.

— И что же это было?

— Он тоже бывший ученик частной школы. Из него мы ничего не вытрясем.

Карл зажмурился. Товарищеская взаимопомощь — это хорошо, но вот когда рука руку моет — это хуже всякой чумы.

— С бывшими одноклассниками все то же самое. Никто не хочет с нами разговаривать.

— Сколько человек тебе удалось разыскать? Они же, наверное, давно разлетелись кто куда. А девчонки сменили фамилии.

Теперь Роза демонстративно махала руками, Ассад даже отодвинулся от нее. Это действительно выглядело угрожающе.

— Если исключить тех, что живут по ту сторону земного шара и сейчас благополучно дрыхнут, я обзвонила большинство. Думаю, что пора остановиться. Они не желают говорить. И только один сразу же сказал без утайки, что они собой представляют.

— Вот как! И что же он сказал? — На этот раз Карл выпустил дым в другую сторону.

— Сказал, что все они были отчаянные ребята и творили в школе что хотели. Что в лесу и в школьном саду они курили марихуану. Ему они, наверное, даже нравились. Слушай, Карл, может быть, на время совещания ты уберешь свою никотиновую пыхалку?

Он успел сделать десять затяжек. Остальное придется отложить до лучших времен.

— Вот если бы нам поговорить с кем-нибудь из самой группы! — вставил Ассад. — Но это, наверное, не получится.

— Думаю, если связаться с кем-то из них, дело ускользнет у нас из-под рук. — Карл загасил окурок в кофейной чашке, что явно привело Розу в возмущение. — Нет, связываться с ними мы подождем. Ассад, а что у тебя есть для нас хорошего? Как я понимаю, ты внимательно изучил список Йохана Якобсена. И что же ты высмотрел?

Ассад высоко поднял черные брови. Сразу видно, припас нечто особенное и сейчас с наслаждением тянет время, чтобы они помучились.

— Ну давай уж, говори, пряничек ты наш! — Роза стрельнула на него глазами из-под черных-пречерных ресниц.

— Да, я нашел женщину, на которую было совершено нападение в Нюборге тринадцатого сентября восемьдесят седьмого года. — Ассад с загадочной улыбкой раскрыл свою записную книжку. — Ее имя Грета Сонне, ей пятьдесят два. Держит магазин одежды на Вестергаде, он называется «Миссис Кингсайз». Я не стал с ней говорить, потому что подумал, нам лучше всего туда съездить. Тут у меня полицейский отчет. Сверх того, что нам уже известно, там сказано не много.

Однако по его лицу было видно, что и не мало.

— Тогда ей было тридцать два года, и она пошла на пляж прогулять свою собаку. Собака вырвалась от нее и убежала на территорию санатория для детей, больных диабетом. Он назывался «Скэрвен», и она, как я понимаю, со всех ног бросилась ее ловить. Собака, надо думать, была кусачая. Какие-то молодые ребята поймали собаку и повели ей навстречу. Их было пять или шесть человек. Больше она ничего не помнит.

— Вот подлецы! — воскликнула Роза. — Наверное, ее ужасно избили, с особой жестокостью.

Да. Если только женщина не потеряла память совсем по другим причинам, подумал Карл.

— Ее действительно очень жестоко избили. В отчете сказано, что ее били плеткой по голому телу и сломали ей несколько пальцев, а собаку нашли рядом мертвой. Следов там было до черта, но главный след оборвался. Люди рассказывали, что в Соммербю перед коричневым летним домиком у самой воды стояла красная машина среднего размера. — Ассад заглянул в свои записи. — Дом номер пятьдесят. Машина простояла там несколько часов. Кроме того, несколько автомобилистов сообщили, что как раз в то время, когда произошло нападение, они видели бежавшую вдоль обочины стайку молодых ребят. Была проведена проверка парома и проданных билетов, но это ничего не дало следствию. — Ассад с сожалением пожал плечами, как будто сам вел тогда это расследование. — Затем после четырехмесячного пребывания в психиатрическом отделении университетской больницы города Оденсе Грета Сонне была выписана, а расследование прекращено. Дело так и осталось нераскрытым. Вот и все!

Ассад обаятельно улыбнулся, а Карл взялся руками за голову.

— Ты замечательно это раскопал, но, честно говоря, не понимаю, чему тут радоваться?

— Тому, что я нашел ее. — Ассад снова пожал плечами. — Можем оказаться у нее через двадцать минут. Магазины ведь еще не закрылись.


Магазин под названием «Миссис Кингсайз» находился в шестидесяти метрах от Стрёгет и представлял собой модную лавку совершенно особого направления. Здесь даже самое бесформенное существо могло обзавестись сшитым на заказ облегающим вечерним платьем из шелка и тафты и иных дорогих тканей, которое красило бы свою владелицу.

Грета Сонне была в этой лавке единственным нормально сложенным человеком — с рыжими от природы, сбрызнутыми лаком волосами. Она проворно и элегантно двигалась на фоне шикарной обстановки, то и дело поглядывая в сторону новых посетителей.

Ей случалось иметь дело с трансвеститами и транссексуалами, но этот нормальный мужик и его низкорослый и полноватый, но вполне благополучный спутник явно не относились к этой категории.

— Нам, правда, пора уже закрываться, — сказала она, бросив взгляд на часы. — Но если я могу быть вам чем-то полезна, то с удовольствием немного задержусь.

— Мы охотно подождем закрытия, — ответил Карл, остановившись между двумя рядами висящих на плечиках роскошных одеяний. — У нас к вам несколько вопросов.

Грета взглянула на протянутый жетон, и лицо ее сразу же сделалось серьезным, словно картины прошлого всегда только и ждут сигнала, чтобы всплыть.

— Ну что ж, тогда я сейчас и закрою, — сказала она и распрощалась до понедельника с двумя помощницами средней округлости, пожелав им хороших выходных.

После этого хозяйка попыталась изобразить на лице улыбку, но видно было, что она не ждет ничего хорошего.

— Извините, что мы явились без предупреждения, однако сегодня нам все приходится делать в спешке. Но мы надолго вас не задержим.

— Если вы по поводу магазинных краж в нашем квартале, то лучше бы вам, наверное, поговорить с теми, кто торгует на улице Ларса Бьёрна, они больше знают об этом, — заметила женщина, понимая, что речь пойдет о другом.

— Пожалуйста, выслушайте нас. Я прекрасно понимаю, что вам тяжело вспоминать нападение двадцатилетней давности и, наверное, нечего добавить к тому, что вы уже рассказали. Поэтому отвечайте, пожалуйста, на наши вопросы просто «да» или «нет». Хорошо?

Она побледнела, но держалась по-прежнему прямо.

— Можно кивнуть или покачать головой, — продолжал Карл, не дождавшись ответа.

Он взглянул на Ассада: тот уже держал наготове блокнот и диктофон.

— После нападения вы ничего не могли вспомнить. И это до сих пор так?

После короткой паузы, которая показалась всем вечностью, Грета наконец кивнула. Ассад шепотом зафиксировал это на диктофон.

— Кажется, мы теперь знаем, кто это был, — шесть учащихся зеландской школы-пансиона. Вы можете подтвердить, что их было шестеро?

На это она никак не реагировала.

— Там было пятеро парней и одна девушка в возрасте восемнадцати-двадцати лет. По-видимому, они были хорошо одеты. Сейчас я покажу фотографию девушки.

Карл предъявил копию снимка из «Госсипа», на котором Кимми Лассен стояла на улице у входа в кафе с парой ребят из группы.

— Этот снимок сделан два-три года спустя, на нем она немного взрослее, но…

Карл взглянул на Грету Сонне. Она его уже не слушала, а только смотрела на снимок, глаза ее так и бегали, останавливаясь то на одном, то на другом представителе золотой молодежи — завсегдатаях ночных развлекательных заведений Копенгагена.

— Я совершенно ничего не помню и не хочу вспоминать это дело, — сказала она наконец, совладав с волнением. — Буду вам очень признательна, если вы оставите меня в покое.

И тут вперед выступил Ассад:

— В старых налоговых ведомостях я нашел записи о том, что в восемьдесят седьмом году вы внезапно разбогатели. До этого вы работали на молочной ферме, — Ассад заглянул в свой блокнот, — в деревне Хесселагер. А затем у вас появились деньги, семьдесят пять тысяч крон. Так, кажется? И тогда вы открыли магазин сперва в Оденсе, а затем здесь, в Копенгагене.

У Карла от неожиданности брови поползли вверх. Откуда Ассад это узнал? Да еще и в субботу? И почему ничего не сказал по дороге? Времени для этого было достаточно.

— Вы можете рассказать, откуда взялись эти деньги? — спросил Карл, обернувшись к Грете и еще не сумев прогнать с лица удивление.

— Я… — начала было она, силясь вспомнить свое прежнее объяснение, но так и не смогла.

Видимо, газетные снимки, которые все еще упорно стояли у нее перед глазами, вызвали в голове короткое замыкание.


— Откуда ты, черт возьми, узнал про деньги? — спросил Карл, когда они вышли на улицу. — Сегодня ты же не мог проверить старые налоговые декларации!

— Нет, конечно. Но я вспомнил одну пословицу, которую придумал мой отец. Если хочешь узнать, что твой верблюд стащил вчера на кухне, не обязательно распарывать ему брюхо, достаточно заглянуть в задницу.

Ассад широко ухмыльнулся, а Карл помолчал, переваривая услышанное.

— И это значит…

— Зачем осложнять простое, в общем-то, дело? Я поискал в Интернете, нет ли в Нюборге человека по фамилии Сонне.

— А затем позвонил ему и потребовал, чтобы тебе выложили всю правду о финансовых делах Греты?

— Нет, Карл. Ты не понял пословицу. На самом деле надо подойти к истории с другого конца.

Карл действительно ничего не понимал.

— Сначала я позвонил людям, которые жили рядом с теми Сонне. Надо было выяснить, будет ли здесь вообще толк. А вдруг это не та семья? Или соседи живут там недавно?

— Но тебе попались настоящие, старые соседи того самого Сонне?

— Ну да! Не то чтобы прямо сразу, но оказалось, что они жили в одном подъезде, так что у меня было пять номеров на выбор.

— И что?

— Я вышел на фру Бальдер с третьего этажа. Она живет там уже сорок лет и знала Грету еще тогда, когда та ходила в плюсированной юбочке.

— Плиссированной, Ассад. И что дальше?

— Ну, эта дама все и рассказала. Что девочке ужасно повезло, какой-то анонимный богач с Фюна подарил ей деньги, семьдесят пять тысяч крон. Как раз столько ей требовалось, чтобы открыть магазин ее мечты. Фру Бальдер очень за нее порадовалась, и весь подъезд тоже. Как же не повезло бедной Грете, что на нее напали!

— Да, это был хороший ход.

Эти сведения открывали новый аспект дела. Группа поступала со своими жертвами двояко. Сговорчивым людям, по всей видимости запуганным до беспамятства на всю оставшуюся жизнь, как Грета Сонне, они платили за молчание. А если жертва упрямилась, ей ничего не давали.

Она просто исчезала.

27

Карл жевал булочку, которую бросила ему на стол Роза. На большом экране шел репортаж о военном режиме в Бирме. Пурпурные одежды монахов действовали на публику, как красная тряпка на быка, так что сочувствие к датским солдатам, переживающим разные невзгоды в Афганистане, на время заметно остыло. Премьер-министр наверняка это должен только приветствовать.

Через несколько часов Карлу предстояла встреча с одним из бывших преподавателей школы-пансиона, с которым, по словам Манфреда Слота, у Кимми был роман.

И вдруг Карла посетило иррациональное ощущение, хорошо знакомое всем полицейским, которым приходилось вести следствие.

Он уже беседовал с мачехой Кимми, знавшей ее с детства, но именно сейчас почувствовал, что подобрался к ней необычайно близко.

Он устремил взгляд в пространство. Знать бы, где-то она сейчас…

Картинка на экране снова сменилась: уже в который раз возникли кадры взорванного домика у железнодорожного полотна на Ингерслевсгаде. Движение там было остановлено, несколько линий электропередачи полетело ко всем чертям. Впереди виднелись желтые рельсоукладочные поезда Датских железных дорог. Значит, есть и разрушения железнодорожных путей.

Затем появилось лицо полицейского инспектора, и Карл прибавил звук.

— Нам известно только то, что будка некоторое время служила жилищем бездомной женщине. На протяжении последних месяцев путейские рабочие иногда видели, как она оттуда выходит, но мы не нашли никаких следов ни этой женщины, ни кого-либо еще.

— Может ли в этом случае идти речь о преступлении? — спросила у него дама-репортерша тем преувеличенно заинтересованным тоном, какой используется, чтобы превратить заурядный репортаж в событие мирового масштаба.

— Согласно сведениям, имеющимся у правления железной дороги, в здании не было ничего такого, что могло бы вызвать взрыв, тем более настолько мощный.

Репортерша повернулась к камере:

— Военные эксперты по взрывотехнике работали здесь несколько часов.

Она снова обернулась к полицейскому:

— Что они обнаружили? Известно это к настоящему моменту?

— Э-э-э… В общем, в настоящий момент невозможно составить целостную картину, но были обнаружены осколки гранат того типа, который имеется на вооружении в нашей армии.

— Так значит, дом взорван при помощи гранаты?

Умеет же она тянуть время!

— Возможно, да.

— А женщина? О ней что-то еще известно?

— Да. Она появлялась в этом квартале. За покупками ходила туда, в магазин «Альди». — Инспектор махнул рукой, показывая направление. — А туда иногда ходила помыться. — Он указал в сторону торгового комплекса. — Мы, конечно, обратимся к населению за дополнительными сведениями. Приметы известны не очень точно, но мы считаем, что речь идет о белой женщине в возрасте тридцати пяти — сорока пяти лет, ростом приблизительно в сто семьдесят сантиметров, обычного телосложения. Одежда может быть разной, но, вероятно, не очень опрятной, поскольку она живет на улице.

Карл остолбенел. Нераскуренная половинка сигареты так и повисла у него на губе.


— Это со мной, — сказал Карл и вместе с Ассадом прошел внутрь полицейского оцепления, за которым работали взрывотехники.

На железнодорожных путях трудилось много народа, и ответить предстояло на множество вопросов. Было ли это попыткой устроить аварию поезда? Если да, то был ли целью тот состав, который проезжал в это время мимо будки? Вопросы и слухи так и носились в воздухе, и журналисты навострили уши, стараясь поймать их на лету.

— Начнешь с той стороны, — сказал Карл, махнув за дом.

Повсюду лежали обломки стен, мелкие и крупные вперемешку, щепки от деревянных дверей и брусьев, державших крышу, рваные куски кровельного железа. Местами от разлетавшихся обломков повалилась металлическая сетка ограды. У образовавшихся проемов толпились фотографы и журналисты, готовые кинуться вперед по первому знаку, если на земле обнаружатся трупы.

— Где путейские рабочие, которые видали ее? — спросил Карл сотрудника управления.

Тот показал ему кучку людей в светоотражающих костюмах, которые делали их похожими на спасателей. Как только Карл предъявил жетон, двое сразу начали говорить, перебивая друг друга.

— Стоп! Погодите немного! — Он остановил их и, выбрав одного, приказал: — Начинай ты! Рассказывай, как она выглядела.

У путейца был довольный вид: рабочий день закончится через час, а случившееся внесло в его жизнь приятное разнообразие.

— Лица я не видел, но обычно она ходила в длинной юбке и непромокаемой куртке. Иногда, бывало, появлялась в чем-то другом.

— Да. — Его товарищ кивнул. — А отправляясь в город, часто тащила за собой чемодан.

— Какой чемодан? Черный? Коричневый? На колесиках?

— Да, да, на колесиках. Большой такой. А цвет вроде бы бывал разный.

— Да, — подтвердил второй. — Он верно говорит. Я, к примеру, видел как-то черный, а как-то зеленый.

— Она все время озиралась на ходу, будто за ней кто-то гонится, — сказал первый.

— Так оно, наверное, и было, — кивнул Карл. — Почему ей вообще позволили жить в будке, раз уж об этом все знали?

— А нам-то что до этого! — Первый рабочий сплюнул на осколки. — При нашем правительстве некоторые люди не могут себя обеспечить. Не хотел я на нее доносить. — Он покачал головой. — На что мне это надо?

Второй согласился:

— У нас таких будок штук пятьдесят на перегоне до Роскилле. Подумайте только, сколько народу могло бы в них приютиться!

Карлу не хотелось об этом думать. Два-три пьяных бродяги, и на путях воцарился бы хаос!

— Как она проникала на железнодорожное полотно?

Оба ухмыльнулись.

— Отпирала замок и входила. — Один махнул рукой в ту сторону, где когда-то была калитка.

— Вот как! А откуда у нее ключ? У кого-нибудь ключ пропадал?

Оба выразительно пожали плечами, почти приклеив их к ушам, и только посмеивались. Остальные рабочие, стоявшие рядом, подхватили их смех. Нам-то, мол, откуда знать! Мы за калитки не отвечаем!

— Еще что-нибудь? — спросил Карл, оглядывая лица.

— Да, — заговорил еще один. — Я как будто бы видел ее на мосту Дюббёльсбро позавчера. Было уже довольно поздно, и я возвращался домой. — Он показал на один из автокаров, стоявших на рельсах. — Она маячила там наверху, глядя на пути. Прямо как Моисей — сейчас прикажет, чтобы воды расступились! Я даже подумал, не собирается ли она, чего доброго, прыгнуть под поезд, но нет, не прыгнула.

— Ты видел ее лицо?

— Видел. Это я сказал полиции, сколько ей, по-моему, лет.

— От тридцати пяти до сорока пяти, так ты сказал?

— Так. Но теперь, как подумаю, мне кажется, скорее тридцать пять, чем сорок пять. Тогда у нее просто вид был такой унылый, а от этого человек кажется старше, чем есть, верно?

Карл кивнул и достал из кармана портрет Кимми, сделанный Ассадом. Копия, напечатанная на лазерном принтере, уже немного помялась, место сгиба потерлось.

— Это она? — спросил Карл, сунув портрет под нос рабочему.

— Черт возьми! Она самая! — На лице того отразилось удивление. — Вообще выглядела она совсем не так, но, ей-богу, это она и есть! Те же самые брови. У женщин не часто брови бывают такие густые. Это же надо! На снимке она выглядит гораздо лучше!

Все сгрудились вокруг фотографии, и каждый вставлял свой комментарий. Карл же смотрел в другую сторону — туда, где лежали развалины будки.

«Черт возьми, Кимми! Что же тут такое произошло?» — подумал он.

Если бы он нашел ее на день раньше, следствие уже продвинулось бы далеко вперед.

— Я точно знаю, кто она, — объявил Карл своим коллегам, которые столпились вокруг него и, казалось, только и ждали, когда наконец кто-то прояснит ситуацию. — Позвоните, пожалуйста, на Скельбэкгаде и сообщите в отдел розыска, что жившая здесь женщина — это Кирстен-Мария Лассен, известная как Кимми Лассен. У них уже есть ее персональный номер и все прочие данные. Если узнаете что-нибудь новое, то чтобы в первую голову позвонили мне.

Повернувшись, чтобы идти, он вдруг остановился.

— И еще одно. Чтобы этим стервятникам, — он кивнул в сторону журналистов, — не сообщать ее имя! Иначе это помешает ведущемуся сейчас расследованию. И передайте это всем остальным! Ясно?

Карл посмотрел, что делает Ассад. Тот, чуть ли не ползая на коленях, копался в обломках. Как ни странно, техники не вмешивались: очевидно, они уже составили себе общую картину происходящего и отбросили мысль о террористическом акте. Оставалось только убедить в этом возбужденную ораву журналистов.

Как хорошо, что не ему этим заниматься!

Перепрыгнув через сорванную дверь — широкую, тяжелую, выкрашенную зеленой краской и наполовину покрытую белыми граффити, Карл пролез через щель рядом с калиткой, выходящей на улицу. На столбике сохранилась табличка с надписью «Гуннебро, Лёгструп Хейн» и множеством телефонных номеров.

Карл достал мобильник и позвонил по нескольким номерам. Безуспешно. Чертов уик-энд! Он всегда ненавидел выходные! Просто невозможно работать — никого нет на месте!

Надо будет поручить Ассаду пообщаться с ними в понедельник. Может, кто-то расскажет, каким образом Кимми обзавелась ключом.

Карл уже собирался позвать Ассада — все равно после техников он ничего не найдет. Вдруг послышался звук затормозившей машины, и едва она успела остановиться, как из нее выскочил начальник отдела убийств. На нем, как у всех, была черная кожаная куртка, только чуть подлиннее, чуть более блестящая и, наверное, подороже, чем у остальных.

«Какого черта ему тут понадобилось?» — подумал Карл и проследил, куда направится шеф.

— Мертвых тел не обнаружено, — крикнул ему Карл.

— Послушай, можешь ты прямо сейчас поехать со мной? — сказал Маркус, кивком поздоровавшись с коллегами и подойдя к Карлу. — Мы нашли наркоманку, которую ты искал. И она очень и очень мертвая.


Полицейскому такое не в диковинку — скрюченный труп под лестницей, бледный и жалкий. Нечесаные волосы, разметавшиеся по остаткам фольги на грязном полу. Несчастное погибшее существо с опухшим от побоев лицом, не старше двадцати пяти лет.

На белом пластиковом пакете валялась опрокинутая бутылка шоколадного молока.

— Передозировка, — сказал врач, включив диктофон.

Предстояло вскрытие, но судмедэксперт с первого взгляда оценил хорошо знакомую ситуацию. Из вены на лодыжке избитой девушки еще торчала игла.

— Согласен, — сказал начальник отдела убийств. — Однако же…

Он переглянулся с Карлом, и они кивнули друг другу. Значит, Маркус подумал то же самое. Да, передозировка. Но почему? Видно же, что наркоманка опытная.

— Карл, ты заходил к ней. Когда это было?

Карл обернулся и посмотрел на Ассада. Тот стоял рядом, улыбаясь своей обычной мирной улыбкой, на удивление спокойный, несмотря на тяжелую атмосферу в подъезде.

— Это было во вторник, шеф, — подсказал помощник, даже не заглядывая в свой блокнот, что удивительно. — Во вторник, во второй половине дня, двадцать пятого числа.

Чего доброго, сейчас уточнит: между пятнадцатью тридцатью двумя и пятнадцатью пятьюдесятью девятью или что-нибудь вроде! Если бы Карл своими глазами не видел, как у Ассада из раны текла кровь, подумал бы, что это робот, а не человек!

— Уже давно. С тех пор много чего могло случиться, — заметил начальник отдела убийств.

Присев на корточки, он наклонил набок голову и пристально всмотрелся в синяки на лице и шее женщины.

Да, они действительно появились уже после ее встречи с Карлом.

— Эти повреждения нанесены не прямо перед наступлением смерти. Все с этим согласны?

— Я бы сказал, за день до этого, — высказался судмедэксперт.

Сверху на лестнице послышались громкие шаги, и оттуда появился полицейский из прежней группы Бака. С собой он привел незнакомую личность, которую никто не пожелал бы иметь в числе своих родственников.

— Это Вигго Хансен. Он только что рассказал мне вещи, которые вам наверняка будет интересно послушать.

Приведенный полицейским громила покосился на Ассада и в ответ получил презрительный взгляд.

— Ему что, тоже положено тут быть? — спросил он напрямик, выставив на всеобщее обозрение покрытые татуировкой предплечья: несколько якорей, свастик и ККК.[17] Ничего не скажешь — милый мальчик!

Проходя мимо Ассада, он толкнул его выпирающим пузом. Карл сделал круглые глаза: не хватало только, чтобы его помощник дал сдачи!

Но Ассад молча проглотил обиду: повезло морячку!

— Вчера я видел эту свинью с другой такой же дрянной бабенкой.

Он описал внешность второй женщины, и Карл вытащил изрядно захватанную копию фотографии.

— Это была она? — спросил он, непроизвольно сжимая ноздри.

В нос пахнуло запахом застарелого пота и мочи, смешанным с перегаром, которым несло из гнилой пасти пропойцы.

Протерев заспанные глаза, которые никто не назвал бы прелестными, Хансен тряхнул двойным подбородком и кивнул:

— Она накинулась на эту наркоманку с кулаками. Сами видите, сколько синяков! Я разнял их и вышвырнул другую шлюху. Уж такая наглая на язык! — произнес он, тщетно стараясь приосаниться.

Ну и дурак же! Зачем ему понадобилось врать?

Тут подоспел еще один из коллег и шепнул шефу что-то на ухо.

— О’кей, — сказал Маркус Якобсен.

Засунув руки в карманы, он посмотрел на стоящего перед ним идиота с тем выражением, которое означало, что в следующий миг тот может оказаться в наручниках.

— Оказывается, ты, Вигго Хансен, наш старый знакомый. Общим счетом не меньше десяти лет за хулиганские нападения с применением силы и сексуальное насилие над одинокими женщинами. Итак, ты утверждаешь, будто видел, как эта женщина била покойную. Твой опыт не подсказывает, что не стоит вкручивать полиции такую чушь собачью?

Пьяница сделал глубокий вдох и словно попытался отмотать пленку назад, до более подходящей мизансцены. Кажется, ему это действительно удалось.

— А теперь просто скажи, как оно было на самом деле. Ты увидел их здесь вдвоем. Еще что-то было?

Мужчина опустил голову. Его унижение было настолько ощутимо, что, казалось, его можно пощупать руками. Возможно, виной тому присутствие Ассада.

— В котором часу это было?

Он пожал плечами: от пьянства у него давно все в голове перепуталось. Для него с тех пор прошли годы.

— Ты все это время пил?

— Так, для настроения. — Хансен попытался улыбнуться, но зрелище вышло не из приятных.

— Вигго признался, что прихватил отсюда несколько баночек пива, которые валялись под лестницей, — вставил полицейский, который привел его сверху. — И пару пакетиков с чипсами.

У бедной Тины до пива с чипсами дело не дошло.

Пьянчужку они попросили никуда сегодня не уходить из дома и воздержаться от употребления алкоголя. Остальные обитатели подъезда ничего не могли добавить.

В конечном счете выяснилось только то, что Тина Карлсен умерла. Вероятно, умерла в одиночестве, не оставив на свете никого, кто стал бы ее оплакивать, кроме большой голодной крысы по имени Лассо, которую она иногда называла Кимми. Была женщина, осталась только цифра в статистике. Если бы не полиция, уже завтра о ее существовании никто бы не вспомнил.

Перевернув окоченевшее тело, под ним техники обнаружили только темное пятно мочи.

— Знать бы только, что она могла нам рассказать? — пробормотал Карл.

Маркус кивнул:

— Во всяком случае, поводов для поисков Кимми Лассен от этого не становится меньше.

Вопрос был теперь только в том, будет ли от них толк.


Ассада Карл высадил на месте взрыва и попросил послушать, не всплывут ли в ходе расследования какие-нибудь новые факты. Затем ему следует ехать в полицейское управление и посмотреть, не требуется ли Розе какая-нибудь помощь.

— Я сам сначала наведаюсь в зоомагазин, а затем съезжу в гимназию Рёдовре! — крикнул Карл на прощание.

А помощник уже рысцой направился к взрывотехникам и сотрудникам криминалистической лаборатории, которые так и кишели возле железнодорожного полотна.

Зоомагазин под названием «Наутилус трэдинг» располагался на маленькой кривой улочке, которой наверняка скоро придет черед уступить место непродаваемым коробкам класса люкс, но пока он зеленым оазисом выделялся среди других довоенных зданий. По всему фасаду красовались огромные деревья с ярко-желтыми резными листьями, плакаты с изображением экзотических животных. Магазин оказался гораздо более крупным предприятием, чем Карл себе представлял, и, вероятно, вырос с тех пор, когда там работала Кимми.

И конечно же, он был закрыт, подчиняясь субботнему затишью.

Обойдя здание, Карл нашел с другой стороны в закоулке незапертую дверь с надписью «Приемка товара».

Пройдя десять метров по коридорам, Карл очутился во влажном тропическом аду, где у него тотчас же взмокли подмышки.

— Есть кто-нибудь? — взывал он через каждые двадцать секунд, пробираясь сквозь царство аквариумов и террариумов с ящерицами.

В конце концов его путь привел в райские кущи, наполненные птичьим пением из сотен и сотен клеток. Вся эта красота раскинулась в огромном зале величиной с супермаркет среднего размера.

На человеческое существо Карл наткнулся только в четвертом зале, где стояли клетки с мелкими и крупными млекопитающими. Существо было занято уборкой вольера, пригодного для парочки львов.

Подойдя ближе, Карл почувствовал, как сквозь облака приторно-сладких ароматов потянуло запахом хищников. Значит, клетка действительно-таки львиная.

— Извините, — обратился Карл к занятому уборкой работнику.

Он говорил тихим голосом, но тем не менее в нем таилось, вероятно, что-то способное вызвать сердечный приступ, ибо человек в клетке внезапно выронил ведро и швабру да так и застыл посреди мыльной лужи — в резиновых перчатках по локоть, воззрившись на Карла так, точно тот явился, чтобы заживо его растерзать.

— Извините, — повторил Карл, протягивая свой жетон. — Карл Мёрк. Отдел «Q» при полицейском управлении. Мне следовало позвонить и предупредить, но я случайно оказался рядом и вот зашел.

Уборщику было на вид лет шестьдесят или чуть больше. Седая голова, морщинки вокруг глаз, глубоко врезавшиеся в кожу, — вероятно, от постоянных улыбок при виде милых пушистых зверюшек.

— Нелегко убрать такую большую клетку, — произнес Карл, чтобы разрядить обстановку, и потрогал гладкие, как зеркало, блестящие прутья.

— Да, и надо вычистить как следует. Завтра ее отправят к владельцу предприятия.

Дело, по которому пришел, Карл изложил в соседнем помещении, где присутствие зверей ощущалось не так навязчиво.

— Да, — сказал его собеседник. — Разумеется, я очень хорошо помню Кимми. Она ведь участвовала в развитии нашего дела. По-моему, она работала здесь года три, как раз в то время, когда мы расширялись, чтобы превратиться в импортную и посредническую фирму.

— Посредническую?

— Да. Если, например, какой-нибудь фермер, который разводит лам и страусов, решит свернуть свою деятельность, тут мы и приходим ему на помощь. Или если владелец зверофермы хочет перейти с разведения норки на шиншиллу. Обращаются к нам и небольшие зоопарки. У нас есть в штате свой зоолог и свой ветеринар. — И тут на его лице заиграли веселые морщинки. — Кроме того, мы самая крупная в Северной Европе оптовая фирма по торговле всеми типами сертифицированных животных. Доставляем всех — от верблюдов до бобров. Кимми и начала эту деятельность. В то время она была у нас единственным специалистом с университетским образованием по профилю.

— Она ведь училась на ветеринара?

— Ну да. И у нее был достаточный опыт работы в торговле, так что она разбиралась в происхождении животных, торговых путях и бумажной работе.

— И почему же она ушла?

— Это ведь, знаете ли, было очень давно. — Собеседник Карла покачал головой. — Что-то там произошло такое, еще когда с нами стал вести дела Торстен Флорин. Судя по всему, они и раньше были знакомы. Ну а потом она через него познакомилась с одним человеком…

Карл быстро взглянул на продавца. Он производил впечатление надежного источника: толковый человек с хорошей памятью.

— Торстен Флорин. Вы имеете в виду того модельера?

— Его самого. Он необыкновенно увлечен животными. Можно сказать, самый главный наш клиент. — Продавец снова покачал головой. — Теперь-то он, наоборот, из клиента стал владельцем, поскольку приобрел контрольный пакет акций «Наутилуса», но тогда он обращался к нам как покупатель. Очень симпатичный и успешный молодой человек.

— Вот оно что. Наверное, он и впрямь чрезвычайно любит зверюшек. — Карл обвел глазами длинный ряд решеток. — Так вы говорите, они и раньше были знакомы. В чем это выражалось?

— Ну, я не присутствовал при том, как Флорин впервые тут появился. Вероятно, встретились, когда он получал счет. Выписывать счета было тогда делом Кимми. Но, судя по ее лицу, она не слишком обрадовалась встрече со старым знакомым. А что там было дальше, я не видел.

— А тот знакомый Флорина, о котором вы упоминали, это был Бьярне Тёгерсен?

Старик пожал плечами: не запомнил.

— Она переехала к нему жить годом раньше, — сообщил Карл. — К Бьярне Тёгерсену. И в это время она как будто тут работала.

— Гм. Может, и так. Она никогда не рассказывала о своей личной жизни.

— Никогда?

— Ну да! Я даже не знал, где она живет. Свои бумаги она оформляла сама, так что в этом я ничем помочь не могу.

Продавец подошел к клетке, откуда на него доверчиво смотрели малюсенькие карие глазки.

— А вот это моя любимица. — Он достал из-за решетки обезьянку размером с большой палец. — Она карабкается по моей руке, как по дереву. — Он поднял руку, и малютка повисла на ней, цепляясь за его кисть.

— Почему Кимми уволилась? Она как-то объяснила свой уход?

— Думаю, просто захотела чего-то нового. Без каких-то особых причин. Разве так не бывает?

Карл шумно выдохнул, и обезьянка спряталась за пальцами хозяина. Что-то из этой беседы выходит мало толку.

Тогда Карл включил «злого полицейского».

— Думаю, вы знаете, почему она ушла! И я жду, что вы мне об этом правдиво расскажете!

Продавец вернул обезьянку в клетку и снова обернулся к Карлу. Прежнее добродушие сменилось неприкрытой враждебностью, которую не могли замаскировать ни седина, ни белая борода. Взгляд стал решительным.

— Мне кажется, вам пора идти, — заявил он. — Я старался быть любезным. С какой стати мне выслушивать обвинения, будто я вру?

«Может быть, эта подойдет», — подумал Карл и изобразил на лице самую высокомерную усмешку.

— Мне сейчас подумалось, — начал он, — интересно, когда эту фирму в последний раз проверяла инспекция? Не слишком ли тесно, с точки зрения действующих правил стоят здесь клетки? Хорошо ли работает вентиляция? И кстати, сколько животных умирает у вас при перевозке? А в самом магазине?

Он принялся одну за другой пристально рассматривать клетки, в которых жались по углам дрожащие, испуганные существа, быстро дышавшие от страха.

Продавец осклабился, показав отличные искусственные зубы. Угрозы его не испугали — фирме бояться нечего!

— Если желаете узнать, почему ушла Кимми, спросите Флорина! В конце концов, это он тут начальник.

28

Царило субботнее затишье, и в «Радиогазете» новостное время поровну поделилось между сообщением о родившемся в зоопарке «Дождевой лес Раннерса» тапире и угрожающем заявлением председателя Консервативной партии о том, что он ликвидирует те регионы, которые сам же и учредил.

Карл набрал на мобильнике номер, посмотрел на солнечные дорожки на водной глади и подумал:

«Слава богу, есть еще что-то, чего они не могут затронуть».

На другом конце Ассад взял трубку:

— Шеф, где ты пропадаешь?

— Еду в гимназию Рёдовре и только что миновал Зеландский мост. Есть какие-нибудь детали, относящиеся к Клаусу Йеппесену, которые мне следует знать заранее?

Когда Ассад задумывался, было почти слышно, как скрипят шестеренки в его мозгу.

— Он мучается фрустрацией.

— Фрустрацией?

— Ну да! Говорит медленно, вероятно, оттого, что его эмоции подавлены, он не позволяет себе свободно самовыражаться.

— Свободно самовыражаться? А ты не знаешь выражения «вольный полет духа»? Он знает, о чем пойдет речь?

— В основном да. Знаешь, Карл, мы с Розой тут полдня просидели над списком. Она хочет поговорить с тобой об этом прямо сейчас.

Карл хотел ответить отказом, но Ассад уже не слушал. Карлу тоже не очень хотелось слушать, но громкий, как иерихонская труба, голос Розы поневоле привлек внимание:

— Да, мы все еще здесь! Мы весь день просидели над этим списком и, кажется, нашли кое-что полезное. Будешь слушать?

Господи! Ну а как она думала?

— Да, спасибо. Говори, пожалуйста, — ответил Карл, чуть не опоздав при этом перестроиться в левый ряд для поворота на Фолехавен.

— Ты помнишь там, в списке Йохана Якобсена, дело о супружеской паре, пропавшей на Лангеланне?

Она думает, у него старческое слабоумие?

— Да, помню, — терпеливо ответил Карл.

— Хорошо. Они были из Киля, и оба исчезли. В районе Линнельсе Нор были найдены кое-какие вещи, которые могли им принадлежать, однако это не было доказано. Вот я с этим и повозилась, и кое-что удалось сделать.

— В каком смысле?

— Я разыскала их дочь. Она по-прежнему живет в Киле в родительском доме.

— И что?

— Не торопи меня, Карл. Можно же человеку немножко потянуть, после того как он проделал чертовски хорошую работу?

До Розы донесся глубокий вздох — Карла это не обрадовало.

— Ее зовут Гизела Нимюллер, она была неприятно поражена тем, как это дело ведется в Дании.

— То есть как это понимать?

— Насчет сережек. Ты их помнишь?

— Роза, ну что ты мелешь! Мы говорили о них только сегодня утром!

— Она связывалась с датской полицией еще одиннадцать-двенадцать лет назад и сказала, что теперь может уверенно опознать сережки, которые были найдены в Линнельсе Нор. Их носила ее мать.

Тут Карл едва не врезался на полном ходу в «пежо» с четырьмя горланящими парнями.

— Чего-чего? — крикнул он в трубку, одновременно изо всех сил нажимая на педаль тормоза. — Минуточку, — сказал он затем и остановился на обочине. — Если она тогда не могла их опознать, то откуда вдруг потом опознала?

— Гизела Нимюллер была в гостях у знакомой семьи в Альберсдорфе в Шлезвиге. И там она увидела старые фотографии своих родителей, сделанные, когда они тоже приезжали на какой-то семейный праздник. И что, ты думаешь, было у ее матери на той фотографии? — радостно пробасила Роза. — Ну конечно же, эти сережки, черт возьми!

Карл зажмурился и стиснул кулаки.

«Йес!» — громко ликовал он в душе. Вот то же самое, наверное, чувствовал летчик-испытатель Чак Йегер, когда впервые прорвался сквозь звуковой барьер.

— Вот это да! — Карл потряс головой. Это же настоящий прорыв! — Вот это да! Здорово, Роза! Просто здорово! Ты достала копию фотографии матери с этой сережкой?

— Нет, но она сказала, что послала ее в полицию Рудкёбинга году эдак в девяносто пятом. Я позвонила им, и они сказали, что все старые архивы лежат сейчас в Свенборге.

— Неужели она послала им оригинал фотографии? — Мысленно Карл молился, чтобы это было не так.

— Именно.

Вот черт!

— Но у нее же, наверное, осталась копия? Или негатив? Или это есть у кого-то еще?

— Нет. Она говорит, что нет. Отчасти потому, что она была в бешенстве. Ей с тех пор оттуда не было ни ответа ни привета.

— Ты, конечно, сейчас же позвонишь в Свенборг.

Она издала звук, который показался ему издевательским.

— А то ты меня не знаешь, господин вице-комиссар полиции!

На этом она бросила трубку.

Не прошло и десяти секунд, как он снова позвонил ей.

— Это ты, Карл! — раздался голос Ассада. — Что ты ей такое сказал? У нее какое-то странное лицо.

— Неважно. Скажи ей только, что я ею горжусь.

— Прямо сейчас?

— Да, Ассад, прямо сейчас.

Если только фотография, на которой исчезнувшая женщина снята с сережкой, отыщется где-нибудь в захоронениях свенборгской полиции и если эксперт с уверенностью сможет определить тождество сережек с фотографии, с пляжа в районе Линнельсе Нор и из тайника Кимми, тогда появится юридическое основание возобновить расследование. Черт возьми, наконец-то ему повезло! Это было двадцать лет назад, но все же! Флорину, Дюббёлю-Йенсену и Праму придется пройти долгий трудный путь, предписываемый судебным механизмом. Только бы поскорей отыскать Кимми, ведь металлический ящик был найден у нее. Это легче сказать, чем сделать, а смерть наркоманки отнюдь не упрощала задачу, но ничего — найдем!

— Да! — послышался внезапно из трубки голос Ассада. — Она обрадовалась. Даже назвала меня песчаным червячком.

Сириец так громко расхохотался в трубку, что чуть не оглушил Карла.

Кто еще, кроме него, способен явное оскорбление посчитать комплиментом?

— Карл, а у меня, знаешь, новости не такие хорошие, как у Розы, — сказал он, отсмеявшись. — Едва ли нам удастся еще раз побеседовать с Бьярне Тёгерсеном.

— Ты хочешь сказать, что он отказался с нами встретиться?

— Так отказался, что совершенно как бы недвусмысленно.

— Неважно. Скажи Розе, чтобы постаралась раздобыть тот снимок. А завтра у нас будет выходной, уже совершенно точно.


Свернув на Хенриксхольмский бульвар, Карл посмотрел на часы. Рановато, но, может быть, оно и к лучшему. Этот Клаус Йеппесен производит впечатление человека, который скорее придет раньше назначенного времени, чем опоздает.

Гимназия Рёдовре оказалась скоплением приземистых зданий, словно выросших из-под асфальта и хаотически перетекающих одно в другое. Вероятно, заведение неоднократно перестраивали и расширяли в те годы, когда рабочий класс косяком потянулся в высшие школы. Тут крытый переход, там гимнастический зал, новые и старые корпуса из желтого кирпича, в которых молодежь западных районов готовили к приобретению привилегий, уже давно освоенных северными.

Следуя указателям, Карл направился туда, где происходила встреча старых выпускников. Клауса Йеппесена он застал в коридоре перед актовым залом: с охапкой бумажных салфеток под мышкой, тот беседовал с несколькими очаровательными выпускницами прежних лет. Симпатичный парень, но, подчиняясь требованиям профессии, сам портит свою внешность бархатным пиджаком да еще и окладистой бородой. Гимназический учитель с большой буквы!

Завидев Карла, он простился со своими собеседницами. В тоне, которым он бросил им: «Увидимся позднее!» — так и слышалась холостяцкая свобода. Мимо группок радостно общающихся старых выпускников, которые предавались ностальгическим воспоминаниям, Йеппесен повел Карла по коридору в учительскую.

— Вы знаете, зачем я пришел? — спросил Карл.

И услышал в ответ, что его коллега, не вполне свободно владеющий датским языком, приблизительно объяснил цель встречи.

— Что вы хотите узнать? — спросил Клаус Йеппесен и предложил Карлу располагаться на одном из престарелых стульев, созданных на заказ.

— Я хочу узнать все, что возможно, о Кимми и ее окружении.

— Ваш коллега дал понять, что возобновлено расследование по старому делу о рёрвигском убийстве. Это действительно так?

Карл кивнул:

— И у нас есть серьезные основания полагать, что один или несколько членов группы виновны также и в других правонарушениях.

— В правонарушениях? — При этих словах у Йеппесена раздулись ноздри, как будто ему не хватает воздуха.

Он молча уставил взгляд в пустоту и даже не заметил, когда в дверь заглянула одна из его коллег.

— Как ты, Клаус? Ничего? — спросила она.

Он вздрогнул, словно пробудился от транса, и, не глядя, кивнул.

— Я был безумно влюблен в Кимми, — начал он, когда они снова остались одни. — Я желал ее так, как никогда никого не желал. В ней был совершенный сплав ангела и дьявола. Такая нежная, юная, ласковая, как кошечка, и при этом очень властная.

— Ей было семнадцать-восемнадцать лет, когда вы завели с ней роман. К тому же ученица вашей школы! Вероятно, это все же было не очень по правилам?

— Знаю, что гордиться нечем. — Клаус взглянул на Карла, не поднимая головы. — Просто ничего не мог с собой поделать. Я до сих пор чувствую ее кожу. Понимаете? А ведь прошло двадцать лет.

— Да. И те же двадцать лет назад она и еще несколько человек оказались под подозрением в деле об убийстве. Что вы об этом думаете? Как по-вашему — они могли сделать это сообща?

— Кто угодно мог. — Клаус Йеппесен переменился в лице. — Разве вы не способны кого-то убить? Может, вам уже и приходилось? — Он отвернулся и продолжил, понизив голос: — Было несколько эпизодов, которые заставляли меня задуматься — и до, и во время нашего романа с Кимми. Особенно с одним мальчиком из школы, я это помню как сейчас. Такой был надутый дурак и зазнайка, так что, возможно, он получил по заслугам. Но обстоятельства были очень странные. Однажды он вдруг надумал уйти из школы. Говорил, что упал и расшибся в лесу, но я-то знаю, как выглядят синяки от побоев.

— И какое это имеет отношение к нашей группе?

— Не знаю, при чем тут группа, но после отъезда мальчика Кристиан Вольф каждый день про него спрашивал: куда он уехал, давал ли о себе знать, возвратился ли в школу?

— Может, он просто интересовался судьбой товарища?

Клаус обернулся и посмотрел на Карла. Это же учитель гимназии, в чьи умелые руки добропорядочные родители отдают своих детей, доверяют их воспитание! Человек, который проводит рядом с детьми годы! Так неужели с этим же выражением на лице этот человек встречает родителей, когда они приходят побеседовать об успехах своих детей? Если так, то наилучшим проявлением заботы о детях было бы немедленное их возвращение домой, прочь из этой школы. Нет, слава богу, не часто приходится видеть лица, настолько искаженные жаждой мести, ненавистью и враждой ко всему человечеству, как сейчас у этого учителя.

— Кристиан Вольф никогда не проявлял интереса ни к кому, кроме собственной особы, — бросил Клаус с горьким презрением. — Поверьте мне, он был способен на все. Но мне кажется, он боялся, что придется отвечать за свои грешки. Поэтому он хотел убедиться, что мальчик исчезнет навсегда.

— Приведите, пожалуйста, примеры! — попросил Карл.

— Это он, уж поверьте, был заводилой в группе. В его душе горел огонь, который разжег сам дьявол, и он быстро распространял свой яд вокруг себя. Это он выдал меня и Кимми. Это по его вине и мне, и ей пришлось уйти из школы. Это он толкал ее к тем мальчикам, которых хотел побольней ударить. А когда она завлекала их в свои сети, он забирал ее у них. Она была его паучихой, но за ниточки дергал он сам.

— Он умер. Вы это, наверное, знаете? Погиб от шальной пули.

Клаус Йеппесен кивнул:

— Возможно, вы думаете, что я рад его смерти. Отнюдь нет. Он слишком легко отделался.

Из коридора донеся веселый смех, и на секунду Клаус словно очнулся. Но тотчас же на его лице проступил гнев и снова увлек в бездну.

— Они напали на этого мальчишку в лесу, и ему пришлось бежать из школы. Можете сами у него спросить. Возможно, вы его даже знаете. Его зовут Кюле Бассет, сейчас он живет в Испании, но найти его нетрудно. Он владеет одной из крупнейших в Испании подрядческих фирм. И Коре Бруно убили они. Поверьте мне, — закончил он.

— Нам эта мысль тоже приходила в голову, — согласился Карл, записав адрес фирмы. — Но почему вы так думаете?

— Бруно приходил ко мне после того, как меня уволили из школы. Мы были соперниками, но теперь стали союзниками. Он признался, что боится Вольфа. Они были давно знакомы. Бруно жил по соседству с его дедом и бабкой, и Кристиан постоянно ему угрожал. Я мало что знаю, но этого достаточно. Вольф угрожал Коре Бруно, это факт. И Бруно погиб.

— Вы говорите, словно знаете наверняка. Но ведь вы с Кимми уже расстались к тому времени, когда умер Бруно и когда произошло нападение в Рёрвиге.

— Да, но еще до этого я видел, как шарахались, расступаясь в стороны, другие ученики, когда по коридору шла эта группа. Я видел, как они обращались с людьми, когда собирались вместе. Конечно, не с теми, с кем учились в одном классе, ведь первое, чему учат в этой школе, — чувство товарищества. И это они напали на мальчика, я это просто знаю, и все.

— Откуда знаете?

— В свободные дни Кимми несколько раз приходила ко мне ночевать. Она спала тревожно, словно что-то не давало ей покоя. Во сне она произносила его имя.

— Чье имя?

— Этого мальчика! Кюле!

— Это был ужас от пережитого или ее мучила совесть?

Клаус хохотнул. Это был хохот из бездны, защитная броня, а не дружески протянутая рука:

— Нет, на муки совести это не было похоже. Отнюдь нет. Кимми была не такая.

Карл подумал было, не показать ли игрушечного медвежонка, но отвлекся при виде выстроившихся в ряд кофеварок, которые шипели на стойке. Если так и было задумано, чтобы они работали все время школьной встречи, то под конец в них останется сплошной деготь!

— Может, выпьем по чашке? — спросил он и не стал дожидаться ответа.

Авось хоть чашка черного кофе вознаградит его за те сто часов, что пришлось провести, ни разу толком не поев.

— Я не буду. — Йеппесен отмахнулся.

— Кимми была плохим человеком? — спросил Карл, наливая кофе и нетерпеливо вдыхая его запах.

Но ответа не услышал. А когда обернулся с поднесенной ко рту чашкой, с наслаждением упиваясь ароматами, которыми солнце напитало колумбийские кофейные плантации, то увидел только опустевший стул Клауса Йеппесена.

Аудиенция была окончена.

29

Путь вдоль озера, от Планетария до Водроффсвей и обратно, она проделала десятью разными маршрутами. Она исходила все дорожки, соединяющие озеро с Гаммель Конгевей и Водроффсвей, но старалась не приближаться к автобусной остановке напротив Театрального пассажа. Там, как она полагала, должны стоять люди, которые ее высматривают.

Иногда Кимми присаживалась отдохнуть на террасе Планетария, спиной к стеклянной стене, лицом к сверкающим на солнце струям фонтана, расположенного среди озера. Кто-то у нее за спиной громко восхищался прекрасным зрелищем, ее же оно не трогало. Кимми уже давно ничем таким не интересовалась. Ей было нужно только одно: увидеть тех, кто виновен в смерти Тины. Выйти на след своих ищеек — тех, кто выполняет задания этих мерзавцев.

Кимми ни на минуту не сомневалась, что они снова вернутся сюда. Сделают то, чего так боялась Тина, и как выяснилось, недаром. Если они начали охоту на Кимми, то так просто от этого не откажутся.

Тина была связующим звеном. Но Тины уже не стало.


Когда прогремел взрыв и домик взлетел на воздух, Кимми быстро оттуда удрала. Может быть, ее заметили детишки, когда она пробегала мимо бассейна, но и только. Скрывшись за домами на Квегторвсгаде, она сбросила пальто и спрятала в чемодан, затем надела замшевый жакет и повязала голову черным платком.

Через десять минут она уже стояла перед ярко освещенной стойкой отеля «Ансгар» на улице Кольбьернсенсгаде. Портье она предъявила португальский паспорт, найденный несколько лет назад в одном из украденных чемоданов. Сходство с женщиной на фотографии было не такое уж большое, но и снимок шестилетней давности, а люди ведь меняются со временем.

— Do you speak English, mrs. Teixeira? — спросил любезный портье.

Остальное уже было пустой формальностью.

Заказав какой-то напиток, она посидела часок за столиком во дворе, и после этого все окружающие воспринимали ее уже как знакомую.

Затем она проспала часов двадцать с пистолетом под подушкой, видя во сне лицо дрожащей Тины. Весь ее внутренний мир был сосредоточен на этом образе.

А потом она отправилась к Планетарию и после восьми часов ожидания наконец увидела то, что искала.


Это оказался худощавый, почти тощий человечек. Он с такой регулярностью смотрел то на окно шестого этажа, где жила Тина, то на вход в Театральный пассаж, словно движениями его головы управлял какой-то механизм.

— Долго же тебе придется ждать, скотина поганая, — пробормотала Кимми, глядя на него со скамейки на Гаммель Конгевей перед Планетарием.

Когда стрелки часов подошли к двадцати трем ноль-ноль, сыщика сменили. По всем признакам, сменщик был рангом пониже: как собака, которая очень хочет подойти к миске, но сначала принюхивается, проверяет, подпустят ли ее, он подошел к первому не сразу.

Поэтому, решая, с кого начать в субботу вечером, Кимми остановила свой выбор на первом сыщике, который уходил. Она пошла за ним, держась на некотором расстоянии, и подоспела к автобусу, когда двери уже закрывались.

Только тут она увидела, как у него отделана физиономия: нижняя губа разбита, шов на брови, багровая полоса сзади от уха и до шеи.

Когда она вошла, он глядел в окно, до последней минуты высматривая на тротуаре свою жертву. Только когда автобус подъехал к Петер-Бангсвей, он позволил себе немного расслабиться.

«Теперь у него кончилось рабочее время и можно передохнуть», — подумала Кимми. Дома его никто не ждет, это сразу видно по тому, как он держится. Полное безразличие. Если бы он направлялся в теплую комнату, где можно посидеть вдвоем, взявшись за руки, вместе повздыхать или посмеяться, если бы дома его ждала дочка или хотя бы щенок, его дыхание было бы более глубоким и свободным. А он сидит весь зажатый, точно что-то давит его. Нет, ему не к кому возвращаться домой. Не к кому спешить.

Как будто она не знает этого по себе!


Он вышел из автобуса возле ресторана «Дамхускро», не обращая внимания на афиши сегодняшней программы, — и сам понимал, что явился поздновато. Многие тут уже нашли друг друга и устремились к тому, что называется one night stand.[18] Когда он, оставив на вешалке пальто, вошел в просторный зал, его вид говорил, что он не строит никаких особенных надежд. Да и на что было надеяться человеку с такой физиономией? Он заказал себе бочкового пива, сел у барной стойки и стал исподтишка оглядывать столы, высматривая, не найдется ли там какой-нибудь женщины, способной им заинтересоваться.

Кимми сняла платок и замшевый жакет, попросила гардеробщицу хорошенько приглядывать за ее сумкой и вошла в зал; при этом она самоуверенно расправила плечи, так что ее грудь подавала ясный сигнал для всякого, кто был еще в состоянии различать какие-либо сигналы. Не бог весть какой оркестр громко играл, танцующие парочки осторожно притирались друг к другу, но едва ли хоть об одной из пар на танцплощадке, осененной стеклянным небосводом, можно было сказать, что этот союз заключен на небесах.

В сторону Кимми тут же устремились жадные взгляды; она почувствовала волну беспокойства, поднявшуюся за столиками и у барной стойки. У остальных женщин в этом зале было гораздо больше косметики на лицах и жира на боках.

«Узнает он меня?» — подумала Кимми и, скользнув взглядом мимо множества умоляющих глаз, остановила его на худощавом сыщике.

Как и остальные мужчины, он был весь внимание, готовый откликнуться по первому знаку. Небрежно опершись локтями на стойку и приподняв голову, он профессиональным взглядом старался определить, ждет ли ее кто-нибудь или можно попытать счастья.

Когда она, проходя между столиками, улыбнулась ему, он наконец перевел дыхание. Даже не поверил своим глазам, но был рад без памяти — уж это точно.

Не прошло и двух минут, как она уже топталась на танцплощадке с первым подвернувшимся кавалером.

Но худосочный запомнил ее взгляд и то, что она его выделила: приосанился, начал поправлять галстук и попытался придать своей прохиндейской физиономии такое выражение, чтобы она в дымном воздухе зала смотрелась мало-мальски приятно. Потом прямо во время танца подошел к ней и взял за локоть, неловко приобнял и слегка привлек к себе. Она отметила, что пальцы у него неумелые. Его сердце отчаянно колотилось у ее плеча.

Он оказался легкой добычей.


— Ну вот и моя обитель, — произнес он и смущенно кивнул, приглашая ее в комнату.

С высоты шестого этажа открывался вид на станцию метро, многочисленные автостоянки и улицы.

Войдя в подъезд с маленьким лифтом, он указал на табличку с надписью «Финн Ольбек». А также заверил ее, что дом, хотя скоро намечен под снос, еще вполне надежный и крепкий. На шестом этаже он за руку вывел ее на висячий переход и провел по нему, как заботливый рыцарь даму по хлипкому мосту над бурным потоком. Он все время держался как можно ближе, чтобы добыча вдруг не передумала и не удрала. Его фантазия, подогреваемая восторженным чувством вновь обретенной уверенности, уже перенесла его в постель, где рукам воля и все, что должно, стоит.

Он сказал, что она может выйти на балкон полюбоваться видом, а сам тем временем накрыл журнальный столик, включил лампы и музыкальный центр, откупорил бутылку джина.

Кимми отметила, что впервые за десять лет оказалась наедине с мужчиной за закрытой дверью.

— Откуда это у тебя? — спросила она, коснувшись рукой его лица.

— Ах это! — Он приподнял выцветшие брови — наверняка отработал это движение перед зеркалом. Поди, думает, что это придает ему шарма. Какой уж там шарм! — Столкнулся на дежурстве с драчливыми парнями. Для них это кончилось печально!

Еще одним наработанным жестом Ольбек насмешливо скривил губы. Да он же просто врет!

— Где ты вообще работаешь? — наконец поинтересовалась она.

— Я-то? Я частный сыщик, — ответил он, надеясь внести в беседу экзотический привкус тайны и опасности, но от его тона, увы, за километр несло лишь духом пьяных постельных откровений и неосторожных признаний.

Глядя, как он размахивает бутылкой, она почувствовала, что у нее сжимается горло.

«Спокойно, Кимми! — зашептали голоса. — Не теряй головы!»

— Джин с тоником? — предложил он.

— А не найдется ли у тебя виски?

Казалось, его это удивило, но не вызвало недовольства. Женщина, предпочитающая виски, едва ли будет ломаться.

— Ишь, как у тебя в горле пересохло! — отметил он, когда она лихо опрокинула стакан.

Он налил ей еще и себе тоже подлил, чтобы не отставать.

Когда она приняла еще три стакана подряд, он уже еле ворочал языком и плохо соображал.

Не обращая на это внимания, она продолжала расспрашивать, над чем он сейчас работает. Когда он под влиянием алкоголя совсем осмелел, позволила ему ближе придвинуться к себе на диване.

— Я разыскиваю одну женщину, которая может причинить вред многим людям. — С застывшей ухмылкой он поглаживал Кимми по бедрам.

— Надо же! Как увлекательно! А чем она занимается — промышленным шпионажем? Работает девушкой по вызову или еще что-то в этом роде? — спросила Кимми и, демонстрируя безграничное восхищение, сама переложила его руку на внутреннюю сторону бедра.

— Всем понемножку, — ответил он и попытался развести ей ноги.

Глядя на его губы, она подумала, что ее вырвет, если он полезет целоваться.

— И кто же она такая?

— А это уже профессиональная тайна, лапочка! Этого я тебе не скажу.

Он ей говорит «лапочка»!

— Но кто заказывает тебе такую работу? — Сдерживая гадливость, Кимми позволила ему продвинуться немного выше. Он горячо дышал ей в шею, овевая запахом перегара.

— Люди с самой верхушки, — зашептал он так, словно это признание поднимало его статус самца.

— Может, перехватим еще по рюмочке? — предложила она, чувствуя, как его ладонь шарит по ее лобку.

Он немного отодвинулся и взглянул на нее с кривой усмешкой, еще больше перекосившей его распухшую рожу. Ему было совершенно неважно, получит ли она какое-то удовольствие. Он думал совершенно о другом.

— Сегодня мы не сможем этим заняться, — сказала она.

Он переменился в лице.

— У меня месячные, так что отложим до следующей встречи, хорошо?

Разумеется, Кимми соврала, но на самом деле ей очень хотелось, чтобы это могло быть правдой. Месячных у нее не было вот уже одиннадцать лет. Остались только боли внизу живота, но они были не физического происхождения. Это была застарелая боль погибшей мечты.

У нее случился выкидыш, она едва не умерла и после этого осталась бесплодной.

Если бы не это, все сложилось бы совершенно иначе.

Осторожно, едва касаясь шрама, одним пальчиком она погладила его брови, однако это не потушило разгоравшуюся злость и досаду.

Ей были ясны его мысли. Оказывается, он притащил домой не ту бабу, а теперь она хочет, чтобы он с этим смирился! Какого черта она приплелась на вдовий бал, если у нее чего-то не так?

Замечая, как меняется выражение его лица, Кимми взяла сумочку, встала, отошла к балконной двери, посмотрела на протянувшиеся внизу унылые ряды одинаковых жилых домов и высотки вдалеке. Почти нигде ни огонька, только холодный свет уличных фонарей над дорогой.

— Ты убил Тину, — произнесла она тихим голосом и опустила руку в сумочку.

Она слышала, как он с шумом пытается подняться с дивана. Еще секунда, и он бросится на нее! Соображал он сейчас плохо, но в нем уже пробудился инстинкт охотника.

Кимми неторопливо обернулась и одновременно взвела курок пистолета с глушителем.

Пытаясь выбраться из-за журнального столика, он увидел, что у нее в руке, и застыл, пораженный собственной недогадливостью. Его, профессионала, так провели! Ее даже позабавила смесь немого изумления и страха, написанная на его лице.

— Ну да, — сказала она. — Не очень-то приятно по неведению притащить домой свой объект.

Нагнув голову, он исподлобья вглядывался в ее черты, сравнивая то, что видел, с образом потрепанной уличной бродяжки, которую искал. Как он мог так низко пасть? Как могла ему показаться привлекательной переодетая бездомная нищенка?

«Действуй! — нашептывали голоса. — Чего еще ждать! Он же их прислужник! Убей его!»

— Если бы не ты, моя подруга была бы жива, — сказала Кимми.

От выпитого у нее горело под ложечкой. Она взглянула на бутылку — золотистого цвета, наполовину полную. Еще глоточек, и голоса умолкнут, пожар погаснет.

— Я никого не убивал, — произнес Ольбек, не сводя глаз с ее пальца на спусковом крючке.

— Чувствуешь себя как загнанная в угол крыса?

Вопрос был излишним. Да и кто стал бы отвечать, подтверждая очевидное?

Ольбек избил Тину, вытряс из нее последние остатки уверенности и сделал беззащитной жертвой. Сделал так, что Тина стала опасной для Кимми. Сама Кимми послужила орудием, но Ольбек был той рукой, которая его направляла. За это ему теперь предстоит ответить.

Ему и тем, чьи приказы он выполнял.

— За всем стоят Дитлев, Ульрик и Торстен. Я же знаю, — сказала Кимми, думая только о бутылке и ее спасительном содержимом.

«Не делай этого!» — подсказывал один из голосов.

Но она все же протянула руку к бутылке, и тут он сорвался с места. Сначала Кимми только ощутила вибрацию воздуха, затем его руки сомкнулись на ней мертвой хваткой, и они оба полетели на пол.

«Попробуй только затронуть мужское самолюбие, и наживешь себе врага на всю жизнь», — вспомнилось ей. Все так и вышло. Сейчас ей придется платить за его голодные взгляды и робкие ухаживания. За его пьяные откровения и обнаруженные уязвимые места.

Он швырнул ее на радиатор парового отопления, так что она стукнулась о выступающие ребра головой, схватил с пола деревянную статуэтку и ударил ее по бедру. Это был тщательно вырезанный из дерева Гокке[19] в котелке и со всеми аксессуарами. Потом схватил Кимми за плечи и перевернул на живот, прижал ее грудью к полу и вывернул назад руку с пистолетом, но пистолет она не выпустила.

Его пальцы впились ей в плечо. Но она столько раз встречалась с болью, что выдавить из нее крик было не так легко.

— Хотела меня пристрелить! — вопил он, дубася ее кулаком по пояснице. — Но меня не проведешь!

Наконец ему удалось выбить пистолет и отшвырнуть в угол. Запустив руку ей под юбку, он так дернул за трусики, что они порвались вместе с колготками.

— Что ты морочила меня, дрянь? Нет у тебя никаких месячных! — рявкнул он. Затем снова перевернул ее на спину и ударил по лицу.

Они смотрели друг другу в глаза, пока он колотил ее кулаками куда попало. Она чувствовала, как давят на нее его мускулистые ноги. Волосатые руки были покрыты вздувшимися, пульсирующими жилами.

Он бил ее, пока она не устала отбиваться, почувствовав, что сопротивление напрасно.

— Ну что, дрянь, хватит с тебя? — крикнул он, занеся над нею сжатый кулак, готовый продолжить избиение. — Или хочешь стать похожей на ту свою подружку?

Он спрашивает, хватит ли с нее?

С нее хватит тогда, когда она перестанет дышать.

Это правило она усвоила, как никто другой.


Лучше всех ее знал Кристиан. Только он угадывал момент, когда ею овладевало томительное напряжение — ощущение, как будто ты поднимаешься в воздух, в то время как желание, зарождающееся внизу в животе, волнами передавалось каждой клеточке тела.

А когда они смотрели «Заводной апельсин», он показывал ей, к чему может привести желание.

Кристиан Вольф единственный среди них уже имел сексуальный опыт. Он знал волшебные слова, которые надо говорить девушкам, и их самые сокровенные мысли. Знал, в какую сторону поворачивается ключик от пояса целомудрия. И неожиданно для себя Кимми вдруг оказалась среди других участников группы, которые похотливо посматривали на ее обнаженное тело, озаренное тусклым светом телевизионного экрана, на котором мелькали кадры фильма ужасов. Он показал ей и всем остальным, как можно получать два рода наслаждения одновременно. Как ходят рука об руку насилие и желание.

Кристиан научил ее заманивать мужчин своим телом — исключительно ради охотничьего азарта. Но в его планы не входило, что когда-нибудь она сама захочет управлять событиями. И что если не с первого раза, то со временем у нее это получится.

Вернувшись из Швейцарии, она уже владела этим искусством в совершенстве.

Она ложилась в постель со случайными партнерами. Побеждала их и, победив, порывала отношения. Такими были ее ночи.

Днем была сплошная рутина. Ледяная холодность мачехи. Животные на работе в «Наутилус трэдинге». Контакты с клиентами и выходные в обществе группы. Случайные нападения на тех, кто подвернется.

И тут с ней сблизился Бьярне и внушил ей новые чувства. Наговорил, что она значит больше, чем есть на самом деле. Убедил, будто она что-то собой представляет, что она из тех, кто может дать что-то ему и другим. Что она не виновата в своих прошлых поступках и что ее отец — скотина. Чтобы она остерегалась Кристиана. Что прошлое давно умерло.


Увидев, что она сдалась, Ольбек начал расстегивать брюки. Она слегка ему улыбнулась. Может, он подумает, что ей так нравится, что она все так и задумала. С ней все не так просто, как могло показаться с первого взгляда, и побои — часть ритуала.

Но Кимми улыбалась потому, что знала — он обречен. Улыбнулась, когда он вынул свой член. Улыбнулась, когда почувствовала бедром, что он недостаточно тверд.

— Лежи тихо, тогда все получится, — шепнула она, заглядывая ему в глаза. — Пистолет был игрушечный. Я хотела только напугать тебя. Но ты же это понял, да? — Она слегка приоткрыла рот, чтобы губы казались более пухлыми. — Думаю, я тебе понравлюсь, — сказала она, прижимаясь к нему.

— Я тоже так думаю. — Он опустил взгляд в ее декольте.

— Ты сильный. Чудесный мужчина. — Она прильнула к нему плечом и почувствовала, что он ослабил крепко сжатые ноги.

Тогда она смогла высвободить одну руку и завести его руку к себе между ног. От этого он еще больше расслабился, и она другой рукой смогла взять его член.

— Ты же ничего не расскажешь об этом Праму и остальным, да? — сказала она, обрабатывая его так, что скоро он начал ртом хватать воздух.

Что-что, а про это он ни в коем случае не собирался им рассказывать.

С ними шутки плохи. Это даже он знал.


Кимми и Бьярне прожили вместе год, когда Кристиану надоело на это смотреть.

Она поняла это однажды, когда он выманил всю группу на новое нападение, которое обернулось совсем не так, как бывало прежде. Кристиан утратил контроль над происходящим и в попытке вернуть его натравил остальных на нее.

Дитлев, Кристиан, Торстен, Ульрик и Бьярне. Один за всех, все за одного!


Все это вспомнилось ей слишком отчетливо, когда Ольбек, потеряв терпение, попытался овладеть ею силой.

Она одновременно злилась и радовалась. Ничто не дает такой силы, как ненависть. Ничто так не проясняет мысли, как жажда мести.

Собравшись с силами, она отползла к стене и приподнялась, чувствуя под собой деревянную статуэтку, которой он ее бил, и снова сумела поймать его полуопущенный член. Этого было достаточно, чтобы он остановился. Она снова принялась его обрабатывать, да так, что он чуть ли не плакал.

Достигнув наконец желаемой цели, он едва смог перевести дух. За этот вечер он несколько раз испытал потрясающие ощущения. Его лучшие дни давно миновали, и он почти позабыл чувство близости с женщиной. В полуобморочном состоянии, весь взмокший, Ольбек лежал, уставясь невидящими глазами в потолок. Но там не имелось объяснений, каким образом Кимми вдруг ускользнула от него и теперь лежала, раскинув ноги и нацелив пистолет ему прямо в причинное место, где еще не спало напряжение.

— Хорошенько запомни, скотина, что сейчас чувствуешь, потому что это с тобой в последний раз! — сказала она, поднимаясь на ноги.

Ее переполняло презрение к нему и ощущение, что ее вываляли в грязи.

То же самое она не раз переживала, когда ее предавали близкие люди. Когда отец ее бил за то, что плохо себя вела. Когда она рассказывала мачехе о ком-то, кто ей понравился, и в ответ получала пощечины. Когда родная мать, уже почти забытая, окончательно спиваясь, царапала ее, не понимая, кто перед ней. И наконец, когда Кристиан, Торстен и остальные сделали с ней то, что сделали. Они, которым Кимми больше всех доверяла.

И она уже сама стремилась к ощущению грязи — жизнь выработала в ней зависимость, это чувство давало ей стимул двигаться дальше.

— Вставай, — приказала Кимми, открывая дверь на балкон.

Стоял тихий сырой вечер. Громкие голоса из жилых домов напротив эхом отдавались в бетонных ущельях.

— Вставай!

Она помахала пистолетом и увидела, как расплылась в ухмылке распухшая рожа Ольбека.

— Так ведь это игрушка, — хмыкнул он и медленно двинулся к Кимми, расстегивая молнию на брюках.

Она направила пистолет на статуэтку на полу и выстрелила. Послышался на удивление тихий хлопок, и в спину деревянного Гокке вошла пуля.

Для Ольбека это стало неожиданностью. Он отпрянул, но она снова указала стволом на балкон.

— Что тебе надо? — спросил он, очутившись снаружи, уже совсем другим, очень серьезным тоном, крепко ухватившись рукой за перила.

Она выглянула за ограждение — темнота простиралась внизу, как бездна, способная поглотить все. Ольбек знал это и затрясся.

— Расскажи мне все как есть, — велела Кимми, отступив от перил в тень.

И он рассказал — медленно и обстоятельно. Доложил все свои наблюдения, четко зафиксированные профессиональной памятью. Чего уж тут скрывать? Это всего лишь работа, а сейчас речь шла о гораздо более важных вещах.

Ольбек выкладывал все, в надежде спасти свою жизнь, а Кимми слушала, и перед глазами ее вставали лица старых друзей. Дитлева, Торстена, Ульрика. Ибо сказано: сильные должны сносить немощи бессильных. А также свои собственные. История подтверждает это на каждом шагу.

И когда человеку, стоящему перед ней, стало больше нечего сказать, она заявила:

— Выбирай одно из двух: либо прыгай, либо будешь застрелен. Отсюда лететь шесть этажей. Если прыгнешь, у тебя будет неплохой шанс выжить — внизу кусты. Их для того и сажают так густо.

Ольбек замотал головой: этот вариант не годился. Он повидал многое и знал, что такое невозможно.

— Там внизу нет никаких кустов. — Он выдавил жалкую улыбку. — Только бетон и трава.

— Надеешься на пощаду? А Тину ты пощадил?

Он ничего не ответил и замер, морща лоб и пытаясь убедить себя, что она шутит. Ведь только что она с ним занималась любовью. Ну или хотя бы чем-то вроде того.

— Прыгай, или я выстрелю тебе в причинное место. После этого ты точно не выживешь, обещаю.

Он сделал шаг вперед, полными ужаса глазами следя, как опускается пистолет и палец сгибается на курке.

Если бы не алкоголь, от которого гудела голова, дело кончилось бы выстрелом.

А сейчас он в отчаянной попытке перекинул свое тело через перила и повис над бездной, уцепившись за перекладину. Возможно, ему бы и удалось, раскачавшись, спрыгнуть на пятый этаж, но она ударила его по пальцам рукоятью пистолета с такой силой, что хрустнули кости.

Потом снизу донесся глухой удар. Даже крика не было.

Кимми вернулась в квартиру, взглянула на изуродованную деревянную фигуру, по-дурацки улыбавшуюся с пола, подобрала пустую гильзу и спрятала в сумочку.

Выйдя из подъезда и захлопнув за собой дверь, Кимми ощущала удовлетворение. Стаканы, бутылки и прочие вещи, к которым прикасалась, она вымыла, а деревянного Гокке обвязала кухонным полотенцем и поставила, прислонив к радиатору.

Как повара, готового к приему гостей.

30

В гостиной гремело, грохотало и ухало, словно среди многострадальной мебели Карла носилось стадо слонов.

Опять у Йеспера праздник!

Карл потер виски и принялся готовить подходящую к случаю тираду.

Когда он распахнул дверь, грохот стал умопомрачительным. По углам дивана перед мерцающим экраном телевизора удобно расположились Мортен и Йеспер.

— Что тут, черт побери, происходит? — воскликнул Карл, ошеломленный вездесущим громыханием и видом странно опустевшей комнаты.

— Surround sound![20] — объявил Мортен с гордостью, немного приглушив звук при помощи пульта.

Йеспер обвел рукой комнату, указывая на динамики, спрятанные за креслами и книжными полками. «Правда же, круто?» — говорил его взгляд.

Итак, с покоем в семействе Мёрка покончено без остатка.

Видя кислую мину Карла, домочадцы вручили ему банку тепловатого «Туборга» и в утешение сообщили, что установка получена в подарок от родителей приятеля Мортена, которым она не нужна.

Умные люди!

И Карла потянуло отплатить той же монетой.

— Мортен, есть для тебя новость! Харди спрашивает, не согласишься ли ты здесь у нас за ним ухаживать. За плату, конечно. Его кровать встанет там, где сейчас стоит ваш шикарный динамик низкочастотных звуков. Динамик можно поставить за кроватью, заодно из него получится хорошая подставка под мешок для приемки мочи.

Он отпил из банки, с удовольствием предвкушая, какой будет эффект, когда их мозги, в субботу слабо соображающие, осмыслят услышанное.

— За плату? — переспросил Мортен.

— Это что — Харди будет лежать здесь? — уточнил Йеспер, сделав губы вареником. — Ну мне-то без разницы. Если мне в ближайшее время не дадут жилье по молодежной программе на Гаммель Амтсвей, я пока перекантуюсь у мамы в садовом домике.

Что-то верится с трудом!

— А сколько он думает платить? — не успокаивался Мортен.

И голова у Карла разболелась пуще прежнего.

Проснулся он через два с половиной часа. На циферблате перед ним светилось: «воскресенье, 01:39:09», а в голове крутились серебряные сережки с аметистами и имена: Кюле Бассет, Коре Бруно и Клаус Йеппесен.

В комнате Йеспера снова звучал нью-йоркский гангстер-рэп, а Карл чувствовал себя так, словно стал жертвой целого полчища гриппозного вируса. Сухая слизистая, песок под веками и каменная усталость во всем теле.

Он долго боролся с собой, прежде чем набрался мужества, чтобы спустить ноги с кровати, и теперь раздумывал, поможет ли горячий душ прогнать хотя бы часть осаждающих его демонов.

Вместо этого он включил радиобудильник и узнал из «Радиогазеты», что еще одна избитая женщина найдена мертвой в мусорном контейнере. На этот раз на Сторе Сёндервольстреде, но все обстоятельства в точности совпадали с происшествием на Сторе Канникестреде.

Забавное совпадение двух сложных названий, когда оба начинаются со «сторе» и оканчиваются на «стреде», подумал Карл и стал вспоминать, есть ли еще похожие на территории того же отделения.

Вот поэтому к тому моменту, как раздался звонок Ларса Бьёрна, он уже вполне проснулся.

— Думаю, что хорошо бы тебе одеться и приехать ко мне в Рёдовре, — сказал Ларс Бьёрн.

Пока Карл собирался привести убедительные аргументы против этой идеи, например, что Рёдовре — не их округ, и добавить что-то насчет заразы и опасности эпидемических заболеваний, Ларс Бьёрн обезоружил его сообщением, что частный детектив Финн Ольбек найден мертвым на траве под балконом своей квартиры, расположенной на шестом этаже.

— Лицо более или менее в порядке, зато тело стало на полметра короче. Вероятно, он приземлился на ноги, и от удара позвоночник так и вбило ему в череп, — образно описал ситуацию Ларс Бьёрн.

Как ни странно, это помогло от головной боли — или Карл просто о ней забыл.


Ларса Бьёрна Карл застал перед задней стеной высотки. Граффити высотой в человеческий рост «Kill your mother and rape your fucking dog!»,[21] служившее фоном, отнюдь не прибавило бодрости его унылой фигуре.

На лице Бьёрна было написано, что выезды в район западнее Вальбю Бакке — совершенно не его обязанность и он делает это только во искупление своего проступка.

— Ларс, что это ты сюда явился? — спросил Карл, глядя на светящиеся окна нескольких зданий, расположенных в каких-то ста метрах за облетевшими деревьями по ту сторону Аведёре Хавневей.

Это была гимназия Рёдовре, в которой он вчера побывал. Значит, вечер встречи несколько затянулся.

У него было странное чувство. Всего шесть часов назад он сидел там и разговаривал с Клаусом Йеппесеном, а теперь вот буквально через дорогу от гимназии лежит разбившийся Ольбек. Что за чертовщина тут происходит?

Бьёрн кинул на него мрачный взгляд:

— Ты же помнишь, что против присутствующего здесь доверенного работника полицейского управления совсем недавно было выдвинуто обвинение в применении насилия по отношению к покойнику, которое едва не стоило тому жизни. Поэтому мы с Маркусом решили, что должны присутствовать тут в качестве наблюдателей, чтобы знать, что к чему. Но ты, Карл, может быть, и так это знаешь?

Ну и тон! Да еще в такой темный, холодный сентябрьский вечер!

— Если бы вы приставили к нему наружное наблюдение, как я вас просил, мы бы сейчас знали об этом немного больше, — огрызнулся Карл, пытаясь сообразить, где верх и где низ у бесформенной кучи, лежащей в траве в десяти метрах от него.

— Его нашли вон те балбесы. — Бьёрн махнул на кучку ребят: мальчики-эмигранты в спортивных брюках с лампасами и бледные датские девчонки в обтягивающих джинсах. Видно было, не все из них считают, что это клёво. — Здесь детский сад рядом, они хотели забраться туда и побегать на игровой площадке. Да вот не получилось.

— Когда это произошло? — спросил Карл у врача, который уже закончил осмотр.

— Ну, сегодня довольно прохладный вечер, но он лежал поблизости от здания, защищенный от ветра, так что, наверное, полтора или два часа назад. — Тот взглянул на Карла усталыми глазами, в которых читалось желание поскорее вернуться к жене в теплую постель.

— Я вчера был в гимназии Рёдовре, — обратился Карл к Бьёрну. — Около семи часов, чтобы ты знал. Беседовал с бывшим возлюбленным Кимми. Это абсолютно случайное совпадение, но ты запиши в протоколе, что я сам об этом сообщил.

— Так, значит, ты там был! — Бьёрн вынул руки из карманов кожаной куртки и поднял воротник, а потом спросил, глядя в глаза Карлу: — Ты бывал когда-нибудь у него в квартире?

— Нет. Утверждаю со всей определенностью, что я там никогда не был.

— Ты совершенно уверен?

«Совершенно уверен», — мысленно ответил Карл и почувствовал, что головная боль разгулялась на просторе во всю мощь.

— Так точно, — сказал он наконец, не придумав ничего лучшего. — Уж больно это далеко. Вы уже были наверху в квартире?

— Там сейчас ребята из полиции Глострупа и Самир.

— Самир?

— Самир Гази. Который переходит к нам вместо Бака. Он служил в полиции Рёдовре.

Самир Гази? Ну вот у Ассада и появится родственная душа — человек, способный оценить тот сахарный сироп, который он называет чаем.


— Ну как, нашлась прощальная записка? — спросил Карл, обменявшись крепким рукопожатием с человеком, в ком любой зеландский полицейский со стажем безошибочно узнал бы комиссара полиции Антонсена.

Пара секунд в его тисках накладывала отпечаток на всю жизнь. Как-нибудь Карл ему скажет, что он может хорошо сэкономить на гидравлике.

— Прощальная записка? Какое там! Можешь дать мне пинка под зад, если тут обошлось без посторонней помощи.

— Почему ты так думаешь?

— Тут почти нигде нет отпечатков пальцев — ни на ручке балконной двери, ни на стекле в кухонном шкафу. И на краю журнального столика нет. Зато нашлись очень четкие отпечатки на перилах балкона — конечно же, самого Ольбека. Но какого черта хвататься за перила, если ты решил спрыгнуть?

— Передумал в последнюю минуту. Такое бывает.

Антонсен тихонько хохотнул. Так он делал всегда, встречаясь со следователями чужого района — это была мягкая форма выражения превосходства, когда от этого невозможно удержаться.

— На перилах осталась кровь — немножко, маленькая полоска. Вот погоди, сейчас мы спустимся и проверим его руки. Уверен, на них окажутся следы удара. Нет, тут точно дело нечисто!

Направив нескольких техников в ванную, Антонсен подозвал симпатичного смуглокожего сотрудника.

— Один из лучших моих людей, которого вы собираетесь у меня умыкнуть, — сказал он Карлу и Бьёрну. — Уж признайтесь, глядя мне в глаза, что это ваших рук дело!

— Самир, — представился смуглый, протягивая руку Бьёрну.

Значит, эти двое прежде не встречались.

— Я только хочу сказать, что если вы не будете обращаться с Самиром как следует, то вам придется иметь дело со мной! — Антонсен потрепал своего сотрудника по плечу.

— Карл Мёрк, — представился Карл, протягивая руку. Силой рукопожатия подчиненный не уступал шефу.

— Да, он самый, — кивая, подтвердил Антонсен в ответ на вопросительный взгляд Самира. — Который раскрыл дело Мереты Люнггор и, как говорят, дал в морду Ольбеку, — добавил он с ухмылкой.

Очевидно, и в этом участке Финн Ольбек не пользовался популярностью.

— Вот эти щепки на ковре, — один из техников указал на микроскопические крошки перед балконной дверью, — судя по всему, лежат тут недавно. Вся пыль внизу, под ними.

Опустившись на колени, криминалист в белой рабочей одежде стал внимательно изучать находку. Странные люди эти полицейские техники, но дело свою знают, этого у них не отнимешь.

— Может быть, это щепки от деревянной биты или чего-нибудь вроде? — спросил Самир.

Оглядевшись, Карл не увидел ничего примечательного, кроме деревянного Гокке, который стоял возле балконной двери, обвязанный кухонным полотенцем. Его товарищ Гёг был засунут в угол, как будто не имел к нему никакого отношения. Это было как-то неправильно.

Карл нагнулся, снял полотенце и немного наклонил фигурку. Представшая глазам картина выглядела многообещающе.

— Вы уж сами его поверните, но, насколько я вижу, со спиной у него не все благополучно.

Сотрудники обступили Карла и стали рассматривать фигуру, стараясь по виду пулевого отверстия среди расщепленной и вмятой древесины определить калибр.

— Сравнительно некрупный, — сказал Антонсен. — Пуля даже не прошла навылет, а застряла внутри.

Техники кивнули.

Карл тоже был согласен: наверняка двадцать второй калибр. Если надо, вполне может убить.

— Кто-нибудь из соседей что-нибудь слышал? Крики или выстрелы? — спросил Карл, принюхиваясь к дырке.

Все помотали головами.

Странно, но, с другой стороны, и понятно. Многоэтажный дом в очень плохом состоянии, жильцов в нем почти не осталось. На всем этаже только два-три человека, на других наверняка та же картина. Эта краснокирпичная коробка доживала последние дни и вот-вот могла рухнуть под напором штормового ветра.

— Запах довольно свежий, — заметил Карл, оторвавшись от фигуры. — Выстрел, кажется, сделан с расстояния два-три метра. Причем сегодня вечером. Как по-вашему?

— Несомненно, — подтвердили техники.

Карл вышел на балкон и посмотрел вниз. До земли было чертовски далеко.

Он поднял взгляд на море огней в окнах приземистых зданий напротив. Сейчас из всех окошек выглядывали лица — любопытных всегда хватает, даже темной ночью.

И тут у Карла зазвонил мобильник.

Звонившая не представилась, да этого и не требовалось.

— Карл, ты не поверишь! Ночная смена в Свенборге нашла сережку. Дежурный сразу вспомнил, где она у них лежит. Просто чудеса!

Только одна женщина могла думать, что он готов выслушивать подобные новости в такое время суток. Голова уже опять просто раскалывалась.

— Ты там не спал? — спросила Роза и, не дожидаясь ответа, сообщила: — Я уже еду в управление. Они пришлют мне фотографию по электронной почте.

— Неужели нельзя было подождать до рассвета? Или до понедельника?

— Есть какие-нибудь предположения, кто заставил его спрыгнуть с балкона? — спросил Антонсен, едва разговор закончился.

Карл покачал головой. Это мог быть кто угодно из тех, кому шпионская деятельность Ольбека разрушила жизнь. Кто-нибудь, кто счел, что Ольбек слишком много знает. Но это мог быть и кто-то из группы. Предположений у Карла хватало, не хватало лишь доказательств, которые позволили бы их огласить.

— Вы проверяли его офис? — спросил Карл. — Папки клиентов, расписание назначенных встреч, сообщения на автоответчике, электронную почту?

— Мы послали туда людей, те говорят, что там ничего, кроме пустого сарая и почтового ящика.

Карл нахмурился и огляделся комнату. Затем подошел к письменному столу в дальнем углу, взял одну из лежавших там визитных карточек Ольбека и набрал указанный номер детективного бюро.

Не прошло и трех секунд, как в прихожей зазвонил телефон.

— Ну вот мы и знаем, где в действительности его контора, — сделал вывод Карл. — Прямо здесь.

Однако своим видом комната вовсе не напоминала офис: никаких скоросшивателей, канцелярских папок с квитанциями или еще чего-то в этом роде. Только издания книжного клуба, расставленные тут и там безделушки и целые полки компакт-дисков с записями Хельмута Лотти и других исполнителей того же пошиба.

— Обыщите каждый сантиметр, — сказал Антонсен.

На такое задание потребуется немало времени.


Не успел Карл улечься в постель, чувствуя, что по всему телу вновь пошли гулять все симптомы гриппа, как ему опять позвонила Роза.

— Карл, сережка та самая! — На этот раз она дала полную волю своим голосовым связкам. — Парная к той, что нашли в Линнельсе Нор! Теперь мы можем с полной уверенностью связать сережку из тайника Кимми с двумя лицами, которые пропали на Лангеланне. Правда, здорово!

Конечно, это было здорово, но немного чересчур для его усталого организма.

— Карл, это еще не все! Пришли ответы на некоторые запросы, которые я в субботу днем отправила электронной почтой. Ты можешь поговорить с Кюле Бассетом!

Карл подвигал плечами и приподнялся в постели, упершись в спинку кровати. Кюле Бассет? Мальчишка, над которым они издевались в школе? Да, конечно… Еще как здорово.

— Он может встретиться с тобой завтра после обеда. Нам очень повезло, потому что он редко бывает в офисе. А тут так удачно совпало, что в воскресенье во второй половине дня будет. Встреча может состояться в четырнадцать часов, так что ты как раз успеваешь на самолет в шестнадцать двадцать.

Тут Карл подскочил на постели, словно в позвоночнике вдруг распрямилась какая-то пружина:

— Самолет? Какой самолет? Роза, что ты выдумала, черт возьми!

— Ну да. Он же в Мадриде. Ты ведь знаешь, что у него офис в Мадриде?

— В Мадриде! — Карл выпучил глаза. — Этого еще не хватало! Не полечу я ни в какой Мадрид! Можешь сама слетать!

— Карл, но я уже заказала билет. Ты летишь самолетом компании САС, рейс в десять двадцать. Встречаемся в аэропорту за полтора часа до вылета. Я уже договорилась.

— Нет, нет, нет! Никуда я не собираюсь лететь! — Карл нервно сглотнул. — Вообще никуда.

— Вау, Карл! Никак у нас аэрофобия?

Она засмеялась, и стало ясно, что никакие отговорки не спасут.

А она ведь угадала — у него действительно аэрофобия, насколько ему известно. Потому что единственный раз, когда Карл летал на самолете по случаю праздника в Ольборге, он, профилактики ради, оба раза, туда и обратно, заранее так напивался, что Вигга чуть не надорвалась, таская его на себе. А он потом еще две недели спустя хватался за нее во сне. А теперь за кого ему хвататься, скажите на милость?

— У меня даже паспорта нет. Не полечу я, и все, сдавай билет обратно!

Она снова засмеялась. Тридцать три несчастья в одном флаконе: головная боль, страх перед полетом и этот заливистый хохот в трубке!

— Насчет паспорта я уже договорилась с полицейскими аэропорта, — заявила Роза. — Для тебя там завтра утром будет что-то оставлено. И не волнуйся, я дам тебе пару таблеток фризиума. Ты только постарайся быть за полтора часа у третьего терминала. Метро идет прямо до аэропорта. Ты успеешь туда и обратно за один день, так что даже зубную щетку с собой брать не придется. Кредитную карточку только захвати. Ладно?

Она бросила трубку, и Карл остался один в темноте, не в состоянии сообразить, где он ошибся и после чего все пошло не так, как надо.

31

— Вот, прими две таблетки! — распорядилась Роза, сунув две штуки упомянутого средства Карлу в рот, а еще две положив в нагрудный карман, где уже лежал игрушечный медвежонок. — Это тебе на обратный путь.

Растерянно озираясь, Карл искал глазами в зале аэропорта какого-нибудь начальника, который мог бы придраться к чему-нибудь в его внешности или документах и тем избавить от предстоящего кошмара. Роза дала ему подробное описание маршрута с адресом предприятия Кюле Бассета, а также мини-разговорник и наставление не принимать две оставшиеся таблетки, пока не сядет на обратный рейс. И еще много всякого, из чего он через четыре минуты не смог бы вспомнить и половины. Да и что запомнишь, когда не спал всю ночь, а в животе слабость и холодок, будто вот-вот начнется понос?

— Таблетки могут вызвать сонливость, — предупредила Роза на прощание. — Но они очень хорошо помогают, можешь мне поверить. Тебя вообще ничего не будет волновать, даже если самолет свалится.

Карл успел заметить, что она пожалела о своих последних словах. А потом, вооруженный временным паспортом и посадочным талоном, направился к эскалатору.


Пока самолет еще только разбегался по взлетной полосе, Карл так взмок, что рубашка потемнела, а стельки стали скользкими. Таблетки начали действовать, но тем не менее сердце колотилось так, будто вот-вот его хватит инфаркт.

— С вами все хорошо? — спросила Карла соседка и протянула руку.

Затем он почувствовал, что у него перехватило дыхание, и какая-то сила не давала ему вдохнуть все то время, пока они поднимались на высоту десяти тысяч метров. Он не слышал ничего, кроме непонятного скрежета и толчков в корпусе самолета.

Он отвернул клапан для поступления свежего воздуха и снова его закрыл. Откинулся на спинку. Проверил, на месте ли спасательный жилет. И отвечал: «Нет, спасибо» — каждый раз, как к нему подходила стюардесса.

А затем вообще отключился.

— Смотрите, под нами Париж, — однажды донесся до него голос женщины с соседнего сиденья, словно откуда-то издалека.

Карл открыл глаза и снова ощутил, как на него навалился прежний кошмар, усталость, гриппозная ломота в костях. А уж потом различил руку, которая указывала на тень чего-то, что, по мнению хозяйки руки, было Эйфелевой башней и площадью Этуаль.

На черта ему этот Париж! Карл кивнул с полнейшим безразличием. Скорей бы очутиться на земле!

Соседка поняла и снова взяла его за руку. Карл так и держался за нее, пока вдруг не проснулся как от толчка — самолет приземлился в аэропорту Барахас.

— Вы были почти без сознания, — сказала женщина, показывая ему табличку с указателем «Метро».

Он похлопал по нагрудному карману, где лежал его маленький талисман, затем по внутреннему, где был бумажник, и равнодушно прикинул, действует ли в таких отдаленных местах карточка «Виза».

— Все очень просто, — пояснила соседка. — Покупаете прямо здесь билет на метро и спускаетесь по эскалатору. Доезжаете до станции «Нуэвос министериос», пересаживаетесь на шестую линию и едете до «Куатрос каминос», затем по линии два до «Оперы», и потом всего одну остановку по линии пять, и вы на Кальяо. Оттуда всего сто метров до места вашей встречи.

Карл огляделся в поисках скамейки, где можно было бы присесть и погрузиться в целительный сон, чтобы дать покой отяжелевшей, точно налитой свинцом, голове.

— Я провожу вас, мне самому надо почти туда же. Я видел, как вам было плохо в самолете, — сказала какая-то добрая душа на чистейшем датском языке.

Обратив взгляд в ту сторону, Карл увидел человека ярко выраженной азиатской наружности.

— Меня зовут Винсент, — представился благодетель и двинулся вперед, катя за собой свой багаж.

Нет, не таким представлял себе Карл спокойный воскресный день, ложась в кровать десять часов назад!


После плавной езды в чуть покачивающемся вагоне метро Карл выбрался из лабиринта подземных переходов наверх и увидел перед собой айсберги монументальных зданий улицы Гран виа. Колоссальные строения в стиле неоимпрессионизма, функционализма, классицизма, как он потом опишет увиденное. Карл никогда не встречал ничего подобного. Шум, гам, запахи, жара и толпы спешащих куда-то темноволосых людей. Только один человек здесь вызвал у него родственное чувство: почти беззубый попрошайка, с целым каскадом разноцветных пластиковых крышек у ног, каждая из которых приглашала положить в нее подаяние. Во всех крышечках уже лежали монеты и бумажные деньги в валюте самых разных стран. Карл не понял и половины слов, но в глазах нищего блестела искра самоиронии. «Выбирай сам, — говорил его взгляд. — Можно дать на пиво, на вино, на водку или на сигареты, как тебе угодно».

Люди вокруг улыбались, а один достал камеру и спросил, можно ли сфотографировать. Лицо нищего расплылось в широченной беззубой улыбке, и он выставил перед туристом плакатик с надписью: «Фотография — 280 евро».

Это произвело впечатление не только на прохожих, но даже на измученного Карла. К собственному приятному удивлению, он ощутил, как дрогнули оцепеневшие лицевые мускулы, а затем разразился неудержимым хохотом. Такая самоирония превосходила всякое воображение. Нищий даже сунул ему в руку визитную карточку, на которой значился адрес домашней странички в Интернете. Карл покачал головой, улыбнулся и полез во внутренний карман, хотя вообще терпеть не мог уличных попрошаек.

И в этот миг Карл вернулся к действительности, всем существом ощутив горячее желание сбагрить наконец куда подальше некую сотрудницу отдела «Q»! Он понял, что находится в какой-то чертовой чужой стране, где ничего не знает, напичканный таблетками, от которых перестали работать мозги. Внутри все гудит от защитной реакции иммунной системы, а в кармане пусто, хоть шаром покати! Всю жизнь он посмеивался, слушая рассказы о легкомысленных туристах, и вдруг нате — то же самое случилось с ним, вице-комиссаром полиции, всюду замечающим возможные опасности и подозрительных типов! Это же надо попасть в такое идиотское положение! Да еще в воскресенье!

Итак, бумажник отсутствует. В кармане ничегошеньки. Двадцать минут в переполненном метро дорого ему обошлись — ни кредитки, ни временного паспорта, ни проездной карточки, ни блестящих монеток по пятьдесят эре, ни билета на метро, ни списка телефонов, ни медицинской страховки, ни авиабилета.

Впору сесть рядом с продвинутым попрошайкой и тоже положить перед собой какую-нибудь емкость из ближайшей урны.


В фирме, которой владел бывший мальчик из школы-пансиона, Карла отвели в свободную комнату с запыленными окнами, дали чашку кофе и оставили поспать. За четверть часа до этого его остановили в вестибюле дома 31 на Гран виа, где привратник довольно долго отказывался позвонить и убедиться, что Карлу назначена встреча, так как при нем не было никаких удостоверяющих личность документов. Этот молодец так и сыпал словами, которые невозможно было понять.

— Кюле Бассет, — донесся голос издалека, стоило Карлу на минуту провалиться в сон.

Он осторожно приоткрыл глаза, боясь обнаружить вокруг геенну огненную — так сильно у него трещала голова и ломило кости.

В кабинете Бассета с гигантскими окнами ему дали еще чашку кофе. В голове немного прояснилось, и Карл разглядел перед собой человека лет тридцати пяти, по лицу которого было видно, что он знает себе цену. Это лицо говорило о богатстве, власти и огромном самомнении.

— Ваша сотрудница ввела меня в курс дела, — заявил Бассет. По-датски он говорил с акцентом. — Вы расследуете ряд убийств, к которым, возможно, имеют отношения лица, напавшие на меня в школе-пансионе. Я правильно понимаю?

Карл огляделся в огромном кабинете. Внизу на Гран виа толпы народа вытекали из магазинов вроде «Сферы» и «Лефетиз». Удивительно, что в такой среде Бассет вообще не забыл родной язык.

— Возможно, мы имеем дело с целым рядом убийств, о которых еще не знаем, — сказал Карл, опрокидывая в себя кофе. По вкусу он был очень черный и вряд ли понравится его бунтующему организму. — Вы признаете, что были жертвой их нападения? Почему же молчали, когда против этой компании было возбуждено дело?

— Я все сказал гораздо раньше. — Бассет засмеялся. — Обратился именно туда, куда следовало.

— Куда же?

— К моему отцу. Он школьный товарищ отца Кимми.

— И каков был результат?

Бассет пожал плечами и открыл серебряный портсигар, украшенный чеканкой. Оказывается, такие еще встречаются.

— Сколько у вас времени? — спросил он, предлагая Карлу сигарету.

— Самолет в шестнадцать двадцать.

— Ого! — Бассет взглянул на часы. — В таком случае рассиживаться некогда. Возьмете такси?

Карл глубоко затянулся — стало вроде полегче.

— У меня небольшая проблема, — признался он и посвятил Бассета в ее суть, рассказав, как его обокрали в метро, оставив без денег, документов и авиабилета.

Кюле Бассет нажал на кнопку переговорного устройства. Распоряжения он отдавал тоном отнюдь не любезным — так разговаривают с нижестоящими.

— В таком случае я изложу это кратко, — сказал он потом, устремив взгляд на белое здание напротив. В глазах его появилось жесткое выражение, за которым, возможно, пряталось давнее страдание. — Наши отцы, мой и Кимми, договорились, что она будет наказана в свое время. Вот так мне повезло. Я знал ее отца, Вилли К. Лассена, да и сейчас с ним общаюсь. Его квартира в Монако в двух шагах от моей, и характер у него довольно-таки бескомпромиссный. Такого человека лучше не дразнить, скажу я вам. По крайней мере, так было в то время. Сейчас-то он смертельно болен.

При этих словах Кюле Бассет улыбнулся. На взгляд Карла, это была довольно странная реакция.

Карл поджал губы. Так значит, наркоманке Тине он по чистой случайности сказал правду! Впрочем, он не раз убеждался, что в жизни истина и фантазии нередко переплетаются самым причудливым образом.

— А почему именно Кимми? — спросил он. — Вы почему-то упоминаете только ее, хотя все прочие были виновны в той же мере — Ульрик Дюббёль-Йенсен, Бьярне Тёгерсен, Кристиан Вольф, Дитлев Прам, Торстен Флорин.

Бассет сложил руки, держа дымящуюся сигарету на губе.

— А вы думаете, они сознательно выбрали жертвой меня?

— Этого я не знаю. Я вообще не знаю никаких подробностей об этом эпизоде.

— А я могу вам сказать. Мне от них досталось по чистой случайности, я уверен. И общий результат тоже был случайностью. Три сломанных ребра, — прижав руку к груди, он наклонился к Карлу через стол, — остальные отделились от ключиц, и несколько дней после этого я мочился с кровью. И если я вообще остался жив, то тоже по чистой случайности. С тем же успехом они могли забить меня до смерти.

— Но почему ваша месть должна была пасть на именно Кимми Лассен?

— Знаете, Мёрк, эти мерзавцы преподали мне важный урок. В каком-то смысле я им за него даже благодарен. Я понял, — каждое слово Бассет выделял ударом пальца по столу, — что нужно наносить удар при каждой возможности, не задумываясь, оправданно ли это, заслужено ли это. В деловом мире без этого никак. А самым подходящим оружием для меня стало давление на отца Кимми.

— Я что-то еще не совсем понял. — Карл глубоко вздохнул и прищурился. Эта философия ему не понравилась.

Бассет покачал головой: он и не ждал, что его поймут. Они были людьми с разных планет.

— Я просто говорю, что если Кимми наиболее доступна для моей мести, она и станет мишенью. Просто у меня была возможность отомстить именно ей.

— А до других вам дела нет?

— Будь у меня такая возможность, я бы и их не помиловал. Но возможности такой у меня не было. Мы с ними, можно сказать, охотимся на разных участках.

— Так по-вашему, Кимми не была у них главной? А кто же тогда был?

— Разумеется, Кристиан Вольф! Но если бы все бесы были выпущены одновременно, то, думаю, я постарался бы держаться подальше от Кимми.

— Как это понять?

— В самом начале она вела себя сдержанно. Больше старались Флорин, Прам и Кристиан Вольф. Но когда они от меня отступили — у меня ведь пошла кровь из уха, и они, наверное, испугались, — тут налетела Кимми. — У Бассета раздувались ноздри, как будто он по сей день чуял их запах. — Понимаете, они ее натравливали. В особенности Кристиан Вольф. Они с Прамом науськивали ее, пока она не распалилась, и тогда они вытолкнули ее вперед. — У него сжались кулаки. — Сначала она легонько ткнула меня, а потом все сильней и сильней. Заметив, что мне больно, она выпучила глаза, стала дышать все быстрей и быстрей и бить все сильнее. Это она дала мне под дых, пнула со всего размаху.

Бассет затушил сигарету в пепельнице, как две капли воды похожей на бронзовую фигуру на крыше противоположного дома. В ярком солнечном свете из окна сбоку Карл разглядел на его лице глубокие морщины — а ведь раньше тот казался молодым человеком.

— Если бы Вольф не вмешался, она бы забила меня до смерти. Я в этом уверен.

— А остальные?

— Остальные… По-моему, они прямо не могли дождаться следующего раза. Вели себя как зрители на бое быков. Уж поверьте, этого я с тех пор достаточно нагляделся.

В кабинет вошла секретарша, которая подавала Карлу кофе, — проворная, изысканно одетая девушка, черноволосая и чернобровая смуглянка. В одной руке она держала конверт, который протянула Карлу.

— Now you have some euros and a boardingpass for the trip home,[22] — с приветливой улыбкой сказала она.

Затем повернулась к своему шефу и вручила какой-то листок. Он прочитал записку в одну секунду, и содержание ее вызвало у него не меньшую ярость, чем у Кимми в его рассказе, — даже глаза выпучились.

Тут же порвав листок в клочки, он обрушился на секретаршу с бранью: лицо стало зверским, все морщины резко обозначились. Девушка задрожала и потупилась от стыда — действительно, зрелище было не из приятных.

— Глупая конторская мышь! — как ни в чем не бывало, со спокойной улыбкой обратился Бассет к Карлу, когда она закрыла за собой дверь. — Не обращайте внимания. Теперь вы доберетесь до Дании без проблем?

Карл молча кивнул и постарался как-то выразить свою благодарность, но это далось нелегко. Кюле Бассет был ничуть не лучше своих давних обидчиков, ибо не имел способности сочувствовать и только что продемонстрировал это. Черт бы побрал его самого и всю эту братию, все они одинаковые скоты!

— А как же наказание, которое должна была понести Кимми? — спросил наконец Карл. — В чем оно выразилось?

— А, это! — Бассет рассмеялся. — Оно тоже пришло случайно. У нее произошел выкидыш, ее жутко избили, она сильно заболела и приползла за помощью к отцу.

— И, надо думать, ей было отказано.

Карл представил себе, каково было молодой женщине, когда родной отец отказался помочь ей в такой беде. Не эта ли печать никомуненужности уже лежала на лице маленькой девочки со снимка из старой статьи в «Госсипе», где она стоит между отцом и мачехой?

— Да уж! Не больно было приятно, как я слыхал. Ее отец жил тогда в «Англетере», он всегда там останавливается, бывая в Дании. Туда она и явилась.

— Он ее прогнал?

— А чего еще она ожидала! Прогнал почти пинком под зад. — Бассет засмеялся. — Сначала кинул на пол несколько тысячных купюр, так что кое-что она от него получила, а затем «гуд бай, май лав, гуд бай».

— Ей ведь как будто принадлежит дом в Ордрупе. Почему она не поселилась там?

— Она попробовала, да встретила такой же прием. — Бассет с безразличным видом покачал головой. — Послушайте, Карл Мёрк! Если желаете узнать больше, надо обменять билет на более поздний рейс. В аэропорт ведь надо приезжать заранее, так что если хотите поспеть на рейс шестнадцать двадцать, то пора отправляться.

Карл тяжело вздохнул. Уже сейчас он чувствовал, как вибрация самолета вытряхивает его душу в пятки. Вспомнив про таблетки в нагрудном кармане, он вынул медвежонка, нащупал на дне кармана лекарство, положил медвежонка на край письменного стола и отхлебнул кофе, чтобы их запить.

Поверх чашки он скользнул взглядом по бумажному хаосу на столе — карманный калькулятор, авторучка… стиснутые кулаки Бассета с побелевшими костяшками. Подняв глаза к лицу собеседника, Карл увидел наконец истинное лицо человека, которому, может быть, впервые за долгое время пришлось вернуться к воспоминаниям о страшной боли. Причинять боль друг другу и самим себе люди большие мастера.

Застывшим взором Бассет смотрел на невинную крошечную игрушку — толстопузого медвежонка. Казалось, вытесненные чувства в этот момент настигли его, как удар молнии.

Затем он откинулся в кресле.

— Вам знакома эта игрушка? — спросил Карл, не успев проглотить таблетки, и они застряли в горле где-то вблизи голосовых связок.

Бассет кивнул и подождал, пока вновь вспыхнувшая злоба не поможет ему овладеть собой.

— Да, в школе Кимми почему-то всегда носила его на запястье, на красной шелковой ленточке.

На миг Карлу показалось, что Бассет сейчас заплачет, но его лицо снова окаменело. Перед Карлом вновь сидел хозяин, готовый в любую минуту раздавить какую-нибудь серую конторскую мышь.

— Да, я его помню даже слишком хорошо. Он болтался у нее на руке, когда она колотила меня. Где вы его, чер