Мечи и темная магия (сборник) (fb2)


Настройки текста:



Лу Андерс, Джонатан Стрэн Мечи и темная магия

ТЕМНЫЙ ВЛАСТЕЛИН НА ПОРОГЕ (перевод С. Беловой)

«Меч и магия» — название говорит само за себя. Поединки, приправленные колдовством. Если высокое (эпическое) фэнтези повествует о столкновении огромных армий Добра в чистом виде и отпетого Зла, где светлые силы должны одержать верх над повелителями Тьмы, зацикленными на мировом господстве, то произведения «меча и магии», по сути, представляют собой антитезу этим эпопеям. Незначительные по масштабу характеры на ролях главных героев, частенько идущих на уступки в том, что касается морали, чей героизм редко простирается на задачи большие, чем спасение собственной шкуры (даже если герой сам заварил кашу в погоне за выгодой). «Меч и магия» — это тот жанр, где фэнтези обнаруживает все признаки хорошего вестерна с его странствующими вооруженными всадниками, попадающими в экзотические места и немыслимые заварушки.

В то время как высокое фэнтези занимается воюющими народами и легендарными сражениями, «меч и магия» фокусируется на поединках, происходящих в темных переулках опасных городов, под сводами заброшенных храмов, в глубинах мрачных подземелий. Можно сказать, что если высокое фэнтези наследует «Илиаде», то «меч и магия» — дитя «Одиссеи».

Джон Рональд Руэл Толкин — непререкаемый авторитет и основоположник высокого фэнтези. Его «Властелин колец» базируется на скандинавской мифологии, личном опыте, полученном во время Второй мировой войны и в какой-то мере на вагнеровском «Кольце нибелунга» (хотя сам Толкин решительно это отрицал). Именно история титанической борьбы за судьбы народов привела к признанию фэнтези как полноценного литературного жанра и проложила дорогу тысячам продолжателей. Среди известных имен можно упомянуть Терри Брукса, Терри Гудкайнда, Роберта Джордана, Роджера Желязны, Стивена Р. Дональдсона — все они в неоплатном долгу у оксфордского профессора.

Что же касается ранних произведений в стиле «меча и магии», то они обязаны своим возникновением уроженцу Техаса Роберту И. Говарду, опиравшемуся на сказки и мифы ирландских предков, а также на невероятные истории из жизни американского Запада. Созданные им повести и рассказы о приключениях отличались мрачноватым взглядом на мир и суровой брутальностью. Боксер шести с небольшим футов ростом, известный своей выносливостью и победами практически во всех поединках, Говард привносил в вымышленные коллизии ту самую реальность, которую знал по опыту. Говард был уже весьма популярным автором, писавшим для пары десятков научно-фантастических журналов, когда на страницах «Weird Tales» появился его первый рассказ о Конане-киммерийце. Подобно тому как Толкин поселил своих героев в Средиземье, Говард придумал Гиперборею — доисторическую землю, существовавшую в промежутке между падением Атлантиды и временем появления первых исторических летописей, ставших декорациями для приключений Конана. Конан пришел с первобытного Севера, «вор, грабитель, убийца с великой тоской и великой радостью, чтобы попрать украшенные драгоценными камнями троны своею ногой, обутой в сандалии…». Вот так, руками и ногами Конана, Говард проложил путь новому направлению фэнтези, передающему привет как головорезам Александра Дюма и Рафаэля Сабатини, так и бунтарям с американского Запада.

Конан был самым что ни на есть закоренелым солдатом удачи с фаталистическим взглядом на мир, но нечуждым идеалам дружбы и внутренним переживаниям. С 1933 года и вплоть до своей смерти в 1936 году, Говард опубликовал восемнадцать историй о Конане на страницах «Weird Tales». Успех был настолько велик, что практически моментально под впечатлением от Конана стали появляться герои-отражения в произведениях таких писателей, как Кэтрин Л. Мур и Фриц Лейбер.

Мур представила «Джирел из Джойри» («Jirel of Joiry») в 1934 году, спустя год после дебюта Конана. Примечательно, что Джирел оказалась первой героиней в жанре «меча и магии». Она правила вымышленной средневековой французской провинцией и была известна тем, что в большинстве случаев предпочитала полагаться на свой ум, а не на кулаки, хотя и за меч бралась охотно. Из-под пера Мур на протяжении 1934–1939 годов вышло шесть историй, первая из которых уже стала классикой — «Поцелуй черного бога» («Black God’s Kiss»).

В свою очередь Фриц Лейбер, в союзе с другом Гарри Отто Фишером, создал первый дружеский дуэт героев — Фафхрд-варвар и его напарник и сообщник, мелкий воришка по кличке Серый Мышелов. Впервые появившиеся на страницах журнала «Unknown» в 1939 году, Фафхрд и Мышелов заслуживают особого упоминания уже за то, что их приключения продолжались вплоть до 1991 года и завершились устроенной жизнью героя в браке. Подобно Говарду, Толкину и Мур, Лейбер создал выдуманный мир, и его Нивон стал хоть и не первой, но весьма запоминающейся попыткой построения фэнтезийной вселенной.

Современник Говарда Кларк Эштон Смит также знаменит своим вкладом в жанр: его собственные гиперборейские истории, как и у Говарда, разворачиваются в мифическом времени. Но в его случае Гиперборея располагается на Арктическом континенте, чья цивилизация находится на последнем издыхании перед лицом надвигающегося ледникового периода. Населив Гиперборею волшебниками и странными божествами, Смит словно объединяет миры Роберта Говарда с мирами третьего величайшего писателя-фантаста эпохи господства «Weird Tales», Говарда Филипса Лавкрафта.

Однако в шестидесятых жанр «меча и магии», за исключением, пожалуй, лейберовских рассказов про Фафхрда и Серого Мышелова, несколько теряет свою популярность, пока Лин Картер не создает серию произведений в подражание говардовскому Конану, имеющую большой успех и издающуюся по сей день. Картеровская сага о Тонгоре открывается романом «Волшебник из Лемурии» («The Wizard of Lemuria», 1965), где «варварская» тема Говарда сочетается с произведениями Эдгара Райса Берроуза. Романы Картера насыщены магией, летающими машинами и повествуют о попытках человечества избавиться от гнета коварной змеиной расы Королей-Драконов. Картеровский эпос о Тонгоре, однако, сошел на нет, когда писатель был приглашен Спрэгом Де Кампом в помощники для «воскрешения» Конана.

В пятидесятых Спрэг Де Камп немало способствовал развитию жанра «меча и магии». Его серия «Пусадианских историй» была попыткой писать в гиперборейских декорациях, где много внимания уделялось вопросам геологии земли. Но начиная с пятидесятых годов и главным образом в шестидесятые годы Де Камп начал работу над переизданием цикла о Конане и подготовкой к выпуску рассказов, не печатавшихся при жизни Роберта Говарда. В вышеупомянутом сотрудничестве с Лином Картером он стремился популяризировать произведения Говарда, вернуть им читательский интерес, возродить для публикаций. Внося собственный вклад в развитие фантастического жанра, Де Камп и Картер переделали и дописали многие из говардовских историй, не вошедших в цикл о Конане, добавив к ним эпизоды о похождениях киммерийца. Это привело к настоящему взрыву популярности героя, он начал появляться в новых романах, юмористических книгах и даже в фильмах. Когда в 1983 году появилась биография Роберта Говарда, вышедшая из-под пера Де Кампа под названием «Судьба темной долины: жизнь Роберта Говарда» («Dark Valley Destiny: the Life of Robert E. Howard»), все внимание читателей переключилось на возвращенного к жизни говардовского Конана, в то время как переиначенные и дописанные Де Кампом и Картером произведения стали менее интересны читательской аудитории.

Однако произведения «меча и магии» так и выделились бы в отдельный жанр, если бы в 1961 году фэнзин «Amra» не опубликовал письмо Майкла Муркока с требованием дать определение этим приключениям головорезов, родоначальником которых был Говард. По иронии судьбы Муркок предложил назвать жанр эпическим фэнтези — термином, который закрепился за произведениями Толкина и его последователей. А писателем, которому посчастливилось дать имя жанру, стал Фриц Лейбер. В 1961 году в июльском номере «Amra» он написал: «Сейчас я уверен, как никогда, что эта область фэнтези-литературы должна быть определена как „истории меча и магии“. Это выявляет точки соприкосновения культурного элемента и сверхъестественной составляющей и решительным образом отделяет произведения подобного рода и от „историй плаща и шпаги“ (исторические приключения), и от произведений „плаща и кинжала“ (шпионские истории)!»

В том же году Муркок напишет роман «Призрачный город» («The Dreaming City») — первую книгу, где появится его антигерой Элрик из Мелнибонэ, по всей вероятности единственный персонаж «меча и магии», достигший столь же влиятельных позиций, что и персонаж Говарда. Задуманный как анти-Конан, Элрик был заведомо лишен собственных сил: болезненный, зависимый от лекарств альбинос, владелец высасывающего души Черного меча, который питал хозяина украденной энергией, чтобы поддержать в Элрике жизнь и увеличить его боеспособность. Но не это было главным отличием от героя Говарда.

Майкл Муркок, по сути, возглавил такое заметное явление в фантастической литературе, как «Новая волна», навсегда изменившее облик научной фантастики. И муркоковская концепция «мультивселенной» вывела читателя за пределы вымышленных историй, снискав благосклонность современных физиков и представив авторское переосмысление борьбы Добра и Зла, а точнее, Порядка и Хаоса, грозящей ужасающими последствиями, если одна сторона одержит сокрушительную победу над другой. Его герои, будь то Элрик из Мелнибонэ, или Дориан Хокмун, или шут, по натуре наемник-убийца, Джерри Корнелиус, — все они были воплощением Вечного Воителя, человека, обреченного постоянно поддерживать «космическое равновесие», то и дело выбирая между той или другой чашей весов. Влияние Муркока поистине колоссально, он оставил свой след везде, начиная от ролевых игр (и, как следствие, в многопользовательских компьютерных играх и игровых приставках) и заканчивая литературой о головорезах и солдатах удачи. «Подземелья и драконы» «есть не что иное, как противостояние Порядка Хаосу и Добра Злу, расположенное по осям X-Y, и неудивительно, что вклад Майкла Чабона в хулиганскую фэнтезийную литературу, а именно его роман «Джентльмен с большой дороги» («Gentleman of the Road»), посвящен великому мастеру фэнтези. Но именно персонаж Муркока, альбинос Элрик, помог выделить «мечи и магию» в особый поджанр, так же как и произведения Говарда.

Хотелось бы упомянуть и Андрэ Нортон, чей цикл произведений «Колдовской мир» («The Witch World»), выходивший на протяжении второй половины XX века, начиная с 1963 года, соединял в себе признаки «меча и магии» (все-таки больше с упором на магию) и романтического фэнтези.

На протяжении 60, 70, 80-х годов возглавляемая Лином Картером Ассоциация американских писателей-фантастов в жанре «меча и магии» («The Swordsmen and Sorcerers’ Guild of America») содействовала развитию этого направления в фэнтези. С 1973 по 1981 год ассоциация издала пять антологий в серии «Сверкающие клинки» («Flashing Swords»), в которые были включены произведения членов ассоциации.

В 1974 году со своими историями об Имаро дебютировал Чарльз Р. Сондерс. Впервые они появились в фэнзине «Dark Fantasy», а затем, благодаря картеровской антологии «Лучшее за год в жанре фэнтези» («Year’s Best Fantasy Stories», 1975), ими заинтересовался издатель Дональд А. Уолхейм и в 1981 году настоял на том, чтобы Сондерс объединил их в роман. За «Имаро» («Imaro») последовали «В поисках Куша» («The Quest For Cush», 1984) и «След Боху» («The Trail of Bohu», 1985). Все эти романы примечательны тем, что являлись первыми образцами в жанре «меча и магии», где чернокожий автор представляет чернокожего героя. Главный герой Имаро — житель «Черного континента» Нумбани, прообраза Африки, существовавшего много тысяч лет назад, возможно во времена говардовской Гипербореи.

В 1984 году Марион Циммер Брэдли серией своих антологий, относящихся к жанру «меча и магии», успешно поспособствовала его распространению. Она, как и Кэтрин Мур, считала несправедливым, что в произведениях подобного рода преобладают герои-мужчины, а женские персонажи в лучшем случае — на третьих ролях. Брэдли издала двадцать томов (два вышли уже после ее смерти) приключенческих историй, в которых главными героями были женщины. В этих антологиях публиковались произведения таких авторов, как Глен Кук, Эмма Булл, Чарльз Р. Сондерс, Чарльз де Линт, Пат Мерфи, Кэролайн Дж. Черри, Дженнифер Роберсон, Мерседес Лэки и многие другие. После смерти Брэдли в 1999 году серия антологий была продолжена. В 2004 году вышел том под редакцией Дианы Л. Пакссон («Sward and Sorceress XXI», 2004) и относительно недавно, в 2007 году, еще два под редакцией Элизабет Уотерс («Norilana Books», 2007).

Однако следует признать, что два последних десятилетия вновь продемонстрировали спад интереса к этой разновидности фэнтези. Фильм «Конан-варвар», вышедший в 1982 году и прославивший Арнольда Шварценеггера, спровоцировал огромное количество наскоро сделанных сиквелов и пародий, что дискредитировало жанр как таковой. И хотя мастера «меча и магии» никуда не делись, ведующие позиции вновь заняли произведения эпического фэнтези. Малые формы лишились поддержки и благосклонности крупных журналов, и то направление приключенческой фантастики, выразителем которого считается Говард, было вытеснено на страницы небольших журналов, наиболее заметным из которых является журнал «Black Gate», печатавший рассказы «меча и магии» с момента своего основания в 2000 году.

Но совсем недавно вновь наметился всплеск интереса к приключенческой фантастике. Вслед за Джорджем Р. Р. Мартином и его циклом книг «Песнь льда и пламени» («Song of Ice and Fire»), привнесшим в фантастический эпос неоднозначность этических вопросов и жесткий реализм, новое поколение писателей отважилось ввести «дозу» «меча и магии» в высокое фэнтези. Такие авторы, как Стивен Эриксон, Джо Аберкромби, Скотт Линч, Том Ллойд, Дэвид Энтони Дарем, Брайан Ракли, Джеймс Эндж, Брент Уикс и Патрик Руфус, прокладывают дорогу новой разновидности фантастики, соединяющей в себе эпохальные сражения и жесткий реализм, где добро и зло одновременно уживаются в одном человеке, вынужденном то и дело совершать моральный выбор, и борьба между народами подана не так однозначно, поскольку коренным образом изменился угол зрения на проблему. Эти бьющие по болевым точкам современности произведения укрепили позиции жанра фэнтези и в то же время вернули читательский интерес своим предшественникам-классикам.

Впервые за много лет произведения Роберта Говарда и Майкла Муркока вновь радуют почитателей современными, богато иллюстрированными изданиями, которые воспроизводят первоначальные редакции текстов, дополненные хорошими историческими комментариями. Мы получили возможность познакомиться со всей сагой Лейбера о Фафхрде и Сером Мышелове, тогда как творческое наследие Кэтрин Мур до сих пор полностью не издано. Онлайновая игра «Age of Conan» имеет огромный успех, а история Конана вновь экранизируется.

К сожалению, Роберт Говард покинул нас еще в 1936 году, но Майкл Муркок сравнительно недавно закончил новые истории о мелнибонейце, одну из которых вы найдете в этом сборнике. Здесь, под этой обложкой, собраны семнадцать произведений в жанре «меча и магии», принадлежащих перу как классиков жанра, так и новым мастерам. Эти истории делают ставку на хороший экшен, черный юмор и сдержанный фатализм при встрече с магией, портреты жутких монстров и картины несметных сокровищ и, как положено по законам жанра, много-много поединков. Наслаждайтесь!


Лy Андерс и Джонатан Стрэн

Алабама-Австралия

СТИВЕН ЭРИКСОН Триумф (перевод Ю. Никифоровой)

Стивен Эриксон — это псевдоним канадского писателя Стива Руни Лундина, известного по фэнтезийному циклу «Малазанская книга павших», начало которой положил в 1999 году роман «Сады луны». Археолог и антрополог по образованию, Эриксон получил магистерскую степень по программе поддержки литературного наследия университета Айовы, был номинантом Всемирной премии фэнтези. «Science Fiction» назвал его произведение «самым выдающимся эпическим фэнтези» после «Хроник Томаса Ковенанта, Неверующего» Стивена Дональдсона. Известный своим умением создавать многомерных персонажей, Эриксон однажды признался в интервью на suite101.com: «Частенько говорят, будто мое творчество все состоит не из черно-белых оттенков, а из сплошных серых тонов. Но это вовсе не означает, что и мои герои серые. Впечатление такое создается скорее от целого, а не от деталей. У большинства моих персонажей есть представление и о добре, и о зле, некий моральный кодекс. Однако, когда представлены разные стороны, читатель может выбрать ту из них, какая ему больше по душе». Сейчас Эриксон живет в Англии, в Корнуолле.

Натянув поводья, пятеро всадников остановились, настороженно изучая расстилавшуюся перед ними долину. Узкая речушка шрамом рассекала открытое пространство, за нависавшим над водой деревянным мостом виднелось около дюжины строений. Серые, словно покрытые пылью, они тянулись по обе стороны грязной дороги, змеившейся по долине.

Чуть выше по течению реки, на одном берегу с деревушкой, возвышался холм, казавшийся творением отнюдь не природы. На его вершине хищным зверем припала к земле древняя крепость. Она казалась заброшенной, совершенно безжизненной. Не плескались на ветру знамена, поросли травой разбитые на террасах сады, черными провалами зияли немногочисленные окна квадратных башен.

Лошади путников, все в пятнах засохшей пены, были вымотаны до предела и от усталости склоняли головы к земле. Двое мужчин и три женщины выглядели не многим лучше. Покрытые кровью лохмотья, оставшиеся от брони, и многочисленные повязки указывали на то, что люди совсем недавно побывали в сражении. У каждого был накинут на плечи угольно-серый плащ, скрепленный серебряной брошью в виде головы барана, а лица их скрывали низко надвинутые капюшоны.

Какое-то время всадники стояли на месте, молча обозревая окрестности.

А затем их предводительница, широкоплечая женщина с бледным, словно мел, лицом, покрытым шрамами, направила свою лошадь вниз по каменистому склону. Остальные последовали за ней.


Прибежавший к Грейвзу мальчишка лепетал что-то о чужаках, спускающихся с приграничной дороги. Пятеро, все на лошадях. Солнце блестит на кольчугах и на оружии. У предводителя черные волосы и белая кожа. Наверняка иноземец.

Грейвз допил эль и поднялся, бросив на прилавок две медные пуговицы, которые тут же хищной лапой сгреб Свиллмен. В дальнем углу трактира хихикнула Стройняшка. Впрочем, с ней такое случалось. Никогда нельзя было понять, обращается она к кому-то или разговаривает сама с собой. Может, она ничего и не хотела сказать этим смехом. А может, и хотела. Кто знает, что на уме у столетней шлюхи?

Мальчишка, которого Грейвз привык называть Сопляком за вечно шмыгающий грязный нос, выбежал на улицу, словно резвящийся щенок, и направился в конец Хай-стрит, где Грейвз жил и вырезал каменные плиты из тех глыб, что они с мальчишкой время от времени привозили из старой каменоломни.

Сопляк вошел в маленькую конюшню, всего с одним стойлом, и стал запрягать осла в повозку. Грейвз тем временем с трудом отворил дверь в свое жилище, напомнив себе не забыть скосить выросшую в водостоках траву, и вошел внутрь. Глаза еще не привыкли к темноте, но руки привычно нащупали слева от двери стойку с лопатами и кирками. Он выбрал самую лучшую лопату для себя, похуже — для мальчишки и, поколебавшись, прихватил еще и кирку.

Выйдя наружу, он пару мгновений смотрел на яркое солнце, а затем направился к конюшне, где помощник уже управился с работой. Лопаты и кирка полетели в повозку, подняв облако пыли.

— Пятеро, говоришь?

— Да!

— Принеси нам два бочонка с водой.

— Хорошо.

Зайдя за дом, Грейвз, обозрев груду плит, вытащил пять из них, гладко обтесанных, высотой в руку и шириной в половину человеческой руки. Присев на корточки, он пару мгновений смотрел на чистые, лишенные надписей поверхности.

— С этим лучше подождать, — пробормотал Грейвз и выпрямился, услышав шаги Сопляка. — На этот раз будь осторожней с пальцами, — предостерег он помощника.

— Хорошо.

Мужчина отодвинул в сторону инструменты, освободив место для плит, и они осторожно переложили камни в повозку. Затем Грейвз проверил упряжь мула, ослабив ремни так, чтобы животному было легче дышать.

— Пять, — сказал мальчишка.

— Да, и довольно тяжелые.

— Это точно. Что ты хочешь на них вырезать?

— Увидим.

Грейвз пошел первым, Сопляк отправился следом, ведя мула со скрипучей повозкой и следя, чтобы деревянные колеса попадали точно в дорожные колеи. Колеи, ведшие на кладбище.

Прибыв на место, они увидели Цветика, собиравшую бутоны на могильных холмиках. Легкий ветерок играл ее прелестными светлыми волосами. Мальчишка так и замер, смотря на нее, пока Грейвз не всунул ему в руки лопату похуже.

— Даже и не думай, — предостерег он Сопляка.

— Я и не думаю, — солгал тот, и мужчина решил пока оставить эту тему. На время.

Пару мгновений могильщик оглядывал неправильной формы насыпи, размышляя и что-то взвешивая в уме.

— Начнем новый ряд, — решил он наконец.

Забрав из тележки лопаты, они пошли по кладбищу.

— Пятеро, говоришь?

— Да, пятеро, — отозвался мальчишка.


На спуск в долину у всадников ушла большая часть утра. Ведшая вниз тропа плохо содержалась, никаких работ на ней, судя по всему, не проводилось уже не один десяток лет. Весенние паводки и осенние дожди вырезали глубокие канавки вокруг камней. То тут, то там виднелись змеиные норы, и лошади то и дело испуганно шарахались.

Прохлада горного перевала сменилась удушливой жарой долины. Камни уступили место зарослям ежевики и шалфея. Чем дальше, тем больше попадалось деревьев, пока наконец всадники не очутились в скудном леске из ольхи и чахлых осин. У реки же росли по преимуществу тополя.

Недалеко от моста дорога раздваивалась. Тропа пошире вела к кучке покосившихся каменных строений, похожих на обломки зубов. Вторая заканчивалась деревянным мостом, настолько узким, что по нему могла проехать лишь небольшая повозка. Построенный из горбыля, оплетенного пеньковой веревкой, он немилосердно раскачивался. Путникам пришлось перебираться по нему гуськом.

Сразу за капитаном следовал широкоплечий здоровяк. Его лицо привлекало внимание: сломанный нос, неровная линия рта, торчащий желтый клык, одно ухо сплющено, как капустный лист, другое рассечено в нескольких местах. Неухоженные борода и усы были грязными от засохшей слюны и конской пены. Перебираясь через мост, он разглядел слева в воде опутанные водорослями каменные колонны — опоры первоначального моста.

Вновь очутившись на твердой земле, он встал рядом с капитаном, наблюдая, как перебирались остальные.

В серых глазах капитана Скинт не было и тени волнения. Она спокойно ожидала, когда отряд вновь соберется.

— Год назад у нас ушло полдня, чтобы перебраться через этот мост, — пробормотал мужчина. — Тысяча рэмов, твердых как камень.

Подъехавшая к ним всадница, высокая женщина с алыми прядями в угольно-черных волосах, хмыкнула:

— Что, сержант, опять вспоминаешь о том бардаке?

— Что? Нет. Почему я должен…

— Мы больше не рэмы. Теперь мы козлы отпущения, чертово отребье, — произнесла она и презрительно сплюнула.

К всадникам присоединились Даллбриф и Хаггз, и все пятеро легким галопом поскакали к деревушке. Люди, хоть и не признавались в этом друг другу, отчаянно нуждались в отдыхе.

Постепенно тропа переросла в нечто напоминавшее дорогу.

Они проехали мимо фермы: одинокого домика с тремя каменными загонами. От них разило навозом, а в воздухе черным облаком роились мухи. Вскоре лес закончился, и теперь по левую сторону дороги расстилались небольшие поля, засеянные зерновыми, а справа виднелось кладбище с маленьким храмом в центре.

Среди надгробий всадники увидели мужчину и юношу, копавших могилы. Выбранные места были помечены выцветшими на солнце тряпками, привязанными к молодым деревцам. Под громадным тисовым деревом неподвижно стояли мул и повозка.

— Что-то многовато у них могил, — пробормотал сержант Флапп. — Может, тут чума?

Ему никто не ответил: следуя по тропе за капитаном, всадники не отрывали глаз от мальчишки и мужчины, занятых своим мрачным делом.

— А меток-то пять, — покачал головой неугомонный сержант. — Да это, наверное, добрая половина жителей этой дыры.

Впереди всадников шла маленькая девочка, сжимая в ручке охапку диких цветов. Над ее взъерошенными волосами кружились несколько пчел.

Путники проехали мимо ребенка, который, казалось, их совершенно не замечал.


Стройняшка отошла от двери и, скользнув к стойке, устроилась напротив трактирщика:

— Налей-ка мне стаканчик. Я отблагодарю.

— Каким это образом?

— Они солдаты. И идут с войны…

— С какой еще войны?

— По ту сторону гор, конечно же.

Свиллмен внимательно посмотрел на древнюю шлюху:

— Ты что-то слышала об этом? Когда? От кого?

Она неловко поерзала:

— Ну, Свилли, мы с тобой оба знаем, что тут никто не проезжал уже больше полугода. Но они солдаты и выглядят чертовски потрепанными, так что наверняка были на войне. Где-то далеко. А раз спустились с перевала, значит, война по другую сторону гор.

— Клянусь долиной демонов, а ведь и правда. Никто не уходил и не возвращался. Похоже на войну… Все верно, Стройняшка. Но что бы ты ни говорила, я не собираюсь тебе наливать, если не можешь расплатиться. А платить тебе нечем.

— У меня есть кольцо.

Он в ужасе уставился на женщину:

— Но в нем вся твоя жизнь. Если достанешь его, тебе нечего будет им предложить.

— Ты возьмешь кольцо, когда они уйдут. Или, быть может, мне подвернется работенка.

— Таких смельчаков не бывает, — ухмыльнулся Свиллмен. — Ты сама-то на себя смотрела? Скажем, за последние лет тридцать?

— Конечно. Мое серебряное зеркало всегда чистое, то, что осталось от свадьбы, вот.

Свиллмен расхохотался:

— Ну, тогда давай посмотрим твое кольцо, чтобы я знал, что ты меня не проведешь.

Стройняшка выкашляла на ладонь большое крученое кольцо из меди. Судя по всему, оно было привязано леской к зубу и опускалось в горло.

Свиллмен наклонился, чтобы получше рассмотреть:

— Знаешь, на самом деле я впервые его вижу.

— Правда?

— Клянусь моим обетом безбрачия.

— О да, с тех пор как умерла твоя жена, что и сделало тебя идиотом. Знаешь, мы могли бы договориться.

— Нет уж. Кольцо меньше, чем я думал.

— Большинство мужчин тоже мельче, чем думают.

Трактирщик уселся обратно и взял кружку.

Проглотив кольцо, Стройняшка жадными глазами наблюдала, как сосуд заполнялся элем.


— Это что, трактир? — спросила Хаггз, созерцая развалину с указательным столбом, но без вывески.

— Если там не найдется ничего выпить, клянусь, я прибью хозяина, — простонал Флапп, с трудом слезая с лошади. — Изобью до смерти, попомните мое слово.

С мгновение он смотрел на хибару, а потом принялся стряхивать пыль с одежды и кожаных перчаток, усеянных металлическими заклепками.

— Насколько я вижу, гостиницы тут нет, только задняя комната. Где мы будем спать? И куда поставим лошадей? Проклятие, это место — настоящая дыра.

— На одной из старых карт я видела, как называется этот город, — отважилась встрять Визер.

— Город? Да тут уже тысячу лет нет никакого города! Если вообще когда-то был.

— И тем не менее, сержант.

— Ну и как он называется?

— Триумф.

— Ты надо мной издеваешься, да?

Покачав головой, Визер взяла поводья лошади капитана. Сама Скинт спрыгнула в дорожную пыль и, морщась, направилась к двери трактира. С тех пор как капитан потеряла башмаки, ей приходилось ходить в одних чулках.

Хаггз подошла помочь Визер привязать лошадей к столбу:

— Триумф, да? О боги, как же я хочу принять ванну. Им стоило назвать это место Пастью Дракона! Проклятая жара. Послушай, Визер, у меня наконечник стрелы застрял под лопаткой. Не могу ни вытащить, ни плащ снять. Можешь посмотреть?

Высокая женщина повернулась к ней и расстегнула пряжку плаща:

— Постой спокойно.

— Наверное, там все залито кровью.

— Да. Не двигайся, и если будет больно, не хочу, чтобы мне пришлось это слышать.

— Хорошо, давай.

Обойдя соратницу, Визер медленно, но сильным движением оторвала тяжелую шерстяную ткань от узкой спины Хаггз. Та с треском поддалась, обнажив гамбезон с окровавленной дырой в том месте, куда вонзилась стрела. Визер внимательно осмотрела рану, осторожно прикасаясь пальцами к ее краям:

— Кровь еще идет, но уже несильно. Все не так страшно.

— Отлично. Благодарю тебя.

— Хаггз, я бы не стала принимать тут ванну. В этой реке полно дерьма с фермы, а каждой весной наверняка случается половодье. И я сомневаюсь, что колодцы у них достаточно глубоки.

— Я знаю. Проклятая дыра.

Остальные тоже спешились и последовали за капитаном в трактир. Оттуда, по крайней мере, не доносилось криков: уже хороший знак.

Самая маленькая и худая из женщин, чьи губы, однако, были полнее и сочнее, чем у Визер, дернула ремень, скреплявший гамбезон:

— У меня от пота кожа саднит под грудью. Повезло тебе, Визи, ты плоская, как доска.

— Да уж, точно повезло. Как говорят все женщины, когда жарко: «Вытирайте титьки, если они у вас есть». Давайте лучше выпьем.


Вошедшая в таверну воительница не выглядела человеком склонным к уступкам. Рискнув лишь раз взглянуть на ее бледное лицо, Свиллмен понял, что в выпивке она знает толк. И дело может обернуться плохо, потому что она, похоже, не привыкла платить за то, что хочет получить. Завалившиеся следом за ней двое мужчин выглядели еще хуже, по мнению Свилла, который был всего лишь простым трактирщиком, делавшим свою работу.

Женщина, шедшая без сапог мягко, словно кошка, приблизилась к стойке.

— У меня есть только эль, — объявил Свиллмен прежде, чем воительница успела открыть рот и потребовать что-нибудь такое, о чем он и не слыхивал.

Женщина нахмурилась, и трактирщик предположил, что всадники — иноземцы и не понимают местного языка. Но он ошибся.

Жестким, не терпящим возражений тоном женщина спросила:

— Что это за место?

— Триумф.

— Нет, — отмахнулась она рукой, облаченной в перчатку. — Что это за королевство? Какая империя?

Свиллмен переглянулся со Стройняшкой, которая сидела с таким отупевшим выражением, словно ее лягнула в лоб корова, облизнул губы и пожал плечами.

Женщина вздохнула:

— Тогда дай пять кружек.

— Сначала заплатите.

К вящему изумлению трактирщика, вместо того чтобы перегнуться через стойку и свернуть ему шею, воительница вытащила из-за пазухи маленький мешочек и достала полдюжины прямоугольных монет.

Свиллмен с ошеломленным видом уставился на деньги:

— Что это? Олово? Свинец?

— Серебро.

— Но у меня не будет сдачи с серебра!

— А что вы используете здесь?

Он вытащил из-за стойки деревянный поднос со сдачей, на котором стояли четыре чаши с пуговицами трех размеров и лежали куски необработанной меди, отполированный агат и три прутика сушеного рустлифа.

— И никаких монет?

— Последнюю видел много лет назад.

— А как она выглядела?

— Вытянутая и совсем не похожая на ваши. А еще она была из меди.

— А что на них было выбито? — встрял низкий бородатый мужчина, втиснувшийся между женщиной и Стройняшкой. — Я имею в виду, чье лицо? Или несколько лиц? Например, три? Может, что-нибудь вроде замка в небесах?

— Уж и не припомню, — пожал плечами Свиллмен.

— Тогда одной достаточно, чтобы мы могли остановиться здесь на ночь, — сказала женщина, придвинув к трактирщику серебряную монетку.

— Хватит на эль и еще на еду.

Он видел, что женщина поняла обман, но, похоже, просто не захотела спорить.

Бородатый воин сверлил трактирщика угрюмым взглядом, и тот ответил иноземцу тем же.

Здоровенный мужчина, облокотившийся на стойку по другую сторону от воительницы и с раскрытым ртом смотревший на трактирщика, выглядел глуповатым увальнем — Свиллмен даже слышал его громкое дыхание.

Судя по пустому взгляду и длинному желтому зубу, высовывавшемуся изо рта, он был слишком тупым, чтобы понять, что происходило.

Вытащив три кружки, Свиллмен налил пришельцам эль. Через мгновение в таверну тяжело вошли еще две женщины-воина.

Стройняшка нахмурилась и хотела было ретироваться, подумав о конкуренции со стороны пришедших, но бородатый воин придвинулся поближе.

— Подожди, — сказал он. — Налей и этой сладкой красотке.

Трактирщик аж задохнулся, но затем взял себя в руки и кивнул. Он уже вытащил еще две кружки, заметив, что не только две новые женщины, но и остальные трое были все в синяках и порезах. И наверняка тронулись умом, особенно бородатый, раз смог Стройняшку назвать сладкой красоткой! Да мерзавец слеп как крот!

Шумно дышавший здоровяк не дал ему заговорить:

— Мы хотим остановиться на ночь и должны позаботиться о лошадях, но я не видел конюшен. Мы желаем получить крышу над головой, еду в дорогу и чистую прокипяченную воду. Есть здесь лавка? Кузнец? Скорняк? Точильный камень тут найдется? И кто-нибудь, кто продаст шерстяные одеяла?

Свиллмен яростно затряс головой уже при первом вопросе и не останавливался, пока воин не замолчал.

— Что, вообще ничего нет?

— Вообще ничего. Простите, но через нас не проходит ни одна… э-э-э… дорога. Купца мы видим раз в год, и то если он к концу сезона не распродаст свои товары где-нибудь в другом месте.

Стройняшка осушила кружку одним большим глотком и, переведя дух, сообщила:

— Думаю, у вдовы Барк найдется немного шерсти. Она же все равно прядет, так что сможет продать вам одеяла. Конюшня сгорела, да у нас и лошадей-то нет. Есть свиньи, к югу от города пасутся овцы. Но вся шерсть от них увозится в другую долину, в город Благочестие.

— Как далеко до Благочестия? — спросил бородатый воин.

— Четыре дня пути пешим ходом или, может, пара дней на лошади.

— Ладно, — заключил бородач. — Где мы можем провести ночь?

Облизав губы, Свиллмен ответил:

— Если вы ищете только крышу, то на холме есть старая крепость.


Одну из ям они вырыли слишком близко к старому могильному холму, и теперь из слоя желтой глины торчали старые кости. Грейвз и Сопляк какое-то время оцепенело смотрели на останки: обломки и полые кости. Наконец Грейвз сгреб их лопатой в угол ямы.

— Выкопаем дыру в насыпи, — решил он.

— А я хочу пить, — кивнув, сказал мальчишка, вытирая нос.

— Тогда давай передохнем.

— Они пойдут в крепость?

Грейвз подхватил останки и отбросил их в другую сторону от кучи земли.

— Думаю, да.

Воткнув лопату в землю, он выбрался из ямы и затем вытащил мальчишку.

— Они смотрели на нас, когда проезжали.

— Знаю, мальчик. Не переживай об этом.

— Я не переживаю. Просто заметил, вот и все.

— Я тоже заметил.

Они открыли второй бочонок с водой и напились, передавая единственную оловянную кружку.

— Не стоило мне пить весь тот эль, — пробурчал Грейвз.

— Но ты же не знал, что так получится.

— Что правда, то правда. Был обычный день.

Сопляк кивнул:

— Обычный день в Триумфе.

— Я вот еще о чем думаю, — задумавшись, продолжил мужчина. — Не надо было мне делать метки. Солдаты могли сообразить и пересчитать их. Интересно, задумались они над этим или нет?

— Мы сможем это выяснить, когда вернемся в трактир.

— Мальчик, мы можем не управиться до темноты.

— Они солдаты. Наверняка будут сидеть допоздна, пить и кутить.

— Кутить? — улыбнулся Грейвз. — Ну и воображение у тебя.

— Покувыркаются со Стройняшкой, может, напьются и даже подерутся…

— С кем?

— Друг с другом или со Свиллменом.

— Мальчик, Свиллмен не будет драться, чтобы спасти свою жизнь. Кроме того, он будет более чем доволен, если солдаты заплатят за выпивку. Если платить не захотят, ну что ж, он ведь ничего не сможет сделать, чтобы это изменить, так ведь? — Помолчав, он посмотрел на город. — Покувыркаются со Стройняшкой, да? Ну, может быть. Хотя для этого надо быть слепыми.

— Она покажет им свое кольцо, и так и случится.

Грейвз сурово взглянул на мальчишку:

— Откуда ты об этом знаешь?

— Это было подарком на мой прошлый день рождения.

— Сомневаюсь, что ты…

— Вот для чего у нее язык, правда?

— Ты еще слишком мал, чтобы что-нибудь об этом знать. И о чем только думала эта мерзкая карга?!

— Она сказала, что то был единственный подарок, который она мне не дала.

Грейвз отставил кружку:

— Хватит отдыхать. А то они выпьют весь эль до того, как мы вернемся. Мы же этого не хотим?

— Нет, это было бы плохо.


Солнце уже зашло, а луна еще не успела осветить ночное небо, когда Флапп со Стройняшкой скрылись в уединенной комнатке за стойкой.

— Ну и вкус у него… ты можешь в такое поверить? — фыркнула Хаггз.

Пожав плечами, Визер осушила свою кружку и поставила ее на стойку.

— Свилл, налей еще! — велела она и затем повернулась к Хаггз. — У него всегда так. Подбирает самых уродливых или самых старых. А если повезет, то и обеих сразу в одной шлюхе.

— Да, на этот раз у него есть все, и даже выбирать не надо. Счастливчик.

— Да уж.

Капитан Скинт сидела за одним из двух столов трактира и усердно приканчивала в одиночку первый бочонок. Даллбриф уселся рядом с ней, с раскрытым ртом и пустым взглядом. Неделю назад его ударили булавой по голове, расколов шлем. Сам воин, к счастью, не пострадал. Попади удар в другое место, и Даллбрифу пришлось бы туго. А так он уже вернулся в норму, и даже глаза перестали косить. Правда, разум у него помутился. Но насколько Визер могла судить, у воина не было причин спятить прямо здесь и прямо этой ночью. Это место было таким же веселым, как Ночь встреч у юношей после трех дней поста и воздержания от выпивки.

Женщины переглянулись, когда в таверну вошли мужчина и перепачканный мальчишка.

— А он не так плох, — заметила Хаггз. — Думаешь, можно его нанять?

— Ты его об этом и спроси.

— Может, так и сделаю. Но сначала его придется отмыть.

— Там, на кладбище, были именно они.

— Ты права, — пробормотала Хаггз. — Может, стоит выяснить, кто все эти умирающие, для которых они выкапывали ямы?

— Эй, вы, двое, идите сюда, мы угощаем, — позвала Визер.

Мужчина склонил голову:

— Благодарю. А что налить парню?

— Все, что он хочет.

Мальчишка довольно уверенно подошел и встал рядом с Хаггз, потом вытер нос грязной рукой и улыбнулся, обнажив на удивление ровные белые зубы. Хаггз кинула взгляд на Визер и кивнула, говоря, что, похоже, дела пойдут хорошо.

Погрузившаяся в размышления Визер подумала, что походная жизнь, несомненно, влияет на стремления людей. Обычно те, кто шел в солдаты, были теми, кому было нечего терять и некуда идти. Много среди них было сирот и законченных ублюдков, так что вкусы солдат быстро изменялись самым причудливым образом. Женщина подумала, что могильщик выглядел вполне нормальным. Обычный могильщик, каких она повидала немало.

— Свилл, еще эля.

Могильщик взял кружку со сноровкой, свидетельствовавшей о привычке к выпивке.

Посмотрев на мужчину, Визер спросила:

— Вы копали пять могил. Для кого?

Мельком взглянув на воительницу, Грейвз осушил кружку и отступил назад.

— Еще раз благодарю, — сказал он. — Парень, ты идешь?

— Грейвз, я немного задержусь.

— Как хочешь.

И мужчина ушел. Визер проводила его взглядом и повернулась, чтобы что-то сказать Хаггз, но увидела, что та касается штанов мальчишки. И тот был достаточно взрослым, чтобы понимать намеки.

Вздохнув, Визер взяла свою кружку и присоединилась к Скинт и Даллбрифу.

— Проклятая дыра, а не город, — сказала она, тяжело опустившись на стул. — Капитан, как тебе эта крепость на холме? Похоже, там окруженный стенами двор, конюшни.

— Визер, это сторожевая башня сторонников Джерана Конкорда. Этот поход был тысячу лет назад. И сам завоеватель уже лет пятьсот как в могиле. Сомневаюсь, что в крепости есть хоть одна целая крыша. И раз мы у границ долины Демонов, она, возможно, пострадала в войнах Рождения. Наверняка крепость полна призраков и духов умерших, поэтому и пустует.

— Она пустует, потому что эта долина забыта всеми, даже правителями этих земель, а еще потому, что тут нечего охранять, кроме разве что свиней. Гарнизон здесь не нужен.

Даллбриф кивнул:

— И это тоже. В любом случае крепость нас устроит. Там будет спокойно.

— Для разнообразия.

— Давайте еще по кружке и едем в крепость, — подала голос Скинт.

Услышав ее, Визер поднялась:

— Тогда пойду скажу Хаггз, чтобы закруглялась. Мальчишек в таком возрасте надолго не хватает, хоть и быстро восстанавливаются. Придется ей довольствоваться тем, что успели.


Щербатая луна медленно выплывала из-за горизонта. По пустым улицам вслед за нею ползли грязные тени. Всадники наконец вновь сели в седла и отправились к крепости.

Грейвз, сгорбившись, стоял в тени меж двух разрушенных домов и смотрел, как чужаки проезжают мимо. Внезапно позади раздался шум. Он обернулся и увидел Херрибата, слепого сапожника, а за ним еще полдюжины человек. Собственно, они были большей частью населения деревни.

— Ты думаешь… — начал Херрибат.

— Да, — хмуро ответил Грейвз. — Все как обычно. Первая добыча будет моей. Как всегда.

Сапожник кивнул:

— Большинство пошло за тобой. Я выиграл. — Он ухмыльнулся беззубым ртом. — Только представьте! За всю жизнь меня ни разу не посещала удача, ни разу! Но сегодня я выиграл!

— Рад за тебя, сапожник. А теперь давайте разойдемся и немного поспим. Не забудьте заткнуть уши. И никто не виноват, что вы еле встаете с утра и приходите, когда все уже собрано.

Жители ушли, тихо переговариваясь между собой.

Грейвз вышел на улицу. Солдаты уже достигли подножия холма и теперь замерли, осматривая мрачное приземистое сооружение.

— Ну давайте же, — прошептал Грейвз, — Там тихо и спокойно. Давайте же, чтоб вас.

Когда воины стали подниматься, он облегченно выдохнул.

Никто никого туда не зазывал, так что некого было и винить, да и не за что. Не существовало никакого правила или распоряжения. Никакого королевского эдикта или закона природы. Просто одна из тех идей, которые люди высказывают как можно чаще, чтобы сделать их более реальными и правдивыми, чем они есть на самом деле. По правде говоря, у людей ни на что нет прав. Ни на что. Ни на воздух для дыхания, ни на еду, ни на выпивку. Ни на женщину, ни на теплое тело, лежащее рядом с тобой в ночи. Ни на землю, даже на место, где бы человек мог стоять. Но ведь гораздо проще говорить, что человек имеет право на жизнь и на честную тяжелую работу вроде выкапывания могил или обтесывания плит. И все именно потому, что так оно и должно быть.

Из трактира, покачиваясь, вышел мальчишка, пьяный и опустошенный после встречи с женщиной.

Грейвз подхватил Сопляка и отвел в одинокую лачугу рядом со своим домом. Печально быть брошенным собственными родителями, проходившими через Триумф, и выживать в одиночку. Это было три года назад, и Грейвз знал, что мальчишка прибился к нему, чтобы легче было взрослеть. И это было правильно. Ожидаемо. Мальчишка не готов к тому, что последует утром, но Грейвз отберет для него пару вещей. Это самое меньшее, чем он может ему помочь.


На вершину вела вымощенная булыжниками дорога, змеей обвивавшая холм. Должно быть, нелегко было затаскивать по такой тропе камни для постройки твердыни и припасы. Тропа заросла травой и была засыпана обломками камней, но в целом оставалась относительно чистой.

Сержант Флапп нервно ерзал в седле, когда лошадь преодолевала крутой подъем. Проклятая шлюха, у нее, оказывается, остались зубы, и то кольцо было слишком маленьким. Его змею словно придушили. Пока всадники поднимались, Флапп заметил, что петли из всех дверных косяков вырваны и унесены, остались только покрытые ржавчиной дыры.

— Они утащили отсюда все, что смогли, — сказал он. — Сомневаюсь, что мы отыщем здесь хоть одну дверь, кольцо или петлю. И ночью они наверняка прокрадутся и попытаются нас обчистить.

— Сомневаюсь, что в этой деревне так много самоубийц, — заметила Визер.

— Может быть. Хотя эта Стройняшка чертовски жадная шлюха, — выругался Флапп.

Они одолели последний круг и увидели ворота. Как и ожидалось, крепостная решетка исчезла вместе со всеми дверями. Черными провалами зияли проемы. Флапп следом за Скинт вошел под мрачные своды. Все желоба и выбоины были заполнены гнездами ласточек, и всадники слышали, как птицы взволнованно сновали в воздухе, потревоженные чужаками.

Проход вывел их во двор, заросший кустами ежевики. В центре виднелся каменный колодец, но журавль и ведра исчезли. Справа располагалось невысокое длинное здание.

— Конюшни, — сказал Флапп. — Но нам придется потратить наш последний фураж.

Скинт указала на каменное корыто, стоявшее у конюшни:

— Визер, посмотри, не разбито ли оно. Хаггз, возьми сосуды из тыквы и веревку — посмотрим, сможем ли мы достать воду из этого колодца. Флапп и Даллбриф, вы со мной. Проверим донжон.

Здание было построено так, чтобы выдержать любые осады: ни одного окна на первых этажах, узкие ниши, в которых когда-то были двери, бойницы для лучников в двух квадратных башнях, обрамлявших главный вход. Через дыры в острой крыше, когда-то покрытой черепицей, пробивался свет.

— Держу пари, что башни прочнее и чище, чем остальные постройки, — сказал Флапп.

Всадники спешились и вошли внутрь.


Неспешное цоканье лошадиных копыт по булыжникам разбудило обитателей крепости, и теперь в дюжинах комнат зашевелились темные фигуры. Развернулись длинные костлявые лапы, поднялись головы, засветились узкие глаза, раскрылись пасти, обнажив длинные ряды острейших зубов. Двойные сердца, месяцами еле-еле бившиеся, теперь остервенело гнали кровь и тепло по длинным телам, состоящим словно из одних лишь мышц-веревок. Заскрежетали кривые когти.

Вновь пробудились демоны из проклятой долины за горами, пятьсот лет назад уничтожившие гарнизон этой крепости. Они просыпались по ночам, когда в твердыне искала пристанища очередная горстка путешественников с нежной кожей. Пища, которую предстояло поделить, — пригоршня мягкого мяса. Вскоре начиналась яростная схватка за этот более чем скромный обед. Демоны пожирали все, кроме костей. Из них твари высасывали костный мозг и выбрасывали кучу остатков за крепостные ворота, до того как приходил рассвет.

Командовавший всеми демонами бес прогрыз себе путь из кокона, сплетенного из человеческих волос, и, гремя когтями, понесся по винтовой лестнице южной башни. Ноздри его трепетали от сладкого запаха лошадиного и человеческого мяса, и голодный бес жадно скалил зубы в ожидании добычи. Существо было по колено человеку и носило крошечную сияющую кольчугу, пояс и тупой меч размером с собачий клык. На голове ничего не было, и жесткие белые волосы клоками торчали во все стороны. Ядовито-желтые глаза сверкали в предвкушении расправы.

Его демоны уже пробудились, но с пиршеством им придется подождать. Бесу нужно было самому увидеть жертв, насладиться их все возрастающим страхом. Ему хотелось, чтобы они очутились в ловушке и ужаснулись, поняв, что их ждет. Мысленный призыв задействовал темное колдовство, и за воротами закружились едкие испарения, смертельные для всего живого. Теперь жертвы не смогут сбежать. Никогда еще никто не смог.

Скоро, очень-очень скоро начнется бойня. Сначала прикончат людишек, а потом лошадей.


Даллбриф прошел через узкий вход и остановился в центре длинного коридора с высоким потолком и обрамленными пилястрами стенами.

— Призраки, — пробормотал он, принюхавшись. — Капитан, в этом месте было сражение. И очень многие погибли.

Скинт кинула взгляд на своего спутника и вновь отвернулась к дальней стене, зиявшей пустыми дверными проемами.

Флапп, осмотрев мозаичный пол, нахмурился при виде черных пятен и потеков и попытался разглядеть потолок. Но в коридоре было слишком темно, чтобы что-нибудь заметить. Что ж, по крайней мере, здесь через крышу не пробивался лунный свет.

— Здесь пованивает чем-то.

— Капитан, у нас проблема, — выдохнула ввалившаяся в коридор Хаггз.

— В чем дело?

— Лошади очень беспокоятся. И что-то заперло ворота: если подойти поближе, то начинает жечь глаза, горло и жутко воняет. Если попробуем пробиться наружу, то, возможно, погибнем.

— Кто-то хочет, чтобы мы остались здесь на ночь, — присвистнув, с одышкой выговорил Даллбриф.

— Может, призраки? — предположил Флапп.

— Может быть, — пожал плечами Даллбриф.

— Ладно, — решила капитан. — Найдем себе комнату с одним входом.

— Капитан, призраки могут проходить сквозь стены.

— Хаггз, как твоя рана?

— Визер вытащила стрелу, так что заживет.

Скинт кивнула и еще раз оглядела помещение.

— Чертовы призраки! — процедила она, — Но это не призраки.

— Вот дерьмо! — бросила в сердцах Хаггз и вышла наружу.

— Далл, останься здесь, — велела Скинт. — Сержант, зажги ту лампу, и давай выберем нам комнату.

— Не думал, что тебя это заботит, капитан.

Первые три комнаты, в которые они вошли, оказались темными, вонючими и к тому же с проходами в другие залы, а те, в свою очередь, были открытыми с двух сторон. Штукатурка здесь осыпалась, и взгляду представали крупные булыжники, из которых были сооружены стены крепости. Двое наемников прошли дальше и очутились в старой оружейной, совершенно пустой.

Подняв повыше лампу, Флапп сказал:

— Видишь это? Вон там, в дальнем углу? Люк.

Они подошли поближе. Латунное кольцо исчезло, а сама деревянная крышка казалась прогнившей насквозь.

— Ткни-ка ее мечом, — попросила Скинт.

— Уверена?

— Давай!

Он вручил женщине лампу и обнажил длинный меч из вороненой аренской стали. Стоило ему коснуться оружием досок, как те обрушились в черный провал, испустив облако пыли, и спустя какое-то время воины услышали донесшийся снизу грохот.

— Похоже, его долго не использовали, — заметил Флапп.

Скинт приблизилась к провалу и занесла над ним лампу:

— Сержант, здесь есть железная лестница. Похоже, грабители струсили.

— Не удивлен, — отозвался бородач.

— Ты что, все еще пьян?

— Нет. По большей части… нет.

— Мы могли бы посмотреть, что там внизу.

Он кивнул, соглашаясь.

— Думаю, — медленно произнесла капитан, посмотрев ему в глаза, — что мы столкнулись с демоном.

— Ну, тогда запах объясним.

Услышав голоса в главном коридоре, они направились к остальным.

Визер и Хаггз принесли арбалеты, походные сумки и теперь, вытаскивая оттуда стрелы, делили их между собой. Даллбриф быстро завязывал и смазывал маслом шнурки, скреплявшие латные рукавицы.

— Сержант, зажги остальные лампы, — велела Скинт, затягивая завязки своих рукавиц. — Визи, а где мой шлем?

— За Даллбрифом, капитан.

— Всем приготовиться. Ночь начнется с заварушки. После сможем немного отдохнуть.

— Я думала, что мы оставили позади этих дерьмовых демонов, — с досадой в голосе сказала Хаггз.

— Просто один выбрался и окопался здесь, вот и все.

— Этот гад еще и магией обладает.

— Когда покажется, загоним ублюдка в угол и прикончим.

Остальные кивнули, соглашаясь.


Устроившись на стропилах под потолком, бес наблюдал за пятью дураками. Так они солдаты! Замечательно! Они хорошо управлялись с паникой, но бес все равно чувствовал едкий запах их пота, выдававший царивший в душе страх. Он смотрел, как они вооружались, поставили пять ламп широким кольцом, надели шлемы. У одного из людишек он оказался треснутым, у того из мужчин, который был повыше. Женщины тем временем вооружились арбалетами, взяли стрелы, и все воины встали спиной к спине внутри кольца из дрожащих огней.

Похоже на оборонительную позицию.

Демон, о котором они сейчас разговаривали, мог, в конце концов, появиться отовсюду, из любого проема, включая те, что вели на улицу. А мог прийти через потолок. Бес оскалил зубы-иголки.

Все шло отлично, очень хорошо.

Ведь демон будет не один, так ведь?

Нет, их будет много. Очень, очень много.

Вновь прибегнув к: магии, бес запечатал входы в крепость. Одна из женщин почувствовала исходившую от преграды вонь и выругалась. Если кто и чуял магию, то это была она. Жаль, но ей это не поможет.

Все так же ухмыляясь, бес призвал своих демонов.

В конюшне чувствительные к таким вещам лошади начали судорожно биться и отчаянно ржать.


Флапп увидел, как капитан молча склонила голову, словно пытаясь что-то расслышать за безумной паникой лошадей. Через мгновение она выпрямилась:

— Соберите лампы. Пора отступить в нашу комнату.

Схватив вещи, убрав арбалеты и взяв лампы, воины кружным путем двинулись к одинокой арке.

Первым в нее прошел Флапп.

— Чисто, — рыкнул он, бегло осмотрев помещение.

Остальные быстро прошли следом.

Хаггз хотела что-то сказать, но капитан прервала ее, призвав жестом сохранять тишину. А затем, удостоверившись, что привлекла внимание всех своих спутников, Скинт быстрыми и точными жестами стала объяснять им свой план. Те кивали в ответ. Тихо потрескивали оставленные на полу лампы.


Серые, опутанные паутиной и усыпанные пылью демоны, подобно зловонному потоку, хлынули вниз по спиральной лестнице северной башни. Десять, двадцать, тридцать, все больше и больше. Они скрежетали зубами, грохотали и размахивали когтями, на всех четырех лапах несясь вниз. В конце концов демоны ворвались в коридор и бросились к единственной освещенной комнате.

Объятые жаждой крови, они испустили пронзительный вопль, заставивший задрожать огоньки в лампах. Услышав их, бес упал со стропил и суетливо кинулся вслед за демонами, успев увидеть, как первый из них исчез в проходе.

Тот завыл опять, но на этот раз от разочарования.

Просочившись между своими подданными, бес попал в комнату и увидел лишь беснующихся демонов, в ярости лупящих стены.

Лампы были разбиты о камни.

Пятеро людей исчезли.

Но куда они делись?

Ага! Бес наконец-то заметил зияющий зев в полу.

Истошными криками он скомандовал демонам, и те быстро стали спускаться в дыру.

Умные людишки! Но как быстро они могут бегать?

Недостаточно быстро!

Бес пробудил всех остальных своих слуг, и из бесчисленных комнат твердыни раздались яростные вопли.

Первые демоны уже достигли верхнего уровня подземелья — а их всего было около дюжины, — настоящего лабиринта из узких коридоров с низкими потолками, выкопанных в громадном холме под крепостью. Здесь были хранилища, резервуары с водой, оружейные, комнаты врачевателей и лазареты. Последний раз демоны были в этих туннелях столетия назад.

Бес почувствовал их внезапное замешательство: запах людей змеился во всех из трех возможных направлений, а затем, через десяток шагов по главному коридору, разветвлялся еще в два прохода. Людишки запаниковали! Теперь каждого из этих глупцов можно было настигнуть, протащить по грязным, сальным булыжникам и превратить в кровавую кучу.

Дрожа от возбуждения, бес отправил демонов во всех направлениях за каждым из этих презренных существ.


Демон бесшумно скользил по камням, принюхиваясь к сладкому запаху человеческого мяса, который, подобно туману, висел в темном воздухе. Боль толчками отдавалась в его мозгу при каждом движении, голод заставлял все тело дрожать.

Тяжело пробуждаться от столь долгого сна, особенно страдая от жестокой жажды.

По дороге он нашел грязный шерстяной плащ, потерянный в отчаянном бегстве. Демон сжался и глубоко вдохнул, терзаемый воспоминаниями о давней резне. Наконец, подняв голову и оскалившись, он кинулся вперед.

Звук позади заставил тварь крутануться.

Молниеносный удар облаченным в латную рукавицу кулаком попал прямо в морду демона, ломая кости и загоняя их твари в глотку. Кулак ударил вновь, пригвоздив голову демона к стене. А затем еще и еще раз.


Сержант Флапп, одной рукой сжимая шею твари, другой с неистовой силой лупил кулаком мягкую массу, в которую превратилась голова демона. Наконец щелкающие и рычащие звуки сменились скрежетом костей по каменной стене. Сержант отступил и позволил извивавшейся твари рухнуть на пол.

Он слышал, как неслись по коридору другие демоны.

Флапп поднял с земли свой плащ и за мгновение до появления разъяренных тварей нырнул в узкий боковой проход, в котором прятался раньше.


Три демона замерли на пересечении четырех коридоров, идущих резко вниз, и испустили истошный вопль, который мог заставить задрожать даже стаю волков. Внезапно голова того, что был впереди, разлетелась на куски, забрызгав все вокруг кровью, — меж глаз у него торчал арбалетный болт, выпущенный Визер. Остальные демоны взвыли от ярости.

Через десяток шагов от них женщина вновь ступила в тесный боковой коридорчик, достаточный лишь для того, чтобы она могла туда протиснуться. Закрепив арбалет на груди, она сделала два шага назад и обнажила длинные мечи. Теперь оставалось чуть-чуть подождать.

Первый демон зацепился лапами за угол, медленно спускаясь по склону.

Железная стрела вонзилась ему в челюсть и заставила опустить голову.

Визер тут же взмахнула обоими клинками.

Противоположная стена обагрилась мозгами и кровью твари.

Крадущийся следом демон взвизгнул, когда стрела из дальнего конца коридора пронзила ему шею. Захлебываясь красной пеной, он упал навзничь и, сотрясаясь, испустил дух.

Визер отпихнула ногой обезглавленный труп, убрала в ножны один меч, открепила арбалет и выбралась из коридора.


Через двадцать шагов от главного коридора Хаггз опустила арбалет на пол, поставила на него ногу, поморщившись от горячей боли: давала о себе знать рана в спине. Вставив новую стрелу, она уставилась в темноту. Конечно же, демоны могли видеть и в кромешной тьме, а некоторые из них могли заметить и любое существо с кровью в венах. Но, будучи объяты голодом, эти твари предпочитали полагаться только на собственный нюх и передвигались резкими рывками.

А сверкающие глаза делали их отличными мишенями.

Она слышала, как мчалось все больше и больше демонов. Некоторые свернут вслед за Визер. Остальные пойдут по ее, Хаггз, следу. Ей стоило поторопиться.


Окруженный четверкой сородичей, демон застыл на распутье. Человеческие следы вели в разные коридоры. Тварь помедлила. Один из демонов с рыком ринулся влево и споткнулся о брошенный на полу плащ. Существо замешкалось, объятое сомнениями, а когда обернулось…

Здоровенный мужчина с выступающим желтым клыком выскочил из коридора справа и изо всех сил вогнал меч в тело демона, пронзив оба сердца твари. Сталь проскрежетала по ребрам. Оставив оружие в теле противника, мужчина нырнул вниз, крутанулся и ударил облаченным в металл локтем ближайшего демона, попав прямо в лоб.

Оставшиеся две твари толкали друг друга в жадном желании добраться до человека.

Даллбриф отступил и ногой врезал по тяжелым шарам, свисавшим между лапами одного из демонов. Тот с пронзительным визгом сложился пополам и рухнул на пол, и тогда последний ринулся на здоровяка. Но тот схватил демона за горло и сжал так, что сломал шею. Отбросив прочь сотрясаемую судорогами тварь, Даллбриф вытащил охотничий нож и безжалостно перерезал глотку тому демону, которого пнул.

Убрав нож, он высвободил меч, поднял с земли арбалет и побежал прочь, не забыв прихватить и плащ.


Хаггз кралась почти в полной темноте, ведя рукой по одной из стен, чтобы хоть примерно представлять себе, куда она направлялась. Внезапно справа она нащупала пустоту. Осторожно обойдя ее, женщина замедлила шаг: оттуда доносились звуки битвы. Отчаянной схватки, может даже безнадежной.

Она знала, что за ней гнались по меньшей мере несколько демонов. Кому бы она ни бросилась помогать, этот кто-то не поблагодарит ее, если она приведет за собой новых тварей, зажав их обоих между кровожадными монстрами.

Что ж, отлично. Взвесив в руке арбалет, она нырнула в противоположный проход.

Она услышала громкий звук, словно выстрелил самый большой в мире арбалет, и встревожилась. Однако тут же следом раздались вопли демонов, исполненные боли и ярости.

Похоже, кто-то нашел себе новую игрушку.

Скрежет когтей и щелканье зубов позади нее становились все ближе, и это сулило мало хорошего.

Хаггз остановилась, присела и, подняв оружие, стала ждать, пока не увидела алые искорки глаз первого из демонов. Этого снести было просто. Отложив арбалет, она сжала в правой руке клинок, а в левой булаву.

К ней приближались еще четыре пары глаз.

— Ложись!

Хаггз, не медля, послушалась.

Что-то с грохотом пронеслось прямо над ней, и в коридоре разразился настоящий ад: пучок снабженных колючками стрел пронзил насквозь трех проклятых тварей и задел в плечо четвертую. Хаггз со смехом поднялась и кинулась на выжившего демона.

Тот с отчаянным визгом бросился прочь, изо всех сил работая оставшимися тремя конечностями.

— Вот проклятие! — выругалась Хаггз и, обернувшись, крикнула в темноту: — Кто это?

— Визер. Слушай, я нашла арсенал этой крепости. Там полно осадных арбалетов.

— Веди, дорогая.

— Ступай осторожно, тут полно трупов.

— О, хорошо.


Капитан Скинт отпихнула в сторону какой-то мусор и пробилась через дверной проем, а затем, повернувшись, встретилась лицом к лицу с первым из демонов, появившихся на пороге. Ее клинок пробил шею демона, оставив зияющую рану. Следующий демон, перебравшийся через поверженное тело своего сородича, лишился части головы, обнажив относительно небольшой мозг, который в любом случае не работал.

Еще трое стали подбираться ближе, и Скинт отступила назад, чтобы очистить место и впустить их.

Длинные когти полоснули с намерением разорвать женщину в клочья, но схватили лишь пустой воздух. Челюсти ничего не поймали. Удары промахивались один за другим. Женщина двигалась слишком быстро, чтобы они могли ее хотя бы разглядеть. Она снесла голову одной из тварей, кровь из обрубка шеи залила все вокруг. Другой демон взвизгнул от боли в брюхе и, опустив голову, смотрел, как вываливались на каменный пол его внутренности — иссохшие и пустые, похожие на оголодавших червей. Схватив их лапами, существо кинулось к двери, но выбраться не смогло: проход был перекрыт дюжинами демонов, жаждущих ворваться внутрь. Раненый демон сделал еще пару шагов и свалился, поверженный когтями сородичей.

Скинт подтолкнула демона к стене и, когда он свалился на пол, наступила ему пяткой на горло, с хрустом размозжив позвонки, а затем отпрыгнула, уклоняясь от судорожных взмахов корявых когтистых лап.

Она оценивающе оглядела рой горящих глаз, прыгающих в проходе, а затем выступила вперед, нанося резкие удары мечом. Иногда изящество в рукопашной просто не к месту.

Балансируя на балке, Флапп наблюдал, как внизу под ним крадется третий, последний демон. Стрела поразила тварь в голову, и, когда та упала, сержант выстрелил в ближайшего демона. Тот быстро развернулся, сверкнув яркими, словно угли, глазами. Стрела отскочила от плоской морды чудовища. Сержант тут же спрыгнул на пол, держа в руках лезвиями вниз два коротких меча.

Человек бросился к демонам. Клинки мелькали, словно молнии, отрубая лапы, кромсая плоть, рассекая сухожилия и мышцы. Флапп рвался вперед сквозь тела врагов, оставляя позади лишь кровавое месиво. Обернувшись, он оглядел плоды своих усилий, подобрал арбалет и лишь рыкнул, обнаружив, что тот раздавили в схватке. Отбросив негодный арбалет в сторону, он поспешил дальше по коридору.

Туда, откуда доносился шум схватки.


Они увидели целый рой монстров в дверном проеме и поняли, что кого-то загнали в угол. Или же кто-то позволил загнать себя в угол. А значит, это могла быть только капитан. Кряхтя под тяжестью арбалетов, женщины выстрелили в толпу, и во все стороны полетели ошметки тел и брызги крови.

А затем Хаггз с яростным воплем кинулась в скопление демонов. Визер, выругавшись, отбросила арбалет, выхватила мечи и бросилась за соратницей. К тому времени, как она добежала до толпы, Хаггз уже была погребена где-то под слоем визжащих и извивающихся демонов.

Визер принялась быстро отрубать высовывавшиеся головы и конечности.

Она увидела сначала меч капитана, пронзивший одного из монстров прямо меж глаз, а затем и саму Скинт, которая появилась в проходе, отпихивая подыхающую тварь.

Оставшиеся в живых демоны дрогнули и с визгом понеслись прочь по коридору.

Там их прикончил кто-то другой.

Визер принялась отшвыривать мертвые тела и наконец нашла Хаггз. Та пыталась вытащить нож из головы монстра, крепко сжавшего зубы вокруг ее левого бедра.

— Вот идиотка! — выдохнула Визер. — Убери руки, я сама его оттащу. О боги, мы же могли стоять сзади и просто расчистить толпу еще парой стрел!

Хаггз сплюнула кровью:

— И уступить Скинт все веселье? Отцепи эту чертову тварь от моей ноги!

— Да я пытаюсь! Лежи спокойно!

В этот момент явился сержант Флапп:

— Еще трое убиты!

— Там много еще осталось, — заметила капитан.

— Ты сказала, что демон только один! — прошипела Визер, разжав наконец смертельную хватку челюстей монстра.

— Ну что ж, меня преследовали несколько. Где Даллбриф, кто-нибудь его видел?

— Нет, с тех пор, как мы разбежались, — отозвался Флапп.

— У нас то же самое, — сказала Визер, и Хаггз, усевшись, кивком подтвердила ее слова.

Скинт очистила клинок от мяса и крови:

— Теперь они убегают. Так что поохотимся.

Ее солдаты проверили оружие.

Увидев одну из арбалетных стрел, Флапп пнул ее носком:

— Милая вещица.

— Там целая комната такого барахла.

— Мне надо бы приодеться.

— Сержант, мы вас туда отведем…

— Отведите туда всех нас, — велела Скинт. — А потом мы снова разойдемся. Встретимся в главном коридоре наверху, и не тратьте время попусту. Этой армией кто-то руководит, и я хочу выяснить, кто именно.

— Идите за мной, — позвала Визер.


Жалобно хныкая, бес обогнул очередную кучу тел. Бедные дети! Это было убийство, грязная, жестокая, кошмарная бойня!

И теперь солдаты охотились внизу на выживших, а спрятаться было негде!

Повсюду воняло людьми: в каждом коридоре, каждом закоулке, в каждой проклятой зале и комнате. Теперь никак нельзя было сказать, откуда появятся людишки и какие злодейские ловушки они установили.

Дрожащий бес с трудом отвлекся от потери и вытащил свой короткий меч. Довольно с него этих дьявольских туннелей и переходов! Надо добраться до лестницы, прочь из этого зловещего места!

Перепуганное существо сломя голову помчалось к башне.


Еле переводя дух, демон замер, принюхиваясь к зловонному горькому воздуху. Он во все глаза всматривался в темноту, ища теплокровных существ: их дьявольские плащи впитали влагу подземелий и охлаждали тела, ослепляли глаза демона. Даже железные цепи казались теплее. Но все равно эти людишки не смогут к нему подобраться. Ни за что!

Нужно было найти укрытие. Может, незаметную нору. Трещину в стене. Что угодно.

Демон ринулся вперед, и внезапно его захлестнула волна человеческой вони. Демон с хныканьем выпрямился и обернулся.

При виде бородатого лица в шаге от него существо не смогло удержать пронзительный вопль, исполненный ужаса:

— Меня ищешь?

А затем на морду демона обрушился пудовый кулак. Два, три, раз за разом.

Когда бездыханный монстр свалился на пол, Флапп ухмыльнулся:

— Не думаю.


Два демона, на протяжении целых столетий бывшие приятелями, в ужасе вцепились друг в друга, ища поддержки, увидев перед собой женщин. Кошмарные стрелы разорвали монстров на куски, словно тряпичных кукол.

Пока Визер вставляла новую стрелу, Хаггз рассмотрела поверженных демонов:

— Ты их видела? Как трогательно, черт возьми!

— Становишься слишком мягкой.

— Ты готова?

— Да.

— Тогда моя очередь. Смотри в оба, Визи.

— Можешь на меня положиться.


Бес слышал доносившиеся из подземелья отдельные предсмертные крики, каждый из которых заставлял его дрожать от ужаса. Домчавшись до железной лестницы, он стал забираться вверх так быстро, как только мог.

Но недостаточно быстро.

— Попался!

Облаченная в латную перчатку рука сцапала беса и оторвала его от перекладины.

Существо забилось в панике, но вырваться не получилось. Тогда оно высвободило лапу с мечом и попыталось уколоть человека, но тот, перехватив мерзкую конечность, сломал ее. Сломал, как сухую ветку. А затем другую руку и обе ноги. Как же больно!

Беспомощный бесенок неподвижно висел в человеческой хватке. Громко дыша, человек приблизил к бесу лицо, зубами схватил нечисть за голову и стал подниматься по лестнице.

Дыхание его было таким зловонным! Бес сморщился, забыв даже об агонии.

Когда человек добрался до верха, вышел из оружейной и прошел по главному коридору, бес издал отчаянный вопль, наполненный безнадежностью и силой призыва:

— Мама! Мама, помоги мне!


Больше никого не осталось. Конечно, они не могли быть в этом совершенно уверены, но, обыскав все закоулки и укромные места, нашли только огромных крыс, заодно порубив и их.

Скинт привела людей обратно к оружейной, где они взяли еще несколько мотков толстой веревки и пополнили запас стрел, включая еще и стрелы с кольцами на конце для осадных арбалетов. Идти до лестницы по полу, залитому кровью и заваленному изуродованными трупами, было долго и неудобно. Даллбриф уже ждал их в центральной зале. Кивнув на маленькую фигурку, пришпиленную крошечным мечом к полу в центре комнаты, капитан спросила:

— Оно еще дышит?

— Трудно сказать. Этих тварей довольно тяжело убить.

— Хорошо. Отличная работа, Даллбриф. Давайте приготовимся.


Через ворота твердыни прошла маленькая девочка, сжимая в руке букет полевых цветов. Ее волосы развевались по ветру, словно морская трава по течению. Взгляд больших глаз остановился на маленьком тельце беса, пронзенного мечом, и девочка подошла ближе.

Ее лицо исказилось при виде мертвого дитя. Преклонив колени, она положила возле бездыханного беса цветы и дотронулась рукой до маленького холодного лба.

Когда она выпрямилась, из-за колонны выступили пятеро солдат, державших в руках осадные арбалеты.

Подняв тонкие руки, девочка исчезла во внезапно налетевшем вихре. По комнате расползся пряный дым, и остолбеневшие от ужаса люди увидели, как она приняла свою истинную форму, выросла вдвое выше среднего человека и стала вдвое же толще. Длинные, словно мечи, когти, гора мышц, длинных, словно канаты, руки, которые могли раздавить одетого в броню человека, словно хрупкое яйцо.

— Демон, да? — фыркнула Хаггз. — Это не просто демон, капитан. Это чертова ведьма!

— Повелевавшая целым легионом, — добавил Даллбриф. — О чем они только думали?

Демон открыл пасть и пронзительно завопил.

Звук оглушил воинов. Со стен и потолка посыпались остатки штукатурки.

Воины подняли арбалеты и выстрелили.

Болты с отвратительным звуком вонзились глубоко в плоть великанши. Каждый был снабжен тросом, привязанным к основанию колонны. Вопящее существо попыталось метнуться прочь, но канаты выдержали. Вонзившиеся стрелы раздробляли кости, рвали органы и бог знает что еще.

— Еще стрел! — прорычала Скинт.

Все повиновались.


В ворота крепости медленно вполз утренний свет, лучи его добрались и до главной залы.

— Последний ящик, — выдохнул измотанный Флапп.

Он вытащил последние стрелы.

Визер осторожно подошла к пронзенной стрелами груде плоти посредине залы, а затем, пожав плечами, вернулась к своему арбалету.

Пять орудий выстрелили вновь. Пять стрел вонзились в тело поверженного демона.

— Оно вздрогнуло, — заметил Флапп.

— Ты бы тоже вздрогнул, — сказала Хаггз. — Но стонов больше нет. — Она повернулась к капитану. — Может, она наконец умерла?

— Ткни ее мечом, — велела Скинт.

— Кто ж меня за язык тянул, — пробормотала Хаггз, но вытащила меч из ножен и приблизилась к туше. Ткнула разок. — Ничего. — Ткнула посильнее. Вновь никакого ответа. Тогда она вонзила меч по самую рукоять. — Ха, и правда сдохла!

Арбалеты выпали из дрожащих от усталости рук.

— Визи, седлай коней. Давайте выбираться из этой дыры.

— Будет сделано, капитан.

Грейвз не спал всю ночь. Никакое количество воска в ушах не могло заглушить непрерывный хор завываний и криков, доносившийся из крепости. Никогда еще не было так плохо. Ни разу. Эти солдаты умирали тяжело. И чертовски долго.

Он запряг мула в повозку и тихим утром направился к крепости, чтобы забрать останки и ценные вещи, которые при них окажутся. Работа есть работа, так было всегда. Люди все делали, чтобы выжить. А что еще было в жизни? Да больше ничего. Вот в чем дело. И этим все исчерпывалось. Но, черт возьми, Грейвз не хотел, чтобы и мальчишка провел всю свою проклятую жизнь здесь, в Триумфе. Не хотел, чтобы он сменил его на посту, когда Грейвз наконец сдаст. Не хотел, чтобы мальчишка видел, как Стройняшка наконец проглотит свое чертово кольцо и задохнется, — а так и будет, эта шлюха не может умереть просто от старости. Он ничего этого не хотел для мальчишки.

Сердито взглянув на объятые жадностью физиономии жителей, Грейвз подвел мула к холму.

А затем остановился.

Впереди раздалось цоканье копыт.

Во главе, как и прежде, скакала капитан. За ней следовали остальные четверо. Каждый из солдат. Проклятие, пятеро, все пятеро один за другим.

Грейвз ошеломленно уставился на всадников.

Проезжая мимо, Скинт швырнула ему что-то окровавленное, и Грейвз рефлекторно поймал это. Опустив взгляд, он увидел смятый букетик полевых цветов. Пропитанный кровью.

— Пять могил, да? — ухмыльнулся следовавший за капитаном сержант. — Этого недостаточно, господин.

— Тебе придется выкопать еще девяносто пять, — встряла Визер.

— А еще одну большую, — добавила Хаггз. — Я имею в виду, очень большую. Ах да, и еще одну совсем маленькую.

Даллбриф, поравнявшись с могильщиком, взглянул на него измученными глазами:

— Проклятие, Грейвз, мы их всех убили, всех мерзавцев.

И он поехал дальше. Все они.

Грейвз взглянул на жалкие цветы в руке.

Люди делают все, чтобы выжить, напомнил он себе. Выжить любой ценой. Все подчинено лишь этой цели.


— До Благочестия два дня, — сказал Флапп, когда они медленно поднимались к далекому выходу из долины.

— А затем…

— Капитан, — позвал сзади Даллбриф.

Всадники остановились и посмотрели назад.

За ними на муле ехала Стройняшка. Старую ведьму трясло так, словно она никогда до этого не ездила верхом, и картина показалась Флаппу чертовски смешной. Но он не засмеялся.

— Да у нас попутчица! — усмехнулась Визер. — Глазам своим не верю.

Флапп открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут вдруг заметил отблеск стали на тропе, по которой они вчера спустились в долину.

— Капитан! Я видел отсвет солнца на оружии! На середине спуска с перевала!

Нахмурившись, всадники напряженно вгляделись в даль.

— Вон там! Видите?

Взгляд Скинт наполнился неподдельным страхом.

— Он все еще преследует нас! Скачите! Чтобы спасти наши жизни, поторопитесь!

ГЛЕН КУК Стремнина Эльба Из летописей Черного Отряда (перевод В. Пузия)

Глен Кук родился в Северной Калифорнии. Он служил в ВМФ США, и этот опыт сильно повлиял на его творчество. Позднее Кук учился в университете Миссури и на писательских курсах мастерской «Кларион». Его первый роман «Наследники Вавилона» («The Heirs of Babylon») был выпущен в 1972 году, за ним последовали многочисленные книги в жанрах фэнтези и научной фантастики, в том числе серия юмористического фэнтези «Приключения Гарретта» («Garrett PI»). Однако самая важная его работа — серия романов о Черном Отряде;[1] книги его успешно продаются на протяжении нескольких десятилетий и стали новым словом жанра. В настоящее время Кук живет в Сент-Луисе и полностью посвятил жизнь писательству.

Мы играли в тонк. Одноглазый был не в духе — он проигрывал. Обычное дело, если не считать того, что никто не пытался нас убить.

Ильмо раскидал карты. Одноглазый взвизгнул. Я глянул на свои:

— Еще одна раздача настолько никакая, что даже неудачной ее не назовешь.

Масло сказал:

— Ну и брехло же ты, Каркун. Ты выиграл шесть из последних десяти.

— И каждый раз жаловался на раздачу, — добавил Ильмо.

— Так ведь есть на что.

На этот раз тоже. У меня не было парных. У меня не было младших козырей и только одна фигура. Две общей масти: семерка да валет бубей. И у меня не было в запасе нескольких лет для того, чтобы собрать этот стрит.

Так или иначе, все мы знали, что у Одноглазого одна из его редких удачных партий.

— Стало быть, надо нам назначить тебя бессменным банкометом.

Я сделал ставку. Прикупил, снес и, мельком глянув, сразу же сбросил карты.

Одноглазый раскрылся с десятью. Самой крупной была тройка. Его складчатое старое черное лицо расколола усмешка, лишенная изрядного количества зубов. Он сорвал куш.

Ильмо вопросил:

— А не мухлеж?

Зрителей было человек шесть. Сегодня «Темная лошадь» осталась в нашем распоряжении. Это был питейный зал Черного Отряда в Алоэ. Владелец Маркеб Зураб пребывал в смешанных чувствах. Мы не те парни, которых он очень уж хотел бы видеть в своей таверне, но, благодаря тому что мы ошивались здесь, его бизнес процветал.

Обвинять Одноглазого никто не стал. Гоблин, восседавший на соседнем столе, напомнил Ильмо:

— Ты сдавал.

— Угу.

Одноглазый был известным жуликом. Сложно смухлевать в игре столь безыскусной, как тонк, но… Это же Одноглазый.

— Везет в картах, не везет в любви, — сказал он то, что, учитывая обстоятельства, не имело никакого смысла.

Гоблин крякнул:

— Лучше найми себе телохранителей. Женщины будут сносить двери с петель, пытаясь тебя заполучить.

Гоблиновы шпильки обычно Одноглазого заводят. У него вообще самообладание висит на волоске, задень — пойдет вразнос. Мы ждали. Одноглазый только ухмыльнулся и сказал Маслу:

— Сдавай, неудачник. И сообрази партию наподобие той, которую только что устроил мне Ильмо.

Гоблин сказал кое-что о Миссис Рукс, единственной госпоже удаче в жизни Одноглазого.

Одноглазый продолжал игнорировать подколки.

Я начал беспокоиться.

Маслова раздача не помогла.

Одноглазый сказал:

— Вы не в курсе, как это мы, куда бы ни явились, ухитряемся наткнуться на какие-нибудь странные обычаи?

Ильмо уставился в свои карты так, словно готов был их продырявить. Он хрюкнул. Масло разложил и переложил свои пять — это означало сдачу настолько скверную, что он не знал, как с ней играть. Одноглазый не визжал, но оскалился. Мы были на пороге новой эры, когда он мог выиграть два круга подряд.

Все посмотрели на Гоблина. Гоблин сказал:

— Сдавал Масло.

Кто-то из зрителей предположил:

— Может, он заколдовал карты.

Одноглазый все это пропустил мимо ушей:

— У здешних самый странный обычай вот какой: когда девушка теряет девственность, она удаляет волосы со всего тела.

Масло воскликнул:

— Это самая второсортная хрень, которую я когда-либо слышал. Мы здесь около трех месяцев, и я еще не видел ни одной лысой женщины.

Все замерли, в том числе и сгребавший свой выигрыш Одноглазый.

— Чего? — спросил Масло.

Насчет Масла всегда были сомнения.

Остальные время от времени тратили монетку-другую, чтобы поразвлечься с дамами, профессионально трудившимися в сфере «обслуживания». Хотя тема никогда прежде не всплывала, мне еще ни разу не доводилось видеть «бородку» ниже декольте.

— Ага, рассказывай, — хмыкнул Ильмо. — А я-то считал, мне подфартило, раз я не видел того, что там должно быть.

Я заметил:

— Думаю, это у них такой способ предохраняться от мандавошек.

— Нет. Все связано с их странной религией.

Гоблин пробормотал:

— Каков оксюморон.

Одноглазый запнулся.

Лягушачье лицо Гоблина растянулось в широченной улыбке.

— Я не имел в виду тебя, сморчок. Ты просто нормальный идиот. Я говорил о попытке скрестить слова «странная» и «религия».

— Э, да вы, ребята, пытаетесь сглазить мою удачу!

— Конечно, — сказал Ильмо. — Болтовня о кисках всегда срабатывает. Расскажи мне об этих лысых губках.

Одноглазый подвинул к себе выигрыш. Он был сбит с толку таким пренебрежением к его успеху. Он выиграл такую кучу денег, что это стало бы для парней поводом убить пару недель, обсуждая, как ему такое удалось, — а никого это, похоже, не волнует.

Я перетасовал, кой-чего подправил и сдал. Одноглазый становился мрачнее с каждой принятой картой.

Последняя добила его.

— Проклятие, Каркун! Ну ты и жопа! Ублюдок!

Ильмо и Масло хранили невозмутимое выражение на лицах, поскольку не знали, что случилось. Гоблин чирикал возбужденной синицей.

Одноглазый раскрылся. У него была тройка треф. У него была шестерка бубей. Девятка червей и туз пик. И наконец, пиковый же валет.

Я сказал:

— Сколько раз ты жаловался, что у тебя нет и двух карт одной масти! В кои-то веки не придется лгать.

До Ильмо и Масла наконец дошло. Они ухмылялись сильнее, чем я или Гоблин. Зрители тоже хохотали.

В дверном проеме нарисовалась голова Лейтенанта.

— Кто-нибудь видел Шишку? — Голос его звучал невесело, как голос офицера при исполнении, которому приходится работать в свой законный выходной.

— Опять свалил? — спросил Ильмо.

— Ага. Сегодня его очередь выливать помои. Не нашли. Повара хотят порубить его на фарш.

— Я сообщу ему, сэр.

Хотя Шишка не из его людей. Шишка прячется во взводе Краглера.

— Спасибо, Сержант.

Ильмо умеет найти общий язык с беспутной пехотой.

— Народ, а почему вы вообще здесь, в этой темноте и вонище, когда можете наслаждаться свежим воздухом и солнечным светом?

Я сказал:

— Это наша естественная среда обитания, сэр.

Но правда заключалась в том, что никому просто в голову не пришло играть снаружи.

Мы собрали наши карты и пиво и побрели за уличные столы. Одноглазый сдал. Трепотня перекинулась на прически, а точнее, их отсутствие, бывшее у здешних дам в фаворе.


Это был чудесный денек, безоблачный, прохладный, с ветерком, но не настолько сильным, чтобы мешать игре. Зрители расселись вокруг. Некоторым просто нравилось смотреть. Некоторые надеялись, что освободится место. Они присоединились ко все более грубому трепу, который перекинулся на тему «Как поискуснее обставить противника».

Я бросил между делом:

— А как долго мы играем этой колодой?

Некоторые карты были так измочалены, что вы уже могли, не переворачивая, сказать, что на них. Но память подводила меня. «Лица» всегда оказывались не теми, что я предполагал.

Все посмотрели на меня, забавляясь.

— О, сейчас мы услышим кое-что крышесносное, — предрек Одноглазый. — Рожай уже, Каркун, и мы вернемся к действительно важным вещам.

— Я удивлюсь, если окажется, что эта колода прошла недостаточно кругов, чтобы вроде как ожить.

Одноглазый открыл было рот, собираясь поглумиться надо мной, потом его взгляд замер, словно колдун размышлял над озвученной мною версией. Как и Гоблин. Бледный, уродливый человечек сказал:

— Круто, чтоб меня! Каркун, ты и вполовину не настолько глуп, как выглядишь. Карты обзавелись собственным разумом. Это многое объясняет.

Вся команда, дружно кивая, уставилась на Одноглазого. Сколько мы помнили, Одноглазый всегда утверждал, что карты его ненавидят.

Он снова выиграл.

Три победы за один раз должны были меня насторожить. Пекло выбралось за добычей. Но моему языку было не до того.

— Знаете что? Прошло восемьдесят семь дней с тех пор, как кто-нибудь пытался меня прикончить.

Ильмо сказал:

— Не теряй надежды.

— Правда. Прикиньте сами. Вот они мы на чертовой улице, где любой может запросто в нас пальнуть. Но никто даже глазами не стреляет. Никто из нас даже не косится через плечо и не скулит о своих язвах.

Игра остановилась. Семнадцать глаз уставились на меня.

Масло сказал:

— Каркун, ох докаркаешься. Я лично подержу тебя, пока кто-нибудь отчекрыжит твою любимую игрушку.

Гоблин сказал:

— Он прав. Мы тут три месяца. Единственная проблема, с которой мы сталкивались, — надравшиеся и избивающие друг дружку парни.

В Отряде из шестисот сорока людей было несколько набитых дерьмом голов, считавших, что нет лучше способа убить время, чем нажраться в хлам, а потом дискутировать, обмениваясь поджопниками.

Одноглазый высказался:

— Все дело в том, что у Госпожи на Каркуна стояк. Ну и пристраивает любимчика, где побезопаснее. Прочие из нас всего лишь живут в его тени. Поглядывайте на небо. В одну из ночей над нами нарисуется ковер, Еешность явится самолично, чтобы любимчик хорошенько отдраил ей… хэх… сапожки.

— На что похожа ее прическа, Каркун?

Особое отношение? Конечно. Мы целый год гонялись за Шепот, попадая из одной лихой передряги в другую, почти ежедневно сражаясь как черти.

Особое отношение? О да. Ежели вы — спец, вы его удостаиваетесь. Какой бы работой вы ни занимались, если делаете ее хорошо, начальство всегда найдет, чем еще вас нагрузить…

— Масло, ты будешь первым, кто узнает, когда я наконец-то как следует рассмотрю.

Я не стал опускаться до грубостей, которые остальные считают забавными. И каковые они принимают за подтверждение моего неослабевающего интереса к самой роковой женщине в мире.

Парень по имени Кори сказал:

— К слову о прическах, вот одна, которой мне не забыть.

Все обернулись полюбоваться девушкой, идущей по противоположной стороне улицы. Ростовщик поздравил Кори с отменным вкусом.

Девушке было около двадцати. У нее были тусклые рыжие волосы, обрезанные короче, чем я когда-либо здесь, в Алоэ, видел. Сзади они доставали лишь до воротника, а с боков были еще короче. Спереди у нее была челка.

Я не обратил внимания, во что была одета девушка. Ничего особенного. Она излучала такое мощное сладострастие, что все остальное уже не имело значения.

Наше неожиданное внимание, головы, повернувшиеся разом, словно у кружившей птичьей стаи, напугали ее. Она бросила на нас ответный взгляд, стараясь выглядеть заносчивой. Ей не удалось. Она поспешила прочь.

Одноглазый поднял свои карты:

— К слову, эта лишена волос.

Кори спросил:

— Ты ее знаешь?

Похоже, он обрел новый смысл жизни. У него появилась надежда. Миссия.

— Не конкретно ее. Она храмовая девушка.

Культ Оккупоа связан со священной проституцией. Я слышал, у Оккупоа есть несколько посвященных и одаренных дочерей.

Гоблин желал знать, с чего вдруг Одноглазый так уверен?

— Это их традиционная прическа, коротышка. — (Прозвучало от парня меньшего, чем Гоблин.)

— И ты об этом знаешь, потому что?…

— Потому что я решил вкусить за последние пару месяцев все возможные удовольствия.

Мы все так и вытаращилсь на него. Одноглазый — баснословный скупердяй. Да и в любом случае всегда сидит без гроша, поскольку никчемушнейший из игроков в тонк. И это несмотря на то, что он существо почти бессмертное, состоящее в Отряде больше века.

— А чего? — вопросил он. — Ну может, я на словах беднее, чем на деле. Это преступление?

Нет. Все мы так поступали. Обычная мера предосторожности против рубаха-парней, которые сидят на мели и хотят жить на халяву, вместо того чтобы иметь дело с Ростом.

Кто-то заметил:

— Многие ребята были при деньгах, когда мы явились сюда. Нам никогда еще не выпадала возможность избавиться от лишних монет.

Правда. Черный Отряд оказался полезным для экономики Алоэ. Может, поэтому никто не пытался убить нас.

Ильмо сказал:

— Пригоню-ка я Шишку, пока Лейтенант не внес и мое имя в черный список. Молчун? Хочешь на мое место? Дьявольщина! В какую преисподнюю он провалился?

Я не обратил внимания, когда ушел наш третий, младший волшебник. В эти дни Молчун выглядел хуже, чем обычно. Буквально как призрак.


Когда вы находитесь в Отряде достаточно долго, у вас развивается сверхчутье. Каким-то образом вы бессознательно считываете предзнаменования, и чуть что — вы начеку. Мы называем это «чуять опасность». Так вот, на интуитивном уровне появляется предчувствие. Оно предупреждает вас, что ваша задница вот-вот плюхнется в самое дерьмо.

Четырнадцать искрящих секунд — и более шести сотен человек почувствовали: что-то назревает. Почувствовали, что жизнь скоро изменится. Что не смогу я прожить сотню дней без того, чтобы кто-то не попытался меня убить.

Мы уже отложили карты, когда со стороны лагеря размашистым шагом притопал Ведьмак:

— Ильмо. Каркун. Гоблин. Одноглазый. Старикан зовет вас.

Одноглазый проворчал:

— Вот надо было Гоблину разевать свою треклятую варежку.

За две минуты до того Гоблин пробормотал:

— Начинается. Что-то такое в воздухе.

Я вмешался:

— Н-да. Это все из-за него. Предлагаю надрать ему задницу, если нам опять придется где-то усмирять повстанцев.

— Увянь, Каркун. — Ильмо отодвинулся от стола. — Но я согласен. Я почти забыл, как это здорово — служить в гарнизоне.

Его понесло: чистые мундиры, вдоволь пива, постоянная жрачка плюс почти неограниченный доступ к излюбленному солдатскому способу сорить деньгами и убивать время.

Мы двинули на улицу, предоставив карты другим — уже делавшим ставки. Я сказал:

— В этом и суть дежурства в гарнизоне. Самая сложная работа, которую мне поручили, было уломать Одноглазого, чтобы он исцелил парней, подхвативших трепак.

Одноглазый сказал:

— За что люблю гарнизон — за финансовые возможности.

Еще бы. Отправьте его куда угодно, дайте неделю, и он уже ввяжется в какие-нибудь аферы на черном рынке.

Ведьмак пристроился поближе, шепнул:

— Надо переговорить с глазу на глаз.

Он незаметно сунул мне измятый клочок пергамента, квадрат со сторонами в три с половиной дюйма. Грязный и скверно пахнущий. С треугольной дыркой там, где его на что-то вешали. Когда я развернул, Ведьмак выглядел так, будто вот-вот запаникует.

Я остановился. Другие тоже, интересуясь, в чем дело.

Я прошептал:

— Где ты это взял?


Когда Шепот явилась вести переговоры. Отряд встал лагерем за городом, на пустынном, продуваемом ветрами бесплодном гребне. Благодаря переговорам от сотрудничества с империей Госпожи Алоэ получал целый ряд привилегий. Первой из них было то, что город и его окрестности продолжат свое существование.

Лагерь был — ничего из ряда вон. Снабженная куртинами стена из сухого глиняного кирпича. Все внутри тоже из адобы,[2] слишком небрежно оштукатуренного, чтобы спасти от дождя.

Лагерь был коричневым. Человек с наметанным глазом мог бы различить оттенки, но наши варварские видели только этот цвет. Даже сейчас мне пришлось напрячь зрение, чтобы распознать новую коричневую заплату, прежде чем Ведьмак на нее указал.

Летающий ковер лежал, спрятанный в тени восточной стены нашей штаб-квартиры. У моих спутников были столь же зоркие глаза, но менее чуткие к неприятностям сердца.

Мы были только частью общего потока. Вызвали всех офицеров и взводных сержантов. Иногда Капитан начинает заморачиваться по пустякам и обрушивается на окружающих с импровизированной воодушевляющей речью. Но на сей раз была одна существенная разница.

Летающий ковер в тени возле штаба.

Существует не более шести таких — и лишь шестеро могут их использовать.

Нас осчастливил своим присутствием один из Взятых.

Закончились славные деньки. Преисподняя слегка вздремнула, но теперь пробудилась и била копытом.

Никто не присматривал за ковром. Никто не горбатился на посту.

Я сказал:

— Идите-ка вперед, парни. Догоню вас через минуту. Ведьмак, покажи мне.

Он повел к тени. К ковру.

— Я заметил его здесь. Никогда не видел ковер настолько близко, так что решил сперва убедиться.

Я проделал то же, что и он. Единственный взгляд на ковер — и теперь я был уверен в том, о чем уже знал. Эта неопрятная, разваливающаяся груда нитей и палок принадлежала Хромому.

— Смятый листок я нашел здесь.

«Здесь» — это там, где Хромой сидел во время полета. В этом месте ковер особенно истрепался, был растянутый и провисающий.

Палец Ведьмака указал на лоскут ткани, оторвавшийся от деревянного каркаса, который поддерживал всю конструкцию снизу.

— Он был почти скрыт. Зацепился за острие.

Маленький гвоздь проколол отверстие в три шестнадцатых дюйма.

Клочок пергамента остался пришпиленным к нему. Я поддел его скальпелем, следя за тем, чтобы не коснуться рукой.

— Я взял его. Прежде чем мне удалось на него взглянуть, Капитан вышел и велел идти за вами.

— Все правильно. Не отсвечивай пока. Переговорим позже. Если не потороплюсь, войду последним.

— Плохо дело?

— Может быть, плохо. Двигай-ка в город. Об этом — никому ни слова.


Из всего, что было в нашем распоряжении, для зала собраний лучше всего подходила столовая. Поваров выгнали. Смердело несчастьем. Сейчас половина ребят жила в городе, в том числе и я. Некоторые — с женщинами. У нескольких были и приемные дети, которых те содержали.

Такие парни будут молиться на то, что ковер означает, будто Госпожа прислала кого-нибудь с жалованьем. В Алоэ наша плата поступала от людей, которых мы защищали. Никакой нужды везти ее по воздуху за тысячу миль отсюда.

Капитан привычной своей косолапой походкой прошествовал на кое-как сварганенное возвышение. За ним последовал наводящий жуть коричневый узел тряпья. Оно подволакивало ногу. В зале воцарилась мрачная тишина.

Хромой. Самый абсурдный засранец из Взятых. Истовый враг Черного Отряда. Мы хорошенько вздрючили его, когда он попытался пойти против Госпожи.

Теперь он снова был в фаворе. Но и мы тоже. Пока что он не мог отыграться. Но он был терпеливым.

Капитан провозгласил:

— Скуке конец, джентльмены. Теперь мы знаем, почему Госпожа отправила нас сюда. Нам следует захватить капитана повстанцев по имени Стремнина Эльба.

Позже я уточнил, как пишется. Мы не знали этого имени. Он произнес: «Стреймнина Эльба».

Капитан сказал, что Стремнина Эльба одержала несколько побед к западу от нас, но ни одна не была настолько значительной, чтобы привлечь наше внимание.

Занятная хрень, кое-что из нее может оказаться правдой.

Хромой вскарабкался вместе с Капитаном. Это потребовало усилий. У него были эта искалеченная нога и карликовый рост. В злобе и колдовском даре он был худшим из худших. Его окружал смрад ужаса. Вонища из вонищ. В свои лучшие дни он смердел так, словно долгое время провалялся в могиле. Он обвел нас оценивающим взглядом из-под коричневой кожаной маски.

Те, у кого были желудки послабее, протолкались в задние ряды.

Хромой ничего не сказал. Только хотел, чтобы мы знали: он рядом. Об этом непременно следовало помнить. И это явно предвещало нескучные деньки.


Капитан велел командирам и взводным, чтобы сообщили своим людям: скоро мы можем сняться с места. Предстоит следственная работа здесь, в Алоэ. Им необходимо разобраться со своими долгами и личными вопросами. В идеале — порвать с городской жизнью и вернуться в лагерь.

Возможно, будут дезертиры.

Ильмо пихнул меня под ребра:

— Не зевай.

Старикан отпустил всех, кроме меня и владеющих магией. Обратился непосредственно ко мне:

— Каркун, останься со мной.

Колдунам он велел следовать за Хромым.

Капитан загнал меня в штабную комнату. Теоретически у меня был свой угол, где, как предполагалось, я трудился над этими вот Анналами. Чем я, впрочем, не злоупотреблял.

— Садись.

Не приглашение, команда. Я сел на один из двух обшарпанных стульев, повернутых к грубо сколоченному столу, который он использовал как бастион против всего мира.

— Хромой здесь. Он не сказал, но нам-то ясно: это значит, что мы по уши в дерьме. На самом деле он больше ничего не сказал. Может, сам еще ничего не знает. Тоже лишь подчиняется приказам.

Я кивнул.

— Плохи дела, Каркун. Это Хромой. То, что тут затевается, — явно с двойным дном.

Да уж наверняка. Я постарался как можно убедительнее изобразить милое дитя, ожидающее неизбежной мудрости от почтенного старца.

— Я бы сказал, что ты полон дерьма, но тебе не нужны особые напоминания. Тебе знаком этот привкус во рту.

Он собирается за что-то устроить мне разнос?

— Прикидываешься, что от тебя нет толку, как от прочих болванов. Но когда ты вроде бы ходишь к шлюхам или закидываешься в каком-нибудь притоне, на самом-то деле ты суешь нос в здешнюю историю.

— У мужчины не должно быть лишь одно увлечение.

— Какое ж это увлечение, если от него нет толку.

— Я темный человек. Мне нужно понимать прошлое. Это проясняет настоящее.

Капитан кивнул. Он сложил пальцы домиком перед квадратным, волевым, рябым подбородком.

— У меня для тебя вопрос, который действительно надо бы прояснить.

Он кое-что знал о намечавшемся.

— Может, если ты с этим разберешься, Отряд не угодит, как обычно, на помойку.

— Вы мне льстите.

— Заткни пасть. Госпоже нужна Стремнина Эльба до того, как та превратится в Белую Розу. А может, она уже — Роза. Не знаю. Хромой хочет, чтобы все было сделано идеально, — так он выслужится перед Госпожой. Если повезет, по ходу дела еще и угробит всех нас.

— Вы теряете меня, босс.

— Сомневаюсь. Помни, у Хромого на тебя особо острый зуб.

Да уж.

— Ладно. И?…

— Хромой думает, что крушить все без разбору — это здорово. Я не хочу, чтобы обо мне вспоминали в связи с уничтожением Алоэ.

— Сэр, намекните мне. Вы хотите, чтобы я сделал — что?… Я не настолько сообразительный, как вы думаете.

— Да и я тоже.

Капитан, подволакивая ногу, вышел из-за стола. Пошагал туда-сюда. Потом:

— Госпоже известно, что Стремнина Эльба родилась здесь, что у нее тут семья. Она часто наведывается к родным. И не родилась под именем Стремнина Эльба. В семье, видимо, даже не знают, кто она на самом деле.

Конечно, эта повстанка не родилась под именем Стремнина Эльба. Если Госпожа завладела бы ее настоящим именем, та еще до заката была бы покойницей.

— Ты уже занимался вынюхиванием. Знаешь, где искать. Помоги нам заполучить ее до того, как Хромому удастся загнать нас в капкан.

— Могу пошуршать. Но сразу говорю: все, что найду, — дыры и пустоты.

— Дыры и пустоты тоже могут кое о чем поведать.

Так и есть.

— Вместо того чтобы переживать об этой женщине, как насчет того, что мы в одной связке с нашим всегдашним…

Он рубанул рукой воздух. Лучше мне было заткнуться.

— Посмотри на себя. Ты такой умный, что нам следовало бы поручить тебе всю восточную кампанию. Проваливай. Делай что должен. И держись подальше от этих идиотских карт.


Я поразмыслил как следует. Выводы пугали. Не было такого места для сговора, где Хромой, если бы ему приспичило, не мог нас подслушать. Так что я выкрал особую колоду, еще более старую, чем та, которой обычно играли, и направился в «Темную лошадь». По дороге рядом со мной нарисовался Ведьмак:

— Пора?

— Пора. Если все здесь.

«Всеми» были несколько избранных: Ильмо и колдуны.

— Что там за большое сборище? Мы двигаем отсюда?

— Они не знают, что именно придется делать. Просто хотят быть готовыми к этому.

— Все то же старое дерьмо.

— Более чем.

Вся честная компания была в сборе: сидели на улице, не играли — дожидались меня. Только Молчуна не было. Я вопросительно взглянул на Гоблина. Он пожал плечами.

Парни потихоньку начали подтягиваться, решив, что у нас тут намечается занятная партия. Я вручил Кори свою колоду:

— Вы, ребята, поиграйте-ка внутри.

— Смекалистые. — Ильмо проследил, как они убирались прочь.

Он подвинулся, чтобы Ведьмаку было где поставить стул. Мы сделали вид, что соображаем партию на пятерых.

Я спросил:

— Все уверены, что хотят в это ввязываться? Мы тут собираемся выкатить яйца на стол и молиться, чтобы никто не шарахнул по ним кувалдой.

Никто не ушел.

Я показал найденный Ведьмаком пергамент. В сложенном виде — квадрат. Если развернуть — в длину раза в три больше, чем в ширину. Я развернул:

— Пустите-ка по кругу. И не делайте вид, что на кону большая ставка.

— Яйца курицу не учат, — проворчал Одноглазый. — Из этого не могу ничего выжать. Похоже на цыплячьи следы.

— Эти следы — Телле-Курре.

Язык Владычества. В живых остались только два носителя, знавшие его с рождения.

— Это имперское предписание Хромому от Госпожи. О чем нам и сообщает идеограмма в верхнем левом углу. Но это копия. О чем нам сообщает идеограмма вверху, по центру, а также что это второй экземпляр из двух существующих. Идеограмма в верхнем правом углу — штамп копировальщика.

— Подотчетность, — сказал Ильмо.

— Именно. После Битвы под Чарами она строго за этим следит.

— Гм. И что же нам сообщает эта копия?

— Не слишком много, честно говоря. Но очень официально. Госпожа велит Хромому отправляться на восток, чтобы найти и взять в плен женщину по имени Стремнина Эльба. Ни почему, ни советов, как сделать это, — просто сделай, после чего доставь живой и невредимой.

— И там ни слова о том, что она новый выдающийся капитан повстанцев?

— Ни намека.

— Хромой солгал.

— Хромой солгал. И не только нам. Он не заинтересован в успехе порученной ему миссии.

Ильмо спросил:

— С чего ты взял?

— Подтверждая, что понял задание, Хромой должен был подписать обе копии. На своей, вот здесь, он накорябал: «Отымей сама себя, сука».

— Оп-па! — прохрипел Ведьмак, скорее напуганный, нежели удивленный.

Ильмо спросил:

— А может это быть западней?

— Имеешь в виду, оставил ли он записку, чтобы мы нашли?

— Угу. Чтобы мы сами себя обдурили.

— Я размышлял об этом. Не думаю. Есть тысяча причин, по которым это не сработало бы. Он ведь не контролировал происходящее. Да мы могли просто не заметить записку. Важнее то, что он нацарапал вместо подписи.

Они задумались. Дважды Одноглазый порывался что-то сказать, но останавливался.

Мы ломали головы над хитрыми ловушками, которые мог устроить Хромой. Искали скрытые стратегии и дьявольские маневры. В итоге самый безыскусный из нас, обычный рядовой, подметил самое важное.

Ведьмак спросил:

— Если он так подписал копию, не струхнет ли, обнаружив, что она пропала?

Мы призадумались над этим, вытаращив глаза, с пустившимися в галоп сердцами.

Ильмо прорычал:

— Если маленький говнюк слетит с катушек, будем наверняка знать, что это правда!

— Не было бы счастья, — оскалился Гоблин, но на лбу у него выступил пот.

Я подвинул пергамент Одноглазому:

— Погляди-ка. Если он помечен, Хромой сможет вычислить. Так что прикинь, есть ли способы, благодаря которым он узнает, кто касался записки.

— Хочешь вернуть ее на место?

— Адово пламя, нет! Хочу где-нибудь припрятать. Когда-то может пригодиться. Если пергамент попадет к Госпоже, он ее не обрадует. Да, к слову, о забвении. Обсудим, как обрубить концы. Гоблин, позаботься, чтобы у Ведьмака не осталось воспоминаний о записке. Капитан видел его слоняющимся вокруг ковра Хромого. Могут возникнуть вопросы.

— И тобой мне тоже придется заняться. Тебя тоже видели слоняющимся вокруг ковра.

Я рассчитывал, что немало парней воспользовались случаем поглазеть. Но страх скользнул по моему хребту, добрался до кончиков пальцев на ногах, свел их судорогой.

— Уж постарайся.

Оба колдуна оторвали свои задницы от стульев, чтобы заняться делом.

Гоблин сказал:

— Нужно вытравить эти воспоминания из нашей памяти так, чтобы лишь Око Госпожи смогло отыскать их.

У меня появилась идея:

— Постой-ка. Подожди минутку. Ведьмак, сходи за Зурабом.


До того как стать владельцем таверны, Маркеб Зураб повидал жизнь. Уже одно его лицо свидетельствовало о нескольких отчаянных битвах. И он был мужчиной внушительных размеров, его часто принимали за вышибалу. Но прошлое несколько подуменьшило его храбрость.

Он спросил меня:

— Я вам нужен?

— Мне нужно кое-что сделать, не оставив и ниточки, которая вела бы ко мне. Хорошо заплачу.

— Опасно?

— Может быть. Но наверняка нет, если точно выполнишь, что скажу.

— Слушаю.

Я показал ему предписание:

— Мне нужна точная копия, выполненная профессиональным переписчиком, который тебя не знает.

— Что это?

— Объявление о розыске. Но чем меньше знаешь, тем лучше для тебя. Можешь это сделать?

Он мог — как только договорились с ним о деньгах. Я не стал предлагать столько, чтобы он решил, будто я тревожусь. Надеялся, он решит, что я готовлю очередной розыгрыш — из тех, что мы постоянно устраивали друг над другом.

Он спросил:

— Как быстро вам это нужно?

— Лучше всего прямо сейчас.


Зураб принес мне копию. И оригинал.

— Годится, Каркун? Он не смог подобрать точно такой же пергамент.

— Хорошо. Хочу, чтобы было очевидно, что это копия.

Я заплатил оговоренную сумму. Протянул ему копию:

— Припрячь. Гоблин скажет, когда вернуть. За что получишь отдельное вознаграждение.

Ильмо проворчал:

— Если мы когда-нибудь затащим сюда эту самоуверенную жопу с ручками.

Отыгрывал намек на планируемую шутку.

Недоумевающий Зураб сложил копию и ушел, чтобы позаботиться о своих монетах.

Ильмо поинтересовался:

— Думаешь, он сделал больше одной копии?

Я сказал:

— Рассчитываю на это. Чем больше, тем лучше. А теперь займемся-ка забвением.


Я сказал:

— Не знаю. Забыл. Должно быть, это не важно. Слушайте. Мне нужно, чтобы вы, парни, помогли мне нарыть сведений о Стремнине Эльбе.

Ворчание, ворчание. Стулья нехотя отъезжают.

Я сказал:

— Надо сделать.

— Н-да. Н-да.

Я спросил:

— Ведьмак, ты читаешь на местном?

Он потряс головой. Когда мы отошли на пару шагов, Ильмо сказал:

— Не уверен, что он вообще умеет читать.

Я крякнул.

— Ну, по пивку напоследок.

Все, кто был в «Темной лошади», терялись в догадках о том, что затевается. Самая многочисленная фракция не верила, что Стремнина Эльба существует. Те, кто поопытнее, пережившие затяжное отступление от Весла до Чар, думали, что все это подстроил Хромой.

Когда спросили моего мнения, я сказал, что никогда не слышал о Стремнине Эльбе и у нас есть лишь слово Хромого, что она существует.


Алоэ был городом-государством. Республика, обычный уклад для этого края мира. Город процветал. Им хватало времени и денег, чтобы вести гражданские акты, чертовски полезные для взимания пошлин, призыва людей под знамена или облагания оброком.

Алоэ хранил эти записи в маленьком каменном здании. При нашем появлении распространилась паника.

Неожиданный визит не имел смысла. Ничего не надыбали. Там было до черта записей, расположенных в соответствии с системой, для нас неочевидной; чтобы разобраться, потребовались бы дни.

Ильмо сказал:

— Я поищу тех, кто умеет читать этот хлам.

Сам-то он и по складам — едва-едва.

Вошел Молчун. Прежде чем я пристроил его к работе, он жестом остановил меня и медленно огляделся, убеждаясь, что тут нет вонючих людей в коричневом, прячущихся меж стропил. Потом просигналил:

«Я знаю, где ее найти».

Все засыпали его вопросами, игнорируя Молчуновы предостережения. Он просигналил:

«Заткнитесь! Или не терпится получить кулаком по зубам?! Идиоты».

Он сказал, что пламенная рыжулька, которую мы видели пару дней назад, — та, кто нам нужен.

«Как ты узнал?» — вопросил я знаками.

Молчун постучал по голове, указал на свои глаза, на нос. Это значило, он обратил внимание и воспользовался своей башкой, когда учуял, что что-то не так.

Он увидел, что перед ним не просто очередная телка. Поэтому проследил за ней. До храма Оккупоа. И с тех пор не спускал глаз.

«Предсказуемо, — показал я. Во всех краях повстанцы делали схроны под своими культовыми зданиями. — Устроим-ка налет. — Мне было плевать на гнев Оккупоа. Боги редко себя защищают. — Отправим ее в Башню».

Ильмо поддержал:

«Вместе с нашим ненаглядным Взятым».

Мы с Ильмо были единственными, кто рассуждал ответственно и здраво. Нам предложили заткнуться. Гоблин аж запрыгал. Из его жестов каждый пятый был выставленным средним пальцем.

Одноглазый потребовал:

«Наиграем мотивчик, прозвучавший в Розах».

«Зачем?»

«Обдурить Хромого. Может, подставим его как-нибудь».

«Или просто дадим ему девушку, чтобы убрался из города».

Их энтузиазм подуменьшился, когда они вспомнили о той горькой зимней операции в Розах. Об обстоятельствах, направивших Хромого по нынешнему его пути, крайне не-удачному для Отряда.[3]

Молчун просигналил:

«Каркун хорошо обрисовал положение. По-слабаковски, однако основательно и веско».

Но Одноглазый не был бы самим собой, если бы не учуял шанс. Вот только Одноглазый — уже сотню с лишним лет Одноглазый.

Поэтому воодушевление быстро прошло.


Я отказался идти с их идиотским планом к Капитану или Хромому. С планом, который всецело строился на том, что почти бессмертный, практически полубог, Хромой будет настолько туп, что не раскусит его.

Я сказал:

— Даже чтобы начать все это, нам нужно что-нибудь принадлежавшее нашей цели. То, что можно использовать для магии. У вас, ребята, есть прядь ее волос? Обрезки ногтей? Грязное белье? Думаю, нет. Так что давайте-ка просто добудем и перевручим ее.

Как уже говорилось, я оставался в живых достаточно долго, для того чтобы не соглашаться на роль человека, которому предстоит впарить кому-нибудь «гениальный план». Эта честь выпала Молчуну.

Молчун — не заика, но сделки не добился. Вердикт Капитана:

— Девушку найти и доставить. Все. Ничего больше.

Никто после возвращения Молчуна и слушать не желал, что я думаю.

Одноглазый заявил:

— Слишком беспокоишься, Каркун. Слишком высокого мнения о мелком засранце. Он не настолько гениален. Он всего лишь жопистый задира, чьи магические способности настолько велики, что ему не приходится шевелить мозгами.

— Почти то же можно сказать и о присутствующих.

Гоблин сказал:

— Посмотри, через что он прошел с тех пор, как его вытащили из-под земли. Ни одна из передряг не сделала его ни на каплю умнее; только стал осторожнее с уликами, которые оставляет.

И почему это заставляло меня так нервничать?

— Он может прихлопнуть нас, как неуклюжих таракашек, и даже не вспотеет.

Одноглазый заявил:

— Хромой ведь тупожоп настолько же, насколько и ты, — и он выжил. Он из тех парней, которых раз пять издевательски дуришь одним и тем же фокусом, а они никак не возьмут в толк, что же случилось.

Идиот.

Хромой мог быть тупым, как набитая камнями бочка, но здесь он имел дело отнюдь не с первоклассными мастерами. И явился сюда уже с готовым планом.

Я настоял, чтобы мы продолжали рыться в архивах. И велел сообщать мне обо всех упомянутых там смертях девочек.


Когда меня вызвали к Капитану с Хромым, я уже давно и по праву отдыхал, но возмущение попытался скрыть.

Старикан сказал:

— Мы слышали, ты кое-что нарыл.

— Да. Только думаю, это фальшивка. — Я честно все изложил.

Капитан сказал:

— Хорошая работа. Продолжай в том же духе. Но ты больше не можешь использовать Гоблина или Одноглазого. Они займутся разведкой в другом месте.

По вежливому взгляду, мельком брошенному на Хромого, я понял: Старикан охотно скормил бы его львам.

— В любом случае проку от них никакого. Не способны сосредоточиться, даже когда не срутся друг с другом.

Капитан сказал:

— Еще кое-что, перед тем как уйдешь.

Мой желудок ухнул в пятки.

— Сэр?

— Видели, как ты околачивался возле ковра господина. Зачем? Что ты там делал?

— Околачивался возле ковра? Нет, сэр. Я разговаривал о нем с Ведьмаком. Тот был впечатлен. Он никогда прежде не видел ковер так близко. Он знал, что я пару раз летал на коврах. Он хотел знать, каково это. Мы просто разговаривали. Ни к чему не прикасались. — Я бормотал, но это было нормально. Хромой привык, что перед ним все трясутся. — А что? Это важно, сэр?

Старикан глянул на своего спутника, предлагая спросить или прокомментировать. Древнее пугало только вылупилось на меня:

— Очевидно, нет. Свободен.

Я поджал хвост и бежал. Как Капитану удается сохранять спокойствие рядом с этим чудовищем?

Чтобы развеять ужас, я отправился в «Темную лошадь», где меня ждали никчемушная парочка и Молчун. Я поделился последними новостями и жестами добавил:

«Мне это не нравится, ребята. Капитан считает, мы что-то задумали. Если Хромой догадается…»

Одноглазый исторг проклятие, сказал что-то о моем долбаном пораженчестве, но потом сдался. Даже он слеп лишь на один глаз.

Гоблин тоже молча согласился. В конце концов оба осознали масштабы авантюры, в которую собирались ввязаться.

Верно подобранные аргументы породили в их сердцах истинный ужас.


Вопреки всему, мы не отправились за девушкой. Гоблин и Одноглазый исчезли с Хромым. Молчуна чаша сия миновала, поскольку найти его было невозможно. Я решил, что он следил за нашей целью.

Без прикрывающей нас полной команды колдунов ни Ильмо с Леденцом, ни Лейтенант не позволили бы идти за девушкой.

Предполагалось, что за нею незаметно приглядывает Молчун.


Брошенный Ильмо клич, дескать, нужны парни, читающие на местном, дал результат: три с половиной человека. Половиной был безнадежный неумеха-подмастерье, которого делили Гоблин с Одноглазым. Называл он себя Третьим. «Третий» — потому что его отец и дед носили то же имя. Я не понимал, как он выживает в грязных склоках между своими учителями.

Третий нашел меня на моей городской квартире. Он выглядел еще в меньшей степени чародеем, чем Одноглазый или Гоблин, и был крупнее, чем они оба, если взять этих двоих, сдавить и перемешать.

После его слов я захотел, чтобы именно это с ними и произошло.

— Сегодня ночью они отправляются в налет на храм Оккупоа. Одноглазому нужна ваша помощь.

Ужас не проник настолько глубоко, чтобы пустить корни. Официально одобренная операция была запланирована на следующее утро.

— Одноглазому нужно проверить свою голову на дееспособность. Некоторые рекомендуют лечение обезглавливанием.

Но я пошел за оружием.

Третий немного напоминал Старикана, хотя был уродливее. Трепался так же много, как и Капитан.

Я спросил:

— Где были Одноглазый с Гоблином последние пару дней?

— Кое-что делали вместе с Хромым. Развивали новые навыки для поимки Стремнины Эльбы.

Я отнесся к этому со скептицизмом.

Мы догнали недоростков и двух солдат из умеющих читать местную писанину, Корнелло Крата и Ладору Энса. Я начал бухтеть:

— Где Молчун? Где Ильмо?

— Не смогли их найти, — проворчал Одноглазый. Он надвинул свою потрепанную шляпу так, чтобы поля скрывали лицо. — Не кипешуй. Пошли.

— Нет.

— Что?

— Не бывать этому. Ты собираешься играть в тонк со Взятым, поскольку думаешь, что можешь сшибить деньжат. Но ты так непроходимо туп, что не понимаешь: в действительности ставка, которую ты бросаешь на кон, — Отряд. Все шестьсот сорок жизней.

Гоблин выглядел огорченным. А вот Одноглазый явно нарывался. Он начал делиться со мной своими соображениями.

— В последний раз, козлина. Слушай! Ты хочешь, чтобы я тебе — с твоей-то удачей, с которой ты бездарно режешься в тонк, — помог играть против Хромого? Не могу поверить, что даже ты настолько туп. Мы сделаем это так, как следует. Завтра. И ты не дашь Хромому долгожданного повода.

Одноглазый ничего не сказал. Его глаз увеличился. Колдун редко видел меня настолько решительным и никогда — так сквернословящим.

Похоже, он готов был обойтись без меня, но Гоблин вдруг затряс головой, как пес, только что побывавший под ливнем.

— Я согласен с Каркуном. По размышлении здравом. Пересиль уже свои жадность и себялюбие, вникни в смысл происходящего.

Одноглазый начал разглагольствовать о случае, который выпадает раз в жизни.

Гоблина снова передернуло; озадаченный, он накинулся на Одноглазого:

— Как, адово пламя, ты сам себя уболтал на это дерьмище?

Победа! Я переубедил Гоблина. Крат и Энс примкнули к нему. Ну и Третий, исчезнув сразу после того, как привел меня, недвусмысленно продемонстрировал свою точку зрения на происходящее.

У меня началась жуткая изжога. Руки била легкая, но непрекращающаяся дрожь. Крат и Энс казались непоколебимыми.

Одноглазый сообразил, что, если хочет провернуть все это, ему придется действовать в одиночку. Это напугало и поразило его.

Под уродливой старой черной шляпой таилось низменное коварство. Он мог пойти на попятную, когда не находилось других, достаточно жадных или глупых, чтобы позволить ему делать ставки за их счет.

— Ты — задница, Каркун. Ты победил. Надеюсь, тебе хватит духу упомянуть в Анналах, каким жалким ссыкуном ты был, когда у нас появился шанс сорвать куш — самый большой из возможных!

— О, непременно упомяну. Можешь на это рассчитывать. Включая тот факт, что Отряд уцелел лишь вопреки тебе.

Я развил мысль, подчеркнув, что срывать для Одноглазого большой куш вовсе не было целью Отряда.

Становилось горячо. Потом явились Молчун с Ильмо. Они, коротко говоря, взяли нашего маленького черного братца под свою опеку. Чтобы защитить его от самого себя.


Я посоветовался с Ильмо. Ильмо посоветовался с Леденцом. Леденец посоветовался с Лейтенантом. Когда даже боги не могли подсмотреть, Лейтенант, наверное, посоветовался с Капитаном.

Слово было сказано, порождая лавину. Делаем свой ход, хотя Молчунова девица была, по всему, не настоящей Стремниной Эльбой.

Ильмо руководил. Гоблин и Молчун обеспечивали колдовскую поддержку. Одноглазому и Третьему была поручена крайне важная миссия: перепись козлищ в Утбанкском округе. Госпоже обязательно нужно это знать.

Капитан на многое смотрит сквозь пальцы. Хороший офицер знает, когда нужно просто отвернуться. Но и такая слепота не безгранична.


Я не был бы собой, если бы не отыскал изъян до того, как все завертелось.

— Мы позаботились о стремлении Одноглазого заполучить безумный выигрыш, но не выбрались из капкана.

Гоблин сказал:

— Ублажим его. Это не займет много времени. Зато не придется выслушивать нытье, начиная с нынешнего момента и до тех пор, покуда не упокоим да не накроем камнем, чтобы обезопасить себя от его возвращения. Вещай же, о мудрец.

Он уже настроился на то, чтобы действовать. Как и остальные. Они могли выслушать меня, но слушаться не собирались.

— Старикан думает, что это не Стремнина Эльба. Ну и как местные отреагируют, когда мы ворвемся в священное место и выволочем храмовую девушку, не виноватую ни в чем, кроме того, что попалась на глаза Молчуну?

Ильмо ответил мне:

— Но приказ Старикана велит нам идти и повязать ее, Каркун. В этом наша проблема. Не в том, что за этим последует. Пусть те, кто платит, беспокоятся о том, что будет после. Ты к ним не относишься. Твоя работа — идти сзади и латать дыры в любом из этих кретинов, если забудут пригнуться.

Он был прав.

— Не знаю, что в последнее время на меня находит.

По правде сказать, так оно и было.

Взвод на марше распугал местных, но потом они последовали за нами на расстоянии, подстегиваемые дурацким любопытством.

Я пристроился возле Гоблина:

— Где ты и Одноглазый были эти два дня с Хромым? Что делали?

Его широкое бледное лицо медленно приобрело чрезвычайно хмурое выражение.

— С Хромым? Мы никуда не ходили с Хромым.

— Нет? Но Старикан сказал мне, что вы занимались разведкой вместе с Пугалом. Которое было рядом, когда Старикан это говорил. Вас не было два дня. После чего вы вернулись, преисполненные решимости заняться тем, что, как мы уже выяснили, было бы чистым самоубийством.

— Два дня? Ты уверен?

— Два. Спроси Ильмо.

Он впал в задумчивость. Ярдов через полсотни спросил:

— Что говорит Капитан?

— Ничего. Он вообще не слишком разговорчив в последние дни. Самый смердячий Взятый поселился у него в правом переднем кармане.

Сто ярдов молчания. Большой уродливый купол храма Оккупоа теперь нависал над окружавшими его жалкими бараками. Он претендовал на звание малого чуда света, поскольку — исполинский, ульеподобный, более восьмидесяти футов высотой — изготовлен был целиком из бетона. Тех, кто интересуется инженерным делом храм завораживал. Строило его целое поколение.

Жителям Алоэ было начхать.

Гоблин ничего больше не сказал, но выглядел как человек, который только что совершил неожиданное и неприятное открытие.

Там была лестница, ведущая ко входу в храм Оккупоа, два пролета, в нижнем семь ступеней, в верхнем — шесть. Эти числа почти наверняка что-то символизировали. Лестница была из гранита, серого с вкраплениями молочного. Колонны и стены из естественного зеленовато-серого известняка, простого в обработке, но слишком восприимчивого к непогоде. Западный фасад весь в лесах.

День не был праздничным. И было слишком рано для толкотни, связанной со сбором пожертвований для Оккупоа. Царила тишина.

Я поднялся по тринадцати ступеням, по-прежнему удивляясь, почему мы делаем это. Продолжая ломать голову над чертовой путаницей со Стремниной Эльбы. Я опросил всех жителей Алоэ, с которыми был знаком. Они утверждали, что это имя им неизвестно, что нет предводителя повстанцев с таким именем. Я верил им. Вряд ли все эти люди были настолько хорошими актерами, чтобы столь искренне принимать озадаченный вид.

С другой стороны, как они могли быть уверены, что не существует повстанца с именем Стремнина Эльба?

Перед входом в храм мы притормозили. Молчун и Гоблин выколдовали несколько призрачных существ, чтобы те вошли первыми, спровоцировав возможную засаду или грошовые ловушки.

Не понадобилось. Храмовая охрана состояла из древнего сторожа, дрыхнувшего на стуле сразу за входом. Похоже, его работой было пресекать попытки незаконного опустошения коробки для пожертвований, что стояла неподалеку.

Гоблин что-то сделал, дабы усилить его сон.

Одна группа вошла и рассредоточилась. Прочие остались снаружи и окружили храм. Мы ворвались внутрь, и тут-то началось… да ровным счетом ничего и не началось. Вообще. Главное место поклонения было круглым, в центре — алтарь на невысоком помосте. Черный камень без пятнышка крови. У Оккупоа была более просвещенная позиция насчет использования девственниц. Зато в алтаре были вытесаны подставки для обетных свечей, из оных лишь половина была зажжена.

Все вокруг выглядело слегка запущенным.

Я так сильно стиснул зубы, что заболели челюсти. Это не оплот повстанцев. Значит, в конце концов, нас попросту одурачили? И почему, когда все оборачивалось таким образом, в памяти моей звучал злобный смех Хромого?

У меня было сильнейшее желание повернуть назад. Я не поддался ему.

Ильмо спросил:

— Куда, Гоблин? Молчун?

Говорил он встревоженно. Видимо, потому, что мы вошли, не встретив никого, за вычетом того сторожа.

Я нервно усмехнулся, уверенный, что Одноглазый попытался бы выпотрошить тот ящик для пожертвований, будь он с нами, вместо того чтобы заниматься важнейшим для империи делом в Утбанке.

— Прямо вперед. Если бы у тебя не было столько бряцающих и перешептывающихся парней, ты мог бы расслышать, что там есть люди.

Я снова начал беспокоиться об Одноглазом и Гоблине. Что сделали с ними, пока они были вне пределов нашей досягаемости? Может, Хромой промыл им мозги? В случае с Одноглазым это пошло бы только на пользу.

Может, налет — часть хитроумного плана Хромого по дискредитации Отряда?

Ильмо пихнул меня:

— Шевелись. Да что вообще с тобой? Ты превращаешься в чертову сомнамбулу.

Впереди раздались тревожные возгласы.

Возгласы были не из разряда «беги-ка сюда». Они были из категории «что за хрень происходит». Все разворачивалось в месте, являвшемся сразу кухней и трапезной, где шестнадцать женщин самого разного возраста делили поздний завтрак. Старейшая из них задала вопросы. Ильмо ее проигнорировал. Он спросил:

— Молчун? Которая?

Молчун показал.

Та девушка с улицы сидела за столом с пятью другими, которые вполне могли быть ее сестрами. Но попытка сделать их похожими друг на друга не стоила и гроша: наша цель бросалась в глаза, едва лишь вы замечали ее. У девушки была аура, магнетизм, который выделял ее весьма своеобычным образом.

Может, наша нанимательница заглянула в будущее и поняла, в кого способна превратиться эта девушка.

Ильмо сказал:

— Молчун, хватай ее. Туко, Римз, помогите ему. Гоблин, прикрываешь. Никакого оружия.

Все на языке, который в Алоэ не понимали.

Сопротивления не было. Старуха перестала протестовать и требовать, начала вопрошать, почему мы так поступаем.

Молчун заставил девушку встать, связал спереди запястья. Я обратил внимание, что он надел перчатки и следил, чтобы не коснуться своей кожей ее. Она спросила, что происходит, один раз, потом испугалась. Это заставило меня почувствовать такую панику, что я даже хотел помочь ей. Я живо представил себе все те ужасы, которых она ждала от нас.

— Ого! — сказал Ильмо очень медленно.

— Вот именно, — согласился Гоблин, — Мощная. Может, она действительно нечто из ряда вон.

Мы стали возвращаться тем же путем, каким пришли, Гоблин и я — в арьергарде. Ильмо, во главе и в нетерпении, застукал какого-то пацана за опустошением ящика для пожертвований. И круто отреагировал.

Несостоявшийся воришка был без сознания, когда я присел, чтобы заняться его сломанной рукой. Ильмо предпочитал обходиться малой кровью.

Гоблин держался рядом со мной. Ильмо собрал взвод и — с Молчуном, отважно гасившим всякое давление со стороны девушки, — повел к лагерю. Под взорами многочисленных, изрядно озадаченных жителей Алоэ. Некоторые поплелись следом за Ильмо.

Гоблин приглядывался: искал в местных признаки агрессивности. Поглощенный этим, он не услышал, что, по моему мнению, слышал я сам в полумраке храма. Если это не было плодом моего испуганного воображения, улепетывающего впереди меня.

Шарканье, неожиданное цоканье, после снова шарканье. Как будто кто-то с больной ногой пытался тихо пересечь помещение с широким каменным полом.


— С чего ты решил, что мне это примерещилось? — возмутился я.

Мы с Гоблином подходили к «Темной лошади». В лагере мы не были нужны. Ильмо сам мог со всем управиться. И когда будет доказано, что девушка из храма не Стремнина Эльба, он будет тем, кто отправится обратно и всерьез займется вопросом, как же выследить и поймать настоящую.

— Потому что мне было великое знамение с южных небес, — указал он.

Вдалеке от нас над городом медленно плыл ковер, держась не выше чем в пятидесяти футах над плоскими крышами. На той стороне, что была нам видна, можно было заметить двух людей; на одном из них была грязная, вислая черная шляпа.

Итак. Хромой летал в Утбанкский округ, чтобы разнюхать, зачем туда был послан Одноглазый. И решил привезти оттуда его и Третьего, не до конца уверенный в том, что Старик отправил их лишь из-за доставлявшей столько хлопот жадности Одноглазого.

— Ладно. Наверное, это была моя нечистая совесть. Давай вознаградим себя за праведные труды кружечкой-другой изысканного эля от Зураба.

Гоблин сказал:

— Не в моих привычках начинать так рано, но в честь нашего успеха я присоединюсь к вам, сэр.

Мы вошли. Обстановка «Темной лошади» абсолютно точно отображала ее наружный вид. Братьев Отряда, пьющих и играющих в тонк, снаружи не было. Внутри тоже.

И никого за стойкой.

Оглядевшись, Гоблин констатировал:

— Дома никого нет. Давай-ка зайдем туда и сами…

Материализовался Маркеб Зураб. Гоблин сказал:

— Привет, чудо-человек. Мы выполнили тяжелую работенку. Имеем право пропустить по кружечке.

Зураб нацедил две порции, ни на миг не сводя с нас глаз:

— Поймали наконец кого хотели? — Взвинчен был до предела.

— Да. Почему тебя это так волнует?

Зураб воздел палец, мол, «погодите-ка». Вытащил спрятанный ящик с выручкой, который, по мнению Зураба, был тайной, но не являлся таковой для любого наблюдательного наемника. Он то и дело оглядывался, пока неуклюже вскрывал его. Вытащил замусоленную колоду.

— Мои карты. — В последний раз виденные мною в руках Кори и его приятелей. — Откуда они у тебя?

— Гоблин велел припрятать их, пока будете задерживать особу, за которой сюда явился Взятый.

Мы с маленьким колдуном обменялись растерянными взглядами.

— Ох, да ведь не о картах речь.

Он раскинул колоду вдоль стойки, рука дрожала. Смотрел на дверь так, словно ожидал, что вот-вот по нему шарахнет молнией.

Гоблин спросил:

— Ты никому не сдал нас, а?

— Что? О нет! Никогда!

— Тогда почему здесь так пусто? И с чего ты такой дерганый?

Я сказал:

— Все вернулись в лагерь, поэтому здесь так пусто. Привет.

Я выдернул клочок пергамента из разбросанных карт.

Развернул его.

Вгляделся.

Задрожал. Воспоминания, похороненные чертовски глубоко, всплыли на поверхность.

— Гоблин, проверь-ка это.

Гоблин тоже задрожал.

Зураб спросил:

— Я все правильно сделал?

Я толкнул к нему серебряный:

— Именно так, как следовало. — Теперь я нашел и нашу копию. — Но пойдем-ка дальше. У тебя есть еще одна, дополнительная копия, сделанная переписчиком. Она нам потребуется.

Зураб хотел было солгать, но поглядел Гоблину в глаза и передумал:

— Займет пару минут.

Я выложил на стойку еще одну монету в дополнение к устрашающему черному ножу. Нож не был особенным, но выглядел, словно являлся таковым.

Зураб сглотнул, кивнул, испарился.

Гоблин заметил:

— Он согласился слишком уж легко.

— Может, у него не одна копия.

— Тебе нужны все?

— Если несколько копий будут ходить по рукам — пусть. Может, когда-нибудь попадут в Башню.

— Твоей милой снова придется заняться перевоспитанием нашего смердящего приятеля.

Я вздрогнул. У меня была собственная проверка Оком. Стоило Госпоже взглянуть, и весь я, до самого нутра, оказывался перед ней как на ладони. Это был ее способ изучить меня. То, что придется выдержать Хромому, будет в сотни раз хуже, но не смертельно. Он слишком полезен, когда ограничивается тем, что становится покорным орудием в руках Госпожи.

Вернулся Зураб. Дал мне другой свернутый пергамент. Я вложил кинжал в ножны:

— Нам пора. Приготовься к тому, что чуть позже тут станет людно.

На полпути к лагерю мы наткнулись на Ведьмака.

— Вот вы где. Капитан отправил меня за вами, парни. Он желает, чтобы Гоблин связал его с Башней: сообщить Госпоже, что девушка у нас, в идеальном состоянии, — перед тем как Хромой возьмет и увезет ее.

— Дерьмо! — Гоблин оглянулся, прикидывая, не дать ли деру.

С тех пор как он в последний раз связывался с Госпожой, прошло немало времени. Гоблин не хотел снова переживать такое. Не по собственной воле.

Я сказал:

— Должно быть, что-то чертовски важное, если Старик хочет, чтобы ты снова через это прошел.

Ведьмак сказал:

— Он действительно желает убедиться, что она знает. Он не доверяет Хромому.

— А кто доверяет? — И: — Храмовая девица на самом деле Стремнина Эльба?

— Угу. Даже не отрицает этого. Она заявляет, что не принадлежит к повстанцам или воскресителям. Но обладает кое-какой девичьей магией.

Гоблин спросил:

— Каркун, это всегда так: словно все знают больше, чем ты сам?

— Каждый чертов день с тех пор, как я присоединился к этой цыплячьедерьмовой компании. Ведьмак, возьми-ка. При первой же возможности спрячь там, где нашел.

Ведьмак взял сложенный пергамент:

— Это не тот, что я тебе давал.


Капитан был за своим столом. Стремнина Эльба сидела на одном из его обшарпанных стульев; запястья и лодыжки в легких путах. Она выглядела так, словно оцепенела, миновав ту эмоциональную черту, когда еще не могла поверить, что это с ней действительно случилось. На шее — торквес,[4] та разновидность, с помощью которой управляют плененными колдунами. Если девушка попытается воспользоваться чарами, ошейник вызовет ужасную боль.

Госпожа, наверное, заглядывала в очень отдаленное будущее. То, что девушка была очаровательной, сейчас оставалось ее единственными чарами.

Капитан нахмурился:

— Вы пили.

— По кружечке, чтобы отметить отлично выполненную работу, — заявил Гоблин.

— Она еще не выполнена. Свяжись с Госпожой. Пусть узнает. Перед тем как Хромой обнаружит, что девушка у нас.

Гоблин сказал мне:

— Добро пожаловать в клуб «С завязанными глазами таскаем каштаны из огня».

Капитан сказал:

— Ты мне здесь не нужен, Каркун.

— Конечно нужен. Как еще я смогу правильно внести все это в Анналы?

Он пожал плечами:

— Давай, Гоблин. Ты теряешь драгоценное время.

Гоблин мог наладить контакт спонтанно, потому что прежде часто устанавливал связь. Но обыденность не облегчает боли. Он завопил. Он упал, забившись в припадке. Пораженный и встревоженный, Капитан выскочил из-за стола, опустился на колено перед Гоблином, спиной к девушке:

— С ним все будет в порядке?

— Следите, чтобы не подавился языком. По-моему, у него проблемы с тем, чтобы достучаться. — Я воспользовался случаем, чтобы коснуться пышной, упругой груди и опустить клочок пергамента в ложбинку меж сладких юных дынек. Девушка посмотрела мне в глаза, но ничего не сказала.

Госпожа услышала Гоблина, но выбрала другой способ для ответа. Как раз в тот момент, когда к нам ворвался, снеся дверь с петель, Хромой.

Круг из тлеющих угольков два фута диаметром возник над Гоблином, едва не коснувшись волос Капитана. Красивое лицо Госпожи появилось в центре круга. Ее пристальный взгляд встретился с моим. Она улыбнулась. Мои ноги превратились в студень.

Гоблиновы корчи оборвались. Как и нападение Хромого.

Голос, похожий на раздававшийся отовсюду шепот, спросил:

— Она здесь?

Капитан сказал:

— Мы в это верим, м’дам. По всем приметам подходит.

Госпожа подмигнула мне. Мы были старые боевые товарищи. Во время битвы под Чарами мы затравили и убили ее сестру.

Шепот отовсюду:

— Она поражает, не так ли?

Я кивнул. Гоблин и Капитан кивнули. Хромой, распространяя вокруг себя смрадные миазмы, склонил скрытое маской лицо. Стремнина Эльба действительно поражала и давила с каждой минутой сильнее, используя непроизвольные чары, на которые ее торквес не реагировал.

— До мелочей все в точности так, как у моей сестры. Прабабушки уж не знаю в каком колене этой вот, которая так поразительно на нее похожа.

Другой сестры, предположил я. Стремнина Эльба имела лишь мимолетное сходство с той, которую я помог убить. Я начал было задавать вопрос. Не стоило. Наша нанимательница была нынче в настроении пооткровенничать:

— Ее предком по мужской линии был мой супруг. Он трахал все, что двигалось, в том числе моих сестер и всех Взятых женского пола. Но довольно об этом. Она намеревалась сойтись еще с одним из его отпрысков. Их дитя могло стать вместилищем, куда старый ублюдок способен вселить свою душу.

Хромой мог учитывать все это, что бы он там ни планировал. Мы стояли разинув рты. За исключением девушки.

Она не поняла ни слова. Язык, на котором говорила Госпожа, был ей непонятен.

Она, однако, полностью была сосредоточена на том, что висело в воздухе.

Обделалась. Понимала, во что оказалась замешана.

Что-то неуловимое проскользнуло между Госпожой и Хромым. Маленький вонючий колдун склонился еще ниже. Потом он схватил девушку, вцепился ей в руку и рывком заставил подняться. Толкнул ее к двери, которую выбил.

Все мы смотрели, и каждый мужчина хотел бы обладать силой, способной остановить их, каждый мужчина, знавший при этом, что, если Госпожа сказала правду, Стремнина Эльба представляла угрозу для всего мира. Она могла стать вратами, через которые способна вернуться ужасная тень, известная нам как Властелин. Ни капли сомнения в том, что девушку искали и о ней позаботились бы приверженцы любого из культов воскресителей, надеявшихся выпустить древнее зло из его могилы. Ни капли сомнения в том, что она была предреченным помазанником тьмы.[5]

Я оглянулся. Госпожа исчезла. Ну что же, развязка почти банальная. Но это потому, что нас задело лишь самым краем, потому, что мы видели только местный отголосок этой истории. Для Отряда главным фактом будет то, что мы уцелели.

Все мы вышли и следили, как Хромой готовился свалить.

Он выглядел нервным и нерадостным. Толкнул девушку в мешок. Плотно зашил, затем веревками закрепил его на ковре. Стремнине Эльбе не удастся избежать приговора, скатившись с ковра во время полета. Освещенный лучами закатного солнца, отъезд Хромого выглядел диковинно. Заметно покачиваясь, Взятый полетел на запад.

Я нашел Ведьмака в тени неподалеку от того места, где лежал ковер Хромого. Он одарил меня широкой ухмылкой и воздетым кверху большим пальцем:

— Заметил почти сразу. Поднял, осмотрел и подпрыгнул, словно кто-то огрел его лопатой.

— Значит, сообщение он получил.

Гоблин не отрываясь смотрел на запад; сказал только:

— Вот так впустую расходуется прелестная девичья плоть. — И потом: — Пойдем-ка позовем Ильмо и Одноглазого да пропустим по кружечке в «Темной лошади». Ильмо ведь взял карты?

ДЖИН ВУЛФ Кровавый спорт (А. Гузмана)

Джин Вулф работал инженером, затем редактировал специальный журнал «Plant Engineering». Как писатель он обратил на себя внимание в конце 1960-х годов рассказами, публиковавшимися в антологиях «Орбита» под редакцией Деймона Найта. Более широкую известность он приобрел романами «Пятая голова Цербера» («The Fifth Head of Cerberus») и «Покой» («Peace»), а упрочил свою репутацию циклом из трех длинных многотомных романов: «Книга Нового Солнца» («The Book of the New Sun»), «Книга Длинного Солнца» («The Book of the Long Sun») и «Книга Короткого Солнца» («The Book of the Short Sun»). Его рассказы публиковались в сборниках «Остров доктора Смерть и другие истории» («The Island of Doctor Death and Other Stories»), «Охраняемые виды» («Endangered Species»), «Странные путники» («Strange Travelers») и другие, последний из них, ретроспективный, — «Лучшее от Джина Вулфа» («The Best of Gene Wolfe»). Он получал следующие награды: Небьюла, Всемирную премию фэнтези, премию журнала «Локус», Мемориальную премию им. Джона У. Кэмпбелла, Британскую премию фэнтези, Британскую научно-фантастическую премию, а также Всемирную премию фэнтези по совокупности заслуг. Его последний опубликованный роман — «Гость недобрый» («An Evil Guest»). Готовится к выходу следующий — «Дом чародея» («The Sorcerer’s House»).[6]

Присаживаитесь, и я вам все расскажу.

Я был еще юнцом, когда меня отдали Играть. Я бы отказался, будь такое возможно, однако увы и ах: отказаться было нельзя. Ростом и силой меня природа не обделила, так что я стал рыцарем. Учили нас так, что врагу не пожелаешь; двое парней отдали концы, а третий на всю жизнь остался калекой. Я хорошо знал этого третьего, дружил с ним и пил с ним, однажды мы сошлись в поединке. Из школы его увозили на маленькой тележке, в которую впряглись два его брата; я смотрел ему вслед и не завидовал ему.

Через два года меня посвятили в рыцари. Я-то боялся, что дотяну только до лучника, так что был повод порадоваться. Позднее в тот же день мне выдали трех жеребцов — коней прекраснее я в жизни не видел, стремительные золотистые скакуны с хвостами и гривами темнее самой темной тени. Долгими часами я обхаживал и обучал их, и я никогда не выпускал их пастись на один луг или даже на соседние луга, чтобы не передрались. Если же в некоторый день мне отказывали в трех лугах, один конь оставался в стойле, пока двое других паслись, но после моей первой Игры я никогда не получал отказов.

Теперь в Игру больше не играют. Может, вы ее забыли, а может, вам повезло и вы никогда ее не видели. Правила Игры сложные, объяснять их я не стану.

Но одно скажу сейчас четко и недвусмысленно: я никогда не стремился убить противника. Никогда или, по крайней мере, очень редко. Противника мне полагалось победить, ну или хотя бы всеми силами попытаться. А ему — меня. Свой первый бой я помню очень хорошо. Бился я с другим рыцарем, а именно такие схватки самые редкие. Мне приказали подставиться под удар лунного рыцаря. Позиция казалась безопасной: одержи он победу, ему не миновать нападения самой нашей королевы. И все же он атаковал.

По правилам нападающий должен подбежать к позиции защищающегося или подъехать верхом, что уже огромное преимущество. Так нас учили, но усвоил это намертво я именно тогда, когда был атакован; ничто не предвещало нападения — и вдруг приближается оглушительный грохот копыт. Белый скакун одним прыжком вылетел на ристалище — иным коням тут и двух прыжков было бы мало, — и закипел бой. Топор лунного рыцаря против моей палицы. Мы ожесточенно сражались, пока один из моих ударов не сшиб с его головы шлем, а он так и остался сидеть в седле, полуоглушенный. Если сдаешься, ты должен бросить оружие; пока оно у тебя в руке, схватка продолжается. Так вот, глаза его недвижно застыли, пальцы безвольно повисшей руки едва удерживали топор.

Но все же не выпустили. Я был вправе убить его на месте; вместо этого я ударил по латной рукавице. Один из шипов пробил сталь и пригвоздил его руку на мгновение к рукояти топора. Я высвободил палицу, и он медленно повалился из седла. Он упал головой на клятую каменистую почву черного квадрата, и я испугался, как бы он не сломал шею. Однако он был жив и, когда его уволакивали на носилках, дергался и стонал. Зрители на трибунах были мною недовольны, а вот я был очень собой доволен: главное ведь победа, а не смертоубийство.

Следующий мой поединок был с пешкой. Она была огромной, как и все пешки; кто-то говорит, что такими их специально выводят, будто строевых лошадей. А кто-то заявляет, что просто к магам приносят маленьких девочек и те творят над ними какое-то свое колдовство. Как вы, несомненно, знаете, вооружение у пешек самое простое — длинный меч да продолговатый щит почти с пешку высотой и шире, чем она. Вдобавок набедренная повязка и сандалии — доспехов пешки не носят. Я думал задавить ее конем или зарубить мечом. Идти на пешку положено с мечом.

Но не тут-то было. Она отпрыгнула влево, удар мой запоздал, и она вышибла меня из седла. Миг — и вот я лежу навзничь на мягкой зеленой траве солнечного квадрата, а острие пешкиного меча щекочет мне горло.

— Сдаюсь! — выкрикнул я, и она победно оскалилась.

Меня вывели с поля и оставили одного; я сел и уронил голову на руки. Так меня и нашел Дхори, мой наставник. Он хлопнул меня по спине и сказал, что гордится мной.

— Я атаковал пешку, — пробормотал я.

— Которая тебя одолела.

Я кивнул.

— Да ладно, с кем не бывает. Лурн лучшая из лунных пешек, вдобавок тебя только что атаковал рыцарь. — («Только что» — это было явное преувеличение.) — Ты раздавал могучие удары и получал их. Два хода — и тебя снова послали биться. Ты вообще знаешь, какая это редкость — когда рыцарь атакует другого рыцаря и проигрывает? Трибуны до сих пор гудят, твое имя у всех на устах.

Я ему не верил, но все равно успокоился. И вскоре понял, что он был прав, поскольку не успели мои синяки зажить, как меня послали в новую партию. Эту Игру я описывать не стану. Как и все последующие.

Лунные — отдельно, мы — отдельно, и все же победившую меня пешку я видел еще дважды. Как-то мы стояли на соседних клетках, и, хотя переговариваться запрещено, по ее лицу я понял, что она меня тоже узнала. Скалясь, она крутанула мечом, а я поднял свой и уставил его на солнце. Волосы ее были черны как ночь, плечи широкие, а талия узкая. Мышцы ее перекатывались под молочно-белой кожей, как драконы, и я понимал, что едва оторву от земли серповидный лунный меч, легко плясавший в ее руках.

Нахлынули гунасы, так что Игры прервались. Поговаривали о том, чтобы послать в бой нас; и я считаю — да, считаю так до сих пор, — что мы могли бы остановить гунасов. Но пока мы тянули время, они пошли на ночной штурм. Мы сражались и отступали, как могли, я — на Вспыхе, лучшем из моих скакунов. Четыре дня и три ночи мы с ним прятались в предгорьях, где я бинтовал наши раны и ставил припарки из бурачника и пурпурноцветной панацеи, найти которую может лишь седьмой сын.

Город предали огню, но мы все равно вернулись. Мой отец был сильным магом, и мне казалось, что его дом как-то мог уцелеть. В этом я ошибся, но и полностью разрушен дом не был. Южное крыло стояло невредимое; так мне довелось вернуться в покои, которые я называл своими в детстве. Моя постель стояла там и дожидалась меня, и я поддался ее зову, что для вымотанного, израненного человека совершенно неудивительно. Сперва только позаботился о Вспыхе насколько мог — напоил, завел под крышу, скормил ему остатки черствого хлеба, завалявшиеся в кладовке, — и заснул там, где так давно спал одну бесконечную ночь за другой. В предгорьях я не видел снов; бесы и дьяволята, рыскавшие там по мою душу, относились к яви. На собственной кровати в спальне, бывшей некогда моей, сны не замедлили явиться.

Во сне передо мной сидел отец с головой, расколотой до нижней челюсти. Говорить он не мог, поэтому писал на земле, а я читал: «Я благословил и проклял тебя, Валориус. Мои благословение и проклятие суть едины. Наследник — ты».

Когда я проснулся, слова его набатом гудели в моих мыслях — и гудят до сих пор. Правда это или нет — как знать? Может, наследство уже мое, а я и не заметил. Может, слова эти лживы, как лгут большинство снов… как лгут большинство слов, если на то пошло. Ведь не лживы лишь слова, имеющие власть над теми вещами, которые означают, а слов таких мало, да и находишь их редко.

За Вратами Изгнания, проскакав лигу, я увидал Лурн, спавшую в тени раскидистого каштана. Спешившись, я подошел к ней — сам не знаю почему. Спала она крепко и вряд ли скоро проснулась бы; я расседлал Вспыха — пусть себе пасется, а он был только рад. Затем я уселся рядом с ней, прислонился спиной к стволу и стал размышлять о множестве вещей.

— О чем такие тяжкие раздумья?

Впервые услышав, как она говорит, я сразу понял, что ее голос басовитее моего, но женский. Улыбнувшись — надеюсь, не очень нагло, — я ответил:

— О том, как бы с тобою подружиться. Боюсь, ты захочешь помериться силами, а при том, как нынче стоит мир, это чистое безумие.

— И вправду безумие, потому что мир не стоит, а кружится вокруг луны и вместе они плывут среди звезд. — Она рассмеялась, как будто речка по камням прожурчала. — Что до поединка, Валориус, то однажды я уже победила. Так давай не будем искушать судьбу, ведь, если мы снова сразимся, ты можешь умереть.

— А ты моей смерти не хочешь.

— Нет, — сказала она и, когда я не отозвался, спросила: — А ты — моей? Ты мог убить меня, пока я спала.

— Ты вскочила бы и отняла у меня меч.

— Да! Да и еще раз да! — Снова зажурчала речка. — Вот уж угодил так угодил!

— Ты не хочешь моей смерти, — повторил я, — и ты не поленилась, Лурн, узнать мое имя.

— Как и ты мое, — парировала она и села.

— Я видел солнце и луну в одном и том же небе. Они не сражались.

— Они сражаются, но редко. — Она улыбнулась, и было в этой улыбке что-то от нецелованной девы. — И тогда она побеждает, а как же иначе. Побеждает и затягивает землю тьмой.

— Правда?

— Правда. Она побеждает, но, победив, дозволяет ему подняться. Когда-нибудь… а ты веришь в пророчества?

Я не верил, но сказал, что верю.

— Когда-нибудь победит он и, победив, не пощадит ее. Так написано. Когда придет этот недобрый день, мужчины станут бродить во тьме, как слепцы, от заката до рассвета и натворят много зла.

— А что женщины?

— Женщин никто не предупредит, и у них потечет кровь прямо на рынке… Приблизься, Валориус, и сядь рядом.

— С радостью, — сказал я и послушался.

— Неужели гунасы убили всех, кроме нас с тобой?

— Они сразили многих, но едва ли они могли сразить всех.

— Немногие останутся, если все города будут разграблены и сожжены. Тех из нашего народа, кто еще способен держать меч, можно организовать для отпора.

— А они действительно наш народ? — уточнил я.

— Я родилась среди них. Ты, полагаю, тоже. Я укрылась в этой глубокой тени, потому что моя кожа не переносит вашего полуденного солнца. Когда солнце опустится ниже, я смогу продолжить путь. Тогда и посмотрим, на что способна одинокая женщина.

— Может статься, и на многое, — пожал я плечами, — если ей будет помогать рыцарь. В любом случае надо раздобыть для тебя широкополую шляпу и платье с длинным рукавом.

Когда солнце склонилось ниже к горизонту, мы вышли в путь. Я ехал на Вспыхе, она шагала рядом, и головы наши были на одном уровне. Мы болтали и перешучивались, и со временем — не в первый день, но, кажется, на второй — я заметил в глазах Лурн то, чего не видел еще в глазах ни у одной другой женщины.

В тот же день мы нашли старуху, которая умела плести шляпы; и она сплела из соломы именно такую шляпу, какая требовалась Лурн, — с конусовидной, как головка сахара, тульей и широкими, как щит, полями. Старуха отправила нас к коротышке-горбуну, и тот за серебряную монету сшил для Лурн не одно платье, а три, все из грубой белой холстины. Как мы собирали народ на борьбу, я рассказывать не буду или почти не буду. Вооружали их мы всем, что только удавалось изготовить или найти, к тому же нам повезло заполучить лесника. Брадан владел большим луком и научил новобранцев, как делать и применять боевые стрелы, луки, наручи, колчаны и тому подобное, — воистину счастливый дар.

Гунасы сражаются верхом и при угрозе поражения немедленно обращаются в бегство. Чтобы разгромить их, нужно устроить засаду на пути их отступления или заблокировать этот путь. Мы делали и так и этак. Это, конечно, не Игра, но игра, и очень похожая. Лурн и я неплохо в ней поднаторели.

Гунасы осаждали горный город Эскарп, и мы отправились снимать блокаду. Город стоял в Яркой долине, длинной и узкой; она вполне проходима на всем своем протяжении, а вот свернуть конному там совершенно некуда. Мы с Лурн подбросили монетку. Я проиграл и с двумястами оборванцами, из которых мы пытались сделать пехотинцев, семнадцатью лучниками и двадцатью пятью конниками двинулся ночным маршем в обход города вверх по долине. К утру мы нашли позицию, где горы подступали к дороге практически вплотную, а пересеченная местность вокруг густо поросла лесом. Я выставил часовых, расположил конницу в тысяче шагов дальше, чтобы никто не дезертировал, приказал всем выспаться и сам же завалился первым, подавая пример.

Разбудил меня Вспых, топнув копытом. Приподнявшись и сев, я едва различил далекие звуки, которые он слышал гораздо лучше, — пение наших труб, рокот гунасовских барабанов, лязг мечей, боевые кличи. И я представил себе Лурн такой, какой часто ее видел, — вот она ведет в атаку с грехом пополам вооруженный сброд и делает из них отважных бойцов, как не смог бы никто другой. Она придержала наступление, пока солнце не начало клониться к закату. А теперь, отбросив широкополую шляпу и белое платье, бьется в сандалиях и набедренной повязке, как сражалась пешкой, и возвышается над всеми мужчинами так, как мужчины возвышаются над детьми, и притягивает к себе стрелы всех гунасовских лучников.

Я понял, что гунасы дрогнули, когда их барабаны умолкли. Трубы Лурн запели наперебой, приказ за приказом: «Подтянуться!», «Пропустить конницу!», «В галоп!» И снова: «В галоп!»

Гунасы развернули лошадей и пустились наутек, подставив нашим лучникам самые лучшие цели — свои спины. Да, мы хотели перебить гунасов, но еще больше мы хотели захватить невредимыми лошадей. И мгновение, когда гунасы, развернувшись, обращаются в бегство, — самое удачное для этого. Если наши конники пустятся в погоню, гунасы поскачут еще быстрее, чего мы не хотели. К тому же наши конники едва ли удержат строй, те, у кого лошади лучше, вырвутся вперед и погибнут, если гунасы перегруппируются и дадут отпор. Этого мы тоже не хотели.

— Вот они!

Это был дозорный на высоком скальном выступе. Он кричал и махал руками; вскоре донесся крик и второго дозорного. Я выстроил свое ополчение: в первый ряд поставил алебардистов, во второй — пикинеров, а лучников — на флангах, под прикрытием камней и деревьев, уж каким есть.

— Я буду впереди. Пока я стою — стойте за мной, и ни шагу назад. Когда я наступаю — наступайте следом за мной. Отступать я не намерен. Занимайте место тех, кто пал перед вами. Если гунасы сомнут наш заслон, мы побеждены. Если не сомнут, мы победители. Мы хотим победить?

Ответом мне был решительный хор: «Да!» — и, когда на дороге показались первые гунасы, кто-то затянул боевой гимн. Мою армию составляли скотоводы и коновалы, портные, жестянщики и лавочники, а не солдаты и уж тем более не Игровые фигуры. Побегут ли они? «Не побегут, — сказал я себе, — если я не побегу».

Не все гунасы вооружены пиками, но многие. Их пики короче и легче наших, а значит, управляться с ними сподручнее. Впереди у гунасов скакали пятеро уланов, перекрыв дорогу на всю ширину. За ними виднелись еще уланы, чему я был только рад: если мы остановим первых (а я твердо вознамерился их остановить), следующие, ломясь вперед, их затопчут.

Барабаны грохотали, как гром небесный, и первые пятеро гунасов пришпорили своих скакунов.

Нацеленная слишком высоко гхика скользнула по моему щиту и прошла над левым плечом, я же достал острием клинка гунасово колено. Может быть, гунас завопил; не знаю, не слышал — все заглушали бой барабанов и топот копыт.

Заглушали они и пение наших тетив, но тетивы пели: соседний улан рухнул наземь с пробитым стрелой горлом. Пикинеров я предупредил, что лошади нужны нам живыми. И все же конь с криком встал на дыбы, из живота его торчала пика.

Дальше — тишина.

Оглядываться назад я не решался, но, покосившись направо и налево, насчитал на земле шестерых — пятеро уланов и один конь. Четверо уланов не шевелились. Пятый бился в корчах, пока ему не раскроили череп алебардой. Конь пытался подняться на ноги, но у него ничего не выходило, да и не могло выйти, однако он так и будет пытаться, пока не умрет.

Я ждал следующей пятерки гунасов, но они не атаковали. Понимали, наверное, как и я, что за ними Лурн с подкреплением из горожан. А значит, понимали и то, что зажаты в тиски. И все равно не атаковали. Только их лучники дали залп; некоторые стрелы, судя по крикам, попали в цель, кого-то, возможно, и сразили наповал. Но гунасы так и не атаковали.

Наш боевой гимн умолк. Я взмахнул над головой мечом и затянул гимн сам. И зашагал вперед, слыша, как за мной шагают остальные.

Дорога здесь была не шире, но обочины — чище.

Гунасы могли теперь выставить в ряд не пять конников, а больше. Здесь они могли с большей вероятностью атаковать (на что я и рассчитывал), а мы — дрогнуть и рассеяться (чего, не без оснований надеялся я, все же не произойдет). Они спешились и пошли в атаку своим ходом; тут-то я и понял, что боги бьются на нашей стороне.

У гунасов были кавалерийские топоры и змеевидные фламберги. И то и другое оружие — куда более опасное, чем казалось на первый взгляд. Еще у них были шлемы, и я надеялся, что у моих ополченцев хватит соображения надевать шлемы, снятые с мертвых гунасов. Справа и слева от меня шли пикинеры; гунасы, оказавшиеся прямо передо мной, не смогли парировать выпадов моего меча и погибли. Снова и снова я переступал через тела павших врагов. За сотню Игр ни один рыцарь не убил бы и вполовину меньше. Мне должно было подурнеть, но не подурнело: думал я только о Лурн. Каждый убитый мною гунас уже не сможет пролить ее кровь.

Мне никогда не нравилось убивать мужчин, а убивать женщин — был грех — еще хуже. Наверняка убивать детей и того хуже. Мне-то заниматься этим не доводилось — и хорошо, что не доводилось, хотя детей, убить которых следовало бы, я встречал. А хуже всего, на мой взгляд, убивать животных. Вчера моя стрела свалила оленя, и я был рад, потому что мне (чуть не сказал «нам») требовалось мясо. С тех пор олень преследует меня неотступно. Какой это был прекрасный, отважный зверь! И лишь теперь, столько уже рассказав, я понял, отчего думаю так, как думаю.

Дело в том, что в животных нет никакого зла. В мужчинах его много, в женщинах, по-моему, хотя бы вполовину меньше. В детях — еще меньше. И тем не менее все человечество запятнано злом. Возможно, где-то есть мужчины, которые никогда не были жестоки. Я пытался быть таким мужчиной, но кто из живущих скажет, что я в этом преуспел? У меня-то язык точно не повернется.

Вон стоит мой олень. Я вижу его каждый раз, как поднимаю голову, — стоит неподвижно в самой гуще теней. Смотрит на меня невинным взглядом. В лесу всегда есть призраки. Отец внушил мне это за год до того, как отдал меня Играть. Призраки и чуть-чуть демонов. А в пустыне, сказал он, все наоборот. Пустыни манят демонов, а не призраков. (Хотя не только демонов.) В горах и предгорьях их примерно поровну, но кто сочтет?

Видите моего оленя? Вон он рядом с Лурн — она стоит рядом с ним, как женщина обычного роста могла бы стоять рядом с собакой.

Давайте-ка я соберу еще хвороста.


Когда потребность в наших услугах отпала, мы с Лурн двинулись через этот лес, покрывающий предгорья. Она торопилась, так что я тоже спешил. Нелегко было поспевать за ее длинными шагами, даже притом, что я снял почти все доспехи.

Именно в этих горах, настаивала она, и родилась Игра. Холмики, на которых мы стоим в начале каждой партии, суть не более чем игрушки, рукотворная, в меру людских сил, имитация этих творений богов.

— Для тебя это будет пустой звук, — сказала она, — а для меня важнее всего на свете.

Как уже говорил, в пророчества я не верю. Допускаю, что боги могли бы пророчить. Но не женщины и не мужчины.

Если бы я помнил что-то еще о нашем путешествии, сейчас было бы самое время рассказать. Но помню я только голод и холод: чем выше мы забирались, тем сильнее холодало. И дичи попадалось меньше. Горные овцы умнейшие твари, они живут высоко и сверху видят все. Подкрадываться к ним нужно сзади, да так, чтобы не стронуть ни камешка. Заслышав звон тетивы, они тут же прыгают, хотя прыгать уже поздно, — прыгают, и всегда ломают стрелу, и слишком часто падают в бездонные расселины, где их пожирают демоны.

О да! Демоны едят, как и люди, даже больше. Умереть от голода они не могут, лишь худеют, но поесть все равно не прочь. Особенно любят они плоть младенцев, которой угощают их ведьмы, дабы заручиться их милостью. Мы такого не делаем.

Со временем я утратил всякую надежду отыскать один из тех сорока чертогов, о которых она говорила. Я знал только, что, если мы пройдем достаточно далеко, горы прекратят карабкаться к облакам и опять станут уменьшаться. Тогда Лурн захочет повернуть назад; я же буду настаивать на том, чтобы идти вперед, и посмотрим, чья возьмет.

Полил дождь, и нам пришлось укрыться. За день наш скудный запас провианта иссяк. С мучительно гудящими животами, мы дождались второго дня. На третий день мы отправились охотиться, понимая, что иначе умрем с голоду. Вдобавок я понимал, что использовать лук слишком рискованно, а то намокнет тетива. Во второй половине дня мы вспугнули стадо оленей. Лурн опережала их на бегу, зато они быстрее разворачивались. Она их как следует загоняла, и вот наконец я прыгнул в самую их гущу и стал метаться, как волк, стал рубить и колоть. Кто-то из них наверняка ушел, и кто-то наверняка умер вскоре от ран. И все равно нам досталось три оленя, и тем вечером мы жевали сырое мясо, а следующим вечером — жареное, поскольку сумели наконец развести огонь и так проголодались, что вытерпели дым от собранных нами мокрых веток и сучьев.

Той ночью мы спали долго. А когда проснулись, уже рассвело, облака разошлись, и вдалеке — но не так далеко, чтобы совсем уж не разглядеть, — мы увидели белый дворец на склоне высящейся перед нами горы.

— Там будет сад! — И левой рукой Лурн стиснула мое плечо с такой силой, что я чуть не вскрикнул.

— Никакого сада не вижу, — отозвался я.

— Вон то зеленое…

— Просто горный луг. Не первый и не последний.

— Там должен быть сад! — Она развернула меня кругом. — Коронационный сад для меня. Должен быть!

Никакого сада не было, но мы все равно туда отправились; двухдневное полуголодное путешествие через наполненный птичьими трелями лес. Дворец окружала низкая каменная стена, которую было бы легко взять штурмом. Во многих местах она осыпалась, ворота из витых прутьев проржавели.

Богатые чертоги былых веков стояли разграбленные, а кое-где и оскверненные. Ни ковров, ни настенных гобеленов. Во многих залах бросались в глаза кострища, где жгли разломанную мебель. Но пепел их остыл бессчетные годы назад, и обугленные деревяшки, крепкие квадратные гвозди, изящные бронзовые винты были раскиданы в незапамятные времена — возможно, правнуками тех, кто разводил эти костры.

— Это дворец призраков, — сказал я Лурн.

— Я не видела ни одного.

— А я видел много, и не только видел — слышал. Если мы останемся тут ночевать… — Договаривать я не стал.

— Давай тогда уйдем. — Она пожала плечами. — Это была ошибка, причем моя. Сперва надо найти еду, а потом то, другое.

— Нет. Сперва надо спуститься в подземелье.

Мои слова удивили меня самого.

Она изумленно уставилась на меня, но призрак в черном коридоре впереди кивнул и улыбнулся; он почти не отличался от живого человека, только во взгляде его стояла смерть.

— Что вдруг на тебя нашло?

— Я должен туда спуститься, и ты вместе со мной, — сказал я ей. — Я должен привести тебя туда. Ты боишься. Я…

— Ты лжешь!

— Страх лучше идет женщине, чем мужчине. И все равно я боюсь сильнее. Но я пойду туда, и ты пойдешь со мной.

И я отправился вслед за призраком; очень скоро сзади послышалась тяжелая поступь Лурн.

В коридоре было темно хоть глаз выколи. Закинув щит за спину, левой рукой я проводил по влажной каменной стене, а правую с мечом выставил вперед и перед каждым шагом нащупывал плитки пола острием. Все это, впрочем, не имело ни малейшего значения. Меня вел призрак, и предательства быть не могло.

Мы спустились по крутой узкой лестнице, и внизу забрезжил свет. Там был очаг, в котором пылали щедро наваленные поленья и трещали угли. Призраку полагалось бы у огня померкнуть, однако теперь он почти не отличался от живого человека — молодого, почти с меня ростом, в серой с малиновым ливрее.

— Кто это? — Голос Лурн прозвучал сзади, но уже близко.

Я не ответил, а последовал за нашим проводником.

Он привел нас к другой лестнице — винтовой и уходившей, казалось, в кромешную тьму. Мы долго спускались по ней, пока внизу не забрезжил слабый бледный свет.

— Куда мы идем? — спросила Лурн.

Я прислушивался к соловьиному пению. Ей ответил наш проводник:

— Туда, куда ты так стремилась, о пешка.

— Валориус, почему ты так заговорил?

Я пожал плечами и вышел вслед за нашим проводником в сад, раскинувшийся под светом звезд и убывающей луны. Он провел нас по стриженым газонам и мимо журчащих фонтанов. Там стояли статуи — короли и королевы, пращники и копейщики, рыцари, такие как я, и пешки, такие как Лурн. Над ними высились крылатые фигуры, еще белее и столь же неподвижные; и, хотя фигуры не шевелились и не дышали, мне показалось, что это не статуи. Они способны двигаться, подумал я, хоть они и не живые.

— Не может быть такого места под землей! — воскликнула Лурн.

— Мы и не под землей, — повернулся я к ней, — неужели не понятно? Мы прошли сквозь гору и вышли здесь.

— Среди белого дня!

— А теперь ночь. Помолчи, будь так добра.

Последнее я добавил оттого, что за спиной у нее стоял наш проводник, прижимая палец к губам. Он махнул рукой, но там, куда он указывал, я увидел лишь плотную купу кипарисов. Все равно я подошел к деревьям и, встав перед ними, услышал приглушенный, с повизгиваньем, скрип, как будто отворялся некий давным-давно закрытый портал. Я раздвинул ветви. Глаза мои ничего там не увидели. Отец (будто сидевший передо мной, с черепом, расколотым топором) позволил мне увидеть его мысленным взором.

Я встал на колени.

Он снял с плеч мантию и накинул ее на мои плечи, застегнув у горла. Лишь на миг я ощутил пронизывающий холод золотой застежки. Ощупал шею — и ничего не нашел. Но я знал тогда (как знаю и сейчас), где эта мантия покоится.

— Что там? — спросила Лурн.

— Усыпальница, — ответил я. — Но ты пришла сюда не для того, чтобы смотреть на усыпальницу, а чтобы стать королевой. Видишь луну?

— Мою госпожу? Конечно, я вижу ее.

— Она поднимается, чтобы увидеть твою коронацию, и уже почти в зените. А вон там круг из белых камней, — показал я. — Видишь?

Круг не замедлил появиться.

— Нет… Да! Да, теперь вижу.

— Встань там и жди. Когда лунные тени станут короткими, а все рощицы и тропки зальет лунный свет, ты сделаешься королевой.

Она с радостью повиновалась. Я встал перед ней на расстоянии примерно вполовину меньше того, на какое мальчишки бросают камень.

Помнится, она спросила:

— Не хочешь присесть, Валориус? Ты, наверное, устал.

— А ты?

— Я? Когда я вот-вот стану королевой? Ни за что! — Больше она ничего не говорила. Только спросила: — Почему ты трешь макушку?

— Туда ударил топор. Я тру потому, что рана зажила, а отец упокоился.

Луна поднялась еще выше, и рядом со мной преклонила колени одна из белых фигур. В руках у нее была белая шелковая подушка, на подушке лежал огромный шлем с забралом, белый, как самый чистый жемчуг, и увенчанный серебряной короной.

Я принял подушку и встал. Шестеро других белых фигур помогали Лурн облачиться в доспехи — доспехи, неуязвимые для любого меча: нагрудник, горжет, набедренные щитки. Как земля вращается вокруг луны, так и я описал вокруг Лурн полукольцо.

— От богини, которой ты служишь, прими корону, которая твоя по праву.

Когда она стояла, ее голова была выше моих вытянутых кверху рук, но она припала передо мной на колено, и я возложил шлем с короной на ее голову. Шлем, невесомый, как бледный плюмаж на его маковке.

Встав, Лурн на пробу опустила забрало; и я увидел, что теперь на забрале выгравировано белое лицо — ее собственное.

— Я королева! — Как будто запели десятки труб.

Я кивнул.

— Мы восстановим королевство, Валориус!

Я снова кивнул. Ведь я думал о том же самом.

— Я восстановлю королевство, и мы опять будем Играть. И в этой Игре, Валориус, я буду королевой!

Тогда я понял, что та, которую я целовал так часто, должна умереть. Люди говорят, что меч сам прыгает мне в руку. Это не так, однако немногие извлекают клинок из ножен столь быстро. Она парировала мой первый выпад латной рукавицей и попыталась ухватить меч за лезвие; меч выскользнул — оттого я и жив.

О нашем поединке в залитом лунным светом саду я скажу немного. Она могла парировать мои удары — и парировала. Я же ее ударов парировать не мог: слишком она была сильна. Я уворачивался, приседал и падал на землю снова и снова. Я надеялся на помощь, но никто не помог. Если бы одно желание могло заставить воздух ожеребиться, у меня был бы целый табун лучших скакунов. Но ни один конь так и не возник.

Зато наконец вышел Наш Господин Солнце, и это было еще лучше. Я сумел поставить ее к нему лицом и вогнал острие в глазную щель ее забрала. Стали внутрь проникло немного — на длину моей ладони, на ширину двух сомкнутых пальцев. Но этого хватило.

Что теперь?

Теперь я бреду куда глаза глядят. Если меня просят пророчить, я говорю, что мы должны свергнуть тиранов и построить новое государство для нас и наших детей. Если просят исцелить, я лечу их больных — когда в силах. Если приносят еду, я ее съедаю. Если не приносят — пощусь или добываю еду сам. Вот и все, разве что порой выдается случай побеседовать с заблудившимся путником вроде вас. К востоку лежит прошлое, к западу — будущее. Если ищете богов, то вам на север, а если блаженных, то на юг. Вверху стоит Всемогущий, внизу лежит Пандемониум. Выберите свой путь и крепко его держитесь, а то, если сойдете с него, можете встретить кого-нибудь такого же, как я. Счастливого пути! Мы больше не встретимся.

ДЖЕЙМС ЭНДЖ Поющее копье (перевод Л. Дукорской)

Сказаниям о Морлоке Эмброузе Джеймс Эндж посвятил не один год, но признание к нему пришло лишь тогда, когда маятник читательского спроса вновь качнулся в сторону литературы «меча и магии». Появившиеся на страницах «Black Gate» и «Flashing Swords», а также на сайте fiction.com отзывы о странствующем волшебнике-воине не остались незамеченными, проявившийся читательский интерес вскоре был удовлетворен последовавшими один за другим романами «Кровь Эмброуза» («Blood of Ambrose»), «Этот искаженный путь» («This Crooked Way») и «Век волка» («The Wolf Age»). Вот что пишет об авторе «Strange Horizons»: «Эндж демонстрирует стиль, способный удовлетворить самых требовательных интеллектуалов. Он показал себя умелым повествователем, чем привлек внимание многих». В этом нет ничего удивительного, ведь Эндж преподает классические языки в одном из университетов Среднего Запада. В интервью «Fantasy Book Critic» он говорит: «Если взять современный реалистический роман, то на протяжении всего двадцатого столетия явно просматривается тенденция акцентировать внимание на главном герое. На его чувствах и восприятиях. Я не возражаю. Жанр реалистической фантастики достиг в этом направлении выдающихся результатов, но, думается, дальнейшее его возделывание чревато истощением плодородного слоя. Фантастика же должна соответствовать канонам написания романов эпохи Средневековья, то есть следовать классическим традициям, когда большее внимание уделялось деяниям людей. Мне импонирует фокусировка на действии (причем не обязательно это погоня на автомобилях или перестрелка) и на окружающем героя мире. Все положительное, что присуще старым традициям повествования, я привношу в жанр фантастики двадцать первого века и надеюсь, такой подход оправдает себя».

Пить до тех пор, пока тебя не начнет выворачивать наизнанку, а затем повторять это сызнова — занятие весьма скучное. Оно не требует особого таланта, да и славу или богатство таким способом вряд ли стяжаешь. К тому же за попойкой следует довольно продолжительный период бессознательного состояния, но, несмотря ни на что, именно такой способ времяпрепровождения стал излюбленным у Морлока Эмброуза.

В коротком промежутке между запоями он изобрел устройство, позволяющее существенно повысить крепость обычного вина. Поскольку деньги его не прельщали (при необходимости он мог бы их зарабатывать возами), Морлок передал изобретение Лину, владельцу таверны «Разбитый кулак», наладившему процесс обогащения путем упрощенного производства дистиллированных спиртных напитков. По его распоряжению кружка Морлока никогда не оставалась пустой, стоило ему только заявиться в «Разбитый кулак». Отныне Морлок наведывался в таверну ежедневно и засиживался там до тех пор, пока помощники Лина с пренебрежением не вышвыривали его, храпящего, на улицу. В другое время и в другом месте Морлока сочли бы пропойцей. Однако в землях, не имевших властителя и располагавшихся к востоку от Малого моря, он представлялся обычным человеком, напивавшимся вусмерть, что не занимало много времени, но происходило недостаточно быстро, с точки зрения тех, кому приходилось иметь с ним дело.

Однажды вечером к Морлоку, расположившемуся в таверне, как на рабочем месте, подошел незнакомец и спросил:

— Правда, что ты Морлок-творец?

Будь Морлок трезвее, его ответ был бы отрицательным. Будучи совсем пьян, он вообще ничего не ответил бы. Однако в тот момент мужчина способен был говорить правду, не заботясь о последствиях. Помимо полного беспамятства, такое душевное состояние он предпочитал всем остальным.

— Да, я Морлок. — Сгорбленная фигура слегка качнула плечами. — Что будешь пить? Садись, им придется принести тебе бесплатную выпивку. Кто пьет со мной, обслуживается бесплатно. Звучит словно песня, не так ли?

— Не до выпивки, — ответил человек, присаживаясь к Морлоку. — Мне необходима твоя помощь.

— Я не занимаюсь благотворительностью. Мое дело напиваться.

— Это не занятие.

— Для какого-нибудь слю-слю-слюнтяя — нет. Но я отношусь к этому чрезвычайно серьезно.

Морлок успел выпить несколько кружек крепленого вина, пока незнакомец подробно, однако довольно путано излагал свою историю, в конце концов подытожив:

— Теперь ты понимаешь, что должен мне помочь.

— Возможно, если бы слушал, — заметил Морлок. — Но, хвала богу Мщения, ничего такого я не делал.

— Ты — бесполезная лохань для пойла! — вскипел собеседник. — Значит, до тебя не дошло, что Виклорн владеет Поющим копьем?

— Теперь расслышал. А кто такой этот Виклорн? Фокусник или, может, танцовщик на карнавалах?

Морлок пытался оценить возможности Поющего копья, воспользуйся им танцор на карнавале.

— Виклорн! — выпалил незнакомец. — Это пират и разбойник! Он использует Поющее копье для убийств и грабежей на всем побережье Малого моря. Говорят, им он уничтожил даже своих подельников. А теперь он направляется с Андхракаром вглубь страны…

— Погоди-ка…

— Пока ты сидишь здесь, вливая в глотку пойло…

— Хочешь сказать, Поющее копье — это оружие, называемое Андхракар?

— Да, и если ты…

— Кто же тот глупец, взявший копье и орудующий им?

Собеседник взглянул на Морлока почти с жалостью:

— Виклорн. Пират и разбойник.

— Недоумок, иными словами. Плевать я на все это хотел.

— Выходит, не поможешь?

— Я знал, что в конце концов ты поймешь. Выпьешь? Нет? Не возражаешь, если я себе налью?

— Ты совершаешь роковую ошибку! Сделай хоть что-нибудь!

— Я создал оружие, называемое Андхракар, — заметил Морлок. — Вероятно, свалял дурака. Но я не создавал Виклорна. Тебе, может, повезет по-крупному: посоветуйся с его творцом.

Незнакомец какое-то время всматривался в Морлока, затем поднялся и вышел, не произнеся больше ни слова. В эту же ночь он отправился на запад, чтобы сразиться с Виклорном, и был убит оружием, зовущимся Андхракар. Его еще называют Поющим копьем, потому что когда оно настигает жертву, то начинает издавать едва различимый мелодичный звук, усиливающийся и звучащий все ниже, пока, погрузившись в тело несчастного, не насытится его кровью.

Именно так произошло и с собеседником Морлока. Ночью он подобрался к Виклорну в надежде застать того врасплох. Но бывший пират не спал, не мог уснуть, преследуемый воспоминаниями об увиденном и содеянном, а также роившимися в голове видениями, посылаемыми Андхракаром. Услышав, как кто-то осторожно пробирается сквозь заросли кустарника, он вскочил с походной лежанки. Андхракар, Поющее копье, был при нем, став его неотъемлемой частью. Магическое воздействие Андхракара привело к одеревенению пальцев, сросшихся с древком, превратив хозяина в единое целое с проклятым оружием.

В кромешной темноте Виклорн безмолвно сражался с человеком, страстно желавшим уничтожить его. Затем различив пение копья (поначалу тихий и высокий звук, становившийся все сильнее, ниже и громче), оба противника застонали (один — от страха, второй — от предвкушения). Андхракар, пронзив тело жертвы, замер. Виклорн не стал закапывать труп, бросив его лежать в темноте, сам же свалился на лежанку, рядом растекалась лужица крови. Так погиб тот, кому Морлок не захотел помочь, храбрый, но безрассудный. Имени его никто не помнит.

Морлок, временами проявлявший незаурядный ум, себя смельчаком не считал. Возможно, бывают пьяницы, которым присущи чудеса храбрости, но Морлок к таковым себя не относил. Он напивался, заглушая страх — страх перед жизнью и смертью. Однако так было не всегда. Когда-то Морлок слыл героем, по крайней мере некоторые так считали. Во всяком случае, будучи членом общества, он приносил пользу, о чем теперь не скажешь. Что-то в нем умерло. Ему оставалось лишь насмехаться над собой, ведь только трусы забываются в вине, страшась болезненных объятий жизни.

Виклорн продолжал грабить и убивать. Ему казалось, будто он промышляет грабежом: сколько сможет, забирает, уничтожая оставшееся. Однако все чаще добытое вываливалось у ближайшей обочины или в открытом поле. Он грабил, ибо часть его все еще оставалась Виклорном-грабителем. Но по мере того, как человеческая сущность убывала, терялась суть грабежа. В дальнейшем он только убивал, предавая огню все, что не уничтожил Андхракаром.

— Зачем ты создал проклятое копье? — однажды ночью спросил хозяин таверны Морлока, еще не напившегося и способного мыслить разумно.

— На то у меня были причины, — рассудительно отвечал Морлок.

Немного погодя Лин, владелец «Разбитого кулака», человек, которому Морлок доверил изобретение перегонного устройства, присел рядом. Став богатым, ему больше не требовалось самому стоять за стойкой, что из-за его малого роста было сопряжено с определенными трудностями при обзоре заведения. В те времена, когда он еще не мог позволить себе нанимать помощников, за стойкой у него располагалась целая россыпь ящиков. Было забавно наблюдать, как он проворно перепрыгивает с одного на другой. Если же ему требовалось водрузиться над стойкой для разборки с буйным посетителем, он прикладывал последнего так, что тот никогда больше не доставлял хозяину таверны хлопот. Морлоку нравился этот человек, хотя Лин и считал его бесшабашным пьяницей.

— Морлок, — обратился к нему Лин.

— Лин.

— Как думаешь, Морлок, ты можешь что-нибудь сделать с Виклорном и Андхракаром?

— Лин, — вполне здраво, как можно тише произнес Морлок, — а как ты думаешь, что я могу сделать с Виклорном и Андхракаром?

Лин поднялся и вышел. Лица присутствующих обратились к Морлоку, и, кроме привычного осуждения, на них читалось неприкрытое презрение. Морлок, не будучи от природы ранимым, почувствовал себя настолько неуютно, что предпочел покинуть таверну, пока еще был в состоянии это сделать самостоятельно, — событие для него необычное.

Он вернулся в привычный час на следующий день, но «Разбитый кулак» оказался запертым. Забитые наглухо двери и окна не оставляли сомнения: таверна откроется не скоро. Проходившая мимо женщина поведала ему, что Лин собрался еще ночью.

— Говорят, он отправился на север, в Саркунден, — разъяснила она. — Сама я подамся на юг. Сказывают, Виклорн там уже побывал, выходит, вряд ли повернет обратно?

Морлока не волновали опасения других, но он пришел к важному умозаключению.

— Лин отправился в Саркунден, за тысячу миль отсюда? — вскричал он. — Умом тронулся? А мне что пить?

Последовавшему совету Морлок не внял: к числу опьяняющих предложенный напиток не относился, пришлось возвращаться.

В течение дня или около того Морлок метался как в бреду, что бывало при длительных запоях. Наконец заснул, и ему привиделся пророческий сон. (Дар предвидения, наряду с другими его талантами, оставался невостребованным.)

В сновидении Морлок увидел себя сражающимся с Виклорном и Андхракаром. Виклорн предстал высоченным разбойником с красными, как у горностая, глазами. На нем была выцветшая одежда из недубленой кожи с золотыми вставками, золотой обруч не давал длинным нечесаным светлым волосам спадать на лицо. Соперники не обменивались возгласами, безмолвие сражения прерывал лишь звук ударов смертоносного и несокрушимого наконечника Андхракара с мечом Морлока. Андхракар, хотя недавно и напившийся свежей крови, все равно испытывал страстное желание утолить чудовищный голод, вскоре запел, сперва тихо, затем все громче и громче. Виклорн возбужденно рассмеялся, довольный этим, тут Морлок проснулся, разразившись проклятиями.

Дурной сон, подумал он, усаживаясь на топчане. Пройди хоть тысяча лет, ему хватит ума не ввязываться в драку с владельцем Андхракара. Но, не будучи большим храбрецом (словосочетание, которому Морлок отдавал предпочтение в моменты трезвости, вместо откровенного труса), глупцом он точно не был. Ему придется сразиться с Виклорном — так показало видение. Значит, следовало действовать без промедления и в сражении навязать противнику свои правила.

Он прибегнул к помощи знакомого ворона, обосновавшегося по соседству, который должен был высмотреть для него Виклорна. Этот и последующий дни он провел в тренировках, стараясь вернуть стремительность и восстановить дыхание, присущие ему прежде. Воротившийся ворон дал знать: Виклорн в Дхалионе, в сутках пути на северо-запад. Он отблагодарил птицу зерном. Затем забросил заплечный мешок за спину, взял меч и размашистым шагом отправился по длинной неровной Старой Имперской дороге. Если Виклорн двинется от Малого моря на восток, был шанс перехватить его.

Дорога была никудышной. Онтильская империя давным-давно забыла, что такое торговля, и природа возвращала в первозданное состояние рукотворное полотно. Часто Морлоку приходилось пробиваться по обочине, представлявшей собой обломки камней, разрушаемых разрастающимися корнями деревьев. Впрочем, в пути он чувствовал себя превосходно. Угнетало только смутное ощущение неотвратимости происходящего, словно он двигается к предопределенному свыше месту встречи с Виклорном. Впоследствии так оно и вышло.

Все произошло следующим образом. Морлок взобрался на вершину холма и, глянув вниз, заметил перевернутую повозку. Этого следовало ожидать. Дорога стала совершенно непригодной для езды. Морлок в человеке, стоявшем рядом с повозкой, с удивлением узнал Лина. Тот отправился в путь по крайней мере за три дня до Морлока, но пожитки, должно быть, задержали его. Морлок увидел, как несколько спутников Лина стремглав бросились от повозки. Возможно, они побежали за помощью, но это было маловероятно в столь пустынных местах. И тут Морлок сосредоточился на человеке, который приближался к Лину. Он был знаком Морлоку, хотя тот никогда его наяву не видел. То был огромный светловолосый мужчина из сновидения, владелец Андхракара, Виклорн-убийца.

— Лин! — закричал Морлок, спуск с холма не занял бы много времени, но ноги словно налились свинцом. — Беги, глупец! Бросай свое барахло! Будет тебе новый перегонный куб! Будет золото! Беги быстрее ветра!

Но Лин не побежал. Он развернулся и оказался лицом к лицу с Виклорном — бесчувственным убийцей с одеревеневшей рукой, против которого он выглядел подобно малому горному валуну на фоне великолепного золотистого лика восходящей луны. Казалось, он не понял Морлока, а тот, приблизившись, различил то, что уже слышал Лин: мелодичный звук, издаваемый Поющим копьем, становящийся все ниже и громче, приближающий предопределенный миг расставания с жизнью.

Морлок осознал: Лин остался намеренно, остался принять бой с Виклорном, не сомневаясь, что умрет, но дав возможность остальным сохранить жизни. Лин нацелил удар своей самодельной палицы на Виклорна. Убийца с легкостью увернулся. Андхракар дважды вонзился в Лина, тот упал, сраженный наповал. Разбойник пронзительно рассмеялся, смех выдавал его безразличие к происходящему и свидетельствовал о помутнении рассудка. Так погиб Лин. Рассудительный и храбрый, хоть это его и не спасло.

— Ты — сукин сын! — вскричал Морлок, слезы покатились по лицу. — Ты убил моего виночерпия!

Виклорн обернулся. Его глаза были красными, как у горностая, красными, как свежая кровь, струящаяся с копья. Он направил на Морлока окровавленный наконечник, кристаллический и несокрушимый, выкованный величайшим из творцов-магов, когда-либо известных миру, улыбка слегка тронула губы.

Морлок скинул мешок, упавший на разбитую дорогу, и выхватил меч. Улыбка Виклорна угасла, стоило ему увидеть оружие, по структуре подобное наконечнику копья, такое же кристаллическое и несокрушимое. Последнее Морлок не преминул продемонстрировать, обрушив меч на покосившийся верстовой столб, примостившийся у дороги. Тот услужливо развалился на мельчайшие обломки, образовав здоровенное облако. Вынырнув из него, Морлок кинулся на Виклорна, не давая тому опомниться.

Будь то битва Морлока с Виклорном, Морлок с легкостью одержал бы победу. Правда, Морлок стал пьяницей, а вовсе не тем, кем был когда-то. Но и Виклорн находился в нелучшей форме, с лицом, напоминавшим покойника. Одному лишь богу-Покровителю было ведомо, когда он в последний раз спал, ел и пил.

На самом деле это была битва между Андхракаром и Морлоком. Виклорн отстраненно взирал, как его оружие, предприняв обманный выпад, устремляется к своему создателю. Андхракар не нуждался во сне, еде, воздухе и воде. Ему нужны были только человеческие жизни, он алчно впитывал аромат смерти, исходящий от поверженных мужчин и женщин. Недавно испив свежей крови, по-прежнему испытывая жажду, копье начало петь, сперва тихо, потом все громче и громче. Виклорн засмеялся, возбужденный и довольный. Морлок пробормотал проклятие. Мелодия поднималась и падала, снова поднимаясь, подобно колоколу или лаю пса. Андхракар собрался убить, и очень скоро.

Вот копье рванулось вперед. Морлок пригнулся, увернувшись от острия, и, ухватив копье за древко, перерубил запястье Виклорна, продолжавшее обхватывать древко, сросшееся с ним. Копье не прекращало петь, теперь даже громче, чем прежде, заглушая все остальные звуки. Морлок мгновенно развернул его и, пока Виклорн стоял, с недоумением уставившись на свой обрубок, фонтанирующий кровью, вогнал наконечник в шею разбойника. Виклорн медленно стал заваливаться на спину, а Поющее копье затихло, утоляя жажду смерти.

«Подумай, — послышался голос демона Андхракара у него в голове, — как ты намерен освободить меня из заточения?»

Морлок громко рассмеялся и, протерев, вложил меч в ножны.

— Надежда умирает последней. Пора смириться с неизбежным, Андхракар. Я не позволю тебе охотиться за человеческими душами. Не пойму, как ты подманил этого несчастного. Я заточил тебя в наконечнике копья и упрятал в подземелье, напичканное смертоносными ловушками, снаружи оставил предостережение. Что пошло не так?

«Предостережение или наживку? — В голове вновь возник голос демона. — Сменялись поколения в поисках артефактов, погребенных Морлоком-творцом, погибали искатели сокровищ. Наконец один из них преуспел. Подельники сложили бы о нем песни, но я повелел уничтожить их».

Морлок нахмурился и отошел: нужно было похоронить Лина. В яму рядом с поверженным телом он поместил перегонный куб и бросил несколько золотых монет, затем забросал все землей. Выломав из повозки пару досок, обозначил место захоронения владельца таверны посмертным указателем. Возможно, те, ради чьего спасения погиб Лин, когда-нибудь вернутся. Им предназначалась надгробная надпись, размашисто выведенная рунами Онтила. Она гласила: «Здесь погиб Лин. А где были вы?»

Он вернулся к трупу Виклорна, несколько раз с неистовством пнул и, ухватившись за древко, выдернул Андхракар, прихватив его вместе с запястьем мертвеца, сжимающим древко. Взобравшись на холм, он обернулся, падальщики вились над бренными останками разбойника.

«Ты все-таки решил не расставаться со мной и использовать? — прошептал демон. — Я могущественное оружие. Корми меня человеческими жизнями, и у тебя не останется врагов».

Морлок ничего не ответил. Он принес Андхракар туда, где стоял «Разбитый кулак». Повсюду было запустение: все покинули обжитые места, избегая встречи с Виклорном и Андхракаром. Морлок взломал двери кузницы, разжег пламя в горне и разложил инструменты на наковальне.

«Тебе не разрушить мою тюрьму в этой примитивной кузнице!» — воскликнул демон, в голосе послышалось едва уловимое беспокойство.

— Откуда тебе знать, что я задумал, — не согласился Морлок. — Ты ни за что не догадаешься.

Он выковал наконечник копья, по форме напоминающий Андхракар. Придал ему сходство с оригиналом, раскаляя и орудуя разнокалиберными молотами, остужая и полируя. Затем снял Андхракар с древка, все еще сжимаемого запястьем, и заменил новым наконечником. Теперь нужно было приложить усилие и так разрушить новый наконечник самым большим из имеющихся в кузнице молотов, чтобы тот распался на мелкие кусочки. Что и было сделано.

Воспользовавшись чеканом, Морлок выбил на одной из сторон наковальни: «Я, СОЗДАТЕЛЬ АНДХРАКАРА, УНИЧТОЖИЛ ЕГО ЗА УБИЙСТВО МОЕГО ДРУГА ЛИНА. ПРОСТИТЕ МЕНЯ И НЕ ПОМИНАЙТЕ ЛИХОМ. МОРЛОК ЭМБРОУЗ».

«Обманщик!» — голос демона взвыл у него в голове.

Морлок пожал плечами:

— Люди думают, будто ты мое творение, но это не так. Я лишь заключил тебя в тюрьму. Тебе больше подошла бы плевательница или деревянный дверной косяк, нечто далекое от всего смертоносного. Я бы так и поступил, но законы магии, повелевающие заключать демонов в орудия убийства, неумолимы и ограничивают мои возможности. Но одну ложь можно заменить другой. Отныне куски проклятого копья Андхракара превратятся в самую дорогую реликвию, которую, возможно, когда-нибудь превратят в новый вид оружия…

«Они узнают! Они узнают, что это не я!»

— По эффективности новое оружие не сравнится со старым, усовершенствования не дадут требуемого результата, и попытки воссоздать Андхракар прекратятся. На месте твоего нового забвения не появится никакой вывески. Ослабев, ты сгинешь под землей, не поглотив больше ни одной человеческой души.

«Я бессмертен».

— Это ты так говоришь, но я никогда этому не верил. Ты зависишь от плоти, надеюсь, подохнешь от голода, когда нечем будет закусить. В любом случае попробуем, проведем эксперимент. Вернувшись через пару сотен лет, я проверю, все ли у тебя в порядке.

Он бросил проклятый наконечник, превращенный в тюрьму демона Андхракара, в глубокую яму под флигелем дома, засыпав ее доверху землей.

Ему захотелось выпить. Проникнув в «Разбитый кулак», он воспользовался запасами, которые Лин не взял с собой. Морлок наполнил кружку вином и, стоя у стойки, собирался осушить ее. Некоторое время он стоял, пристально всматриваясь в свое отражение на гладкой темной поверхности вина.

Когда жители вернулись, то обнаружили надпись на наковальне и куски наконечника копья; все получилось так, как и предполагал Морлок. Войдя через зияющий дверной проем в «Разбитый кулак», они увидели кружку с вином, заполненную до краев и оставленную нетронутой на стойке. Морлок в таверне больше не появлялся.

КЭРОЛАЙН ДЖ. ЧЕРРИ Волшебник Висцезана (перевод Г.В. Соловьевой)

Кэролайн Дж. Черри начала писать в десять лет с досады: ее любимое телешоу Флэша Гордона перестало выходить в эфир. Она получила степень магистра в университете Джона Хопкинса, где была членом Общества Вудро Вильсона. Она преподавала латынь, древнегреческий, классическую и древнюю историю в Оклахоме, а в свободное время писала и в 1975 году продала свои первые повести «Врата Иврел» («Gate of Ivrel») u «Братья Земли» («Brothers of Earth») Дональду А. Воллхейму в «DAW books». Ее книги сразу завоевали признание и в 1977 году принесли ей премию Джона Кемпбелла за лучший дебют. В 1979 году ее рассказ «Кассандра» («Cassandra») получил премию Хьюго. С тех пор Кэролайн Черри еще дважды удостаивалась этой премии за повести «Down-below Station» (в 1982 году), «Cyteen» (в 1989 году). Писательница не только создала собственные фантастические миры, но и участвовала в нескольких совместных антологиях, среди которых серии «Мир воров» («Thievs’ World»), «Герои в аду» («Heroes in Hell») и «Ночи Меровингов» («Merovingen Nights»). Кэролайн Черри живет недалеко от Споканы, штат Вашингтон, любит кататься на лыжах и путешествовать. Она регулярно появляется на конвентах по научной фантастике.

Старый город стоял на старой реке: Висцезан-на-Элде.

Прежде море было ближе. Торговля была прибыльнее. Город торговал лесом с гор: бревна сплавляли по реке к причалам, где перегружали на баржи. Топляк сбивался на отмелях, появлялись новые мелкие протоки, их берега заболачивались. Потом с болот налетели мелкие враги — гудящие москиты и принесли с собой лихорадку.

Лес кончился. Невысокие холмы с каждым годом становились ниже, наносы — выше, болота зарастали кустарником, и маленький Корианф южнее по побережью, на речушке Илц, выстроил свои причалы и перехватил торговлю. Там торговали вяленой рыбой, коврами и цветными тканями, кованой бронзой и кожей, амулетами, винами, зерном и пивом с солнечного Востока.

Корианф процветал. Он обзавелся королем и распространил власть по побережью. Первого короля он сменил на другого, лучше прежнего. Висцезан, закосневший в старых обычаях, еще сплавлял по своей реке древесину кипариса. Он вел торговлю посудой, кожей и строительным камнем, но был уже не тот, что встарь. Умерла последняя герцогиня старой крови. Знать еще жила довольно роскошно. Корианф и его король Озрик были слишком заняты собственными хлопотами, сварливыми богами и притязательными союзниками и потому не обеспокоились вторжением Джиндуса айт Аузема и его наемников. Джиндус взял в жены троюродную сестру покойной герцогини, девицу высокородную, но глупую и тщеславную. Через три месяца та умерла, отравившись грибами, — оставив Джиндуса вдовцом с титулом и правом на наследство.

Так Висцезан получил нового герцога, амбиции которого превосходили все, что мог предложить захиревший город. Он собирал налоги. Он собирал наемников. Нанял он и волшебника, пользовавшегося дурной славой. Он женился еще несколько раз, но его жены не заживались на свете, а их громкие титулы все крепче связывали Джиндуса с древней династией Элда.

Встревожило ли все это висцезанскую знать? Встревожило. Даже родственные дома Корианфа обеспокоились таким положением дел и призвали короля Озрика что-то предпринять. Герцог Джиндус стал серьезной угрозой далеко за пределами своего пожираемого лихорадкой города. Немало вельмож в соседних городах молились, чтобы герцога укусил подходящий москит… а иные даже не жалели заклинаний, чтобы помочь случаю.

Но чары летели мимо цели. Увы, мало кто знал о причине этого.

Старый Казимир знал.

И вместе с немногочисленными учениками перебрался в темные переулки Висцезана.

Он был уже не тот, что встарь, — старый Казимир Эйсал.

При жизни герцогини он был великим учителем. У него имелась собственная академия, и студенты в нее стекались даже из Корианфа и дальних портов. Была у него библиотека, отличный дом и подмастерья, чтобы толочь травы и записывать его мудрые мысли, так что самому Казимиру не приходилось много трудиться. Он только занимался с самыми способными учениками, а те уже обучали остальных.

Но дуновение ветра, неплотно закрытая занавесь, голое плечо стареющей герцогини, лихорадка… и все чары Казимира не смогли ее спасти.

Тогда-то он, Казимир, заподозрил, что здесь действует другая сила. Воочию он увидел эту силу, когда ее нанял Джиндус, — увидел в облике тощего, голодного человека, вечно стоящего за плечом воинственного владыки, — и сказал себе, что отнюдь не Джиндуса следует опасаться.

Однако герцогиня уже умерла, новая власть Висцезана до поры скрывала свою силу, но холодное чувство подсказывало Казимиру, что ни городу, ни ему самому добра не будет. Времена переменились, и дурные знамения являлись одно за другим.

Потому-то Казимир бросил свой богатый дом и переселился в Нижний Город. Его ученики и подмастерья из хороших семей — те, кому было куда уйти, — вернулись в свои хорошие семьи или открыли свои дела в селениях побережья.

Он продолжал учить. Он защищал наделенных даром — тех немногих, кого сумел найти.

Но годы брали свое, и удача отвернулась от него.

О, Мифринс — таково было имя силы, стоявшей за плечом герцога, — не сомневался, что Казимир где-то поблизости, но знал природу белой магии, способной ответить на нападение внезапным и мощным ударом… И пока Казимир не казал носа из Нижнего Города, Мифринс, не найдя способа вбить клин в его оборону, предпочитал сидеть в роскошном герцогском дворце, наслаждаясь уверенностью, что крепость черного мага тоже не легко взять приступом.

К тому же его убежище было намного комфортабельнее.

Взять учеников? Это не для Мифринса. Он копил силу, а не делился ею.

У него была сила. Он получал ее из самых глубин ада.

Ад и сочился теперь из дворца Джиндуса — пока еще тонкой незаметной струйкой, но Мифринс знал, чего хочет. В Корианфе он потерпел поражение. Теперь он утвердится здесь.

Учитель в последнюю неделю был нездоров. Учитель уже месяц не занимался магией, не накладывал чар, так что ученикам приходилось создавать заклинания и продавать их в виде листков бумаги, удобных для переноски и полезных.

Исцелением они еще не овладели, но бумажки, способные разжечь огонь или заморозить воду, — это они могли.

При деле был и Виллем Ассус. Он, старший из троих учеников, был почти так же бесполезен, как десятилетний Джеззи, который только и умел, что наложить чары на кошку, да и то если кошка сама была не прочь. Разжигал огонь, замораживал и кипятил воду Алмор. Все заклинания выполнял Алмор — кроме одного листка, более или менее обеспечивавшего преданность мышелова, если его кормить.

А Виллем распродавал их в переулке и окрестностях. В этом и состоял его дар. Собственно, у него еще был дар иллюзии, как у учителя. И он делал важную работу, помогая учителю скрыть Миг-переулок и отгородить его от остального Висцезана.

А вот зажечь свечу он не умел, поэтому во время недомоганий учителя Алмор кормил их, а Виллем создавал иллюзии и заговаривал зубы, внушая покупателям, что иметь с ними дело совсем не страшно.

Сегодня ему удалось заработать каравай вчерашнего хлеба, который он разломал пополам и спрятал под курткой. Недурная добыча: добрый черный хлеб, хоть и подгоревший дочерна и с пустотами под корочкой, — молодая хозяйка Мелена не из лучших стряпух, но зато она охотно покупает зажигательные чары.

И в таверне всегда можно заработать. Тамошнее пиво только и пьется под ледяными чарами.

Это были старые и надежные клиенты. Каждый новый теперь представлял риск, а рекламировать свои услуги они не решались. Однако в таверне их всегда ждали, а задняя дверь таверны надежно утвердилась в потайном переулке.

Этот переулок и прежде был непростым местом: кто не знал, что нужно свернуть у кузницы слепого Гайджера, а потом сразу налево, тот легко мог оказаться в Нищем Ряду, где нищие не слишком гостеприимны.

Так что и без чар переулок был запутанным и опасным. Обитатели его были немногочисленны: торговцы, связанные с волшебником и служившие ему прикрытием, горшечник да несколько предприимчивых карманников, никогда в переулке не работавших. Остальные двери скрывала иллюзия. Вы бы просто подумали, что дверь «Веселого быка» ведет на улицу, да так оно и было. А заднюю дверь не увидишь, сколько ни броди по переулку.

Только вот иллюзия стала ослабевать — и наведенная учителем, и его собственная. Ему все равно приходилось время от времени выбираться из переулка, чтобы сбыть товар, но далеко он не уходил.

Учитель мог отвлечься. Учитель мог забыться, и тогда загулявший подмастерье остался бы на улице навсегда или пока учитель не вспомнит о нем. Убежище мастера, в отличие от торговых заведений, на улицу вообще не выходило.

Так или иначе, Виллем спешил домой и без труда нашел «Веселого быка». У трактирщика он неплохо зарабатывал, хотя лучше было не продавать тому слишком много заклятий зараз, чтобы он не догадался, как легко они изготавливаются. И время было удачным для торговли — затишье между полуднем и сиестой. Поэтому, трижды повернувшись вокруг себя и дважды моргнув — действия, необходимые, чтобы отыскать «Веселого быка», — Виллем перескочил ступеньку заднего крыльца и прошел по темному коридорчику в темное помещение, где торговал пивовар Вигги. Здесь пахло ветчинным пирогом, пролитым пивом, плесенью да и самим Вигги, чей вклад составляли пот и чеснок. Ни одно заклятие не в силах было скрыть Вигги, который, может быть, и торговал ваннами, но никогда их не принимал.

Эта остановка не была у Виллема любимой. Он предпочитал хозяюшку Мелену. Впрочем, можно было иметь дело и с дочерью Вигги: та знала нынешние и будущие расценки, так что торговля, как правило, оказывалась короткой и деловой. Дочь Вигги не имела на него никаких видов — тут пригодилось его искусство иллюзии.

Дочь Вигги — звали ее Эрси — вылетела ему навстречу.

— Виллем! — сказала она. — Виллем! — Она, склонившись через стойку и открыв его взгляду обширные пространства груди, ухватила его за ворот. — Здесь неладно. Люди герцога! Идем, поговорим в переулке.

Виллем все понял с первого намека. Он метнулся назад по темному коридору. Пухлая дочка Вигги поспешила за ним.

В переулке было спокойно: кругом только старые горшки да мусорные бачки. Виллем, выйдя на неверный бледный свет, на скрипучее заднее крыльцо «Веселого быка», перевел дыхание и, набрав в грудь воздуху, обернулся к дочке Вигги за объяснениями — и тут рослый мужчина в кожаном доспехе и стальном шлеме, выскочив из темного коридора, толкнул Эрси прямо в объятия Виллема. Тот покачнулся, удержал девушку на ступеньке и услышал грохочущие шаги за дверью, в том же сумрачном проходе.

Черные шапки. Люди герцога с мечами наголо, готовые к драке… но не с ним. Виллем набросил быстрое: «Меня здесь нет. Ее здесь нет. — И, желая избавить от неприятностей Миг-переулок, наскоро добавил: — Здесь никого нет».

Стражники остановились. Огляделись по сторонам. Посмотрели на ступеньки, на проем, за которым, поддерживая Эрси на самом краю крыльца, стоял Виллем. Заклинание расползалось по швам. Виллем скрепил куски и осторожно сошел на булыжную мостовую, поддерживая вокруг себя иллюзию и не спеша, — слишком быстрое движение, как и страх, могло нарушить чары. Он не останавливался. Озадаченные стражники ринулись обратно в таверну, оттолкнув не менее удивленную Эрси, замешкавшуюся у дверей.

Потом изнутри донеслись бычий рев Вигги, грохот мебели, и Эрси, повернувшись, поспешила на помощь отцу.

— Эй, ты! — завопил Вигги, а незнакомый голос прокричал: «Где он?» — напомнив Виллему, что в переулке он не один.

Он не видел беглеца, успевшего нырнуть в укрытие.

«Меня здесь нет», — повторил Виллем и, повернувшись, чуть не ткнулся в кожаный нагрудник.

Беглец стоял с обнаженным мечом и смотрел прямо на него.

«На самом деле меня нет», — послал он.

Но мгновенно протянувшаяся вперед рука уже схватила его за грудки.

— Маг, — сказал беглец.

— Только не я! — Виллем попятился, вырвав из чужой руки и себя, и рубашку, и большую краюху вчерашнего хлеба. И очень, очень сильно бросил: «Меня здесь никогда не было!»

Незнакомец на мгновение растерялся, и Виллему этого хватило. Он со всех ног рванул прочь, прижимая к себе краюху и на всякий случай нащупывая за пазухой бумажку с замораживающими чарами.

Чужак погнался за ним, но в извилистом переулке легко было скрыться. Виллем прижался спиной к закопченной стене лавки горшечника. Его ноги утопали в наметенном к крыльцу мусоре.

Сбил со следа. Теперь беглец видит во всем переулке только одну дверь — ту, через которую попал сюда, а это дверь Вигги, и за ней стражники. Так что он выждет немного, а потом вернется в «Веселый бык» и, надо думать, выйдет оттуда на другую сторону, чтобы не возвращаться.

Он чуть не попался. Едва-едва. И вряд ли стоило сейчас возвращаться в «Веселый бык», чтобы закончить торговые дела. Эрси и Вигги наверняка сейчас не до покупок, особенно если люди герцога поломали им мебель.

И особенно если чужак забрел обратно в бар и попросил его обслужить.

Нет уж, лучше домой, а дом всего в двух поворотах по переулку.

Какое облегчение — стук закрывшейся двери и основательное «бух!» засова, ложащегося в пазы. Виллем в первый раз вдохнул полной грудью.

Но, увидев жильцов тесного дома, сидящих у огня перед горшком с остатками вчерашних бобов, Виллем пятерней причесал волосы. Он вспотел. Последний отрезок пути он бежал, чтобы незнакомец никак не сумел догнать его и обнаружить еще одну дыру в защитных чарах. А на лицах, обернувшихся к нему от очага, отразилась такая же тревога.

— Меня не выследили, — первым делом сказал он, взмахнув рукой. — И чары я не потерял. — Это второе. — В переулке была тревога, но наверняка все уже улеглось.

Если только люди герцога не задержались, чтобы напиться у Вигги теплого пива и посторожить чужака в переулке еще час-другой. В этом случае никто не получит удовольствия.

— Я принес хлеба, — сказал он и признался: — С Эрси сторговаться не успел. — (Обычно им платили обрезками и костями с кухни Вигги. Совсем другой ужин получался.) — А Мелена, ну, у нее сегодня не самый удачный день, но зато хлеб плотный. Муки она не пожалела.

Он вытащил оба куска из-под рубашки, измазанной обугленной коркой, и взвесил на руках, как два кирпича:

— Можно добавить к бобам.

Его предложение было встречено двумя унылыми взглядами — Алмора и Джеззи — и одним ласковым и понимающим — учителя Казимира, который никогда не сердился.

— Ну, можно поджарить на огне, — сказал Джеззи.

— Похоже, его уже поджарили, — мрачно уронил Алмор. — Даже дважды.

— Ну-ну, — вмешался учитель. — С бобами и прочим получится сытно, и, пожалуй, мы сможем сотворить вкус масла.

Можно, конечно, сотворить вкус, но не само масло. Вообще-то, и масло учителю порой удавалось, а иногда и плавленый сыр, но в последнее время учитель был сам не свой. Выглядел усталым, стал забывчив и заклинания иной раз путал… вместо масла могло получиться что-то совсем другое. Но об этом все промолчали.

О прошлом разе никто не вспомнил.

— Я не потерял заклинаний, — повторил Виллем. — Выйду завтра пораньше, до рассвета. Схожу в таверну. Они купят. Я вернусь с завтраком, а может, и с парой монет.

— Монет!

— Ну может, с горшком, который сумею выменять на монеты. Ретти на этой неделе собирался делать обжиг. Ему понадобится долгий огонь. Наверняка это стоит горшка.

Он взял большой нож и хлебную доску — повар сбежал со столовым серебром, но кухонную утварь оставил, а мастер, доброе сердце, не проклял его и обходился кухонными ножами.

Серебро бы им очень пригодилось. Но что есть, то есть. Они живы в своем закоулке. Сегодня чуть не стряслась беда, но они поджарят сейчас хлеб, учитель наколдует масла, на закуску придутся бобы, а на запивку есть вода. Воды всегда хватит.

А после ужина — уроки. День был длинным, и дел немало: наносить дров и воды, распродать заклинания, но найти безопасного покупателя стало трудно, ведь заклинания могли их выдать: герцогский волшебник так и вынюхивает…

Однако вечером, после ужина, учитель брался за книгу, и читал ее всем троим, и вел беседу о философии, чарах и заклинаниях. В последнее время учитель никогда не мог вспомнить, на чем остановился, — чтение книги состояло не столько в прочтении слов, сколько в разгадке символов, и мастер объяснял их сочетания… До смысла они должны были докопаться сами. И Алмор вечно расспрашивал о знаке огня и как делать его длиннее и ровнее, и последние три вечера учитель занимался больше всего этим вопросом, так что Алмор заслушивался.

— Если я научусь поддерживать огонь, сохранять его жар, — говорил он Виллему, — и гасить по своей воле…

— Печь для обжига, как у Ретти, — сообразил Виллем. — Всякий горшечник, кухарка, кузнец охотно купит такие чары.

Только вот создать их невозможно, не то они уже попали бы в книгу, верно?

Но Алмор был мечтатель: он твердо решил научить огонь и время, как себя вести, и тогда они все разбогатеют. А разбогатев, они смогут вывезти учителя из города и перебраться в Корианф, подальше от герцога и его волшебника, который хочет найти и убить Казимира.

Да, желание стоящее. Только вот иллюзия не помогала желаемому сбыться, а из троих учеников мастера Казимира один Виллем дорос до подмастерья.

А значит, все, на что способен лучший ученик, — это внушить стражникам герцога, что перед ними глухой переулок без единой двери.

Важное дело, но этим не прокормишься. Чтобы заработать на хлеб, нужны два подмастерья.

В тот вечер им не открылись тайны огня и времени. Учитель стал клевать носом на объяснении первого же связующего знака и даже не доел хлеба, от которого ему отрезали лучший кусок.

Трое учеников сидели, глядя на недоеденную корку и отгоняя недостойную мысль: что учитель и не вспомнит о ней, когда проснется. Только добряк Джеззи встал, завернул корку в платок и спрятал в шкаф — на завтрак учителю.

Там он и остался. Виллем был в этом уверен. Он бы заметил, если бы Алмор вставал ночью. Никто не вставал, а сам он поднялся до первого света, оправил одежду, обул сапоги, проверил свой товар — тонкую пачку листков — и приподнял дверной крюк так, чтобы тот упал, когда дверь за Виллемом затворится. Он уже одной ногой стоял в переулке.

Совсем рядом с ним выросла тень, и жесткая рука схватила его за плечо.

— Поймал! — произнес мужской голос.

Виллем вырывался. Сперва пытался вырваться и нырнуть в дом. Потом вырваться и выскочить наружу, чтобы дверь захлопнулась, но чужие пальцы держали крепко. А он, отбиваясь, сдвинул крюк.

Вторая железная рука ухватила его за ворот куртки и прижала к стене рядом с дверью, как раз когда Джеззи крикнул из дома:

— Что такое?

— Закрой дверь! — заорал Виллем.

Прежде он никогда не кричал в переулке. Но схвативший его мужчина подтолкнул его к двери и, должно быть, поддел ее ногой, потому что Виллем тут же оказался в темном помещении, которое обороняли старик и двое мальчишек.

— Волшебник, — проговорил незнакомец, выпуская плечо Виллема, но по-прежнему держа его за глотку. — Я ищу Казимира Эйсала.

— Это я, — ответил из темноты учитель. — Зажги лампу, мальчик. А вы отпустите моего ученика.

— Так и думал, — кивнул незнакомец, не выпуская парня.

Виллем обеими руками ухватился за его железные пальцы, попытался оторвать их от себя — без толку.

Алмор поднес соломину и лампу к очагу. Фитилек загорелся, и в комнате стало чуть светлее. Второй фитиль, третий — это был трехсторонний фонарь. Теперь Виллем видел лицо мужчины, в упор смотревшего на учителя, — сам он был забыт, его просто держали как нужную вещь.

Впрочем, оружия незнакомец не обнажал. А у него был и кинжал за поясом с рукоятью-кастетом для ближнего боя, и длинный меч. Поношенный доспех на рукавах блестел кольчугой. От чужака пахло потом и костром — не совсем городская смесь запахов.

— Мастер Казимир, — тихо и почтительно заговорил незнакомец, не замечая задыхавшегося в его руках Виллема, — это вы.

— Безусловно, я, — признал мастер. — И был. И буду.

— Тьюкманнон. Сын Филлии.

— Филлия, — повторил учитель. Так звали старую герцогиню. А этот был слишком молод, что далее дурак бы увидел, хоть и полузадушенный. — Филлия умерла.

— Другой Филлии, — ответил он, этот Тьюкманнон. — Племянницы герцогини Филлии. Она тоже умерла. Я пришел за Джиндусом. Грей Райссес сказал поговорить с вами.

— Райссес, Райссес… — растерянно забормотал учитель.

Он ухватился за край стола и упал на скамью. На нем была ночная рубаха, седая борода растрепалась, волосы стояли дыбом, и подвязать пояс он забыл.

— Пожалуйста, — заговорил Виллем, теребя державшую его руку.

И этот Тьюкманнон уставился на него, будто только что вспомнил, что эта штука ему не нужна. И выпустил его.

Виллем одернул куртку и подал учителю посох — его единственное оружие. Виллем поставил посох так, чтобы он был под рукой, и сам встал рядом. В голенище у него был нож. Больше ничего. А у двоих других кухонный черпак и горшок — что ни говори, тоже оружие. Но против этого человека они ничто, если они с учителем столкнутся.

— Я пришел за Джиндусом, — повторил Тьюкманнон. — За ублюдком Джиндусом.

Он не любит Джиндуса. Это хорошо. Но «пришел за Джиндусом»? В этом ничего хорошего нет.

— У нас нет ничего, кроме воды, — слабым тонким голосом проговорил учитель. — Ни крошки хлеба.

— Корка осталась, — без особого воодушевления сказал Джеззи.

— Думаю, ему она без надобности, — буркнул Виллем. — Учитель стар, сударь. Ваша светлость. — Коль речь шла о старой герцогине и ее родне, такое обращение, пожалуй, подходило. — Он нездоров.

— Мне конец, — сказал учитель.

— Это Мифринс? — спросил Тьюкманнон.

— Мы здесь не произносим это имя, — сказал Виллем, надеясь, что это прозвучит властно и категорично.

— Мифринс, — повторил Тьюкманнон. — Этот ворон!

— Скорее, стервятник, — чуть слышно поправил Казимир. — Мне не по силам сдерживать его. Сюда он не прилетит. Знает, что я здесь. Я уверен, он знает, что я здесь. Знает, что я бессилен. Я бессилен. Он захватил весь Верхний Город.

Они впервые слышали, чтобы учитель так говорил. Они не разговаривали о волшебнике герцога. Не говорили о том, что он делает с Верхним Городом. Но они знали, верили, что учитель не допустит его в Нижний Город: Мифринс боялся учителя. Не задевал его.

Вот только учитель за год состарился и одряхлел.

— Слишком поздно. Вы тоже опоздали… как вы назвались?

— Тьюк. — Тьюкманнон тяжело опустился на лавку у другого угла стола, положив ладонь на изрезанную столешницу. — Просто Тьюк, сын Филлии. — Казалось, он запыхался после долгого-долгого подъема в гору. — Значит, так плохо?

— Мой соперник, — сказал учитель, — возможно, догадывается о существовании этого места… так или иначе. Я потерял всех учеников, кроме этих троих. Они — все, что у меня осталось.

Тьюкманнон впервые прямо взглянул на Виллема, а потом на Алмора и Джеззи. Виллем начал понимать, что разочаровал учителя, да и всех остальных чем-то, о чем даже не догадывался. Ему стало больно. Он не понимал, чем этот Тьюкманнон вызвал в нем такие чувства. Ему захотелось уметь что-то, чего он даже назвать не мог. Но знал, что не умеет.

— Малыш владеет иллюзией, — сказал Тьюкманнон. — Он очень хорош.

— Хорош, — согласился учитель. — Алмор будет пиромантом, а Джеззи овладеет языком животных, если они успеют стать взрослыми. И если вы можете так долго ждать. Кто вас послал?

Последовало минутное молчание. Затем Тьюк сказал:

— Корианф. — Он указал подбородком, как если бы говорил о соседе-горшечнике. — Король Озрик собрал силы. Армия готова выступить.

— Сейчас это было бы безумием, — возразил учитель. — Дело не в Джиндусе. Его наемники сосут кровь, которую его сборщики налогов выжимают из города, но, когда кровь иссякнет, Джиндусу, каков он есть, придет конец. Дело не в нем.

— В его волшебнике.

— В нем. Джиндус всего лишь удобное прикрытие, пока враг собирает настоящую силу.

Учитель закашлялся и кашлял целую минуту. Джеззи сбегал и принес ему воды. Учитель выпил.

— Какую настоящую силу? — спросил Тьюк.

— Демон, — едва переведя дыхание, сказал учитель, и от этого слова повеяло холодом. Тьюк отшатнулся. А учитель только устало покачал головой. — Очень скоро из города потечет не только золото. Он здесь. Он уже здесь.

Тьюк подтянулся и сел прямо:

— Беда.

— О, большая беда, — согласился учитель, постукивая по изрезанному столу длинным узловатым пальцем и тихо давясь кашлем. — Вы собрались убить Джиндуса. Удачи вам. Но это не решит ваших проблем. Эти юнцы… они не справятся. Не знаю, справлюсь ли я. Зато вот что я знаю. Он не проявился. Он здесь, в крепости, но не здесь, в городе, если вы меня понимаете. Не думаю, чтобы он слышал нас. Готов многое поставить на то, что не слышит. Он пока сдерживается, но иногда высовывает пальцы, а порой и много большее. Я думаю… не ручаюсь… — Новый приступ кашля и глоток воды. — Я ручаюсь, что Мифринс, когда он проявится, направит его прямо в Джиндуса. Большой человек. Сильный. Полный жизни и мужественности, способен зачать потомство. А этот самый демон — плодовитый ублюдок.

— Если мы до него доберемся…

— У демонов есть одно свойство. Причините им боль — и они не размышляют. Они не думают. В бурю они рвутся в первую попавшуюся гавань, а это адски опасно.

Тьюк облокотился на стол:

— Я вам скажу. Корианф готов к вторжению. Король Озрик вывел армию в поле… и ждет огня на башне. Это сигнал. Я должен убрать Джиндуса. Зажечь огонь. Простое дело. И армия у самых ворот.

— Корм для демона, если вместе с Джиндусом не убрать Мифринса.

Тьюк уронил голову. Потом встрепенулся, огляделся и в упор взглянул на Виллема:

— Как у тебя с нервами, малыш?

— Учитель! — сказал Виллем, но и Казимир смотрел на него так же.

— Ученики, — сказал он, — все, что у меня осталось. Все, что осталось у города. Что стоит между ним и демоном. Виллем сбил тварь с толку. Он не знает. Но он это сделал.

— Я?

Слово упало в тишину. У Виллема хватило времени вздохнуть, и тут рука Тьюка, метнувшись вперед, схватила его за запястье.

— Учитель!

— Я одолжу его на время, — сказал Тьюк. — Армия на марше, а мой кузен, которого я всегда считал дураком, пожалуй, что-то знает. Если то, о чем вы говорили, захватит Джиндуса, Корианф тоже в опасности.

— Нет, — возразил Казимир, не отозвавшись на слова Тьюка об одолжении и о кузене.

Виллем попробовал отогнуть один палец Тьюка — и не сумел.

— Извини, — сказал Тьюк и выпустил его, а потом потянулся и хлопнул Виллема по плечу. — Ты умен и проворен. Я нашел тебя по следу. След забыл скрыть, а?

— Забыл, — беспомощно признал Виллем.

У него не было времени. Он перепугался. Шмыгнул за дверь и даже не подумал, что тот, кто мог заметить, что он занимается колдовством, сумеет и пройти по переулку, и не попасться на трюк с невидимой дверью. Тьюк не искал двери и не видел ее — он искал волшебника, его и проследил — досюда. До учителя и остальных.

А теперь учитель все равно что согласился с этим человеком.

В животе у него засосало. В очень пустом животе.

А этот человек богат. По меркам переулка он богач и толкует об армии и короле.

— Нам бы позавтракать, — сказал Виллем. — Нам нужен хороший завтрак. И если вы скажете, какое вам нужно заклинание, я его напишу. Выберу самое лучшее.

Тьюк покачал головой:

— Завтрак — да. А писать не годится. Надо будет соображать на ходу.

— Я не могу.

— Волшебник сказал, ты это уже делаешь.

— Нет… у меня не получается. Вы видите сквозь мою иллюзию. Вы меня выследили.

— Маленький талант. Очень маленький талант. Иногда полезный. Но бывает, доводит до беды. Вот как сейчас. Завтрак вы получите.

Он развязал кошелек и перевернул его над столом. Среди монет сверкали золотые. Тяжелое золото. За один такой можно было скупить все лавки в переулке. Подмигивало серебро, белое и яркое. А медных было полно: и обрезанных, и целых.

Тьюк сгреб пальцами большую часть меди и подтолкнул через стол к учителю. И еще несколько серебряных и один блестящий новенький золотой.

— За услуги мальчика, — сказал он. — И за ваше молчание. Вы сможете забрать ребят и выбраться из Висцезана. Переберетесь на побережье, обустроитесь… если мы с мальчиком сумеем придержать Джиндуса. — И он опять в упор взглянул на Виллема. — Мы берем Джиндуса. Больше тебе ничего не придется делать. Первое: подвести меня к нему. Второе: прикрыть меня, пока я зажгу сигнальный огонь. И прикрывать нас обоих, пока мой ленивый троюродный братец подведет сюда свое войско и откроет ворота. Я советую вам не выпускать отсюда ребят, мастер Казимир. Вы понимаете в магии, а я понимаю в солдатах. Несколько дней здесь будет нехорошо.

— Понял, — сказал учитель и подобрал монеты. Одну он дал Джеззи. — Сходи к «Быку» и добудь нам завтрак. Дело этого господина потерпит до завтрака. Свежий хлеб. Масло, рыбу. Для него тоже. Иди.

Завтрак. Редкое событие в их жизни. Джеззи с монетой заспешил к двери, а Виллем как стоял, так и присел на пятки, потому что его здесь не было. Он не хотел здесь быть. Так он и сказал миру.

— Чертовски здорово, — похвалил Тьюк и подтолкнул его носком сапога. — Я знаю, что ты здесь. Сможешь провести нас обоих до ворот дворца?

— Может быть, — сказал Виллем. — Может быть, и смогу.

— Виллем, — сказал учитель, и Виллем встал, чувствуя себя очень нехорошо. — Дай мне листок бумаги и перо, — сказал учитель, и Виллем подал ему один из листков, на которых они писали заклинания. — Побольше, — сказал учитель, и Виллем принес другой, побольше, а мастер открыл чернильницу, обмакнул перо и написал на листке символы. — Это отпирает замок, — сказал учитель.

— Спасибо, мастер, — сказал Виллем.

Он понимал, как это пригодится.

На большем куске бумаги учитель написал что-то длинное и сложное тем закрученным почерком, который никак не давался Виллему. Закончив, учитель поднял листок, но ему не отдал.

— Это, — сказал он, — бумага мастера. Она снимает с тебя ограничения подмастерья. Взяв ее, ты сможешь выполнять мастерские заклинания. Но, взяв ее, ты будешь светиться, как костер, едва выйдешь из переулка, если не возьмешь переулок с собой.

— Может, мне лучше просто держаться тихо, учитель?

— А что ты будешь делать, добравшись туда?

— Я надеялся, что вы мне скажете, учитель.

Мастер мотнул головой:

— Я не могу представить, что ты сделаешь. Но ты будешь пахнуть мною. Но мной ты не будешь. Ты понимаешь?

Виллем был подмастерьем в искусстве иллюзий. Он сразу понял, как это использовать.

— А… то, о чем мы говорили… он отличит?

— О, возможно. Возможно, он поймет, кто на самом деле удерживает переулок. Он узнает, кто сумел пронести его через весь город. Однако он не весь здесь со всем, что отсюда следует. Он ограничен в возможностях.

Иллюзионисту было понятно и это.

— Не убивай, — сказал учитель. — Взгляни на меня. Не старайся убить. Особенно волшебством. Это уведет тебя по тропе, на которую ты не хотел бы вступать. Ты меня понял?

Он понял. И кивнул на Тьюка:

— Это его работа.

— Хороший мальчик. Делай то, что умеешь. Возьми это. Я советую тебе взять. Ты это заслужил. Волей богов, ты это заслужишь.

Виллем протянул руку, взял листок из руки учителя, и что-то ударило от кисти через плечо в сердце. Это был не страх. Это не было ничем. Он ничем не был. Он взглянул на свою руку — и не увидел ее.

«Я хочу вернуться», — подумал он и вернулся.

— Хорошо проделано, — сказал Тьюк.

— Ему нужно подумать, — сказал учитель. — Сядь в уголке, Виллем, и подумай.

Как всегда, с важными уроками. Иди подумай. Он пошел. И постарался не думать о демонах. Так они в тебя и попадают — когда начинаешь о них думать. Он подумал, что всего переулка здесь нет, но это было не слишком умно: если Вигги или Эрси выйдут в заднюю дверь и не найдут ступенек, они с ума сойдут. Правда.

Он ровным строем направил свои мысли на то, что будет делать. Этому научил его мастер Казимир. Все было здесь. Если не случится чего-то непредвиденного, он, кажется, сильнее, чем когда-либо. Или глупее.

Но волшебнику нельзя сомневаться. От сомнений иллюзии рассыпаются. Он сидел и концентрировался на мысли, что ему под силу почти все, стараясь не уточнять, что придется делать, пока в дверь не постучал Джеззи, который принес невиданный завтрак, — Джеззи вспотел, пока дотащил его.

Они поели. Съели отличный завтрак, запивая водой. Было и пиво, но учитель сказал оставить его на потом, и Тьюк сказал, что это хорошая мысль. Может, он уже попробовал пиво Вигги.

Учитель похлопал Виллема по плечу, и тот с порога робко оглянулся назад, опасаясь нарушить сосредоточенность. Он взглянул на Алмора и Джеззи и на комнатку со всеми полками, книгами и бумагами, на их маленький стол, на койки с тюфяками, на полинявший красный занавес — за ним, в тесной нише, стояла кровать учителя.

Это был дом.

Последним он взглянул в глаза учителю. Глаза были серыми, слезящимися, но еще достаточно зоркими, чтобы видеть его насквозь, — он в этом не сомневался.

— Да, учитель, — сказал он и вышел в переулок. В свой переулок.

Тьюк широко шагал рядом.

— Веди, — сказал Тьюк, и это не улучшило его самочувствия.

— Мм… — промычал Виллем, стараясь не разговаривать.

Он старательно думал: вот переулок, вот в нем всего одна дверь, в «Быка», а дальше просто глухой тупичок, совершенно ничего интересного. А он просто мальчишка в некрашеной домотканой одежке, серой или буроватой, — темноволосый парнишка с неприметным лицом, пожалуй, и прыщавый — на такого никто не оглянется, а Тьюк простой работяга в шляпе — нет, в шапочке, небритый, в мешке обед и молоток, ничего незаконного. Перед ними сразу оказался «Бык», и они вошли в заднюю дверь.

— Эй, вы! — прикрикнула Эрси. — Куда это ввалились в пыльных сапожищах? Вы что, на улице? Я только что пол мела!

Эрси их не узнала! Совсем не узнала.

— Извини, — не своим голосом сказал Виллем, и они с Тьюком вышли через переднюю дверь и дальше по улице, на которой он никогда не бывал.

Но он не позволил себе об этом думать. Он исходил эту улочку вдоль и поперек. И Тьюк тоже. Они — отец с сыном, нет, пожалуй, это его молодой дядюшка, который учит его ремеслу каменщика, а на холме нужна какая-то… да, треснувшая плита… починка.

Пожалуй, она за дворцовыми воротами, эта плита. На летней жаре камни расседаются, особенно вдоль старых трещин. И надо камень заменить. Они уже меняли такие. Придется его обмерить, чтобы подогнать новый по размеру и цвету: он разбирался в этом деле. Его отец…

Дядя. Дядя Тьюк. Они члены гильдии, по-своему важные особы, и пусть стражники у ворот об этом не забывают и помнят, что уже который день видят, как они входят и выходят.

Он не может вспотеть. День теплый, но вспотеть он не может. Они проделают это при свете дня, они с Тьюком, а что дальше, он не думает, лишь бы войти в ворота.

Он никогда не бывал так близко к дворцу, даже до смерти герцогини. Ворота высокие, грозные, с двумя львиными фигурами на раскрашенной коже, красной с коричневым. Стражники скучающе оглядели их.

Они пришли, куда им велено. Немножко припозднились. Стражник открыл им ворота, и они прошли в них и через вторые ворота, которые можно было мгновенно опустить.

— К сигнальной башне направо, — пробормотал Тьюк, нарушив сосредоточенность.

— Ш-ш! — яростно прошипел испуганный Виллем, и Тьюк заткнулся.

Но эти слова о сигнальной башне навели его на мысли о сигнале, об армии и…

Надо перестать. Дядя Тьюк. Они принесли осколки камня для сравнения. Починка предстоит в башне. Вот что. Камень выщербился. Надо обтесать его и вставить новый, чтобы точно подходил.

— Из-за выщербленного камня, — сказал он. — Вот зачем мы здесь.

— А я-то думал… — сказал Тьюк.

Это позволило им пересечь мощеный крепостной двор и подойти к башне. Сбоку по стене поднимались ступени.

Но…

— Вы! — заорал кто-то.

«Я не могу, — подумал Виллем, разворачиваясь на пятках. Орал один из „черных шапок“ — меч наголо, злой взгляд. — Я не могу, не могу, не…»

Рядом прошелестела сталь: Тьюк выдернул из ножен кинжал. Кинжал. Боги, этого мало…

Большой меч. Тьюк…

Тьюк — офицер «черных шапок».

Сконфуженный стражник вытянулся в струнку и отдал честь.

Тьюк не шевельнулся.

— Прошу прощения, сударь, — пробормотал стражник. — Извиняюсь.

— Вот и хорошо, — заговорил Тьюк. — Поднимись наверх и сложи костер. Большой. — Он кивнул на высящуюся над ними башню. — Собери все отделение.

— Слушаюсь.

Стражник вложил меч в ножны и убежал.

А Тьюк-то не глуп. Теперь Виллем в этом убедился. Он стоял с дрожащими коленями, а Тьюк стоял рядом, надежный, как каменная башня.

— Очень хорошо, — сказал Тьюк. — чертовски хорошо. Тебе даже переписывать их не пришлось. Никогда прежде такого не видел.

— Кем я был? — Виллем вспомнил, что и себя включил в маскарад, и теперь пытался вспомнить.

— Стариком. Страшненьким стариком, надо сказать.

Хорошо. Теперь его пробил пот. Им надо выбраться отсюда. Между ними и свободой стена и ворота, и учитель сказал взять с собой переулок, но он нигде не видит переулка. Вокруг дворцовые здания, огромный каменный двор, окна-бойницы, тяжелые двери. Они во дворце. А внутри что-то темное, и выйти им нельзя, пока не сделают чего-то, о чем он не хочет думать…

И очень плохо, потому что ему нужно об этом подумать и провести их дальше вглубь, прежде чем вывести обратно.

Кто может войти к герцогу? Кто свободно проходит в эти двери?

Солдаты.

Возможно.

Они все наемники. Никому, даже Вигги, не нравится, когда кругом шляются «черные шапки».

Слуги. Он видел, как двое в ливреях прошли через двор. Но не успел разглядеть. Ему нужно было увидеть, чтобы создать.

— Идем, — сказал он Тьюку.

Он вдруг заспешил скорее с этим покончить, провести Тьюка, куда ему нужно, — дальше не думать. Не думать о том, темном. Он знал, что это такое. Он не хотел знать. Он думал только о тех слугах, и чем ближе подходил, тем лучше знал, что придется набросить. Только попышнее. Пышно наряженные приказывают. Одетые просто — исполняют.

Двое слуг подошли к двери. Стражники-наемники открыли и впустили их. Пропустили, думал Виллем. Внутри темно-темно. Он не знал, видно ли это Тьюку, но чувствовал, как оно расползается по переходам, словно крепость стала одним огромным зверем.

Дверь с грохотом захлопнулась. Две лампы отбрасывали пятна света. Темнота была настоящей. Она окружила их.

Каменные ступени вели вверх. Это не парадная дверь. Справа каменная лесенка уходит вниз, оттуда пахнет кухней. Жареным мясом. Печеным хлебом. Там кухни.

Где же герцог живет?

На этот раз заговорил Тьюк:

— Идем. Сюда.

Он поднимался вслед за Тьюком. Двое слуг в пышных ливреях спешили по делу. Тьюк старший. Это правильно. Все правильно.

Они вышли в верхний коридор. Потрясающе. Гобелены. Масляные лампы. Щели окон, пропускающие дневной свет. Ковер на деревянном полу, а дальше, налево за углом, зал с каменным полом за открытой дверью, и огромные занавеси, и множество людей, окруживших пишущего за маленьким столиком человека.

Но самым нарядным был не он. Самым нарядным был темноволосый мрачный человек, стоявший посредине. Этот был в парче и бархате, в кольчуге, и на бедре у него висел меч. Он был высоким, как Тьюк, и метнул на них взгляд самого большого и злобного пса.

Страшный человек. Страшный. Виллем остановился. Тьюк — нет. Тьюк продолжал идти.

Он слуга, думал Виллем о Тьюке. Ему положено здесь быть.

Что-то, извиваясь, ползло по полу. Черное, туманное, и не только на полу. И на уровне глаз, и двигалось быстро, и охватило человека в парче, и тот выхватил меч.

Совсем как Тьюк, подумал Виллем и тут же отточил эту мысль как нож: Тьюк именно так и выглядит!

Именно так Тьюк и выглядел. Их было двое, одинаковых, а человек за столиком схватил бумаги и принялся что-то торопливо писать, а люди, окружавшие герцога, выхватили мечи одновременно с Джиндусом и с Тьюком — а то черное вилось и закручивалось вокруг них, как дым в дымоходе. Двое с мечами набросились на него, кружа, как дым; мечи звенели и скрежетали, а остальные стояли с мечами наголо, и никто не двигался, никто ничего не видел, кроме Джиндуса в двух лицах.

Только Тьюк лучше, думал Виллем. Тьюк сильнее. Страшнее.

Взлетел меч. И один из двух упал, кровь хлынула, забрызгав придворных, колонны… все. И оставшийся Джиндус, тоже в крови, остановился, подняв меч.

А дым все вился вокруг, и волшебство било молотом: магия, нацеленная в магию. Виллем пошатнулся, не видя, что ударило его, только почувствовав и метнувшись назад, в переулок, где брань, и вопли, и крики мужчин отдавались от чего-то, чего здесь вовсе не было.

Магия хлестнула его бичом. Темная, злая, страшная, она исходила от старика — от старика, вставшего среди теней, над Тьюком, пятившимся перед атакой троих людей Джиндуса.

Змеи, подумал Виллем. И у них на пути вдруг оказались змеи.

Но при этом он открылся, и магический удар остановил сердце, и он упал на четвереньки, пытаясь подняться, защититься от этого старика. От чего-то, чего здесь не было, но почти было. Оно жаждало крови. Оно пило кровь. Оно становилось сильнее. Еще сильнее.

Но оно было еще и безумным. Безумным, низким и злобным.

«Меня здесь нет», — думал Виллем. Значит, остался только этот старик. Мифринс. Он как раз…

Железная рука вздернула его с пола, поставила на ноги, и перед ним, между ним и тем стариком, протянулся меч в сильной руке Тьюка.

«Нас здесь нет», — быстро подумал он.

Тьма взметнулась к потолку, как вставший на дыбы конь, и обрушилась на пол, расползаясь сразу во все стороны. Она волнами разбилась о стены, вспенилась и потекла назад, волны набегали одна на другую с воплем, отдававшимся у Виллема в костях. Люди падали, на ногах остался один старик Мифринс, и он поднял посох, засиявший небывалым светом, невиданным в целом мире. Глаза отказывались видеть его. Сердце отказывалось запомнить его. Уши отказывались слышать звук, грохотавший в зале, во дворце, в стенах.

Рука Тьюка, сжавшись, едва не выбила из него дух.

— Демон! — крикнул Тьюк ему в ухо.

Это был демон. И посреди бурлящего дыма остался всего один человек, и Мифринс закричал, и кричал, и кричал.

«Я этого не слышу, — сказал себе Виллем. Но совсем закрыться не сумел. — Тьюк этого не слышит. Нас здесь нет».

Наконец все кончилось. Дым исчез. Остались только кости и черное одеяние, и среди них — обугленная палка. И трупы вооруженных людей. И Джиндус, неподвижно уставившийся в потолок и белый как пергамент.

И глубокое, глубокое молчание в этом зале.

Снаружи, вдалеке, может быть во дворе, кричали. Снаружи еще остались живые.

— Как я понимаю, это был волшебник, — сказал Тьюк, разжимая руки, — Ты цел, мальчик?

Он только с третьей попытки выговорил «да».

— С Джиндусом оказалось проще, чем я думал, — сказал Тьюк и кивнул на груду костей. — А вот этот… этот задал мне жару.

— Да, — сказал Виллем.

Он уже сам стоял на ногах и успел заметить среди костей что-то опасное, что чуть ли не светилось, когда он о нем думал. Он глубоко вздохнул, подошел и поднял это — маленькую книжицу на цепочке. Он не хотел на нее смотреть. Не так он глуп. Он подошел к камину и бросил книгу в огонь.

— Ух! — сказал он и стал смотреть, как она горит.

— Осталось поджечь еще кое-что, — сказал со своего места Тьюк. — Мальчик, взгляни на меня.

Он не мальчик. Уже нет. Хотел им быть. Но тут никакая магия не поможет. Тьюк взглянул на него, и что-то в его лице изменилось. Он стал серьезным и собранным.

— Нам надо еще выбраться отсюда, — сказал Тьюк. — Хватит у тебя сил еще на один трюк, сынок? Выведешь нас к сигнальной башне?

Виллем задумался. У него в мозгу словно сгустился непроглядный туман. Сейчас они в безопасности, потому что все умерли. Демоны, они такие. Учитель рассказывал: ими можно овладеть, дав им то, чего они хотят, хотя это никакая не власть, потому что на самом деле они хотят оставаться на своем месте. А если вы задумали перенести демона к себе и овладеть им, тогда вам придется дать ему тело, в котором он может жить, а если вы хотите, чтобы он что-то для вас сделал, придется найти еще что-то, чего он хочет. Значит, надо быть сильнее, чем его тело — Мифринс не был сильнее Джиндуса, — или настолько умным, чтобы перехитрить демона.

А Мифринс в конечном счете оказался глупее этого своего демона. Тот получил его кровь. Много крови. И несколько душ. И вернулся в свое надежное место. Где бы оно ни было. Остается надеяться, что он туда вернулся.

Ему захотелось отсюда выбраться. Сейчас же. Но желание тут не поможет. Нужно работать ногами.

— Виллем! — Тьюк перехватил его у двери, поймав за плечо. — Здесь полно наемников. Они не знают, что Джиндус мертв. Хотя могли слышать шум. Ты мог бы…

— Ты — Джиндус, — сказал он.

Тьюк им и был. Совсем простая иллюзия.

Тьюк взглянул на свои руки, потемневшие и покрывшиеся шрамами, как у Джиндуса, лежавшего мертвым на полу.

Ему, похоже, стало не по себе.

— Ты справишься, — сказал ему Виллем. — Мы с тобой спустимся вниз, и ты прикажешь им зажечь огонь.

— Сработает. Если только никто не вышел отсюда, — признал Тьюк. — Где тот старик? Писец?

Старик, сидевший за столом. Стол перевернулся. Бумаги рассыпались, чернила вылились на каменный пол.

Но старика не было.

Верхний коридор оказался пуст. Стоит поддерживать иллюзию Джиндуса, подумал Виллем, потому что не все поверят, что герцог убит.

Он почти бежал, он был наемником, простой «черной шапкой», они вместе с Тьюком с топотом скатились по узкой боковой лестнице, которая недавно привела их наверх.

Они прошли мимо лестницы в кухню, спустились к закрытой наружной двери, и Тьюк обнажил меч.

— Открой, — попросил он, и Виллем, отодвинув засов, потянул дверь на себя.

Стражники куда-то делись. По всему двору наемники взламывали кладовые и выносили добро — словно муравьи в разрушенном муравейнике.

— Узнали, — сказал Тьюк — Знают, что он мертв. Следующим станет город. Возможно, там уже начались бы грабежи, но золото все здесь, наверху. Нам нужна армия Озрика. Надо зажечь сигнальный огонь.

Они попытались. Но как раз в это время несколько мародерствующих наемников заметили их и побросали все, что тащили. Кто-то выдернул меч, даже не подумав оправдываться. Джиндус оказался жив, но его власть рухнула. И теперь наемники готовы были разрешить проблему острием меча.

Им нужна армия Озрика. Если бы увидеть, как армия Озрика входит в эти ворота!

Виллем увидел. Увидел! Люди на дальнем крае двора были солдатами Озрика, все в сияющей броне, с королевским драконом на накидках…

Он показал туда. Даже Тьюк остолбенел с мечом в руке, уставившись в ту сторону. А пара нападавших только оглянулась через плечо и тут же забыла о них в мгновенном смятении.

Туда же поворачивались остальные и бросались на то, что видели: на ошарашенных солдат, обнажавших мечи. Одна половина отряда схватилась с другой.

«Мы наемники, — подумал Виллем. — Просто наемники, стоим себе…»

Тьюк стряхнул иллюзию и сильно сжал ему руку. От боли он едва не сбился, но тут на шум с грохотом вылетели новые вояки. Они тоже люди Озрика. Виллем понятия не имел, как выглядят люди Озрика, но знал, что у них зеленые знамена и золотой дракон. Вдобавок он дал всем хорошие доспехи и рыжие волосы.

— Надо к башне! — выкрикнул Тьюк. — Идем!

Повсюду, где шел бой, падали убитые. Мертвые все выглядели обычными наемниками. А ему хватало дела — перебрасывать иллюзию с одной шайки на другую, чтобы перевес все время оказывался на стороне Озрика.

Но он не мог до бесконечности делить группки дерущихся, когда Тьюк волок его за собой и покрикивал, чтобы он двигался. На то и другое его не хватало. Невозможно бежать с Тьюком зажигать сигнал — и мешать собравшимся во дворе наемникам оттеснить людей Озрика и броситься за ними. Ему никогда еще не приходилось так поспешно, так быстро перебрасывать иллюзии, и Виллем потел, задыхался, а Тьюк выдернул его из этого и заорал:

— Проклятие, огонь! Они уходят за ворота — сейчас примутся громить город!

Тогда он подумал: «Я хочу, чтобы огонь горел. Там, наверху, горит огонь».

И Тьюк вдруг выпустил его. Тьюк смотрел вверх, а там горел огонь — большой огонь, видный всем. Он впервые наводил такую мощную иллюзию, и они с Тьюком стояли, каждый сам по себе, а огонь на башне с ревом рвался вверх и выбрасывал в небо черный дым.

Увидят ли его люди Озрика, гадал Виллем. Дотянет ли так далеко?

Меч зазвенел о меч, глухо ударил в плоть. Умирающий упал к ногам Виллема. Тьюк обхватил его рукой и подтолкнул: «Беги, беги!» — а сам обернулся и свалил еще одного.

Будь на его месте учитель… или хотя бы Алмор, у него был бы шанс. Но он не знал, где факел. Он не знал, что делать. Он добежал до ступеней и полез вверх, торопясь как мог, а Тьюк держался за спиной, но атакующие все старались их достать, и Тьюк останавливался, чтобы сбросить их с лестницы.

Через парапет Виллем перевалился на четвереньках. На площадке были сложены дрова, стояли кувшины с маслом. Но огонь не горел, и еще здесь был наемник, тот самый, кому приказали сложить костер. Виллем обнажил меч, и в голове у него сразу стало пусто. Огня нет. Факела нет. Зажечь нечем.

Он хотел огня. Иначе все в городе погибнут. А король Озрик останется за стенами, а наемники захватят город, и учитель, и Алмор, и Джеззи…

Он увернулся от удара меча. Наемник видел угрозу в Тьюке — на Тьюка он и бросился, оттолкнув мальчишку.

А он остался у пирамиды дров в каменном круге. И рядом масло в кувшинах.

И они не повинуются иллюзии, волшебству. Жара нет.

Он услышал, как у него за спиной встретились мечи. Ударили, как кузнечные молоты.

Разлетелись искры. Маленькие искорки.

«Будь!» — подумал он.

И огонь пришел.

Огонь охватил поленья. Он полыхнул, он взорвал кувшины, и они разбросали огонь по стенам, и огромное пламя взревело, как живое. От него било жаром. Он его не надумал. Оно настоящее.


Мастер-волшебник… настоящий мастер-волшебник.

Разве учитель не учил Алмора? И его?

Он нащупал тот листок бумаги, спрятанный под рубахой. Тог, что написал учитель, назвав его мастером.

Он стоял там, дым поднимался к небу, жар обжигал ему грудь и выбивал новый пот. А потом рука опустилась ему на плечо и сжала.

— Хорошо сделано, — выдохнул Тьюк. — Хорошая работа, мальчик.

— Мастер Виллем, — поправил он, без гордости, без хвастовства, без всяких чувств.

Внизу под стеной он видел удирающих со всех ног наемников: кто с добычей, кто без. Из дверей рекой вытекали и поворачивали к крепостным воротам люди. Поток не прерывался.

— Мастер Виллем, — повторил Тьюк и снова сжал ему плечо, — но у нас с тобой еще есть дело. Твой дар поможет проследить этих ублюдков до самых ворот. А я буду подчищать тех, кто окажется за спиной. Хорошо? Сил еще хватит?

— Люди останутся живы, — сказал Виллем, вспоминая наставление мастера.

Он никого не убил. Он не старался никого убить. Людей убивали их собственные побуждения — он им не мешал, но и не заставлял делать ничего такого, чего они сами не хотели. Он повернулся, чувствуя слабость и легкое головокружение от вида сверху на уходящую к подножию башни узкую лестницу, и Тьюк твердо поддержал его.

— Я сам.

— Пока ты не наколдовал себе крылья, — сказал Тьюк, — я тебя не выпущу. Не собираюсь тебя терять.

— Спасибо, — сказал Виллем и стал спускаться, а Тьюк крепко придерживал его за ворот.


Король Озрик занял крепость Верхнего Города. Здесь, в переулке, учитель собирал вещи. Он возвращался в прежний дом выше по холму. Мастер Казимир собирался служить новому герцогу Висцезана — троюродному брату Тьюка.

— Он малость ленив, — отозвался о кузене Тьюк. — Увидите, он предпочтет отсиживаться в безопасном Корианфе. Но ведь он ученый, а не боец. Вам он понравится, — обратился он к учителю.

И учитель кивнул.

Алмор и Джеззи уже собрались: мастер обещал, что у каждого будет настоящая кровать, и собственная комната, и шесть смен одежды, и слуги.

Виллем полагал, что ему тоже достанется комната. Новую одежду он получил: о старой даже вспоминать не хотелось. Он принял ванну в «Быке» и переоделся в одежду прежнего цвета, и в новые, только что купленные сапоги, и в новый плащ, который он с удовольствием поглаживал, потому что ткань на ощупь была гладкой и мягкой, как кошки Джеззи.

Но он не знал, куда ему деваться теперь, когда учитель и все остальные называли его мастером Виллемом. И собирать ему было нечего, кроме старого любимого ножа и нескольких листов, полученных от учителя. Их он собирался переплести и начать с них книгу. Он перекладывал их на столе, пока учитель разговаривал с Тьюком.

Король Озрик вошел в город без боя, так что грабежей почти не было. Заведение Вигги лишилось мебели и кувшинов — и тут же получило новые: король Озрик приказал возместить ущерб.

Почти все пришло в порядок. И учитель тоже. Он, после того как демон покинул город, почувствовал себя гораздо лучше и уже выглядел заметно моложе, причем Виллем готов был поручиться, что это не иллюзия.

Так что у всех было будущее, и он не особенно сомневался, что оно светлое. Он просто еще не знал какое.

Пока к нему, стоявшему в дверях их маленького домика, не подошел Тьюк и не положил ему руку на плечо.

— Ты очень неплох, — сказал Тьюк. — Висцезан, знаешь ли, это еще не весь мир. У меня в Пегари есть кузен, которому не помешал бы кое-какой совет. Верхом ездил?

Он не ездил. Будь он Джеззи с его даром, его бы это не беспокоило, но Виллем побаивался лошадей. Они высокие. Они себе на уме.

Тьюк предлагал ему пуститься с ним в дорогу. Повидать мир. Пегари. Он только слышал о тех местах.

— Я могу понадобиться учителю, — сказал он.

У него были обязанности. Мастер Казимир долго опирался на него.

— Со мой все хорошо, — сказал учитель. — На несколько месяцев я могу тебя отпустить. Мне хватит дела с этими двумя. Они уже подросли и справятся сами.

Мастер ничего не сказал о его комнате. А с Тьюком…

Он успел привыкнуть к Тьюку. Тьюк был умен — по-другому, чем учитель. У него тоже есть чему поучиться.

И новые места.

Он кивнул, разглядывая пыль переулка.

Тьюку он нужен, точно. Не он один умеет наводить иллюзии. Кузен в Пегари, как бы не так!

Хотя, может, и кузен.

— Конечно, — сказал он, — в седле удержусь.

К. ДЖ. ПАРКЕР Полная рабочая неделя (перевод Г.В. Соловьевой)

К. Дж. Паркер вырос в сельской местности Вермонта. Он принадлежит к новому поколению фантастов, опубликовавших в последнее десятилетие произведения, открывшие новый взгляд на жанр «меча и магии». Первая работа Паркера «Цвета стали» («Colors in the Steel») вышла в 1998 году. За ней последовали еще две части трилогии «Фехтовальщик» («Fencer»), трилогия «Мусорщик» («Scavenger») и хорошо оцененная критиками трилогия «Инженер» («Engineer»). Последние по времени работы Паркера: романы «Компания» («The Company»), «Складной нож» («The Folding Knife») и повесть «Пурпурный и черный» («Purple and Black»). Паркер занимался юриспруденцией, журналистикой и нумизматикой. Со своей женой-юристом проживает в Южной Англии, в свободное от писательства время любит мастерить из дерева и металла.

Он смотрел на меня, как все они смотрят.

— Стало быть, вы — он и есть.

— Да, — сказал я.

— Сюда.

Через площадь. Телега возле коновязи. Одна тощая кляча. Не так давно на этой телеге возили навоз. Я сел рядом с ним, положив мешок на колени и плотно составив ступни. И заключил сам с собой пари на его следующие слова.

— Не похожи вы на волшебника, — сказал он.

Я выиграл у себя два номисмата.

— Я не волшебник, — сказал я.

Я всегда это говорю.

— Но мы посылали к Отцам за…

— Я не волшебник, — повторил я. — Я философ. Волшебников не бывает.

Он упрямо нахмурился:

— Мы посылали к Отцам за волшебником.

У меня была заготовлена маленькая речь. Я мог отбарабанить ее с закрытыми глазами или посреди разговора о другом. Если я не думал о том, что говорю, получалось даже лучше. Я говорил им, что мы не волшебники, что мы не занимаемся магией, что магии не существует. Нет, мы изучаем натурфилософию, обращая особенное внимание на энергию мысли, телепатию, телекинез, непрямое зрительное восприятие. Никакой магии: просто наука, в действии которой мы еще не вполне разобрались.

Я взглянул на него. На нем был плащ и капюшон из того реденького, царапучего домотканого сукна, что получается из шерсти горных овец. Заплаты немного отличались по цвету. Их, должно быть, выкроили из совсем уж старого плаща, на котором вовсе некуда стало нашить заплату. Сапоги военные. В этих местах сражались лет тридцать назад: гражданская война. Сапоги и выглядели примерно на этот возраст. Кто не транжирит, тот не знает нужды.

— Шучу, — сказал я. — Я волшебник.

Он покосился на меня и опять стал смотреть на дорогу. Я не вырос в его глазах, но, пожалуй, и не упал, хотя бы потому, что ниже падать было некуда. Я ждал, когда он заговорит о деле. В трех, по моему расчету, милях от городка я сказал:

— Ну так расскажи, что случилось.

Кисти рук у него были большие — слишком большие для запястий, похожих на кости, раскрашенные под цвет кожи.

— Брат вам письмо написал, — проворчал он.

— Верно, — согласился я. — Но я хочу услышать от тебя.

Последовало молчание, скорее задумчивое, чем угрюмое или угрожающее. Наконец он заговорил:

— Меня-то что спрашивать. Я в таких делах ничего не смыслю.

Они всегда неохотно со мной говорят. Надо думать, это моя вина. Я испытал самые разные подходы. Старался держаться дружелюбно — без толку. Пробовал хранить непроницаемый вид, пока кто-нибудь сам не выложит суть дела, — этот способ обеспечивает вам тишину и покой. Я читал книги по сельскому хозяйству и мог со знанием дела рассуждать об урожае, надоях, рыночных ценах и погоде. При этом всегда оказывалось, что рассуждаю я с самим собой. Собственно, я не против поговорить сам с собой. В деревне другого интеллигентного собеседника и не найдешь.

— Мертвец, — подсказал я.

Я никогда не говорю «покойный».

Он пожал плечами:

— Месяца три как помер. До последнего окота все было спокойно.

— Понятно. А потом?

— Началось с овец, — сказал он. — Старый баран со сломанной шеей, потом четыре ярки. Все решили, мол, волки, а я им говорю: волки шей не ломают, тут руками поработали.

Я кивнул. Все это было известно.

— А потом?

— Еще овцы, — рассказывал он, — и собака, а потом старик, бродивший по домам. Торговал всякой всячиной: иголками, пуговицами и прочим, что вырезал из старых костей; а мы, как его нашли, послали сказать управляющему, а он поставил двоих сторожить по ночам, и с ними тем же кончилось. Говорил же, не волки это. С самого начала понял. Я такое уже видал.

Этого в письме не было.

— Верно? — спросил я.

— Я еще мальцом был. — (Я знал, что теперь, когда он разговорился, его не остановишь.) — Точно такие дела: овцы, потом бродяги, потом люди дюка. Дед мой, он знал, в чем дело, да его не слушали. Он много чего знал, дед-то мой.

— И что произошло? — спросил я.

— Мы с ним и с моим двоюродным братцем прихватили пару лопат, кирку и топор, пошли да и выкопали старика, который помер. А он был весь разбухший, будто у него подагра по всему телу, и багровый, как виноград. Ну, отрубили мы ему голову и снова землей забросали, а голову кинули в старый колодец, на том все и кончилось. Все беды. Понятно, мы о том не говорили. Брату бы не понравилось. Он был с причудами.

Ну-ну, подумал я.

— Вы все сделали правильно. Очевидно, твой дед был умным человеком.

— Это верно, — согласился он. — Много всякого знал.

Я подсчитывал про себя. «Когда я был мальчишкой» — это лет пятьдесят пять или шестьдесят назад. Довольно длительный интервал, но известны и такие случаи. Я хотел было спросить, случалось ли подобное еще раньше, но сообразил сам. Если мудрый старый дед знал, что надо делать, он наверняка научился этому, как все они учатся: присматриваясь и помогая, может, и не один раз.

— Тот, что умер… — начал я.

— Он-то? — Целый воз значений в одном слове. — Чужак, — объяснил он.

— А! — сказал я.

— Называл себя школьным учителем, — продолжал он. — Уж не знаю. Они с Братом решили завести школу, учить мальцов буквам и счету, хоть я им и втолковывал: не будет толку в этих местах — летом мальчишка на работе нужен, а зимой слишком темно и холодно, чтобы шагать пять миль туда да пять обратно ради ихней премудрости. А они еще плату хотели: по два пенни дважды в год. В здешних местах столько выложить за мешок книжной дури никому не по карману.

Я вспомнил собственное детство и промолчал.

— Откуда он пришел?

— Откуда-то с юга. — Это само собой. — Я ему говорю: далеко тебя занесло от дому. Он не спорил. Сказал, у него это, мол, призвание — как хочешь, так и понимай.

К дому мы подъехали уже в темноте. Дом оказался точно такой, как я ожидал: длинный, низкий, с дерновой крышей, опускавшейся почти до самой земли, и с землебитными стенами на легкой деревянной раме. На этих взгорьях деревья не растут, бревна доставляют вдоль берега на больших плоскодонных баржах от самой Святой Троицы, а дальше волоком по дорогам. Я первые пятнадцать лет жизни спал под дерном, и мне до сих пор снятся кошмары.

К счастью, Брат уже ждал меня. Он был моложе, чем мне представлялось: деревенского Брата всегда воображают дряхлым толстяком или хрупким, как сухая ветка, старцем с тонкой, как кора, кожей. Брат Ставраций был немногим старше тридцати: высокий широкоплечий мужчина с квадратной головой, волосы короткие, как трава на зимнем пастбище, и бледные голубые глаза. Даже без рясы никто не принял бы его за крестьянина.

— Я рад, что вы приехали, — начал он. Голос горожанина, образованного человека и слишком высокий для такого крупного мужчины. Судя по всему, он действительно был мне рад. — Такой долгий путь. Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным.

Я гадал, что он такого натворил, чтобы его упекли сюда.

— Благодарю вас за письмо, — сказал я.

Он кивнул с неподдельным удовольствием:

— Я беспокоился. Не знал, о чем сообщить и о чем умолчать. Я не сталкивался с подобными вещами. Никогда. Уверен, что вам следует узнать больше.

Я покачал головой:

— На первый взгляд случай как по учебнику.

— Действительно. — Он быстро закивал. — Я, естественно, читал «Установления и процедуры». Но информация очень скудна, очень, очень скудна. Ну разумеется. Очевидно, дела такого рода следует предоставить специалистам. Слишком подробное описание подтолкнет невежд к самостоятельному вмешательству.

Я вспомнил деда: две лопаты и топор, и дело сделано. Но не до конца, не то меня бы здесь не было.

— Хорошо, — сказал я. — Так вы уверены, что в течение шести месяцев до первого нападения других смертей не было?

— Совершенно уверен, — произнес он с такой убежденностью, словно от этого зависела его жизнь. — Никого, кроме бедняги Антемия.

Никто не пригласил меня сесть, тем более не предложил снять мокрые сапоги. И черт с ними. Я присел на кончик лавки.

— Вы не писали, отчего он умер.

— От холода. — Брат Ставраций пригорюнился. — Его застал под открытым небом буран, и он замерз до смерти.

— Где-то здесь?

— Не совсем. — Между его бровями пролегла морщина. Как трещина в стене. — Мы нашли его милях в двух отсюда, на выпасе между рекой и горами. Отовсюду далеко, так что, надо думать, он сбился с пути и бродил наугад, пока холод его не добил.

Я задумался:

— Значит, он возвращался домой?

— Да, думаю, что так.

Карту бы мне. Карта нужна почти всегда, и никогда ее нет. Будь я императором, велел бы разведать и нанести на карту все земли, и повесить копии в преддверии каждого храма.

— Не думаю, что это имеет значение, — солгал я. — Покажете мне его могилу?

В водянистых глазах мелькнула тревога.

— Утром.

— Конечно утром, — сказал я.

Он немного расслабился:

— Вы, естественно, заночуете здесь. Боюсь, что вам будет не совсем…

— Я вырос в деревне, — перебил я. В отличие от него.

— Тогда все в порядке, — сказал он, — А теперь, думаю, нам следует выйти к хозяевам. К ужину в этих местах накрывают довольно рано.

— Хорошо, — согласился я.

Спать под земляной крышей — все равно что лежать в могиле. Конечно, есть потолочные балки. Вы видите их, когда смотрите вверх, лежа без сна в темноте. Глаза довольно скоро выделяют их: темно-серое на сером. Вы видите балки, а не нижнюю сторону дерна. От дыма дерн затвердевает, и земля не осыпается. Червяки не падают на лицо. Но неизбежно, сколько бы ни прожил так, как бы ни привык, когда лежишь, уставившись на сплетение травяных корней, возникает мысль: значит, вот так это и будет?

Конечно, не так. Во-первых, крыша будет гораздо ниже: крышка ящика, если вы из тех счастливчиков, которых хоронят в гробу, или вовсе никакой крыши — комья земли прямо на лице. Во-вторых, вы этого не увидите. Потому что будете мертвым.

Но все равно невольно задумываешься. Прежде всего температура. Дерн превосходный изолятор: зимой не пропускает холод, летом — тепло. Зато влагу пропускает прекрасно. Вот и думаешь, лежа на спине: если меня похоронят в толстой рубашке, о жаре и холоде беспокоиться не придется, зато с сыростью будет проблема. Проникает в самые кости. Недолго и простыть до смерти.

Когда лежишь так — а все остальные крепко спят: их не мучит ни любопытство, ни воображение, или они за день так уработались, что ничто не помешало им уснуть, — начинаешь слышать звуки. Собственно, дерн не шумный материал. Он не скрипит, как дерево, когда проседает, и на вас не течет в щели. Зато над головой слышен глухой топот. Туп-туп-туп, пауза, и снова туп-туп-туп.

Когда вы, ребенком, спрашивали, что это, вам отвечали, что это мертвец катается на коньке. Говорили, что он встал из могилы, взобрался на крышу, оседлал бревно и скачет, колотя пятками по дерновым скатам, как человек — по бокам лошади. И вы им верите: я так и не понял, верили они сами или нет. Потом вы, конечно, взрослеете, уходите из дому и попадаете в цивилизованные места, где такого не бывает, и тогда наконец соображаете: вы слышали шаги овец, ночью забиравшихся на крышу попастись на сочной сладкой траве, растущей там вместе с диким луком, который они особенно любят. Овцы! Овцы, а вовсе не мертвецы. Может, они знали с самого начала, а все россказни о мертвецах были, только чтобы удержать вас ночью под крышей, не позволить бредить под звездами (хотя я, хоть убей, не понимаю, что в этом плохого). Или где-то в туманном прошлом какой-то умник с извращенным воображением сочинил байку о мертвеце, чтобы напугать своих детишек; а детишки поверили и так и не сообразили, что это были овцы, и пошло из поколения в поколение. Может, и невозможно сообразить, пока не уйдешь из деревни. Но никто не уходил. Кроме меня.

Честно говоря, я уже начинал засыпать, когда услышал стук. Туп-туп-туп, пауза, туп-туп-туп. Мне не было смешно. Я страшно устал и действительно хотел заснуть, а тут эти трепаные овцы. Черт с ними, подумал я и встал.

Я очень тихо, чтобы не перебудить весь дом, открыл дверь и постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Кто-то оставил прислоненной к косяку палку. Я подобрал ее с мыслью, что, может быть, удастся дотянуться до одной из овец.

Что-то снова задвигалось. Я отошел от дома так, чтобы видеть крышу до конька.

Это была не овца. Это был мертвец.

Он сидел на крыше верхом, свесив ноги по обе стороны, словно крестьянин, возвращающийся с рынка. Сидел, подбоченившись, и глядел на восток. Он был виден черной тенью на фоне неба, но в том, как он сидел, было что-то очень мирное. Не думаю, чтобы он меня видел, а у меня не было особого желания объявлять о своем присутствии. Если скажу, что не испытывал страха, мне вряд ли поверят, но страх во мне не преобладал. Преобладал интерес.

Не знаю, долго ли я так стоял, а он сидел. Мне пришло в голову, что я просто предположил, будто это мертвец. Рассуждая логически, гораздо более вероятно, что он жив и у него нашлись свои причины залезть на крышу среди ночи. Ну что ж, самое время и место для логики.

Он повернул голову, взглянул вдоль крыши и, приподняв пятки, трижды ударил по скатам: туп-туп-туп. (Тогда я увидел слабое место в ходе своих прежних рассуждений. Три удара, всегда ровно три, даже когда я был ребенком. Много ли вы видели трехногих овец?) В этот момент из-за тучи показалась луна, и мы увидели друг друга — он и я.

Мой хозяин был прав: он был багровый, как виноград. Или как синяк — все тело сплошной синяк. «Разбухший» — сказал крестьянин. Или так, или он был здоровенный мужик, руки и ноги вдвое толще обычного. Глаза были белые, без зрачков.

— Привет, — сказал я.

Он чуть склонился ко мне и приложил ладонь раковиной к уху.

— Тебе придется говорить громче, — сказал он.

Слова мертвеца: багрового разбухшего человека, оседлавшего крышу.

— Скажи мне, — я повысил голос, — зачем ты это делаешь?

Он смотрел на меня или немного мимо. Я не понял, двигались ли его губы, но этот низкий клекочущий звук мог быть только смехом.

— Что делаю?

— Катаешься на крыше, как на коне, — пояснил я.

Он медленно, преувеличенно поднял плечи, словно видел когда-то, как пожимают плечами, и копировал это движение.

— Точно не знаю, — сказал он. — Тянет меня, вот и делаю.

Ну-ну, подумал я. Грозная тайна моего детства так до конца и не прояснилась.

— Ты Антемий? — спросил я. — Школьный учитель?

Опять смех.

— Это очень хороший вопрос. Вот что я тебе скажу, — продолжал он. — Забирайся сюда и садись ко мне, поговорим без крика.

В лунном свете я различил большую ладонь с чудовищно переспелыми пальцами. Как же должна натянуться кожа, подумалось мне, при таком давлении изнутри. Оторвать голову будет не труднее, чем сорвать с дерева грушу.

— Позволь спросить по-другому, — сказал я. — Ты был Антемием? Когда был…

— Да, — поспешно прервал он, не дав мне произнести слова, которого не хотел слышать. — Думаю, что был. Благодарю тебя, — добавил он. — Я не мог вспомнить. Вертелось на кончике языка, но все имена куда-то пропали.

Одобренная процедура общения с неупокоенными мертвецами состоит, в общем, в том, что сделал тот дед, хотя, конечно, производится гораздо более торжественно. Нечего и говорить, что проделывать это положено при дневном свете: рекомендуется в полдень. На случай, если вы случайно столкнулись с подобным образчиком ночью, имеется два варианта действий, оба скорее рекомендованные, чем одобренные. Первый: вытащить меч и отрубить голову. Второй: втянуть его в игру в загадки и занять до рассвета, который высушит его, как выброшенного на берег кита.

Комментарий по этому поводу. Я не принадлежу к людям действия. Я не ношусь по крышам и не ношу при себе оружия. Собственно, я потому и сбежал из деревни, что мне тяжело было таскать даже умеренный груз. Это по поводу первого варианта. Что касается второго…

Мне и самому было любопытно. Интересно.

— Что с тобой случилось? — спросил я.

— Знаешь, не могу толком сказать, — ответил он. Его голос стал походить на человеческий. Мой слух привыкал к его оттенкам, как глаза — к темноте. — Я знаю, что попал в снежную бурю и сбился с дороги. Мне было страшно холодно, до боли во всем теле. Потом боль начала отступать, и я вроде бы заснул.

— Ты умер, — сказал я.

Это слово ему не понравилось, но, думаю, он меня простил.

— Я помню, что проснулся в чернильной темноте. Было ужасно тихо, и я не мог шевельнуться. Мне было страшно. И тут я заметил, что не дышу. Не то что затаил дыхание. Я вовсе не дышал, и это мне не мешало. Вот тогда я понял.

Я подождал, но не мог ждать всю ночь:

— А потом?

Он отвернулся. Волос не было, только шишковатый багровый скальп. Голова как слива.

— Я был в ужасе, — сказал он. — Я хочу сказать, разве я знал… — Он помолчал. Я не представлял, что творится у него в голове. — Спустя долгое время я обнаружил, что все же могу двигаться. Я уперся руками в крышку и нажал и почувствовал, как треснули доски. Тогда я испугался еще сильнее. Мне показалось, что крышка, то есть вся земля надо мной, провалится и похоронит меня. — Он опять помолчал. — Я всегда боялся тесноты. Понимаешь?

Я кивнул. Я тоже боялся.

— Наверное, я запаниковал, — продолжал он, — потому что продолжал толкать, и откуда-то знал, что я невероятно силен, гораздо сильнее, чем был раньше, поэтому, думал я, если хорошенько нажать… мысли у меня путались, конечно.

— И тогда? — спросил я.

— Я пробился сквозь землю и увидел лунный свет, — сказал он. — Поразительное ощущение. Первой мыслью было броситься в ближайший дом и сказать им: смотрите, я вовсе не мертвый! — Он осекся: слово вырвалось у него случайно. — Потом я задумался. Я все еще не дышал и ничего не чувствовал. Я мог двигать руками и ногами, мог стоять прямо и удерживать равновесие, но… знаешь, когда долго сидишь и ноги онемеют? Так было со всем телом. Очень странное ощущение.

— Продолжай, — сказал я.

Он долго молчал.

— Помнится, я сел. Не знаю, зачем я это сделал: стоять было вовсе не утомительно. Я никогда не устаю. Но я так растерялся. Не знал, что мне делать. Все казалось неправильным. — Он медленно приподнял пятки и уронил их: туп-туп-туп. — И пока я так сидел, стало вставать солнце, и свет как будто хлынул мне в голову и все выжег, так что я совсем не мог думать. Можешь считать, что я потерял сознание. Словом, когда я открыл глаза, лежал там же, где был, в темноте.

Я нахмурился:

— Как ты туда вернулся?

— Сам не знал, — ответил он. — И сейчас не знаю. Это происходит всегда, вот и все. Встает солнце — и смывает сознание. Если я отхожу подальше, чувствую, что должен вернуться. Бегу. Я быстро бегаю. Я знаю, что должен вернуться… домой, — закончил он с надтреснутым смешком, — прежде чем взойдет солнце. Я научился осторожности, оставляю себе запас времени.

На некоторое время он застыл в молчании. Я спросил:

— Почему ты убиваешь?

— Не представляю. — В его голосе звучало отчаяние. — Если кто-то оказывается поблизости, я хватаю его и скручиваю, пока он не умрет. Так кот ловит веревочку. Рефлекс. Я просто знаю, что иначе не могу.

Я покивал:

— Ты ищешь?…

— Да. — Он выдавливал слова, как признающийся в проступке ребенок. — Да, ищу. Я всеми силами стараюсь держаться подальше от мест, где могут встретиться люди. Мне все равно: овцы, лисы, люди. Если бы мог, я ушел бы далеко в горы. Но далеко заходить нельзя: я должен возвращаться вовремя.

Я поспорил с собой и понял, что должен спросить:

— Кем ты был? Чем занимался?

Он не отвечал. Я повторил вопрос.

— Ты сам сказал, — отозвался он. — Я был учителем.

— А до того?

Он отвечал против воли. Слова шли медленно и бесстрастно: он вынужден был отвечать.

— Я был Братом, — сказал он. — Когда мне исполнилось тридцать, мне сказали, что я должен попытаться вступить в Орден: считалось, что у меня есть дар, и мозги, и прилежание, и самодисциплина. Я сдал экзамен и пять лет провел в студиуме. Как и ты, — добавил он.

Я оставил это без комментариев.

— Ты вступил в Орден.

— Нет. — Голос больше не был бесстрастным. В нем вспыхнул гнев. — Нет, я провалил матрикуляцию. Пересдавал на следующий год и снова провалился. Они отослали меня назад в мой приход, но к тому времени там нашли себе другого Брата. Так что я пошел бродить. Искал работу учителя, писца — все равно какую, лишь бы прокормиться. Работы мало, конечно.

Меня вдруг насквозь пронизал жестокий холод. Только миг спустя я узнал в нем страх.

— И ты пришел сюда? — проговорил я, чтобы заставить его продолжать.

— Со временем. Перебрал много других мест, но закончил здесь. — Он вскинул голову. — Тебя сюда прислали, чтобы разобраться со мной. Да?

Я не ответил.

— Конечно, — ответил он за меня. — Конечно. Я помеха, зараза. Угроза сельскому хозяйству. Ты собираешься откопать меня и отрубить мне голову?

Пришел мой черед отвечать против воли:

— Да.

— Конечно, — повторил он. — Но я не могу тебе позволить этого. Это моя…

Он собирался сказать: жизнь. Наверное, пытался подыскать другое слово, но сдался. Мы оба поняли, что он имел в виду.

— Ты, значит, сдал экзамены, — сказал он.

— Только-только, — ответил я. — Двести семь из двухсот двадцати.

— Поэтому ты здесь.

Белые глаза в пепельном лунном свете.

— Верно, — признал я. — Они не берут на исследовательскую работу тех, кто набрал двести семь баллов.

Он серьезно кивнул:

— Работа по найму.

— Когда достается, — ответил я. — Не часто. Хватает более квалифицированных работников.

Он хмыкнул, возможно с сочувствием:

— Общественные работы.

— Боюсь, что так, — признал я.

— И потому ты здесь. — Он поднял голову, покрутил, словно разминал шею, после того как спал в кресле. — Потому что… ну, потому что ты не из лучших. А?

Мне это было неприятно, хотя и правда.

— Не в том дело, что я плох, — сказал я. — Просто все в моем выпуске оказались лучше меня.

— Конечно. — Он склонился вперед, упершись руками в колени. — Вопрос в том, сохранился ли у меня дар после того, что со мной случилось. Если сохранился, работа твоя окажется трудной.

— А если нет? — спросил я.

— Ну, — ответил он, — кажется, это мы и собираемся выяснить.

— Тема для журнальной статьи, — заметил я.

— Для тебя это шанс вырваться из безвестности, — серьезно согласился он. — При иных обстоятельствах я пожелал бы тебе удачи. К сожалению, я совершенно не хочу позволять тебе отрубить мне голову. Я веду жалкое существование, и все же…

Я его понимал. Голос его стал уже совсем человеческим; если бы мы прежде были знакомы, я бы его узнал. Он сидел спиной к луне, так что я не видел черт лица.

— Я пытаюсь объяснить, что тебе не обязательно это делать, — продолжал он. — Уезжай. Возвращайся домой. Никто не узнает, что ты ночью выходил из дома. Я обещаю держаться подальше, пока ты не уедешь. Если я перестану показываться, ты сможешь доложить, что прямых свидетельств заражения не нашлось и ты счел неоправданным осквернение, возможно, невинной могилы.

— Но ты вернешься, — сказал я.

— Да, и они, разумеется, пошлют за кем-то еще, — сказал он. — Но это будешь не ты.

Это было искушение. Конечно искушение. Прежде всего он был мыслящим существом; не зная заранее и с закрытыми глазами я принял бы его за сильно простуженного человека. А если его дар пережил смерть? Он меня убьет. Самому себе я мог признаться: мысль погибнуть при исполнении обязанностей мне в голову не приходила. Я рассчитывал на час грязной работы при дневном свете: никакого риска.

Я не трус, но признаю ценность страха так же, как признаю ценность денег. И я ни в коем случае не храбрец.

Я увидел кое-что при свете луны и сказал, стараясь не повышать голос и не торопиться:

— Я мог бы вернуться в постель, а утром тебя выкопать.

— Мог бы, — согласился он.

— Ты думаешь, я так не сделаю?

— Нет, если мы договоримся.

— Возможно, ты прав, — сказал я. — Но крестьяне… Ты должен признать…

В этот момент Браг (который вышел в заднюю дверь, взобрался на крышу у него за спиной и пробирался по коньку, пока не подобрался достаточно близко, чтобы достать его шею прихваченным топором) размахнулся и ударил. Ни звука, но в последний момент мертвец чуть наклонил голову в сторону, и топор разрубил только воздух. Я слышал, как крякнул Брат, потрясенный и напуганный. Я видел, как мертвец, не отрывая от меня взгляда, закинул за спину левую руку и перехватил топор под самым лезвием, остановив замах. Брат ахнул, но топора не выпустил и тянул что было силы, как собака натягивает поводок. Все его усилия и на ноготь не сдвинули хватки мертвеца.

— Ну, — сказал мертвец, — давай проверим.

То, что я медлил, было непростительно, совершенно непрофессионально. Я знал, что должен что-то сделать, но в голове было совершенно пусто. Я не мог вспомнить ни одной процедуры. Тем более — слов. «Думай!» — вопил у меня в голове тоненький голосок, но думать я не мог. Я слышал, как поскуливает Брат, надрывая жилы в последнем отчаянном и тщетном усилии вырвать топор. Мертвец в упор смотрел на меня. Его губы дрогнули.


«Pro nobis peccatoribus» — неочевидный вариант. И даже не с той страницы учебника, но это была единственная процедура, которую мне удалось вспомнить.

К несчастью, именно она всегда удавалась мне с большим трудом. Надо протянуть руку, которая не рука, растопырить пальцы, которые не пальцы: до этого места я еще справляюсь, а вот дальше обычно застреваю.

(Думал я вот о чем: он завалил экзамен, а я сдал. Да, но, может быть, он провалился потому, что невнимательно прочитал вопросы или слишком много времени потратил на часть первую, так что на части вторую и третью времени не хватило. Может, он на самом деле очень даже силен. Просто ему не везет на экзаменах.)

Я бубнил: «Sol invicte, ora pro nobis peccatoribus in die periculi».

Конечно, существует школа, утверждающая, что слова заклинания не оказывают никакого действия, что они просто способствуют умственному сосредоточению. Я склонен согласиться. С чего бы древняя молитва на мертвом языке, обращенная к богу, в которого уже шестьсот лет никто не верит, оказывала бы какое-то действие. «Ora pro nobis peccatoribus, — торопливо бормотал я. — Peccatoribus in die регiculi».

Сработало. Конечно, дело было не в словах, но казалось, что подействовали как раз они. Я прошел, вошел. Я оказался в его голове.

Там ничего не было.

Поверьте мне, это правда. Совсем ничего. Словно вошел в дом, где кто-то умер и родные устроили уборку, вынесли всю мебель. Там было пусто, потому что я находился в голове мертвеца. Только этот мертвец с укором глядел на меня белыми глазами, не выпуская топора.

Отлично. Пусть будет пустота. Тем проще. Я поискал управление. Его, конечно, надо визуализировать. Я представил его как маховик задней бабки токарного станка. Потому что на втором году я в свободное время подрабатывал в литейке.

Я не умею работать на станке. Я по большей части занимался тем, что подметал стружку.

Вот маховик, управляющий его руками. Я протянул руку, которая не рука, сжал его и попытался повернуть. Заклинило. Я нажал сильнее. Нажал в полную силу, и проклятое колесо осталось у меня в руках.

Так не пойдет.

Я провел новую визуализацию. Представил поводья упряжки, тормоз у меня под сапогами, которые не сапоги. Я нажал тормоз и натянул поводья.

Я так и не собрался написать ту статью, так что это публикуется впервые. Дар не переживает смерти. Ничто не переживает смерти. Комната была пуста. А штурвал отломился только потому, что я неуклюж и косорук, из тех людей, кто спотыкается о кошку и ломает кончик пера слишком сильным нажимом.

Я услышал, как ахнул Брат, вырвав топор из мертвой руки. Мертвец не шевельнулся. Он все так же смотрел на меня в упор до того момента, когда топор перерубил ему шею и голова отвалилась, отскочила от колена и скатилась по крыше на короткую траву под стеной. Тело осталось неподвижным.

Я знаю почему. Нам понадобилось десять человек и импровизированный кран из еловых жердей длиной двенадцать футов и три дюйма, чтобы спустить его с крыши. Тело весило, должно быть, полтонны. Одна голова тянула фунтов на тридцать. Ее жердями перекатывали по земле. Крови не было, но из шеи сочилась молочно-белая жижа, и вы не представляете, как она воняла!


Мы сожгли тело. Пропитали его сосновой смолой, и оно легко занялось и сгорело дотла. Не осталось даже кусочков костей. Белая жидкость полыхала, как масло. Они скатили голову в яму с жидкой глиной. Она потонула, пуская пузыри.

— Я слышал, как оно с вами говорило, — обратился ко мне Брат. Слово «оно» меня почему-то задело. — Догадываюсь, что вы использовали какой-то вариант игры в загадки, чтобы задержать его до восхода.

— Что-то в этом роде, — сказал я.

Он кивнул.

— Мне не следовало бы вмешиваться. Простите, — сказал он. — Вы контролировали ситуацию, а я мог все испортить.

— Все хорошо, — сказал я.

Он улыбнулся, словно показывая, что ничего хорошего нет, но спасибо, что я его прощаю.

— Наверное, я запаниковал, — объяснил он и вдруг нахмурился. — Нет, не то. Я увидел шанс показать себя. Это было глупостью и эгоизмом. Вам придется написать в пребендарий.

— Не вижу причин, — мягко возразил я. — На мой взгляд, ваши действия допускают несколько толкований. Я предпочитаю видеть в них отвагу и предприимчивость. Могу, если хотите, упомянуть об этом в письме.

— Неужели? — (Я увидел в его лице все жестокое отчаяние внезапной, нежданной надежды.) — Вы не шутите?

— Нисколько, — ответил я.

— Это было бы… — Он не договорил. Не мог подобрать достаточно значительного слова.

Вы не представляете, что это такое. Слова лились из него как понос. Торчать здесь, в этих жалких местах, с этими ужасными людьми. Клянусь, я сойду с ума, если не вернусь в город. И зимы здесь такие холодные. Я не выношу холода.


— Можешь отсыпаться в карете, — сказал отец приор, когда я попытался возмутиться расписанием.

Я не спросил его, пробовал ли он когда-нибудь спать в провинциальной почтовой карете на проселочных дорогах в это время года. В почтовой карете не уснет и покойник.

Я проспал почти всю дорогу: думаю, после бессонной ночи накануне. Проснулся, когда мы проезжали Фулвенский мост; выглянув в окно, я увидел только воду, лунный свет на воде. Больше уснуть уже не смог. Читать заметки по делу, которые я поленился просмотреть раньше, в темноте не получалось. Впрочем, меня вкратце проинструктировали перед отправкой. Так или иначе, работа у меня однообразная. Пустяки.


Карета выкинула меня до рассвета на перекрестке посреди пустыни. Где-то на взгорьях. Сам я вырос в долине. У нас были родственники на взгорьях. Я терпеть не мог, когда они заявлялись в гости. Старик был глух как пень, а трое мальчиков (от тридцати до сорока, но вечные «мальчики») сидели, ни слова не говоря. Их мать умерла молодой, и, честно говоря, я ее понимаю.

Им полагалось бы встретить карету, но на перекрестке никого не было. Я постоял. Потом присел на свой мешок, потом на землю — сырую. Я слышал крик совы и лисицы, по крайней мере надеюсь, то была лисица. Если не лисица, значит, что-то, чего мы не проходили на третий год, и я очень рад, что ничего не увидел.

Наконец они явились в маленькой повозке. Старик на козлах, мужчина помоложе и Брат. В упряжке маленький пони, косматый, как медведь.

Говорил Брат, за что я был ему благодарен. Он был из лучшей породы деревенских Братьев: невысокий, лет пятидесяти-шестидесяти, с заметной картавостью, но говорил внятно и слова подбирал свободно. Мальчик был сыном младшего мужчины, внуком старшего. Играя, забрался на большой дуб, сорвался, упал — сломанная рука и ужасная шишка на голове. Он уже неделю не приходит в сознание. Они открывали ему рот черенком ложки из рога. Вливали воду и пищу. Он глотал. Но и только. Можно было вогнать ему в подошву иглу на полдюйма, а он даже не дернется. Опухоль на затылке спала — Брат уверял, что ничего не понимает в медицине, но он лгал, — а сломанную кость они вправили и, как умели, наложили лубок.

Это лучше, подумал я, чем убийство неупокоенного мертвеца. В студиуме этот предмет давался мне лучше других, хотя мы, конечно, практиковались на разуме, находящемся в сознании, и к тому же под ястребиным взглядом отца, сидевшего рядом. Я проделывал подобное примерно полтора года назад, и тогда все прошло отлично: вошел, нашел ее и быстренько вышел. Она последовала за мной, как собачонка. На прощание отец приор сказал мне, что это может оказаться трудным и запутанным, как предсказание, или жутким и пугающим, как одержимость. На всякий случай я прихватил с собой книгу. Собирался пролистать соответствующие главы на ферме или в карете, но так и не собрался. В любом случае это будет лучше, чем та пустота.

Дом был довольно большим для жилища горцев; удобно стоял в лощине, окруженный со всех четырех сторон плотной буковой изгородью, защищающей от ветра. В доме жили, по словам Брата, всего пятеро: дед, отец, мать, мальчик и батрак, который спал на сеновале. Мальчику было девять лет. Брат назвал его имя, но я никогда не запоминаю имен.

Меня спросили, не хочу ли я отдохнуть с дороги, умыться, почиститься, что-нибудь поесть. Конечно, они ожидали отказа, поэтому я отказался.

— Он здесь, — сказал Брат.

Дом был большим для этих нагорий, но все равно угнетал теснотой. Внизу кухня с громадным столом, очаг, два окорока, раскачивающиеся, как трупы на виселице. Гостиная: крошечная, пыльная и холодная. Маслобойня, судомойня, кладовка, дверь, открывающаяся прямо в коровник. Наверху одна большая комната и нечто вроде шкафа-переростка, в котором и лежал мальчик. Мне как раз хватало места встать на колени у кровати, если я вытерплю, что подоконник врезается мне прямо в копчик.

К черту все это, думал я. Я специалист, профессионал, волшебник. Непозволительно вынуждать меня работать в условиях, непригодных даже для свиней.

— Перенесите его вниз, — велел я. — Положите на кухонный стол.

Им пришлось потрудиться. Лестница в этом доме была как винтовая лестница колокольни — крутая и тесная. Отец и дед занимались тяжелой работой, а я наблюдал. Порой чем больше сочувствия должна бы вызывать ситуация, тем меньше сочувствия я испытываю. Не нахожу этому ни объяснений, не оправданий.

— Его не следовало бы трогать, — прошипел мне в ухо Брат достаточно громко, чтобы всякий мог услышать. — В таком состоянии…

— Да, благодарю вас, — отозвался я в лучшем стиле заносчивого городского ублюдка. Не могу сказать, почему я вел себя таким образом. Иногда со мной бывает. — Теперь, если вы все отойдете, я посмотрю, что можно сделать.

Я смотрел на мальчика и отлично помнил теорию: каждую мелочь, каждое слово лекций. Он лежал с закрытыми глазами; глупое лицо, пухлые девичьи губы, круглые щеки. Если выживет, вырастет высоким, крепким тупицей с двойным подбородком — крестьянский сын. Сало и домашнее пиво: к сорока годам будет круглым как шар, сильным как бык, медлительным и неутомимым, возмутительно невозмутимым и немногословным. Хитрый толстяк будет внушать почтение рыночным торговцам и прятать лысину под шляпой, которую снимет разве что в постели, и то вряд ли. Солидная, полезная жизнь, спасти которую моя обязанность. Повезло мне.

Теория. Теория — путеводная нить, втолковывали мне. Обломок мачты в бурном море. Я напомнил себе основные положения.

Чтобы вернуть потерявшийся разум, прежде всего производят вхождение. Для этого визуализируют себя в виде проникающего объекта: бурава, клюва дятла, червя-древоточца. Мне почему-то всегда представлялся плотницкий коловорот. Я внедрился, выбрасывая из-под толстого сверла спиральные стружки кости. Вероятно, тут играло роль какое-то детское воспоминание, когда я смотрел на работавшего в сарае дедушку. Собственно, личные воспоминания использовать не полагается, но при моем неразвитом воображении так проще.

После входа немедленно установить первую защиту, поскольку никогда не знаешь, что тебя там поджидает. Я поднял первый щит сразу, как почувствовал, что проник внутрь. Использовал «scutum fidei», визуализацию щита. Мой щит круглый, с отверстием наверху, и сквозь него мне видно, что творится вокруг.

Я заглянул в дырочку. Никакие чудовища не скалили клыки, готовясь к прыжку. Вот и хорошо. Сосчитай до десяти и медленно опусти щит.

Я огляделся. Это критическая точка, здесь нельзя спешить. Сколько времени это занимает, зависит от силы вашего дара — у меня, естественно, целую вечность. Понемногу светлело. Первое дело — определиться. Сориентироваться, очень тщательно определить расположение точки, через которую вошел. Ну разумеется. Потеряв точку входа, вы навечно застрянете в чужой голове. Вряд ли вам бы этого хотелось.

Я провел диагонали от углов комнаты, измерил угол к линии моего движения своим воображаемым транспортиром (он у меня медный, с цифрами, выведенными готическим курсивом). Сто пять, семьдесят пять — я повторил числа четырежды, для пущей уверенности вслух. Отлично. Теперь я знаю, где нахожусь и как отсюда выйти. Сто пять, семьдесят пять. Теперь натравим собаку на кролика.

Я находился в комнате. С детьми можно быть практически уверенным, что это будет их спальня или помещение, где они все спят, если сословие и состояние не позволяют каждому отдельной спальни. По всем существенным признакам это была комнатушка наверху, откуда я заставил его перенести. Отлично: места мало, спрятаться почти негде. Насколько же легче иметь дело с субъектами ограниченных умственных способностей!

Я визуализировал для себя тело. Предпочитаю не быть собой. С детьми лучше всего представляться доброй женщиной, их матерью, если возможно. Я не слишком хорошо умею создавать конкретных людей, а женщины у меня вообще не получаются. Так что я выбрал ласкового старичка.

— Привет, — позвал я. — Где ты?

Не беспокойтесь, если они не отвечают. Иногда они отзываются, иногда нет. Я обошел постель, встал на колени, заглянул под кровать. Еще был шкаф: одна из тех треугольных штуковин, которые вклинивают в угол. Я его открыл. Он почему-то был полон шкур и костей мертвых животных. Не мое дело — я закрыл створку. Откинул одеяло на кровати, приподнял подушку.

Странно, подумал я, и повторил основы теории. Мальчик наверняка жив, иначе здесь не оказалось бы комнаты. Если он жив, он должен быть где-то здесь. Он не может стать невидимым в собственной голове. Он может, конечно, превратиться в любое существо, но оно должно быть живым и одушевленным. Скажем, в таракана или блоху. Я вздохнул. Вечно мне попадается тухлая работенка.

Я изменил масштаб, в пять раз увеличил комнату. Действуем постепенно. Если он таракан, он теперь будет тараканом величиной с крысу. Понятно, если он был крысой, то стал крысой размером с кошку и способен основательно цапнуть. На всякий случай я сделал себе панцирь. И снова заглянул под кровать.

Я визуализировал на стене напротив двери часы. Они сообщили мне, что я провел внутри десять минут. Рекомендуется не более тридцати. Первоклассный практик может провести внутри час и вернуться более или менее целым: такие случаи дают материал для журнальных передовиц. Я повторил обыск, на сей раз обратив внимание на содержимое шкафа. Сухие разрезанные звериные шкурки: беличьи, кроличьи, крысиные. Ни блох, ни моли, ни клещей. Вот вам и теория.

Я визуализировал стеклянный кувшин, представлявший уровень моей энергии. Удивительно, как быстро и незаметно для себя можно истощить силы. Хорошо, что я вспомнил. Мой кувшин был пуст на треть. Для выхода надо оставить по меньшей мере пятую часть. Я снабдил его калибровочной шкалой для полной уверенности.

Думай быстрее. В подобных случаях рекомендуется визуализировать ищейку (спаниель, терьер, такса), но такое отнимает много сил. К тому же ищейка, пока ею пользуешься, сжигает энергию. И на ее уничтожение тоже требуются силы. Я провел поперек кувшина яркую красную линию и голубую — немного выше. Альтернатива ищейке — дальнейшее увеличение масштаба: скажем, в двадцать раз. В этом случае таракан превращается в чудовище размером с волка и способен напасть на вас и откусить вам голову. Я все еще поддерживал панцирь, но всякая эффективная защита сжигает энергию. Если мне придется отбивать атаку, силы могут мигом уйти под красную линию. Нет уж, к черту.

Я вызвал терьера. Я не собачник, и терьер у меня получился странноватый: с очень короткими кочерыжками ног и прямоугольной головой. Впрочем, он с азартом взялся за дело, виляя воображаемым хвостом и потявкивая. Пробежался по комнате. Все обнюхал. И сел на пол, уставившись на меня, словно хотел сказать: «Ну?»

Плохо дело. Мой кувшин опустел наполовину, я использовал весь репертуар одобренных методов и ничего не нашел. Такое уж мое везение, что мне достался особый случай, прямо коллекционный образец. Старшие научные сотрудники передрались бы между собой за такую возможность, а мне только и надо, что сделать работу и смыться. Не стою я своего счастья.

Я испарил собаку. Думай быстрее. Наверняка можно попробовать что-то еще. Но мне ничего не приходило в голову. Чушь какая-то: он должен быть где-то в комнате, не то и самой комнаты не было бы. Он не может быть невидимым. Он может превратить себя только в то, что способен вообразить, и оно должно быть реальным: никаких фантастических существ величиной с булавочную головку. При пятикратном увеличении красный клещ был бы хорошо заметен, да и собака бы его унюхала. Ищейки, даже такие несовершенные, как моя, чуют живое. Если бы он здесь был, собака его нашла бы.

Значит…

Я, как того требует процедура, обдумал, не следует ли отказаться от попытки и выйти. Это, конечно, означало бы, что мальчик умрет. Войти дважды невозможно — это доказано. Я был бы в своем праве, столкнувшись с загадкой такого масштаба. Неудачу отметили бы в моем деле, но с примечанием, что я не виноват. Не в первый раз. Далеко не в первый. Мальчишка умрет — не моя забота. Я сделал все, что мог, а большего никто не может сделать.

Или все-таки можно что-нибудь придумать? Что?

Вам твердят: будьте благоразумны, не импровизируйте. Если сомневаетесь — выходите. Попытки придумать что-то на ходу не одобряются, как не одобрялись бы попытки поджарить яичницу на фабрике фейерверков. Никогда не знаешь, что можешь изобрести, а в неконтролируемых ситуациях изобретения могут привести к тому, что Картографической комиссии придется переделывать карты целой страны. Или у тебя может получиться дыра в стене. А хуже этого и представить нельзя. Самое малое, мне грозило предстать перед судом по обвинению в несанкционированных нововведениях и отступлении от правил. Спасение жизни крестьянского мальчишки послужит оправданием, но не слишком существенным.

Я мог бы что-нибудь придумать. Например…

Волшебства не существует. Есть только наука, в которой мы пока как следует не разобрались. Есть вещи, которые работают, хотя мы понятия не имеем почему. Такие как «Spes aeternitatis», нелепый, совершенно необъяснимый фокус, до применения которого не опустится ни один уважающий себя Отец. Потому что у них он работает ненадежно.

А у меня — надежно.

«Spes aeternitatis» проявляет истину. Его можно использовать, чтобы найти спрятанный предмет, разоблачить ложь или определить, нет ли яда в куске пирога или стакане вина. Я проделываю это, визуализируя все, что неправильно, в голубом свете. Это кроха таланта, доставшаяся на мою долю и не доставшаяся практически никому другому; это все равно что родиться с двумя макушками или уметь подергивать носом, как кролик.

Я закрыл глаза, открыл их и увидел светящуюся голубым светом комнату. Всю комнату. Все — фальшивка.

О, подумал я, тогда сто пять, семьдесят пять — и начал выверять диагональ для бегства. Увы, не успел. Комната расплылась и сложилась снова — совсем другой. Это была моя комната — комната, в которой я спал до пятнадцати лет.

Он сидел на краю кровати: тощий мужчина, почти совсем лысый, с маленьким носом, мягким подбородком, маленькими кистями рук, с короткими тонкими ногами. Я бы дал ему лет пятьдесят. Кожа у него была багровой, как виноград.

— Ты ошибся, — заговорил он, подняв на меня взгляд. — Талант переживает смерть.

— Это интересно, — сказал я. — Как ты сюда вошел?

Он улыбнулся:

— Ты практически пригласил меня войти. Услышав за спиной того дурня с топором, я взглянул на тебя. Ты меня жалел. Ты думал: «Он ведь человек и Брат», или что-то в этом духе. Я воспользовался «переносом Стилико», и вот я здесь.

Я кивнул:

— Надо было установить защиту.

— Надо было. Ты был неосторожен. Невнимание к деталям — твое слабое место.

— Мальчик, — напомнил я.

Он пожал плечами:

— Где-то здесь, полагаю. Но мы не в его голове, а в твоей. Я здесь как дома, сам видишь.

Я быстро осмотрелся. Ящик из-под яблок с выбитым дном, где я держал свои книги; он был на месте, но книги другие. Новые, переплетенные в красиво выделанную кожу. И алфавит заглавий мне незнаком.

— Мои воспоминания…

Он махнул рукой:

— Радуйся, что от них избавился. Несчастья и неудачи, жизнь, прошедшая даром, талант, растраченный впустую. Без них тебе будет лучше.

— С твоими, — кивнул я.

— Вот именно. О, чтение не из приятных. — Он оскалился. — Горечь, гнев, воспоминания о слепом фанатизме и тщетных усилиях, неотступном невезении, о вечных отступлениях, об оставшемся непонятом таланте. Ты увидишь, что во второй раз я не сдал экзамена, потому что, сидя в Великой Школе, вдруг наткнулся на новый способ выполнения «unam sanctam», более быстрый, безопасный и чрезвычайно эффективный. Я испытал его сразу после экзамена — он действовал. Но записей я не оставил, так что меня провалили. Скажи, разумно ли это?

— Ты завалил пересдачу, — сказал я. — А в первый раз?

Он засмеялся:

— У меня был грипп. Сильный жар. Я едва мог вспомнить собственное имя. Но разве кто послушает? Нет. Правила есть правила. Понимаешь, о чем я? Неудачи и непонимание на каждом шагу.

Я кивнул:

— А со мной что будет?

Он посмотрел на меня и повторил:

— Тебе будет лучше.

— Я перестану существовать, — сказал я. — Буду мертв.

— Физически — нет, — равнодушно возразил он. — Твое тело и мой разум. Твое дипломированное и лицензированное тело и мой разум, способный в мгновенной вспышке озарения усовершенствовать «unam sanctam».

Для уровня моей самооценки показательно, что я действительно задумался над его предложением. Хотя и ненадолго. Примерно на полсекунды.

— А что теперь? — спросил я. — Будем драться или…

Он пожал плечами:

— Если хочешь… — и вытянул руку.

Она протянулась на десять футов, толстая, как воротный столб, и сжала мне глотку, как человек стискивает мышь.

Пожалуй, я был на семьдесят процентов мертв, когда вспомнил: я знаю, что делать! Я установил довольно зыбкую вторую защиту, и его пальцы сомкнулись в воздухе — я стоял у него за спиной.

Он развернулся, взревел как бык. На лбу у него отросли бычьи рога. Я снова попробовал возвести вторую защиту, но он меня опередил: схватил за голову и ударил меня лицом о стену.

Я едва успел вспомнить: боли нет. При помощи «маленьких милостей» превратил стену в войлок и проскользнул у него сквозь пальцы. Я был дымом. Я повис над ним облачком. Он рассмеялся и вернул меня в прежнее тело с помощью «vis mentis». Я ударился затылком об пол, и пол промялся, как тюфяк. Он использовал вторую защиту и оказался на другом конце комнаты.

— Ты дерешься, как первогодок, — сказал он.

Он был прав. Я сжал свой разум в кулак. Стены надвинулись на него, сокрушая, как паука под сапогом. Я ощутил его гвоздем в подошве. Первая защита, и мы стоим лицом к лицу в противоположных углах комнаты.

— Тебе меня не побить, — сказал он. — Я тебя измотаю, и ты просто растаешь. Ну, подумай сам. Ради чего тебе жить?

Здравое замечание.

— Ну, тогда ладно, — сказал я.

Он широко открыл глаза:

— Я победил?

— Победил, — сказал я.

Он был доволен. Очень доволен. Ухмыльнулся и поднял руку, как раз когда я сжал пальцами ручку двери и потянул что было силы.

Он увидел и раскрыл рот для крика, но дверь уже распахнулась, отбросив меня назад. Я закрыл глаза. Дверь, разумеется, образовала пересечение двух линий под углами сто пять и семьдесят пять градусов.

Я открыл глаза. Он исчез. Я был в комнате мальчика, в комнате наверху. Мальчик сидел на полу, подперев подбородок ладонями. Он взглянул на меня.

— Ну-ка, пошли, — прикрикнул я. — Не могу же я ждать весь день.

Они трогательно благодарили меня. Мать заливалась слезами, отец цеплялся за мой локоть: «Как вас отблагодарить, это чудо, вы чудотворец…» Мне было не до того. Мальчик, лежа на кухонном столе под грудой одеял, хмурился, глядя на меня, словно видел что-то не то. Спокойный, изучающий взгляд — он меня чертовски тревожил. Я отказался от еды и питья, заставил отца вывести пони и тележку, отвезти меня на перекресток. «Но до почтовой кареты еще шесть часов, уговаривал он, там темно и холодно, вы простудитесь до смерти».

Я не чувствовал холода.

На перекрестке, съежившись под вонючей старой шляпой, которую навязал мне отец, я обыскивал свое сознание, пытаясь увериться, что он действительно ушел.

Конечно, он никак не мог выжить. Я открыл дверь (правило первое: никогда не открывать дверь), и его должно было вытянуть из моей головы в пустоту, где не было одаренного разума, чтобы принять его. Даже если он был так силен, как уверял меня, все равно не мог бы продержаться больше трех секунд, а потом распался бы и растворился в воздухе. Он был абсолютно бессилен, он никак не мог уцелеть.

Подъехала карета. Я сел в нее и проспал всю дорогу. В гостинице взял лампу и зеркало и осмотрел себя с головы до пят. Я уже решил, что все чисто, когда нашел багровое пятнышко величиной с райское яблочко на левой икре. Я уверил себя, что это просто синяк.

(Это было год назад. Он так и не сошел.)


Остальной объезд был обычной рутиной: одержимость, пара мелких расколов, вторжение, которые я плотно запечатал и доложил о них по возвращении. После этого я добровольно отдал себя под постоянное наблюдение, сходил к паре консультантов, купил два больших зеркала. Я получил повышение: полевой офицер высшего ранга. Мной весьма довольны, и неудивительно. Я постоянно совершенствуюсь в своем деле. Верьте не верьте, но я написал статью «Модификация unam sanctam». Действует быстрее и гораздо эффективнее. Это настолько очевидно, что я не понимаю, как никто не додумался раньше.

Отец Приор приятно удивлен.

«Ты стал совсем другим человеком», — говорит он.

ГАРТ НИКС Подходящий подарок для куклы-колдуна (перевод Г.В. Соловьевой)

Гарт Никс вырос в Австралии, в Канберре. В девятнадцать лет он отправился в путешествие по Соединенному Королевству на стареньком «остине», набив багажник книгами и прихватив пишущую машинку «Силвер-рид». Хотя в пути у машины в буквальном смысле отвалился руль, Никс уцелел и смог вернуться в Австралию. Он учился в университете Канберры, потом работал агентом по рекламе в книжном магазине, потом в издательстве. Затем стал редактором, литературным агентом, консультантом по пиару и маркетингу. Первый его рассказ был опубликован в 1984 году. За ним последовали несколько повестей, шеститомное фэнтези «Седьмая башня» («Seventh Tower») и семь книг серии «Ключи от Королевства» («Keys to the Kingdom»). Никс, живет в Сиднее с женой и двумя детьми.

Сэр Геревард лизнул палец и перевернул страницу фолианта, ненадежно державшегося на металлической подставке, установленной у ложа больного. Книга была не из тех, что он выбрал бы для чтения или, точнее, чтобы пролистать, отыскивая зерно, как грач отыскивает зерна на засеянном поле. Но выбора у него не было: в уединенной башне у моря нашлась всего одна книга, а Геревард, сломавший две мелкие, но существенные косточки в левой стопе, не имел возможности отправиться на поиски развлечений, так что, хочешь не хочешь, приходилось читать. Доставшаяся ему книга носила название «Полный перечень банальностей» и обещала научить всему, что должен знать более или менее образованный молодой аристократ Джеррика — страны, прекратившей свое существование около тысячи лет назад, то есть вскоре после издания книги.

Едва ли между гибелью Джеррика и изданием книги существовала прямая связь, хотя сэр Геревард заметил, что во многих местах страницы были сшиты не по порядку и вообще наблюдалась небрежность в обращении с числами. Все это могло быть симптомом той болезни, которая привела город-государство Джеррик к достаточно необычному концу: страна так погрязла в долгах, что все ее население было продано в рабство.

Лизать палец вынуждали долгие годы, проведенные книгой в спячке — в сундуке на чердаке башни. Чтобы разделить слипшиеся страницы требовался тщательно смоченный палец.

Переворачивая следующую страницу, сэр Геревард вздохнул. Тяга к чтению иссякала на протяжении нескольких сотен страниц, сопровождавшихся несколькими сотнями облизываний пальца. За все усилия его вознаградили всего два стоящих абзаца: один объяснял способ мошенничества в настольной игре, которая, сменив название, все еще была популярна, а другой описывал многочисленные применения съедобного корневища кабизенда — многие из его полезных свойств входили в сферу профессиональных интересов Гереварда, как артиллериста и изготовителя взрывчатых веществ.

Сэр Геревард уже готов был сдаться и рявкнуть, чтобы домоправительница принесла ему эля, когда его взгляд упал на заголовок очередной «банальности»: «Об умиротворении колдовских кукол». Поскольку постоянным спутником, товарищем по оружию, а порой и нянькой раненого рыцаря была колдовская кукла по имени мистер Фитц, содержание главы весьма заинтересовало его.

Он углубился в чтение. Правда, главка оказалась короткой и касалась только самого распространенного типа колдовских кукол, предназначавшихся для пения, танцев и развлечений, но все же Геревард узнал кое-что новое.

Если верить доктору профессору Лакселендеру Проузину, автору этой далеко не банальной главы, все колдовские куклы отмечают общий день рождения, уподобляясь в этом жрецам некоторых особо ревнивых божеств, не терпящих индивидуальности своих избранных служителей (иные, как, например, божество книжных и посудных шкафов Ксарвашиан, не только отказывали своим слугам в собственных днях рождения, но и звали их всех одним общим именем).

Сэр Геревард быстро вычислил дату этого общего дня рождения, переведя трамонтинский календарь Джеррика в более современный исправленный небесный календарь, и обнаружил, что до указанной даты остается всего несколько дней — в зависимости от того, истекал ли сегодня первый или второй день месяца, который в «исправленном небесном» прозаично назывался вторым, а в трамонтинском именовался Месяцем Искупления.

Сэр Геревард уже неделю лежал в постели и, не имея срочных дел, потерял счет дням.

— Сестра Гобб! — позвал он. — Сестра Гобб!

Сестра Гобб была жрицей-домоправительницей. Она заботилась о башне и ее гостях, представляя обитель Нархалет-Нархалит, больше известную как Нар-Нар. Это нежное и доброе божество своей неторопливой целительной силой за последние несколько тысячелетий помогло десяткам тысяч молящихся. Данная башня была одним из самых отдаленных бастионов пребывания Нар-Нар на земле и в не столь отдаленном будущем грозила совсем опустеть. Пока все ее население составляли сестра Гобб и еще не попадавшаяся ему на глаза послушница, которую, как полагал сэр Геревард, звали сестрицей Лаллит, — это имя накануне вечером прошипела за его дверью сестра Гобб. Был еще стражник — малорослый, но широкоплечий парень с очень большой алебардой. Он, безусловно, представлял менее известную способность Нар-Нар не только излечивать раны, но и вскрывать еще не нанесенные.

К счастью для всех заинтересованных сторон, Нархалет-Нархалит не только не входила в проскрипционный список богов, но и числилась желанной в этом мире. Сэру Гереварду и мистеру Фитцу здесь работы не было. Напротив, они очень обрадовались, когда, возвращаясь в Базингхем из Смоляного тупика, наткнулись на эту башню. Охромевший рыцарь мог здесь дать отдых сломанным костям и рассчитывать, что они срастутся быстрее, чем где бы то ни было.

Мистер Фитц воспользовался вынужденным отдыхом для некоего занятия — по его словам, неуместного во время путешествий. Сэр Геревард не вполне понял, что имелось в виду. Колдун что-то затеял. Он повадился исследовать пещеры, прорытые морем в скалах у башни, и каждый вечер возвращался как будто покрытый слоем соли, словно искупавшись в водах океана, затем обсыхал на берегу. Это было весьма необычно для существа, которое, будучи изготовлено из папье-маше и резного дерева, хоть и укрепленных колдовством, стремилось избегать соприкосновения с водой. Впрочем, сэр Геревард вопросов не задавая. Он знал, что в свое время мистер Фитц все ему объяснит, если сэру Гереварду следует об этом знать.

— Сэр?

В дверях стояла отнюдь не побагровевшая и отдувающаяся после восхождения по крутой винтовой лестнице сестра Гобб. Эта прислужница была значительно моложе и гораздо привлекательнее. Она, вероятно, взбежала по ступеням с легкостью солнечного луча: дышала ровно, а ее одеяние и широкополая шляпа пребывали в полном порядке.

— Я сестрица Лаллит, — представилось видение. — Сестре Гобб пришлось уйти в поселок, договориться с Боллом о телятине с устричным соусом на обед вашей чести. Вам что-нибудь нужно?

Сэр Геревард не сводил с нее глаз и не отвечал. Ему уже несколько месяцев не доводилось поговорить с красивой женщиной. Не успев подготовиться, он ощущал прискорбный недостаток практики. Однако она терпеливо стояла в дверях, опустив голову так, что поля шляпы скрывали лицо, и Геревард опомнился.

— Мой спутник, мистер Фитц, — начал он. — Знаете, кукла…

— Да, сэр, — кивнула сестрица Лаллит. — Удивительная кукла, и столь мудрая.

— Да, совершенно верно, — согласился сэр Геревард, гадая, о чем беседовал с сестрицей Лаллит мистер Фитц. Впрочем, ему было не до того. — У него день рождения четвертого числа второго месяца…

— Завтра! — воскликнула Лаллит, подтверждая, что сэр Геревард сбился со счета еще сильнее, чем думал.

Она вскинула руку и невольно подняла голову, открыв Гереварду очаровательное милое личико, которому недоставало лишь старых шрамов. Сэр Геревард с детства привык считать их непременным украшением женщины.

— Почему вы не сказали! Разве мы успеем собрать праздничное угощение…

— Мистер Фитц не ест, так что об угощении можно не заботиться, — небрежно махнул рукой Геревард. — Но я хотел бы найти для него подарок. Учитывая, что на много миль вокруг нет ни лавки, ни купца, да и все равно я сейчас не в состоянии встать с кровати… не найдется ли в башне подходящего подарка, который я мог бы купить для мистера Фитца?

— Подходящего? — задумалась Лаллит, подергивая себя за мочку уха и насупившись. Перед этим жестом сэр Геревард уже никак не мог устоять. — Не знаю…

— Присядьте ко мне, — предложил сэр Геревард, подвинувшись и хлопая по матрасу рядом с собой. — Для начала вы могли бы рассказать, что хранится здесь на чердаке. Особенно подошли бы музыкальные инструменты.

Доктор профессор Лакселендер Проузин писал, что куклам для развлечений обычно дарят музыкальные инструменты. И сэр Геревард надеялся, что они могли бы заинтересовать мистера Фитца, вполне способного прикинуться куклой для развлечений. Он чудесно пел, умел играть на любом инструменте и к тому же великолепно танцевал. Конечно, мистер Фитц предназначался не для развлечений, и все эти таланты обычно служили лишь для маскировки совсем другого искусства. Он был великим мастером тайной магии. Редкое занятие для кукол. Как и для людей.

— О, мне не дозволено входить к вам, сэр! — воскликнула Лаллит, — Сестра Гобб строго следит за тем, кто занимается пациентами, да и мистер Фитц говорил мне о вашем обете. И я не хотела бы ненароком…

— Обет? — с подозрением переспросил Геревард. И добавил, подумав: — Э-э-э… какой именно? Я… давал несколько.

— Не дышать одним воздухом с женщиной, ни намеренно, ни случайно. Кроме, конечно, прошедших посвящение жриц… до окончания паломничества в Руд Базингхемский, — простодушно объяснила Лаллит. — Не тревожьтесь, я чуть дышу и не переступаю порог.

— Весьма благодарен, — сказал сэр Геревард, скрывая совсем иные чувства.

— Насчет подарка для мистера Фитца…

— Пожалуй, это чересчур затруднительно, — перебил Геревард, почему-то вдруг сильно охладев душой к старому другу. — Я просто поздравлю с днем рождения, и хватит с него.

— Но на чердаке есть инструмент, — сказала Лаллит. — В том самом сундуке, где нашлась для вас книга, лежит мандола… или галликон — пятиструнный, на таком играл мой дядя. Хотя для мистера Фитца он, может быть, слишком большой и тяжелый.

Геревард припомнил несколько случаев, когда мистер Фитц выказывал свою настоящую силу. Как обнажились деревянные кукольные ручки-палочки под съехавшими вниз рукавами, когда Фитц поднял над головой-тыквой верховного жреца Лларук-Агры и швырнул его в жерло вулкана; или тот случай, когда он обезглавил раба-гладиатора в яме под ареной Яркена. Удивление на лице воина отразилось и на лице Гереварда, когда кукла-колдун, наступив гладиатору на голову, оттянула острие его собственного меча и…

— Я могу принести, — прервала ход его мыслей Лаллит. — Я уверена, сестра Гобб назначит справедливую цену.

— Отлично, — согласился сэр Геревард. — Пожалуй, мандола как раз то, что надо. Если это не слишком затруднительно, я хотел бы на нее взглянуть. Когда вернется сестра Гобб?

— О, я сейчас принесу, — заторопилась Лаллит. — Сестры Гобб еще долго не будет.

— Спасибо, — сказал сэр Геревард, — но как же вы мне ее передадите, если нам нельзя дышать одним воздухом?

— А я могу не дышать хоть целую вечность, — простодушно объяснила Лаллит и в доказательство глубоко вздохнула, надув грудь.

Геревард смотрел на нее с восхищением, несколько охлажденным злостью на Фитца. Обычно тот не позволял себе совать нос в любовные дела Гереварда, а то, что у него, вероятно, имелась веская причина для вмешательства, не смягчало обиды.

Лаллит довольно долго удерживала воздух в груди, а потом резко выдохнула, всем телом прогнувшись назад, так что груди устремились прямо вверх. Улыбнувшись рыцарю, она ушла следом за ними. Через минуту Геревард услышал ее шаги по дубовым доскам, служившим полом чердаку и потолком — его комнате.

Послушница вернулась несколько минут спустя. Странный инструмент в ее руках показался сэру Гереварду лютней-переростком. Он неплохо играл на лютне и, с тех пор как мистер Фитц поставил ему голос, сносно пел, хотя уже несколько лет не практиковался.

Лаллит задержалась, чтобы набрать в грудь воздуху, отчего под ее балахоном снова очертились выпуклости, и, проворно пробежав через комнату, положила мандолу в ногах кровати и так же поспешно отступила к двери.

Геревард склонился вперед и взял инструмент в руки. Корпус был сделан из ясеня, отверстие резонатора окружала роза, инкрустированная черным деревом. Рыцарь несколько удивился, увидев натянутые струны, — ведь инструмент так долго пролежал в сундуке. Материал струн оказался ему незнаком.

Он уже собирался попробовать звук, когда заметил, что отверстие резонатора чем-то заткнуто. При ближайшем рассмотрении затычка оказалась сложенным треугольником куском пергамента, запечатанным воском по всем трем углам. Чтобы его извлечь, пришлось бы спустить струны, а значит, пергамент вложили в инструмент преднамеренно, а струны натянули позже.

— Ага, — усмехнулся сэр Геревард. — Тайна мандолы.

— Что это?

Послушница привстала на цыпочки, вытянув изящную шейку и придвинулась на несколько шагов.

— Какой-то пергамент, — ответил сэр Геревард и развернул мандолу к ближайшему окну, чтобы свет падал на резонатор. — Опечатан трижды, приклеен к корпусу красной лентой… и еще три печати… пожалуй, это дело для…

Он собирался сказать: «для мистера Фитца», поскольку от запечатанного пергамента за милю несло колдовством, однако истинную природу куклы не стоило открывать даже служительницам доброжелательного божества, поэтому рыцарь замолчал.

— О, как интересно! — Лаллит захлопала в ладоши и подошла еще на несколько шагов. — Что там написано?

Сэр Геревард осторожно пристроил мандолу на коленях и задумался. В энтузиазме Лаллит было что-то неестественное. Он заметил, что струны тихонько гудят, хотя он их не касался. Они словно отзывались Лаллит, и сэру Гереварду это совсем не нравилось.

Присмотревшись, он усомнился, что с чердака вернулась прежняя Лаллит. Она выглядела немного выше и тоньше, глаза показались ему расставленными слишком широко, а шляпа была надета задом наперед.

— Мне придется снять струны, — заговорил он. — Иначе пергамент не вынешь. Кажется, в моем вьючном мешке есть ключ… сейчас достану.

Вьюки стояли у дальней стены, под закрытым ставнями окном, вместе с его саблей и пистолетом с колесным замком, к сожалению незаряженным.

— Позвольте мне, — вызвалась Лаллит.

Сэр Геревард, уже свесивший ноги с кровати, вскинул руку:

— Нет-нет, не забудьте о моем обете. — Он проскакал на одной правой ноге и ухватился за засов ставней. — Кстати, не мешает впустить побольше света, пока погода не испортилась.

Гервард не рассчитывал, что создание, принявшее облик Лаллит, испугается солнечного света, поскольку второе окно было уже открыто, но лишний свет не помешает. Он распахнул ставни, встал на колени над вьюком и с улыбкой оглянулся через плечо.

Свет из второго окна не оказал на гостью видимого эффекта, зато отчетливо показал, что женщина в дверях не Лаллит, да вообще не женщина. Какое-то существо из другого измерения приняло облик Лаллит и присвоило ее одежду. Рыцарю оставалось только надеяться, что Лаллит еще жива и что сам он переживет предстоящую схватку.

— Ваш бог Нархалет-Нархалит добр ко мне, — добавил он, склонившись в нишу окна и выглядывая наружу. Произнесенное имя могло привлечь внимание божества к вторгшемуся в его храм чужаку. — И к моему спутнику мистеру Фитцу Нархалет-Нархалит тоже добр.

Имя мистера Фитца он произнес как можно громче, в расчете на чрезвычайно острый слух куклы. Если тот поблизости, это его насторожит. Однако вероятнее всего, что он еще в пещере, а значит, сэру Гереварду предстоит справляться самому.

— Ключ, — поторопила Лаллит, с трудом подражая человеческому голосу. — Струны. Пергамент.

— Ах да. — Сэр Геревард склонился над вьючной сумой и принялся рыться в ней, выкладывая все, что попадалось под руку, — Посмотрим… Кинжал, не мешало бы подточить… еще один, этот не так плох., где же…

Уловив движение за спиной, он резко развернулся на здоровой ноге, зажав кинжалы в обеих руках. Тварь, стоявшая перед ним, в движении теряя человеческое обличье, тянула когти к его плечам. Геревард отбил их кинжалом, но отдача удара отбросила его к окну. Он едва не вывалился наружу.

— Ты добудешь мне пергамент! — пронзительно взвизгнула тварь.

Плоть оползала с нее, обнажая чешуйчатого, похожего на скелет зверя, лишь отчасти присутствующего на земле: заколдованные кинжалы Гереварда медленно утопали в его запястьях, но чешуи за сталью смыкались вновь.

— Никогда! — выкрикнул сэр Геревард и на одном дыхании позвал: — Мистер Фитц! Ко мне! Нархалет-Нархалит, помоги мне!

— Повинуйся! — провизжал зверь и вцепился зубами в плечо рыцарю.

Тот извернулся, но клыки все же порвали ночную сорочку и кожу. В тот же миг один из кинжалов полностью вышел с тыльной стороны запястья твари. Она мгновенно сделала новый выпад, уйти от которого удалось, лишь соскользнув вниз по стене и нырнув между чешуйчатыми ногами твари. Сэр Геревард попытался откатиться подальше, но зверюга подцепила его за шиворот, подняла и швырнула на кровать.

— Сними струны и достань пергамент, — велела она. — Или ты испытаешь боль и новую боль, пока не повинуешься.

Геревард ахнул, но не в ответ на приказ, а при виде внезапного явления совершенно нагой, но буквально сияющей Лаллит. Окруженная нимбом фиолетового оттенка, любимого ее божеством, она ворвалась в комнату и схватила рукой воздух, словно ловила комара.

Из дыры, открывшейся на груди зверя, хлынул зеленоватый ихор. Часть плеснула на кровать сэра Гереварда, и от простыней сразу поднялись струйки зловонного дыма.

Рана, оказавшаяся бы смертельной для человека, не обескуражила тварь. Та отвернулась от рыцаря и приготовилась прыгнуть на Лаллит. Но не успела. Сэр Геревард, подскочив, огрел ее по голове томом «Перечня банальностей» — единственным оказавшимся под рукой оружием. Громадный, переплетенный в медь и кожу фолиант зазвенел от удара, подобно гонгу, и большая часть тома в руках рыцаря обратилась в пепел, оставив в его руках пачку несшитых листов без всякого подобия переплета.

Геревард выронил похудевший том и потянулся к сабле. Обнажив ее, он развернулся, замахиваясь, однако рубить было некого. Тварь тоже обратилась в пепел, и ветер, разумеется божественный, вынес его в окно, чтобы рассеять на все четыре стороны света.

Ореол, окружавший Лаллит, поблек, колени ее подогнулись, и Геревард, подскочив на одной ноге, едва успел подхватить девушку. Но удержать ее на больной ноге не сумел, и оба опрокинулись на кровать в тот самый момент, когда мистер Фитц осторожно выглянул из-за двери, держа колдовскую иглу в сложенных чашечкой ладонях. Ее нестерпимое сияние погасло, как только он оценил ситуацию.

Кукла успела спрятать иглу под остроконечной шляпой, когда маленький страж с большой алебардой взлетел по лестнице в готовности применить свое оружие к любому, кто угрожал чистоте послушниц храма.

— Но я не… — запротестовал сэр Геревард, неохотно выпуская Лаллит и принимаясь ладонью гасить тлеющие простыни. — Мы не…

— Что я здесь делаю? — недоуменно спросила Лаллит. Девушка оглядывалась, словно спросонок. — Я ощутила присутствие бо…

— Здесь был Нархалет-Нархалит, — подтвердил мистер Фитц, глядя на стража яркими голубыми глазами, нарисованными на картонажной голове. — Это божье дело, Джабек, как бы оно ни выглядело.

— А, мне тоже всегда так казалось, — улыбнулся Джабек. — Но я попрошу вас самих объяснить это сестре Гобб.

— Ох, мандола сломалась! — воскликнула девушка, поднимая инструмент со сломанным грифом и прижимая его к себе. — Сэр Геревард хотел подарить ее вам на день рождения, мистер Фитц.

— На день рождения? — переспросил Фитц. — Мне?

— Если верить книге, которую я читал, у колдовских кукол один день рождения на всех, — объяснил Геревард. — Четвертого числа второго месяца.

— Но ведь я не обычная кукла, — возразил мистер Фитц. — И нельзя сказать, что я родился в определенный день, поскольку сознание пробуждалось во мне по мере изготовления. Кроме того, остальные куклы празднуют день рождения пятого числа второго месяца.

Геревард пожал плечами, поморщившись от боли в изодранном плече и занывшем с новой силой колене.

— Я ценю твою заботу, — заключил мистер Фитц. — А теперь расскажи. Не сомневаюсь, что эта сломанная мандола играла роль в разыгравшихся странных событиях.

— У нее внутри сложенное треугольником и трижды опечатанное послание, — сказал Геревард, — Это достаточно странно само по себе, и становится еще удивительнее, если взглянуть на эту книгу, которая, пока я не ударил ею то сумеречное создание, или как там звалась эта тварь, была гораздо толще.

— Я помню только, как открыла сундук, чтобы достать мандолу, а больше ничего, — вставила Лаллит. — Можно мне накинуть на себя ваше второе одеяло, сэр Геревард?

— О, прошу вас ради меня не скрывать свою красу, — начал Геревард, но, услышав, как Джабек шумно шевельнулся за спиной, поспешно добавил: — То есть, конечно, берите.

Мистер Фитц присел над остатками книги, листая страницы одним из кинжалов Гереварда. Затем он осмотрел мандолу.

— Все довольно просто, — сообщил он. — Книга — удивляюсь, как ты не заметил, что она напечатана так называемым колдовским шрифтом, что должно было тебя сразу насторожить, — принадлежит к изделиям, изобретенным купцами-колдунами Джеррика для мести своим кредиторам. Обращенные в рабство собственной неспособностью к экономике, они исхитрились залучить к себе на службу парные создания иного мира. Одного заключали в книгу или иную домашнюю принадлежность, другого — в инструмент или, скажем, в доску для игры. Эти предметы порознь посылали намеченной жертве в надежде, что таким образом они минуют колдовскую защиту. Когда же предметы оказывались рядом, связанные в них существа высвобождались и уничтожали любого, кто оказывался поблизости.

— Однако освободилась только одна сущность, — заметил сэр Геревард, — да и та не пыталась убить меня, во всяком случае не сразу. Она требовала, чтобы я вскрыл пергамент, спрятанный в мандоле.

— Купцы-колдуны Джеррика прославились как отсутствием купеческой сметки, так и неумелым колдовством, — фыркнул мистер Фитц. — В данном случае заклятие было спущено очень давно, однако из-за неправильного исполнения освободило лишь одного из пары. Поняв, что второй все еще замкнут в мандоле, оно вынуждено было сидеть в сундуке, дожидаясь, пока кто-то другой не освободит его напарника. Ни сестра Гобб, которая принесла тебе книгу, ни Лаллит не подходили, поскольку находятся под взором своего божества. Оставался ты. А сломав предмет, в котором оно некогда было заключено, вернее, переплет и страницы, служившие стенами тюрьмы, ты мгновенно уничтожил его.

— А второе так и сидит в мандоле? — спросил сэр Геревард.

— Действительно, — подтвердил мистер Фитц. — И конечно, относится к числу запретных, хотя и мелких.

— Да, — сказал Геревард. — Лаллит, Джабек, вы не оставите нас ненадолго?

— Конечно, сэр Геревард, — Джабек повернулся и вышел.

Геревард помог Лаллит встать, прижав ее к себе, может быть, чуть сильнее, чем требовалось. Она, вставая, заглянула ему в глаза и улыбнулась:

— Я сожалею о вашем обете, сэр Геревард. — Ее дыхание было сладостным, а одеяло не так уж надежно скрывало фигуру. — Я тоже давала обет, как и все послушницы Нархалет-Нархалит, что до посвящения мы не…

— Понимаю, — ответил Геревард, покосившись на мистера Фитца. — То есть теперь понимаю. Вам лучше уйти, Лаллит.

— Если бы не явление божества, напомнившее мне, кто я такая, я могла бы забыть об этом обете, — шепнула Лаллит и легко проскользнула мимо него.

Геревард вздохнул, пропрыгал к своему вьюку и достал шелковую повязку-браслет. Вышитые на ней колдовские символы излучали собственный свет, приглушенный ярким лучом солнца, заглядывавшего в северное окно.

— Не перевязать ли тебе прежде плечо? — предложил мистер Фитц, извлекая свою повязку из шляпы и натягивая ее на плечо.

— А, пустяки. По-моему, Нар-Нар уже остановил кровотечение, — ответил сэр Геревард и крякнул, закрепляя повязку повыше локтя, чем несколько подпортил впечатление. — В ближайшие несколько минут у меня могут появиться новые раны, так что тебе будет чем заняться. Ну что, ты развернешь пергамент, а я стукну его по голове мандолой?

— Да. — Тонкие кукольные пальчики мистера Фитца проникли под ослабшие струны и извлекли запечатанный треугольник. Приготовившись, он взглянул на сэра Гереварда. — Но прежде…

— Помню-помню, — проворчал тот, — Как зовут эту тварь? Или называть ее просто «вызванный враг»?

Мистер Фитц на долгий миг устремил взгляд на пергамент. Его нарисованные глаза видели больше, чем видит глаз человека, как в этом мире, так и за его пределами.

— Хипдрикс Второй.

— Отлично.

Сэр Геревард на всякий случай положил на кровать рядом с собой саблю и занес мандолу над пергаментом. Потом он заговорил, звучно произнося знакомые слова. Символы на их повязках разгорались с каждым словом.

— Именем Совета Безопасности Мира, полномочиями Трех Империй, Семи Королевств, Палантинского регентства, Джессарской республики и сорока меньших княжеств мы объявляем себя агентами Совета. Мы определили божка, явленного в этом джеррикском пергаменте как Хендрикса Второго, внесенного в проскрипционные списки. Следовательно, означенное божество и всякий, кто помогает ему, признаются врагами мира, и Совет уполномочивает нас преследовать его и предпринимать любые действия, необходимые для изгнания, отторжения или устранения означенного божка.

Мистер Фитц сломал печати на пергаменте «божка». Едва скрытое в нем создание взметнулось дымом и стало сплачиваться в нечто напоминающее тело; сэр Геревард обрушил на него мандолу. Чудовище вместе с инструментом мгновенно обратились в прах. Повинуясь жесту мистера Фитца, пыль вылетела в окно и развеялась по ветру.

Сэр Геревард, морщась, опустился обратно на кровать и взглянул на мистера Фитца.

— А теперь расскажи мне, — попросил он, — почему ты весь покрыт солью?

— Солью? — удивился Фитц. — Это не соль. Это костная и меловая пыль. Я раскапываю могилу неких древних и великих существ. Весьма интересное занятие. Хотя, очевидно, менее увлекательное, чем твое чтение.

— Не скажи, — возразил Геревард, вытягиваясь во весь рост и указывая на длинный деревянный ящичек, лежавший на полу рядом с его вьюком. — Если ты можешь на время оторваться от раскопок, как насчет игры в королей и шутов?

Похожая на тыкву голова мистера Фитца медленно повернулась на шее, и голубые глазки уставились в лицо рыцаря.

— Так скоро после последнего проигрыша? У тебя все на лице написано, Геревард, и все же я сомневаюсь, что новые уловки тебя выручат. Выигрывает всегда более сильный игрок.

— Посмотрим, — сказал Геревард. — Пожалуйста, расставь фигуры и, будь так добр, прикажи подать эль. Да, и убери это во вьюк, — продолжат он, стягивая повязку. — Надеюсь, она мне не понадобится хотя бы до Базингхема?

— Лучше оставь под рукой, — посоветовал мистер Фитц, раскладывая доску для игры. — При раскопках могилы я нашел кое-что…

МАЙКЛ МУРКОК Красные жемчужины Из цикла ой Элрике (перевод Г.В. Соловьевой)

Майкл Муркок родился в Лондоне. Уже в шестнадцать лет он стал редактором «Приключений Тарзана» («Tarzan Adventures»), а позже — «Библиотеки Секстона Блэка» («Sexton Black Library»). А во время его редакторской работы в журнале «Новые миры» («New Worlds»), с мая 1964-го по март 1971 года, началась «Новая волна», возможно наиболее значительное движение в истории научной фантастики. Однако более всего Муркок известен как создатель мультивселенной и автор, оказавший самое серьезное влияние на жанр «меча и магии» (даже этим названием жанр обязан Майклу Муркоку — совместно с Фрицем Лейвером). Его Элрик из Мелнибонэ — один из наиболее заметных, антигероев фэнтези. Помимо того что произведения этого цикла издаются с семидесятых годов, Элрик перекочевал в комиксы, ролевые игры и рок-н-ролл. Поскольку влияние Муркока на жанр «меча и магии» колоссально, ни одна антология этого жанра не может считаться полной без его участия. В последние годы Майкл Муркок с женой Линдой живет то в Техасе, то во Франции, то в Калифорнии.

Посвящается Джорджу Мэнну и Г. X. Тиду

Через Край

Окаймленное медью кровавое солнце опускалось к линии горизонта, и длинные черные тени ложились на странных очертаний корабль, звавшийся «Силела Ли».

Две жрицы Ксиомбарг в причудливых одеяниях и сияющих бронзовых венцах стояли у борта, вглядываясь в даль и прислушиваясь к отдаленному голодному реву, с божественным восторгом приветствовавшему наступающую тьму. Жрицы запели вечерние молитвы, и словно огромная тень женщины — именно такой облик предпочитало их божество — встала над небосклоном. Они уже завершали обряд, когда из пассажирских кают под палубой вышли двое мужчин. Один невысокий, с ярко-рыжей шевелюрой, был румян, с большими голубыми глазами и широким улыбчивым ртом. На нем была толстая стеганая куртка и бриджи из оленьей кожи, заправленные в мягкие сапожки. Его высокий спутник одевался в черный шелк и черную кожу. Волосы его были молочного цвета, а кожа — бледной, как тончайшее выбеленное полотно. Удлиненная голова с заостренными ушами и чуть скошенными бровями была так же примечательна, как и внимательные рубиновые глаза. Оба были безоружны. Женщины, опустив руки, завершили ритуал и, обернувшись, с удивлением увидели вежливо кланяющихся мужчин. Жрицы ответили на приветствие и спустились вниз, к себе в каюту. Мужчины заняли оставленное ими место у борта «Силелы Ли». Солнце уже наполовину погрузилось в воду, и его лучи проложили на воде красную дорожку.


Высокий мужчина был хорошо известен и на Севере, и на Западе. Элрик, которого кое-кто именовал Братоубийцей, бывший император Мелнибонэ, до недавнего времени одной из могущественнейших стран мира. Коротышку звали Мунглам, родом он был из Элвера — страны на так называемом Неизведанном Востоке. Они уже немало путешествовали вместе и вместе пережили несколько приключений. Совсем недавно они побывали в Нассеа-Тикри, где к ним по своим, достаточно непростым, причинам присоединились еще двое, хотя в этот вечер те предпочли остаться внизу.

Мунглам ухмыльнулся вслед спустившимся по трапу жрицам:

— Служительницы Ксиомбарг в этих местах выглядят посимпатичнее. Я начинаю жалеть о решении, принятом в той таверне.

Его друг ответил слабой улыбкой:

— Я слишком тесно связан с собратом Ксиомбарг, владыкой Хаоса, чтобы стремиться к новым связям с повелителями Энтропии. К тому же, насколько я разбираюсь в их верованиях, они вроде бы отдаются лишь своей покровительнице и друг другу.

— А-а-а! — Мунглам разочарованно отвел взгляд. — Элрик, дружище, иногда мне бы хотелось, чтобы ты не так щедро делился со мной своими познаниями.

— Поверь, я делюсь очень немногим.

Альбинос опустил взгляд к плещущим о борт волнам. Солнце уже почти скрылось, но отдаленный рев звучал громко, словно торжествуя победу. А потом солнце исчезло совсем, оставив корабль в золотисто-серых сумерках. Вдруг налетел сильный порыв ветра, задул, наполнил огромные синие паруса, и гребцы внизу, подняв длинные весла, втянули их внутрь корабля. Путешественники услышали стук дерева по дереву, лязг металла о металл: против обыкновения, гребные люки плотно закрывались.

Тогда они неохотно покинули палубу и спустились по трапу к своим каютам. Им навстречу попался первый помощник капитана Гатан. Он вежливо отдал честь:

— Проверьте, не проникает ли вода в ваши каюты, господа. Мы пройдем за Край часа через два после восхода луны. Утром, когда можно будет раздраить люки, ударят в гонг.

— Если еще будем живы, — жизнерадостно проворчал Мунглам.

Помощник ухмыльнулся в ответ:

— Вот именно! Доброй ночи, господа. Если повезет, проснетесь уже в Верхнем мире.

Пожелав обоим доброй ночи, Элрик прошел к себе. Сверху неслись тяжелые удары и звон втягивающихся цепей: все клюзы закупоривали от воды.

Его каюта была залита густым оранжевым светом фонаря, свисавшего с низкого потолка. Под светильником, хмурясь над маленьким свитком, сидела молодая женщина. Она подняла голову и улыбнулась вошедшему альбиносу. Эта изумительная черноволосая красавица была Навхадуар, принцесса Уйта, сейчас именовавшая себя просто Навхой. Ее большие темные глаза отражали свет, губы приоткрылись в понимающей усмешке.

— Итак, Элрик, мы достигли точки, откуда нет возврата?

— Кажется, так.

Элрик, расстегивая на ходу рубаху, направился к широкой койке, устланной перинами и мехами.

— Пожалуй, стоит поспать, пока не стало по-настоящему шумно. Думать о возвращении в Уйт тебе уже поздно.

Она пожала плечами, вкладывая свиток в трубку футляра:

— Я ни за что не отказалась бы от столь поучительного опыта, мой принц. Ведь я, пока ты не убедил меня в обратном, разделяла общее заблуждение, будто наш мир имеет форму блюда. Я была уверена, что все иные описания просто сказки для глупцов.

— А хорошо, что лишь немногие знают истину. Ведь реальность, несомненно, смутила бы их умы, — рассеянно, думая о другом, отозвался Элрик.

— Я, — заметила принцесса, — и сейчас в смятении.

— Истина вскоре откроется.

Он успел скинуть всю одежду, и его стройное мускулистое тело предстало во всей своей странной бледной красоте. Подняв кувшин, он налил в таз воды и неспешно умылся.

Она тоже принялась готовиться ко сну. С тех пор как она связала свою судьбу с Элриком, от скуки, с которой она успела примириться, не осталось и следа, и девушка понимала, что ей никогда скучать не придется. Элрика редкую ночь не будили кошмары, но, даже если альбинос оставит ее, она никогда не пожалеет, что знала и — как ей порой казалось — любила его. Он мог быть братоубийцей и предателем — ее нисколько не волновало, кто он и что ей может угрожать. Свет и тьма неразрывно смешались в этом странном создании. Он был лишь наполовину человеком, его предки правили миром прежде, чем ее раса возникла из первозданной грязи, его ужасный меч, завернутый сейчас в грубую ткань и кожу и запертый в рундуке, казалось, обладал собственным темным разумом. Она понимала, что следовало бы бояться и меча, и его хозяина, она не забыла еще ужаса, пережитого в лесах таинственного Сума, но любопытство подталкивало ее ближе познакомиться со свойствами меча и владевшего им угрюмого принца. Он предупреждал, чего от него можно ждать, и все же она ушла с ним, оставив в Нассеа-Тикри отца и сестру-близнеца, покинув все, что знала и любила.

Он уже уснул, а она, лежа рядом с его удивительно бледным, полным жизни телом, все вслушивалась в звуки, издаваемые кораблем и морем. Скрипело дерево, громче становился рев за горизонтом. Она чувствовала, как галеон, очевидно подхваченный течением, набирает скорость. Навха немного представляла себе, чего следует ожидать, но ей так хотелось разбудить и расспросить альбиноса! Тот спал спокойно, только тихо бормотал во сне, и она не решалась потревожить его. Но не было ли это спокойствие притворным?

С палубы донесся звук гонга. Альбинос вздрогнул, словно в ответ, но не проснулся. Корабль вздыбился, отбросив Навху к любовнику, и снова рванулся так, что толчок звоном отдался у нее во всем теле. «Силела Ли» раскачивалась, содрогалась, стонала, заваливаясь то на один, то на другой борт с такой силой, что Навхе пришлось ухватиться за Элрика, чтобы удержаться. Тот шевельнулся, отстраняясь, и мгновенно проснулся:

— Уже на той стороне?

— Нет еще.

Он снова закрыл алые глаза. Они уснули. Может быть, проспали несколько часов — она не знача. Разбудило ее ощущение стремительного движения.

— Элрик? — Навха ахнула, почувствовав, как корабль закрутило в гигантском водовороте. — Элрик!

Он не отзывался. Она испугалась, не умер ли он, не околдован ли, и тут из судового рундука прозвучала тихая жалоба мыслящего меча. Шум воды, превратившись в оглушительный рев, заглушил стоны черного клинка — корабль несся вниз, все круче и круче.

За Край мира.

Встречи в море

Когда Элрик рассказал, куда направляется, и предложил ей остаться в порту, откуда она могла бы вернуться домой, Навха холодно спросила, не наскучила ли ему.

— Нет, — ответил он, — но я не хотел бы подвергать тебя опасности.

Она не собиралась расставаться с ним. Ее давно волновали слухи о проклятом владыке руин. Теперь ей представилась возможность узнать хотя бы частицу правды. Движимая и любопытством, и влечением к нему, она отдалась приключению с той же готовностью, с какой отдавалась настойчивому нечеловеческому телу принца. Тогда она готова была рискнуть жизнью и рассудком, лишь бы узнать, что лежит за Краем мира. Чародей-альбинос предупреждал ее об опасностях, пережить которые удалось лишь немногим. Он деловито описывал все, что может встретиться им на пути. А она отвечала:

— Я, конечно, дорожу жизнью, принц, но жизнь без риска и испытаний стоит немного.

Тогда его озабоченный взгляд рассмешил ее. Не придется ли ей скоро пожалеть о том решении?

Корабль двигался все быстрее, борта опасно вздрагивали. Каждое рангоутное дерево скрипело, протестуя; корпус все круче заваливался на нос, страшно раскачивался, угрожая сбросить Навху с койки. Она вцепилась в альбиноса. Он шепнул: «Киморил!» — и сжал ее в мощных и нежных объятиях. Откуда в столь болезненном на вид теле такая сила? Она прижалась к нему. Он не впервые произносил при ней имя возлюбленной, погибшей хотя и не по его воле, но от его руки. Во сне он прижимал ее к себе.

Корабль снова подскочил, а затем начал падать. Падение длилось, казалось, целую вечность, а потом с тяжелым ударом, чуть не раздробившим в принцессе каждую косточку, «Силела Ли» врезалась во что-то твердое.

Навха закусила губу. Видимо, они наткнулись на риф. Другого объяснения нет. Корабль сейчас развалится на части. «Силелу Ли» ритмично подбрасывало, словно в объятиях чудовищного спрута. Навха больше не могла сдерживаться, и из ее горла вырвался громкий протяжный вопль. Она не сомневалась, что они погибли, идут ко дну, она примирилась со смертью, но руки Элрика чуть крепче сжали ее, и, открыв глаза, она увидела, что любовник смеется. Может быть, он смехом встречает жестокую судьбу? Но почему же она успокоилась?

Между тем настала странная тишина. Они уже погрузились под воду? Корабль мягко покачивался, легко продвигаясь вперед. Элрик закрыл глаза. Слабая улыбка тронула его губы, будто он прочел ее мысли. Наверху слышалась деловитая перекличка. В голосах моряков, отдававших и повторявших приказы, звучало облегчение. Элрик вдруг вскочил с койки и принялся отвинчивать крышку иллюминатора. В отверстие влился серебристый свет, в котором почти растворилось его тело. Прохладный сладкий воздух проник в каюту. И что это — крик морской птицы?

— Где мы? — Она тут же выругала себя за глупый вопрос.

Он, не отвечая, отошел от иллюминатора, превратившись в тень. Наконец он отозвался, тихо, с холодноватой вежливостью:

— Мы там, куда ты не надеялась попасть, принцесса. На изнанке мира, который живущие здесь называют Верхним миром. Мой опыт не так уж велик, но, по-моему, переход дался нам легко. До рассвета осталось несколько часов. Лучше поспи еще.

Он коснулся ее лица, возможно накладывая легкие чары, и она повиновалась.

Потом она сквозь дремоту услышала стук в дверь и голос Мунглама. Элрик встал, дал ей время укрыться и впустил рыжего элверца. Тот ухмылялся, обнимая одной рукой Ситу Тин, миловидную девушку со спокойным дерзким взглядом и твердым разрезом губ. Мунглам познакомился с ней в «Стальном чреве» в ночь перед отплытием. Сита Тин была маленькой и крепкой, с мускулистой фигурой танцовщицы. Черные глаза и волосы, темная кожа, типичная для ее народа. Из всех присутствующих она, казалось, радовалась больше всех. Наверняка она тоже ждала смерти при падении корабля, а теперь вдыхала сладкий прохладный воздух и, забавно склонив голову набок, слушала, как выдвигают и погружают в бурную воду весла. Раздался хлопок: паруса поймали ветер. Откуда-то долетел запах жарящегося мяса. Наверху дружно галдела сразу дюжина голосов. Каждый на борту радовался и дивился, что уцелел. Даже угрюмый возлюбленный Навхи выглядел веселее обычного, когда, извинившись перед спутниками, потребовал теплой воды.

Умывшись и одевшись, Элрик с Навхой прошли в большую каюту, где накрывали стол для пассажиров и офицеров корабля. Кроме двух жриц и друзей Элрика, здесь было еще шестеро пассажиров из купеческого сословия. Те взволнованным шепотом делились ночными переживаниями. Впрочем, один из шестерых, видимо, не принадлежал к их компании. Он сидел чуть поодаль, завернувшись в темно-красный моряцкий плащ, словно единственным из присутствующих испытывал холод. Он, как и большинство пассажиров, направлялся в легендарный Хизсс. Накануне вечером он быстро поел и ушел. Мунглам изредка поглядывал на него, Элрик же мало интересовался смертными и их делами и попросту не замечал молчаливого спутника. Альбинос уделял внимание только Мунгламу, умевшему его позабавить, и принцессе Навхе, которую опекал с несвойственной ему заботой.

— Вот мы и здесь! — Мунглам жевал кусок хлеба, поглядывая на спокойное море в ближайший иллюминатор. — Я должен извиниться перед тобой, принц Элрик, потому что не слишком доверял твоим уверениям, что под нашим миром лежит другой. Однако теперь это доказано! Словом, все это походит на пустую яичную скорлупу. То, что мы здесь и живы, — верное тому доказательство! Только не понимаю, какой сверхъестественной силой океан удерживается на поверхности яйца, но должен признать, что это так…

Один из купцов хрипло расхохотался:

— И ваш народ, как и некоторые мои соплеменники, верит, что по эфиру разбросаны другие яйца разного размера, господин мелнибониец? И часть из них сходна с нашим — на них обитают люди подходящих размеров, существуя, возможно, внутри других яиц, а те внутри третьих и так далее?

— А может, — усмехнулся другой, — вы не верите, что ваши миры яйцевидны, а полагаете, что они круглы, как орехи дерева омерхав?

Элрик пожал плечами, попивая желтое утреннее вино, и не позволил втянуть себя в разговор. Мунглам оказался общительнее и любопытнее:

— Так, насколько я понимаю, думают некоторые философы в моей стране. Однако никто пока не объяснил, каким образом воды остаются разлитыми по скорлупе этих яиц, и как удерживаются на них корабли, и как нам удается стоять на палубе, а не плавать в воздухе, подобно пыльце.

Угрюмый пассажир вдруг встрепенулся, поднял голову, но ни Мунглам, ни Элрик не стали развивать эту мысль. Оба вновь занялись завтраком.

Сита Тин, девушка из таверны, хихикнула:

— Мой народ не одно столетие знает, что между мирами есть проход. Наша молодежь отправлялась сюда в поисках богатства. Мы научились строить корабли вроде этого, с прочным корпусом, способным выдержать давление при переходе.

Капитан, сидевший во главе стола, приложил палец к губам:

— Довольно об этом, девушка, иначе наши тайны станут общим достоянием. Мы богаты лишь до тех пор, пока большинство считает эту сторону мира легендой.

— Однако мой товарищ уже побывал здесь, — объявил Мунглам. — Потому-то я согласился рискнуть. И конечно, перед отплытием принес клятву молчания.

— Я не знал, сударь… — поднял бровь капитан, с любопытством глядя на Элрика. Альбинос не отозвался: сидел, опустив взгляд на свою бледную руку с чашей вина. — Смею спросить, что подвигло вас на первое путешествие? — непринужденно расспрашивал капитан. — Торговые дела? Любознательность?

Ради поддержания компании Элрик выдавил из себя:

— У меня здесь родственники.

Для него это был верх любезности и красноречия. Капитан не стал настаивать на продолжении.

Позже, наслаждаясь чистым воздухом на палубе и глядя в бесконечный простор синих с белыми гребешками волн, принцесса Навха обратилась к Элрику:

— Мне бы хотелось познакомиться с этими твоими родственниками. Я думала, мелнибонийцы живут только на острове Драконов.

— Они мои родичи, — ответил он, — но не мелнибонийцы и никогда ими не были. И не хотели быть.

Корабль плавно скользил вперед по спокойному океану под неизменным небом, под незнакомыми звездами, но Элрик с каждым днем становился все молчаливее. Даже его друзья, за исключением Навхи, старались с ним не встречаться.

На пятый день в открытом море впередсмотрящий выкрикнул:

— Земля! Земля!

Все пассажиры, кроме угрюмого купца, высыпали на палубу, вглядываясь сквозь легкую дымку в береговую линию, на которой скоро проступил ряд песчаных бухт, окаймленных белой полосой прибоя. Чуть дальше стеной поднималась темно-зеленая чаща, и не было видно никаких признаков человеческого жилья.

Мунглам рассудил, что эти леса могли быть продолжением недавно оставленных ими джунглей, перекинувшихся через Край мира, но его предположение встретили молчанием, и он тоже умолк. Корабль изменил курс, повернув вдоль берега.

— Шагг Банатт, — ответил один из купцов на вопрос Мунглама о первом попутном порте. — Мрачный город. У капитана там дело. Мы должны подойти туда к вечеру, если, конечно, нас не тронут пираты-работорговцы.

О пиратах и работорговцах Мунглам слышал впервые:

— Э?…

Купец остался доволен произведенным впечатлением:

— Они выслеживают суда, идущие из-за Края мира. Иные попадают сюда случайно и оказываются беззащитными жертвами. Мы подготовились к нападению, поэтому нас, вероятно, оставят в покое.

— Почему нам в порту об этом не сказали?

Купец с ухмылкой пожал плечами:

— Нельзя же отпугивать выгодных клиентов, почтенный Мунглам. Долю капитана составляет плата, которую мы берем с пассажиров вроде вас. Впрочем, не бойтесь, мы начеку. Груза у нас не слишком много, и он того сорта, от которого пиратам мало проку, а деньги наши годятся только для таких же купцов, как мы. Здесь не в цене серебряные монеты. Говорят, они приносят несчастье.

Остаток дня корабль шел ровным курсом вдоль берега. Ветер был слабым, зато на спокойной воде весла наемных гребцов давали хорошую скорость. Элрик и принцесса не спускались в каюту. Она с удовольствием вдыхала благоуханный воздух и спрашивала, чувствует ли он запах леса.

Элрик в ответ улыбнулся:

— У меня своя теория. Этот второй мир менее населен, и, соответственно, его обитатели меньше портят воздух… — Это было сказано не слишком серьезно.

Она отошла и поднялась на бак, подставив лицо ветру, позволив ему разметать за спиной ее темные волосы.

Альбинос смотрел на берег, обратившись мыслями в прошлое, когда, странствуя во сне, впервые отыскал этот мир с его городами и гостеприимными жителями. Примут ли его с прежним радушием, гадал он. Знать бы, в прошлом или в будущем этого мира он побывал тогда. Он взглянул на свою белую, как кость, руку, но кожа ни тогда, ни теперь ничего не говорила о возрасте. Он вздохнул, радуясь одиночеству.

Громкий вопль долетел сверху. Стоявшая на баке принцесса эхом отозвалась голосу впередсмотрящего из «вороньего гнезда». Над горизонтом быстро вырастал большой серый квадратный парус. И еще два. Четвертый. Внимание Элрика привлек темный, низко сидящий в воде корпус, за которым неровным строем следовали остальные корабли. На нем не было ни парусов, ни весел, но он резал воду, как косатка, и над его стройной палубой спинным плавником поднимался треугольный выступ. Длинный острый нос, алый, как кровь, рассекал легкие волны, и несколько человек из команды склонились вперед, следя за его движением. Элрик впервые видел такой стремительный, верткий, как рыба, корабль.

— Что это за судно, капитан? Оно движется, как живое существо.

Капитан, не сводивший глаз со странного корабля, ответил сквозь зубы, уже напрягшись всем телом, чтобы выкрикнуть приказ:

— Прежде у них были драконы. Два столетия назад или больше. На их спинах пираты были неуязвимы. Но драконы постепенно исчезли, и их сменили эти странные, сверхъестественные суда. Теперь и такое осталось только одно. Однако все равно они исключительно сильны, а их Белый Форт в глубине леса неприступен. Так что сопротивляться им бесполезно. Вся надежда на переговоры. Молитесь, чтобы они сочли нас не стоящими боя.

Лучники уже сбегались на свои места вокруг Элрика. Другие члены команды стягивали промасленный холст с катапульты. Подожгли жаровни, и в ноздри ударила вонь пламени Хаоса. Заклубился черный дым. Вверх по трапу взбежал Мунглам с двумя мечами на поясе, держа в руках большой, тщательно завернутый предмет. Он поспешно бросил сверток Элрику, словно предмет жег ему руки. Альбинос, легко поймав, сорвал тряпичную и кожаную обертки, обнажив тяжелые ножны и рукоять с пульсирующим темным самоцветом. Когда он повесил длинный меч на пояс, клинок коротко простонал, быть может предвкушая кровопролитие, и смолк.

— Пираты со сверхъестественным кораблем? — пробормотал Мунглам. — Они будут нас атаковать, принц?

— Возможно. — Элрик глянул на подошедшую принцессу. Она уже убрала волосы назад. — Принцесса, тебе лучше вооружиться.

Ее клинок хранился в каюте.

— Они будут драться? — спросила она, прежде чем последовать его совету.

— Лучше приготовиться к худшему. — Он кивнул на моряков. — Как они.

Девушка спустилась вниз и вернулась с легким мечом и узким кинжалом.

Странный корабль как будто вздохнул.

Затем послышалось протяжное шипение.

Над сероватым отверстием посреди палубы поднялось облако. Воины-пираты в доспехах цвета янтаря толпились впереди. Из-под шлемов виднелись удлиненные лица с чуть раскосыми глазами. Мунглам удивленно крякнул:

— Мелнибонийцы!

Элрик промолчал, но его левая рука крепче сжала рукоять Буреносца.

Корабль, продолжавший приближаться к ним без видимых движителей, был уже ясно виден: высокий тройной бушприт, длинная узкая палуба и резные перила бортов. Меньше других кораблей он казался только из-за низкой посадки. На его массивной верхней палубе стоял высокий мужчина, выделявшийся богатством доспеха. Черты лица выдавали в нем мелнибонийца, хотя вид судна, броня и даже оружие с виду мало походили на изделия этой расы.

Красный корабль постепенно остановился, и высокий капитан крикнул с мостика:

— Кто вы и куда направляетесь?

Из странного отверстия донесся еще один титанический шипящий выдох.

— Ну же, отвечайте!

— «Сидела Ли», идет в Хизсс, в Селвинг Афиру и дальние порты, — ответил их капитан. — С грузом для торговли и пассажирами из Нижнего мира.

Но капитан странного корабля уже не слушал его, хмуро уставившись на Элрика. Тот столь же надменно встретил его взгляд.

Затем, к изумлению Мунглама, пират обратился к альбиносу на высоком слоге Мелнибонэ. Мунглам понимал этот язык достаточно хорошо, чтобы распознать отличия в выговоре.

— Ты снизу? Куда держишь путь?

Элрик не спешил отвечать:

— Скажи прежде, ты собираешься напасть на наш корабль?

Капитан в янтарном доспехе покачал головой:

— Нет, если ты намерен плыть на нем и дальше. — Однако он еще не удовлетворил своего любопытства и теперь, перейдя на общую речь, обратился к капитану «Силелы Ли»: — Мы не угрожаем тебе и твоему кораблю. Так вы идете в Афо и Селвинг Афиру?

— Да, капитан. А до того — в Шагг Банатт. Потом в Хизсс, где пополним запас провианта и дадим отдых команде перед плаванием к Снежным островам и переходом к теплым водам за Серебряным берегом, а потом, если будет на то воля богов, — домой.

— А между Шагг Банаттом и Хизссом стоянок не будет?

— Нет.

— Тогда ступайте с миром.

Пират нахмурился, опустив узкую ладонь на перила. Он как будто сомневался в принятом решении.

Мунглам, не сводя глаз с высокого треугольного выступа в центре корабля, еле слышно шепнул:

— Готов поклясться, что это живая плоть… Какой-то ящер. Взнузданное чудовище.

Корабль уже отходил назад, шипящий пар скрывал отверстие и издавал вполне сносный запах.

В воздухе повисло пугающее тягостное молчание, словно угроза еще не миновала. Слышались только скрип рангоута, тяжело хлопающая на ветру парусина, плеск воды.

— Они считают нашу сторону преисподней, — почти не двигая губами, произнес старший помощник. — Но, сдается мне, ад как раз здесь, а мы сейчас повстречались с его аристократией.

Элрик и пиратский капитан неотрывно глядели друг на друга, пока корабли не разошлись далеко в стороны. Тогда Элрик, не сказав ни слова, вернулся в свою каюту, оставив спутников на палубе.

— Принц не сказал, много ли у него здесь родственников, — суховато заметила принцесса. — Он говорил с тобой об этом капитане, Мунглам?

Тот медленно покачал головой.

— Не ради него ли он здесь? — задумалась Навха.

— Вряд ли…

Мунглам наблюдал, как лучники спускали тетивы луков и укладывали их вместе с колчанами в промасленные деревянные ящики. Он тоже отстегнул мечи и вслед за другом спустился в каюту.

Семейные предания

Мунглам не ожидал от порта Хизсс столь изысканной красоты. До сих пор все портовые города этой стороны мира оказывались довольно унылого вида массивными крепостями, выдержавшими, как видно, не одну осаду. Не то что Хизсс. Его террасы пастельных тонов образовали ступенчатую пирамиду, залитую цветами. По террасам прогуливались темнокожие горожане в ярких одеждах: грелись на солнышке и, сложив ладони рупором, перекликались с разносчиками, курьерами и купцами, спешившими по нижним улицам узнать, какой товар доставил широкопалубный галеон, и приветствовать приезжих купцов. Капитан предупредил, что самые обычные изделия с их стороны мира высоко ценятся обитателями этой стороны и потому со всяким, кто предложит свою цену, скажем, за пряжку ремня, стоит основательно поторговаться, чтобы не прогадать. Сита Тин, девушка из таверны, привезла целый мешок добра на продажу. Мунглам с досадой понял, что не одна только слепая страсть к нему заставила девушку последовать за ним в Нижний (или, для местных, Верхний) мир. И действительно, едва корабль причалил, Сита сбежала по сходням, пообещав вернуться на корабль к ужину. Только он ее и видел: расталкивая прохожих, забросив на плечо мешок, девушка скрылась в проулке между складами. Она явно знала дорогу. Мунглама не слишком порадовало то обстоятельство, что она не сочла нужным довериться ему. Деньги у них опять были на исходе. Элрик пренебрегал столь низменными заботами, между тем сокровище было им нужнее близкого знакомства с пиратами. Мунглам проводил взглядом купцов, направлявшихся к портовой гостинице, и заметил, что жриц встретили местные сестры, прибывшие в крытой полотном повозке, а сумрачный торговец, махнув рикше, приказал отвезти его наверх, к центру города. Потом он оглянулся на Элрика и проследил взгляд друга, устремленный на причал.

Поодаль от других, держась в тени, стояла высокая женщина. Ее одежда была сшита из зеленого шелка разных оттенков, широкополая зеленая шляпа скрывала верхнюю половину лица. Мальчик-паж держал зонтик на длинной ручке, защищая ее от полуденного зноя, а она опиралась узкой ладонью на его плечо. Житель восточных земель сразу отметил прирожденную бледность этой ладони. Несомненно, женщина была альбиноской, как и его друг. Уступив дорогу купцу, спешившему к кораблю, она обернулась, и догадка Мунглама подтвердилась. Лицо ее было таким же белым, глаза занавешивала тонкая кисея, полупрозрачная, но защищавшая от пронзительных солнечных лучей. И то же ленивое равнодушие сквозило в ее движениях. Не к ней ли плыл Элрик? Так что же, значит, один Мунглам рискнул отправиться в опасное странствие из чистого любопытства? Вздохнув, он задумался, хорошо ли местное вино.


Впрочем, когда Элрик, провожая свою принцессу к сходням, знаком показал, что будет рад его обществу, маленький элверец прицепил к поясу оба меча и пошел с ними, радуясь случаю ощутить под ногами твердую землю, даже если ему в первый момент нелегко было на ней устоять.

— Еще одна родственница-мелнибонийка? — пробормотала Навха, когда они направились к женщине в зеленом. — Она слепая?

— Не думаю. И она не мелнибонийка.

Принцесса нахмурилась, снизу вверх заглянула ему в лицо:

— Тогда… кто?

Элрик пожал плечами и, кажется, даже улыбнулся, поясняя:

— Она — фурн.

— Фурн?

— Во всяком случае, больше фурн, чем я.

— Но что такое фурн?

Впервые за время их знакомства альбинос выглядел неуверенно.

— Мы в близком родстве. Но я не уверен. Я не…

Ему припомнилось, что его народ редко обсуждал такие вещи, тем более с людьми.

— Ты не помнишь? — усомнилась она.

— Я ее помню. Вот она может меня не узнать.

Элрик достаточно рассказывал Навхе о природе своих снов, чтобы она сумела ухватить суть сказанного. Он мог встречаться с этой женщиной до или после этой минуты. Возможно, она была и не той, которую помнил Элрик. Во время своих путешествий во сне он обычно попадал или в прошлое своего измерения, или во времена совершенно странные и чуждые. Но в юности, когда сны уносили его в иные миры, пока его тело покоилось на ложе сновидений в Мелнибонэ, время было более непредсказуемым, даже хаотичным. Однако, когда они подошли, стало ясно, что этой женщине Элрик знаком. Она взглянула прямо на него и улыбнулась.

— Вы… Фернрат?

Навха удивилась, снова услышав в его голосе сомнение. Но женщина с улыбкой протянула руку для этого странного мелнибонийского приветствия-прикосновения.

— Принц Элрик, — сказала она.

И в голосе было сходство с Элриком: легкий присвист и интонации человека, говорящего не на своем родном языке.

Откинув назад длинные белые волосы, он коротко поклонился:

— К твоим услугам, госпожа.

Он представил ей спутников. Приветствие Навхи было преувеличенно теплым, Мунглам же важно отвесил глубокий поклон.

— Ты знала о нашем прибытии? — спросил альбинос, пока маленький раб отбивал накатывающую толпу сложенным зонтиком.

Женщина провела всех к ожидавшей у причала карете, запряженной парой горячих, но уродливо-полосатых лошадей.

— Как я могла знать? — ответила она. — Я встречаю все такие корабли.

Элрик помог подняться в карету Фернрат, затем Навхе. Мунглам, сравнив свой дорожный плащ с тонким полотном и шелками, выбрал место рядом с кучером, что явно не доставило тому особого удовольствия.

— Например, прибегнув к чарам? — ответил альбинос, бросая вызов ее кажущемуся простодушию.

Она улыбнулась, однако заговорила о другом:

— Какая сегодня толпа! Корабли из вашего мира приходят так редко!

Она подняла изящную тросточку и постучала кучера по плечу.

Узкие улочки между конюшнями перешли в более свободные проезды, потом в дороги, уводившие к сосновым и кипарисовым рощам, за которыми далеко внизу проглядывали блестящее море и порт.

— Ваш город очень красив, — завела светскую беседу Навха.

— Он не мой, — засмеялась Фернрат. — В сущности, у меня со всем этим мало общего. Но, думаю, он приятнее других в этих местах.

Дальше они почти всю дорогу молчали, лишь изредка обмениваясь замечаниями о видах на город и бухту. Фернрат, словно вспомнив о вежливости, отзывалась на них вполне любезно.

Вскоре они подъехали к огромным бронзовым воротам. Надписи на створках они прочесть не смогли, хотя язык напоминал мелнибонийский. В ответ на крик кучера ворота отворились, и карета по длинной дорожке подъехала к ступеням простого низкого здания, выстроенного из мрамора и блестящего кварца.

Оставив слугу заниматься вещами, хозяйка провела их через прохладные комнаты с высокими потолками. Дом не был заставлен мебелью и не блистал украшениями. На дальней стороне его был искусно разбит сад, с трех сторон обнесенный высокой стеной. Здесь сладко пахло цветами и пышной зеленью. С цветка на цветок перелетали насекомые. На лужайке были расставлены ложа и низкий стол, уже накрытый к обеду. Впереди, за неогороженной стороной сада, открывался превосходный вид через пологие лесистые холмы на индиговое море.

Архитектура и обстановка совсем не походили на помнившийся Мунгламу Элриков Имрирр, Грезящий Город. Столица Мелнибонэ тысячелетиями воздвигалась с мыслью выразить величественную красоту и всесокрушающую мощь. Между тем в этом доме и в саду царил дух спокойствия, уюта и уединения.

Следом за ними появились слуги — все, судя по виду, обычные люди. Они приняли верхнюю одежду гостей, показали им комнаты, помогли принять ванну и надеть легкие прохладные накидки, пропитанные тонкими духами. Каждому из гостей прислуживал слуга. Мунглам, не привыкший к такой роскоши, с особым удовольствием пользовался ею.

Навха заметила, что стена и фонтаны почему-то напоминают ей работу народа пустыни.

— Должно быть, вы сочтете меня наивной!

Фернрат отрицательно качнула головой.

— Да, полагаю, они пришли из пустынных областей, — ответила она.

Едва они выпили по чаше вина перед обедом, Мунглам завел разговор о пиратах и об их предводителе.

— Мы так и не поняли, что ему было нужно, — усмехнулся он. — А ведь поначалу ждали нападения и готовились к худшему.

— И вы были правы, мастер Мунглам. Интуиция вас не обманула. О, всем известно, чем живет Аддрик Хид! — Фернрат с горечью рассмеялась. — Пират и торговец рабами. Потомок высочайшего рода унизился до столь гнусной работы! — Она задумалась, глядя в пустоту, и золотисто-зеленые звезды замерцали в ее светлых глазах. — Вор! Развращенный, как худший из здешних людей. Предатель и губитель собственного рода! Рабовладелец! Торговец! — повторяла она, словно обезумев. — А его команда еще хуже. Даже единственный оставшийся у него корабль — плод безжалостного предательства… — Фернрат вскинула голову, словно рассерженный зверь. Одежды ее, казалось, волновались сами по себе. Впрочем, она быстро овладела собой, вспомнив о правилах хорошего тона. — Он… он… — Фурна медленно втянула в себя воздух. — Говорят, он заключил договор с владыками Равновесия. Хотя для меня непостижимо, как они могут ему доверять или его использовать. — В ее голосе проскользнуло легкое пренебрежение. Благородная госпожа хлопнула в ладоши и приказала подать еще графин вина. — Из наших виноградников! Надеюсь, оно пришлось вам по вкусу.

Мунглам охотно продолжал бы расспросы об Аддрике Хиде, но возможности не представилось. Немного погодя хозяйка заметила, что он зевает, деликатно прикрывшись ладонью.

— Надеюсь, на время пребывания в Хизссе вы будете моими гостями? Мне следовало бы сразу сказать, как рады вам в этом доме.

— Вы очень добры, госпожа, — поспешил ответить за всех Элрик.

— Со мной дама, — пробормотал, немного смутившись, Мунглам.

— Разумеется, я пошлю и за ней. Принимать гостей для меня — редкое удовольствие. И каких редких гостей! Из такого далека! Из неведомого Нижнего мира.

Она отдала приказы слугам: отправить повозку за их вещами и доставить все, вместе с подругой Мунглама, сюда.

Но слуги, вернувшись с их багажом и легким доспехом Элрика, доложили, что девица действительно ждала Мунглама на корабле, но предпочла там и остаться. Она велела сказать Мунгламу, что там ей больше нравится.

Выслушав послание, Мунглам вспыхнул и отвернулся, затем, поклонившись хозяйке, объяснил, что он высоко ценит ее приглашение, однако должен вернуться и позаботиться о своей спутнице.

— Понимаю, — кивнула та. — И надеюсь, что к утру она окажется более сговорчивой.

Солнце уже садилось, и Мунгламу померещились красные чешуйки, проступившие у нее на груди. Но конечно, то была лишь игра света. Смущенный житель восточных земель забрался в карету и отбыл на корабль, которого надеялся не видеть хотя бы несколько дней. Он не собирался терпеть капризы девчонки и решил высказать ей все, что думает. К тому же он не был уверен, что ей не придет в голову стянуть что-нибудь, ценимое в этих местах, из его пожитков. Мунглам был так раздосадован, что едва не забыл мечей, оставленных в комнате наверху.

Без Мунглама принцесса Уйта почувствовала себя лишней, хотя хозяйка делала все возможное, чтобы она чувствовала себя как дома.

— А как поживает мой брат Садрик? — спросила Фернрат, когда они снова уселись. — Исправились ли его манеры и его отношение к тебе?

Элрик мотнул головой:

— Император так и умер, разочарованный слабостью моего духа. — В голосе альбиноса сквозила ирония, но звучал он ровно. — Между мною и моим двоюродным братом встал, как ты помнишь, вопрос о наследовании. Решить, кто из нас взойдет на престол империи Драконов, должны были подвиги, совершенные каждым в своем сне. Полагаю, я был избран не за мои достоинства, а потому, что наделал меньше ошибок, — так, во всяком случае, считал Садрик. — По его губам снова скользнула сардоническая усмешка.

Когда солнце склонилось к горизонту, женщина откинула кисейную вуаль, открыв светлые золотисто-зеленые глаза, хотя молочно-белые волосы, падавшие из-под шали, говорили, что она тоже альбинос. Заметив удивленный взгляд Навхи, она рассмеялась.

— Простите, госпожа, — выпалила девушка, — я не знала, что вы в родстве. Вы сестра императора Садрика?

— Сестра его жены, — мягко уточнила та.

Элрика неожиданное вмешательство любовницы заставило нахмуриться.

Фернрат не сочла его за дерзость. Она склонилась к альбиносу:

— Итак, Элрик, Йиркун теперь император?

— Я убил его. Отец назвал меня преемником, но Йиркун остался недоволен его решением. К тому же ему не нравилась моя нареченная.

— Она была недостаточно высокого рода?

— Она была его сестрой. Ее я тоже убил.

— Ты любил ее?

— Можно сказать и так. — Лицо его оставалось непроницаемым. — Удивляюсь, что до тебя не дошли слухи. В моем мире эта история настолько широко известна…

— Я не знала, что вы такие близкие родственники. — В голосе Навхи прозвучало некоторое облегчение.

— А, — откликнулась Фернрат, с удовольствием отпив из бокала серо-зеленого вина. — Ближе не бывает. Родня по крови.

При этих словах на лице Навхи мелькнуло загадочное выражение, но принцесса быстро овладела собой. Элрика такое проявление чувств как будто позабавило на мгновение. А потом девушке показалось, что перед ней захлопнулись ворота.

Когда взошла луна, принцесса вместе с остальными перешла поужинать на террасу. Мрамор и алебастр приняли зеленоватый оттенок с проблеском золота, и он отразился даже на лице хозяйки дома, никак не затронув, как отметила Навха, черт Элрика.

Выбрав удобный момент, Навха сослалась на усталость, изящно извинилась, объяснив, что уже не в силах поддерживать разговор, между тем как им, как она видит, нужно обсудить семейные дела. Она, разумеется, не сказала о том, что они с течением вечера все чаще переходили на высокий слог Мелнибонэ, откровенно показывая, что она здесь лишняя.

Все было проделано самым изысканным образом, но позже, в отведенной ей комнате, отпустив служанку, принцесса позволила себе зарычать от злости и, бросившись на кровать, уставилась в лепной потолок, пытаясь совладать с обидой. Наверняка он даже не подумает объясниться, вернувшись. Хорошо еще, думала девушка, если он вообще вернется. Эта мысль заставила ее забыть об обиде, напомнив, что опасаться приходится и за него.

Принцесса Навха изучала оккультные науки под руководством мудрейших наставников Уйта и нюхом чуяла ведьму. Она порадовалась, что захватила с собой оружие, лежавшее вместе с доспехами в ее багаже. За свою жизнь она сумеет постоять, но не придется ли спасать и альбиноса? Сознает ли этот глупец опасность? Или — вдруг осенило ее — из всех гостей опасность грозит ей одной?

Случайно ли Элрик взял ее с собой в Хизсс? Он ничего не рассказывал ей о своей родственнице — если она ему родственница, — не говорил, что собрался в гости. А ведь явно ожидал застать ее здесь. Впервые намекнул только на подходе к гавани. Не задумал ли он против них троих какую-то подлость? Или ведьма задумала околдовать их обоих? Или Элрик был околдован еще тогда, когда решился отплыть за Край мира?

Навха тщательно обследовала комнату и сад за окном, отыскивая пути к отступлению. Затем достала свой доспех и разложила на полу. Потом протерла меч и кинжал и проверила, легко ли они выскальзывают из ножен.

И снова легла. Она размеренно дышала, заставляя себя рассуждать по возможности хладнокровно. Немного расслабившись, она задумалась, не слишком ли крепким оказалось вино. В конце концов, в ночи не было ничего зловещего. Нет, ночь была прекрасна, как прекрасны были и город, и сад. Но почему же другие портовые города превращены в крепости, а этот — нет?

Она медленно, глубоко вздохнула. Надо выкинуть все это из головы, тем более что меч лежит под рукой. Она вполне готова встретить любую угрозу. Принцесса не сомневалась, что чистая сталь справится с любым иноземным колдовством.

Сделка фурнов

— Я слышал, ты отыскала Белый меч, — обратился к Фернрат Элрик, едва они остались наедине.

Она легко, с неподдельным весельем рассмеялась:

— И потому ты здесь?

Он не видел смысла лгать:

— Он у тебя? Да, у тебя. Я вижу по глазам. Или ты знаешь, где он.

Он говорил со сдержанным юмором, хотя уже ощущал пугающие признаки того, что его сила постепенно уходит и восполнить ее нечем, если не считать Буреносца.

На этот раз она не ответила. Откинулась на ложе и засмотрелась на звезды. Помолчав, сказала:

— Ты слышал о Глазах Хемрика, известных также как Глаза Скарадина?

— Легенда, еще более неопределенная, чем рассказы о Белом мече. Хемрик? Скарадин? Змеи из внутренних земель твоего мира?

— Я знаю, где они находятся. Мне нет нужды их искать, юный принц. Но они — цена клинка.

Она повернулась в лунном свете и с внезапным голодом уставилась на него. Зелень ее глаз стала глубже и жестче, и даже голос изменил тембр.

— Красные жемчужины. Ты не обязан добывать их для меня, но это — цена меча. — Она беспокойно повернулась. — Кровавые жемчужины, они звали их так… Их две… И я хочу ими обладать… Хочу… ты помнишь нашу первую встречу, принц Элрик?

— Я помню свой сон. Я был почти мальчиком. Отец послал меня к тебе, чтобы вернуть нефритовый кинжал моей матери.

— О Элрик, ты был так хорош собой в окружении тех троих золотых воителей из другого измерения, которых ты призвал в эти края. Мы вытянули из тех чужих мест столько энергии! Столько вещества… У тебя тогда еще не было прославленного меча. Я отдала тебе нефритовый кинжал…

— В тот раз ты не спросила с меня платы.

Она улыбнулась воспоминанию:

— О, ты со мной расплатился. Отец никогда не говорил тебе, зачем ему был нужен этот кинжал?

— Никогда. Я думал, он ищет его просто потому, что кинжал принадлежал матери. Но ты спасла мне жизнь.

— Ты всегда был в моем вкусе.

Ее рот раскрылся шире. В нем показалось слишком много зубов. И слишком острых, а ее язык… язык…

Он встряхнулся:

— Итак, ты отдашь мне Белый меч в обмен на красные жемчужины? Ты ведь знаешь, что значит для меня этот меч. Он мог бы освободить меня от зависимости…

— Именно так. Только за них — и больше ни за что. Меч Закона у меня. И я знаю, где найти жемчужины.

— Благородная Фернрат, я не для того плыл в такую даль, чтобы торговаться. Я, так же как и ты, презираю торговцев. Кроме того, я ничего не знаю об этом мире. Не знаю даже, как взяться за исполнение твоего желания.

Он соображал, сумеет ли добраться до Буреносца. Он отправился сюда вслед за легендой, за воспоминанием, за чем-то, о чем услышал задолго до того, как стал хозяином Черного меча. Он помнил один из первых своих снов-странствий, и женщина, встретившаяся на другой стороне мира, запомнилась ему как друг. Но с тех пор или Фернрат переменилась, или же сам он тогда был слишком наивен и неопытен, чтобы распознать ее коварство. А теперь, возможно, его рассудок замутнен желанием разорвать зависимость от Буреносца. Ибо этим клинком он убил единственное существо, которое действительно любил. Элрика захлестнула волна глубочайшего горя. Он вздохнул, отвернувшись от Фернрат:

— Моя госпожа…

Она поднималась с ложа, и при этом тело ее как будто росло, распирало одежду. От нее исходил жар или, может быть, обжигающий холод. Элрик помнил такие ночи. Ужасающие, завораживающие ночи, когда ему открывались тайны предков, и он догадывался, что именно ради них отец послал его в этот сон. А может быть, это подсказала ему она. Сейчас она сказала другое. Он нахмурился. Зачем она солгала? Или она лгала прежде?

— Госпожа, я должен уйти. Я не могу исполнить того, чего ты желаешь от меня.

К нему обратился лик громадного ящера.

— Ты — сын моей сестры. По праву крови я требую твоей помощи! Ты явился сюда за Белым мечом, уже обладая Черным. Разве ты не понимал, что придется платить? Разве ты забыл о верности своему роду, принц Элрик?

— Я не знал, чего ты потребуешь. — Собственный голос показался ему слабым и робким.

Она ответила ему мощным вздохом и, казалось, выросла еще больше.

Элрик нервно ерзал на ложе, с тоской думая о своем мече. Его терзала тревога. Нужно найти способ возобновить силы. Осталось так мало источников энергии. Кожа Фернрат из белой стала золотисто-зеленой, волосы ее шевелились сами собой. Она внушала страх, какого он не испытывал при первом визите в Хизсс, когда, существуя одновременно в двух мирах, казалось бы, только из вежливости навестил сестру своей матери — женщины, которую Садрик любил до самозабвения. В тот раз Элрик узнал больше, чем ему бы хотелось. О своих предках. О народе фурнов, который и теперь — когда его родичи рассеяны по миру или погибли вместе с Имрирром, уничтоженным приведенными им морскими разбойниками, — жил на Мелнибонэ.

Тогда он полюбил этот народ. Он любил его и теперь. Они заключили союз, впервые придя в этот мир, — изгнанники, основавшие цивилизацию, основанную на идее справедливости, неведомой тогда ни богам, ни смертным. Благодаря какой-то сверхъестественной алхимии их кровь, смешиваясь, порождала потомство. Правда, дети несли в себе черты одной из рас и никогда — обеих. Невозможно было предсказать, кто выйдет из яйца фурна или из женского чрева. Но Фернрат поведала ему тогда о существовании немногочисленных оборотней-полукровок, по своему желанию менявших облик и веками продолжавших свой род. Да, он многим ей обязан. И не прав, опасаясь ее сейчас.

— Поверь, я помог бы тебе, будь это в моих силах, — не за плату, а ради нашего прежнего союза. Как-никак, я пришел к тебе просить об услуге и с радостью оказал бы ответную.

Огромные глаза фурны смягчились. Речь изменилась, в ней вновь послышались теплые нотки:

— Напрасно я пыталась торговаться с тобой, Элрик. Но жизнь здесь сильно переменилась со времени нашей предыдущей встречи. Ты не знаешь их, но у меня есть брат, отец и другие родичи. Наш мир на протяжении веков подвергался порче. Шли войны. Ты сам видел крепости в портах. Совершались чудовищные предательства. Предательства столь ужасающие… — В ее голосе звучала горечь воспоминаний. — Мне нужна твоя помощь, Элрик. Я должна кое-что сделать. Не исполнив этого, я не могу умереть. Долг…

Быть может, она навела на него чары, но так или иначе он ощутил к ней жалость.

И все же оставался настороже. Колебался.

— Тебе нет нужды торговаться со мной, госпожа. Нас связывают древние узы крови. Я бы помог тебе и без вознаграждения. Но разве здесь не нашлось воина, чтобы послужить тебе?

— Нет. Ни один не обладает тем, что есть у тебя.

— Ты говоришь о Буреносце? Я заберу его с корабля. И доспехи. Скажу принцессе Навхе, куда собираюсь…

— Мой слуга уже доставил сюда и меч, и доспехи. Не нужно беспокоить принцессу Уйта.

Небо заполнила тьма: с юга наплывали плотные тучи. Похолодало, и альбинос вздрогнул, испугавшись вдруг за Навху.

— Никто здесь не причинит ей зла, — заверила фурна. — Но я теперь должна уйти в… почерпнуть новые силы в… Нижнем Мире.

Шум был подобен смерчу в бурном море.

Он сейчас с трудом различал ее. Мысли помутились. Стол как будто исчез, дом без огней превратился в густую тень.

Звуки ночи смолкали, и снова послышался ее голос. Он обернулся, вглядываясь в бездну. Над ним золотисто-зелеными звездами горели бесстрастные, холодные глаза. Голос еще можно было узнать, но он шипел, как пена прибоя на прибрежной гальке:

— Ты готов отправиться со мной, Элрик?

— Я сказал свое слово.

Что-то упало к его ногам. Он понял, что это, и нагнулся. Застегнул нагрудник и поножи, надел шлем, прикрепил к поясу ножны. Когда он выпрямился, длинное змеистое чешуйчатое тело опустилось с неба, и он заглянул в глубину золотисто-зеленых глаз, сознавая, что они такое и кому принадлежат. У основания длинной змеиной шеи было естественное углубление, в котором мог поместиться человек. Не так уж давно он в великих Драконьих пещерах укладывал резное вилмирское седло в таком же изгибе. Благородная Фернрат, оборотень совсем особой породы, нежно коснулась его длинным когтем. Элрик уже познакомился с ее удивительными силами, переживая первую встречу их родственных рас, но никогда не видел столь быстрого превращения. И никогда, ни в странствиях, ни во снах, он не видел, чтобы оборотень, будь то млекопитающее или рептилия, двигался столь стремительно. Впрочем, фурны были рептилиями не более, чем мелнибонийцы — людьми. Обе расы возникли в других мирах с иными богами и философией. Обе изучали достоинства незнакомой расы и наконец сошлись, оставаясь во многом чуждыми друг другу. Драконьи владыки Мелнибонэ числили этот род среди своих предков. Он давно успел понять, почему в его мире драконов называли «братьями» и «сестрами», оказывали им всевозможное почтение, вступая в беседы, даже когда они жили в измененном времени, таком, что мелнибонийцам казалось, будто их драконы спят годы и десятилетия напролет.

В Фернрат уже не осталось и человеческого следа. Перед ним была фурна, говорящая на древнем языке, общем для фурнов и мелнибонийцев. Она склонила прекрасную змеиную шею, помогая ему сесть, и отвернула голову, чтобы излишек огненного яда из защечных мешков стекал на плитки террасы, не задевая его.

Огненная драконица, словно опасаясь преследования, пронзила ночь взглядом. Ее огромные когти скрежетали по терракотовым плиткам. Крылья расправлялись все шире, готовые поднять их в темное небо под дикую и прекрасную мелодию древней Песни Полета. Спрыгнув с террасы, она разбежалась по граве в сторону обсидианово-черного моря. Острые чувства фурны заранее предупреждали ее обо всех препятствиях на пути.

А затем она взлетела.

И Элрик, оседлавший гигантское гибкое тело, невольно вскинул голову, так что холодный встречный ветер развевал его длинные белые волосы, и его голос гармонично влился в сложный напев, так же естественно, как в те далекие времена, когда два народа, его и фурнов, впервые пришли в этот дивный сладостный мир и решили править им и хранить его во имя своих идеалов.

Что пошло не так со времен их долгой идиллии? Тогда их вера в Великое Равновесие воплощалась в практические понятия порядка и справедливости. А теперь? Теперь он привык ко лжи, к тайнам, политическим и прочим сделкам. Весь мир стал темнее, исполнился угрозы. Знай он, как отражаются в Верхнем мире перемены в Нижнем, он не взял бы с собой друзей.

Но все подобные мысли растворялись, потому что он вновь летел на драконе, чувствуя медленный пульс чудовищного сердца, размеренные удары огромных крыльев и взмахи длинного мускулистого хвоста. Элрик радовался уверенной тяжести тяжелого черного доспеха, хотя ему и недоставало великого драконового копья, через которое передавались мысли.

Он понял, что они направляются на запад, вглубь материка. Когда рассветные лучи осветили иссиня-черный небосклон, они уже летели над лесом великанских сосен к башне из белого с золотыми прожилками мрамора. Строение сочетало в себе изящную красоту и практичную строгость с легким привкусом угрозы.

Фернрат, сложив крылья и выпустив вперед лапы, сгорбив шею, нырнула в глубину леса и ловко приземлилась на прогалине, на которую еще не проник свет. Дав Элрику время спешиться, она заговорила на языке фурнов:

— Теперь надо выждать. После полудня начнется турнир. Мишени еще предстоит выбрать и установить в стенах замка.

Закутав его крыльями, она устроилась на толстой нижней ветке одной из самых высоких сосен и уснула.

Вопрос происхождения

Вечернее солнце стояло еще достаточно высоко, чтобы пылать оранжевым шаром. Фернрат успела изложить свой план, и они с принцем Элриком по твердой дороге из красной глины двигались к безмятежному великолепию Белого Форта, поднимавшегося фантастическим резным облаком над густой зеленью непроходимых лесов. Подойдя к выкрашенным белой краской воротам из бревен шестифутовой толщины, схваченных железными скобами, она крикнула так властно, что створки, двигавшиеся с помощью огромных противовесов, мгновенно распахнулись. Сторожа, признав черты их расы, впустили их внутрь, ни о чем не расспрашивая.

Стены форта ярусами поднимались одна над другой. Защищать эти огромные башни можно было очень долго. За каждой стеной имелся участок земли, который при необходимости мог снабжать ее пропитанием. Элрик отметил, что форт возводился из тех же соображений, как и Имрирр, — он должен был внушать трепет, оставаясь при этом неприступным. Мелнибонийцы для этих целей воспользовались островом в океане, Аддрик Хид — непролазной чащей.

Вслед за Фернрат Элрик прошел через окруженный стенами крепостной двор и поднялся по крутой лестнице в короткую галерею, которая вывела на верхний ярус амфитеатра. Ряды каменных скамей окружали продолговатый зеленый овал, где уже расставили мишени для состязания лучников. Такие же ристалища устраивали предки Элрика. Повинуясь жесту Фернрат, он сел рядом с ней, не спускаясь к занятым зрителями рядам. Она принялась повторять, что задумала и что предстоит сделать ему. Над зеленью колебалось вечернее марево, слышались отдаленные вопли мишеней, тяжелые удары бьющих в плоть стрел и рукоплескания, которыми награждали стрелка, точно поразившего намеченную точку на теле раба.

Высокое резное кресло занимал охотник за рабами Аддрик Хид, в светло-желтом одеянии, в оранжевом платке, охватившем голову и плечи. Его окружали капитаны, среди которых были и его сородичи, и люди, вооруженные и безоружные. Сейчас в нем нельзя было не признать представителя той же расы, к которой принадлежали Элрик и Фернрат. Среди его людей Элрик опознал неразговорчивого купца с «Силелы Ли». Услышав о его открытии, Фернрат кивнула:

— Он грабит эти берега уже больше двух столетий. Рабов продают в Хизссе, который существует за счет этой торговли. Такие купцы наблюдают за рынком и знают, какую цену запрашивать. Они содержат в Хизссе собственную военную охрану. Ты нашел место, о котором я говорила?

— Нашел. На дальней стороне, в самой дальней крепости.

— Чары фурнов не дадут ему заподозрить опасности, но поспеши, племянник, потому что их слишком много и я не сумею удержать их надолго.

В это время на поле настала минута затишья. Фернрат, привстав с места, громко крикнула:

— Как идет игра, брат?

Аддрик Хид в изумлении обернулся, оборвав на полуслове шутку, с которой обращался к кому-то из гостей человеческого рода. Он хорошо владел своим лицом, но вопрос отразился в глазах.

— Сестра? Отчего ты не предупредила меня? Я прикажу приготовить вам покои. Твоя свита внизу?

— За воротами, — откликнулась она. — Я не знала, будут ли мне рады.

Она чуть пошатнулась, человеческие очертания дрогнули, словно мираж, — ровно настолько, чтобы видевшие это заморгали, не поверив своим глазам. Легкий туман, казалось, выплывал из ее рта и ноздрей.

Аддрик Хид нахмурился:

— Здорова ли ты, сестра?

— О, это пустяки, брат. Мы с принцем Элриком провели в пути целые сутки. Он, как я понимаю, хочет заручиться твоей помощью. Я согласилась отвести его к тебе.

Аддрик Хид немного расслабился, услышав столь правдоподобное объяснение. Она плавно водила по воздуху ладонями. Зрителям трудно было отвести от нее взгляд.

— Поможешь ли ты мне, брат? Поможешь ли нашему родственнику?

— С радостью, милая сестра, — с холодноватой учтивостью, но без враждебности ответил он.

Элрик догадывался, что оба они с детства приучены хранить тайны даже от самих себя. Очевидно, Аддрик Хид не представлял, с каким отвращением смотрит сестра на его ремесло. Да и почему бы ей ненавидеть то, что приносит ей и избранному ею городу такое богатство? Так же и она не подозревала, сколько злобы и алчности таил в душе ее брат.

Элрик держался неприметно, изображая скромность или смущение. Аддрик Хид, забыв о гостеприимстве, словно не замечал его рядом с сестрой. Сам Элрик, кивая сородичам, привычно игнорировал людей, в том числе и знакомого соплавателя. Он выбрал место поодаль, будто хотел спокойно насладиться зрелищем встречи брата с сестрой. Никто не обращал на него внимания.

Все, кроме него, смотрели сейчас на дракона-оборотня, чье тело продолжало гипнотически раскачиваться. Выждав несколько минут, Элрик незаметно ускользнул. Никто не заметил, что он покинул свое место. Пройдя по мраморным плитам и сдвинув металлический засов, он шагнул в дверь, которую фурна приказала ему отыскать.

Единственный луч, освещавший комнату в башне, исходил от маленького стола. Это розоватое сияние сразу привлекло Элрика. Он моргнул, вскинув ладонь к глазам.

Сперва ему показалось, что сокровища вовсе не охраняются. К чему стража, когда в крепости только свои, рассуждал альбинос, подходя к красивому резному пьедесталу. Красота жемчужин отозвалась в его сердце. Точно такие, как Фернрат описывала по дороге в форт. Драгоценнейшее из сокровищ Аддрика Хида. Владея ими, он повелевал кораблем, а этот небывалый корабль давал ему власть над всеми морскими путями. Элрик в жизни и во снах повидал много необычных самоцветов — и все же был потрясен. Пульсирующие лучи цвета крови исходили от двух совершенно одинаковых безупречных багровых жемчужин неслыханной величины, с глубоким и чистым блеском. Неужели Аддрик Хид так уверен в своих силах, что оставил редчайшие жемчужины там, где на них может наткнуться кто угодно? Альбинос протянул к ним руку…

И понял, что жемчужины охраняются и что стража не человеческого рода.

Стоило ему потянуться к сокровищу, как в углу комнаты что-то шевельнулось. Кто-то захихикал, и голос, сухой, как летний колос, произнес:

— Добрый вечер, незнакомец. Ты, я вижу, оптимист. По всей видимости, еще один вор решил, что мой хозяин, увлекшись состязанием, забыл об осторожности? Что ж, возможно, благородный Аддрик Хид в самом деле уделяет своему сокровищу меньше внимания, чем оно заслуживает. Зато я ценю его как следует. — Невидимый страж тихо пискнул, словно мышь. — О да. Да. Но ведь мне легче, а? — Он снова пискнул. — Видишь ли, у меня нет других дел. Зато этим я занимаюсь с истинным удовольствием. — Снова писк. — А у Аддрика Хида так много забот! Ты уже боишься меня, смертный?

В ответ Элрик радостно расхохотался и бросил руку к левому бедру. Схватив рукоять, он начал медленно выдвигать меч из ножен.

В углу захихикали, можно сказать, лениво и добродушно:

— Мой милый смертный, лучше выслушай, кто я, прежде чем зря хвататься за оружие. У тебя еще есть время открыть эту дверь и выйти наружу. Как знать, возможно, Аддрик Хид не заметит твоей отлучки и ты останешься в живых. Видишь, я даю тебе время повернуться и, может быть, добраться до двери раньше, чем я тебя изловлю.

За новым писком последовали частые щелчки, будто мелкий грызун щелкал зубами.

Элрик вздохнул, продолжая извлекать из ножен черный клинок и вглядываясь в красноватую мглу в надежде увидеть противника.

— Ты весьма самоуверенный сторож, — заметил он.

— Возможно, я был бы скромнее, если бы отпустил безнаказанным хоть одного вора, посягавшего на эти красивые шарики. Они, знаешь ли, живые. Глаза Хемрика. Я охраняю их уже сто пятьдесят лет, с тех самых нор, как хозяин Аддрик Хид извлек меня из ада и приставил к ним сторожем.

С каменного пола поднялось и нависло над багровыми жемчужинами огромное создание. Жемчужины мерцали и подмигивали собственным светом. Элрику стало не по себе при мысли, что эти багровые глаза наблюдают за ним. Альбинос позволил себе содрогнуться, продолжая вытягивать меч. Что же за существо хранит Глаза Хемрика?

Буреносец наконец высвободился из ножен, изогнулся в руках хозяина, как живой, и издал низкий голодный вой. Хохот вырвался из горла Элрика: его наполнила знакомая жажда убийства.

Над головой с сухим шелестом развернулись и взметнулись под потолок черные крылья.

— Трус! — заговорил Элрик. — Теперь ты узнал, кто я. Боишься за свою жизнь? И за душу, если она у тебя есть? Спускайся и сразись со мной, если посмеешь, я буду рад схватке. Я предвкушаю новые впечатления. Я никогда еще не сражался с такими, как ты.

Сверху послышались прерывистый писк и чмоканье.

— Никто из смертных, сражавшихся с Асквинуксом, не побеждал. — Летучая тварь распахнула большие голубые глаза, уставившись Элрику в лицо. — Ты уже мертв, — объявила она. — Твоя жизнь принадлежит мне, потому что я знаю твою тайну. Ты не сумел восстановить Закон в своем распадающемся мире.

— Ты путаешь меня с кем-то, почтенное чудище. Я если и погибну, то не ради Закона, а ради себя или за Хаос. — Элрик непринужденно помахал мечом. Его черное сияние встретилось с кровавым и влилось в его биение. — Впрочем, это зависит от моей удачи и от князя Ада, которому я служу. Мой покровитель — Ариох из Хаоса, один из великих владык Энтропии.

— Он не властен здесь. Герой погибнет в чужом мире.

В потемневших голубых глазах чудовища мелькнуло замешательство. Его плоское черное рыло подергивалось. Он вдруг распахнул алую пасть с блестящими зубами, острыми, как кинжалы, и медленно облизнул странно вырезанные губы длинным синим языком.

— Не знаю, каким неумелым колдовством твой хозяин извлек тебя из Дальнего Ада и удерживает здесь, но советую тебе, маленький демон, — держись от меня подальше, если сумеешь. Я — Элрик. А меч в моих руках был выкован в пламени проклятых, чтобы служить Хаосу, как я служу владыке Ариоху. Этот клинок зовется Буреносец, и он так же голоден, как ты. И я тоже голоден.

Демон опять запищал. Звук с каждым разом становился тоньше, почти неуловимым для слуха, но почему-то все более угрожающим. Хлопнув крыльями, он снова взмыл к потолку и завис там, уставясь синими глазами в алые глаза Элрика. Затем его взгляд метнулся к жемчужинам, и из пасти вырвался короткий недоуменный вздох. Синий язык вновь облизал клыки в распахнувшейся пасти, словно пересчитывая их. Затем зубастые челюсти сомкнулись с пронзительным свистом, глаза вспыхнули, и тварь спикировала на Элрика. Тот извернулся, чтобы встретить Асквинукса лицом к лицу, но тварь оказалась проворнее. Ее узкий коготь врезался в броню на спине, мешая прицельно нанести удар.

Элрик, в глазах которого горела жажда битвы, запрокинул голову и провыл:

— Ариох! Ариох, помоги мне!

Выкрикнув имя покровителя, он отмахнулся мечом через левое плечо и услышал, как треснули кости демона.

Асквинукс вдруг завопил, страшно разинув красную пасть. Звук заполнил всю башню. Широко взмахнув клинком над головой, Элрик рассек узловатую плоть чудища. Отвратительный визг раздался, когда демон извлекал когти из кирасы. Потом он отлетел в темный угол и учащенно задышал там, разевая уже белую пасть и выворачивая голову, чтобы вылизать пенящуюся, брызжущую кровью рану.

— Ты сильнее меня, это правда, — произнес демон с мертвенным спокойствием. — Но я должен попытаться тебя убить, иначе я нарушу договор с Аддриком Хидом, а тогда меня ждет гибель еще более мучительная. Скоро подойдут его воины, и ты сгинешь на остриях тысячи мечей.

Демон с явной неохотой хлопнул крыльями, снова нацелившись подцепить врага когтями. Но на сей раз тот был готов и, увернувшись, вскинул Буреносец. Демон шарахнулся, выкрикивая ругательства на своем языке. Тогда Элрик прыгнул к нему, нацелив меч острием, и чудище взвилось вверх, закружилось под потолком башни, пытаясь обогнуть альбиноса. Как видно, других уловок он не знал. Элрик нарочно подставил ему спину, а услышав, что демон спускается, развернулся, вложив в меч всю инерцию движения, и рубанул противника по ногам. Тот взвыл и уже не умолкал. Ихор потоком хлынул из раны. Асквинукс забил крыльями по окрасившемуся багровым воздуху. Элрик снова ушел вниз и в сторону, уворачиваясь от атаки. Затем он нанес колющий удар в прыжке. Лезвие, пройдя через плоть, наткнулось на кость. По комнате распространилась мерзкая вонь. Черная кровь закипела. Демон отчаянным усилием потянулся вдруг к огромным жемчужинам.

Элрик снова взмахнул мечом. Буреносец издал довольный вой: он утолял голод, и Элрик ощущал, как перетекает в него темная сверхъестественная энергия. Он дрожал, потому что каждый нерв в нем натянулся, каждый мускул сводила судорога. Размашистым ударом он отрубил лапу, готовую сграбастать сокровище.

Лапа и отдельно от тела продолжала движение к пульсирующим красным жемчужинам. Демон с воплем заклацал зубами. Элрик ухмыльнулся, смел конечность в угол и сделал новый выпад.

Асквинукс заскулил, признавая свое поражение, между тем Буреносец мурлыкал, как сытый кот. Альбинос протяжно, прерывисто вздохнул. Асквинукс завис над самыми жемчужинами, все еще надеясь исполнить договор. Он знал, что наказание за неудачу будет хуже смерти. Кажется, в его огромных синих глазах мелькнула мольба о пощаде. Но Элрик никогда не отличался милосердием. Оно было чуждо всему его роду.

Он срубил демону вторую лапу. Тот в бешенстве завертелся в воздухе, щелкая зубами и разбрызгивая ихор.

— Ты никудышный страж, — заметил Элрик. — Хотя и лучший, какого мог заполучить Аддрик Хид.

Демон обратил к нему безнадежный взгляд голубых глаз и, стуча длинными клыками, между которыми мелькал красный язык, заговорил:

— Было предсказано, что мне не пасть в бою с живым, не быть убитым смертным, но я и подумать не мог, что меня может сразить мертвец или столь могущественная сила, что живет в твоем клинке. — Последние капли силы истекали из него и, пульсируя, передавались мечу, который, взяв свое, отдавал остатки грязной энергии Элрику. — Кто из вас хозяин? Ты или клинок?

Рана от когтей демона горела огнем, и, несмотря на обновленную силу, Элрик истекал кровью. На подгибающихся ногах он шагнул к столу, поднял одну за другой тяжелые жемчужины, опустил их за пазуху, под доспех, и одной рукой затянул шнуровку рубахи.

Хорошо, что он не вложил в ножны Буреносец. В следующее мгновение дверь распахнулась и в проеме появился молчаливый торговец с корабля в окружении дюжины собратьев по ремеслу. Все были в доспехах и вооружены до зубов. Они не ожидали застать Элрика на ногах и еще меньше — увидеть, как он последним ударом добивает корчащегося стража Асквинукса.

Будь дверной проем пошире, они бы попятились, но здесь это было не так просто, и работорговцы стали опасливо наступать на альбиноса, растягиваясь полукругом. Он улыбнулся, словно радуясь их приходу, и едва ли не лениво поднял меч. Элрик тяжело дышал после схватки, но порченая энергия демона питала его, и он лишь смутно сознавал, что по спине под доспехами струится кровь.

— Рад видеть вас, господа! — Он отвесил короткий поклон. — Сказать не могу, как я изголодался.

Куда менее уверенно, чем поначалу, оскальзываясь в вонючей темной крови, они все же начали смыкать круг.

Элрик беззаботно рассмеялся, наслаждаясь их страхом, и насмешливо погрозил им рычащим ненасытным клинком. Их глаза сузились, альбинос же изящным движением снес голову ближайшему воину. Противники попятились, в панике расталкивая друг друга. Теперь они думали только о бегстве, однако Элрик быстрым движением встал между ними и умирающим демоном. Он отвел руку за спину и как мог плотно прикрыл дверь — отрубленная голова откатилась к порогу и застряла между створкой и косяком. Сквозь оставшуюся щель в башню проникал луч света. Элрик снова сделал ложный выпад — движение пастуха, собирающего стадо. Когда все сбились в кучу в полосе света, он взмахнул огромным стонущим клинком и рассек одного так, что половина туловища отвалилась назад, а другая вперед.

Почувствовав, как наполняет его энергия работорговца, Элрик издал восторженный клич. Еще удар, и две руки шлепнулись в лужу, натекшую из демона. Он колол и колол, глубоко вбирая в себя энергию умирающих, а когда в живых остался только угрюмый пират, вонзил клинок точно в его бьющееся сердце, выплеснувшее силу в меч и через него — в пылающее тело Элрика. Его белая кожа горела серебристым светом, красные глаза победно сияли. Он поднял голову в ореоле молочно-белых волос и расхохотался, наполнив башню диким торжеством, отозвавшимся во всех мирах множественной вселенной.

Наскоро переведя дыхание, Элрик шагнул за дверь и увидел обращенные к нему из амфитеатра потрясенные лица. Аддрик Хид и его пираты застыли, выпучив глаза. А Фернрат вихрем бросилась к нему, выкрикивая:

— В казармы рабов! За мной!

— В казармы рабов? Ты хочешь их освободить?

— Это тоже. Если сумеем. Помогло бы выиграть время.

Аддрик Хид и его остолбеневшее воинство только начинали понимать, что происходит, а альбиносы уже сбегали по наружной лестнице башни. Фернрат вооружилась тяжелым, отлично сбалансированным боевым топором, с которым обращалась с отменной ловкостью. Вдвоем, под кровожадную песнь Буреносца, они сметали всякого, кто вставал у них на пути.

Наконец они остановились в длинном коридоре, пахнувшем нечистотами и гниющей плотью. Всюду, где нашлось место, были прикованы мужчины, женщины и дети, которых Аддрик Хид забирал с кораблей и в прибрежных городах, чтобы продать на рынке рабов в Хизссе. Здесь были самые крепкие. Остальным выжить не удалось. Несколько трупов еще висели на цепях рядом с живыми. Кое-кто из рабов поднял головы в безнадежном любопытстве. Все они уже смирились с судьбой.

Фернрат сразу направилась к большой клетке в дальнем конце коридора. Редкие прутья решетки здесь были в четыре раза толще обычных. Элрик отстал от нее, задержавшись, чтобы перерубить все цепи, до которых мог дотянуться, и освободить побольше рабов. В особенности мужчин. Он предвидел, что Аддрик Хид со своими подручными скоро окажется здесь, и хотел поставить на их пути людей, сражающихся за свои интересы.

Когда он догнал Фернрат, та уже отодвинула тяжелые засовы. За решеткой, уставившись в ничто пустыми глазницами, неловко заломив крылья, поджав лапы с подрубленными и окованными медью когтями, сидел дряхлый, как сама смерть, фурн.

Фернрат потянулась к нему, погладила бледно-серые кожистые чешуи, ласково приговаривая на древнем языке своего народа:

— Отец, это я, твоя дочь Фернрат. Я пришла тебя освободить.

— О дитя, для меня уже нет свободы. Лишившись зрения, я навсегда останусь здесь. Мне уже не взлететь. Я навсегда останусь пленником твоего брата. Надежды нет, дочь. Напрасно ты рисковала, и Аддрику станет известно о том, что знаем только мы с тобой.

— Теперь все по-другому, отец.

В дальнем конце коридора послышались крики и шум боя. Освобожденные рабы не собирались снова терять свободу. Они понимали, что им выпал последний шанс. Это сознание придавало им силы для сопротивления, хотя среди них было не много настоящих солдат. Лязг металла сказал Элрику, что кое-кто уже добыл себе оружие. Однако он понимал, что лишь чудо позволит им долго продержаться против опытных воинов Аддрика Хида.

Элрик глубоко вздохнул, приготовившись сражаться против целого войска. В его вздохе не было горечи.

Польза соглашений со сверхъестественным

Старого фурна звали Хемрик. Он был отцом Фернрат.

— Он провел здесь больше двух веков, — сказала она альбиносу, — умирая ради успешной торговли моего брата.

— Твой брат — негодный образчик своей расы! — с отвращением отозвался Элрик. — Он держал собственного отца с рабами-людьми?! Это в лучшем случае неприлично, госпожа. Если уж ослепил и посадил в клетку собственного родича, найди ему место среди своих.

Она не стала тратить время на ответ:

— Быстро, жемчужины. Дай мне жемчужины.

Элрик вытащил их из-за пазухи, почти угадав, что она задумала. Погладив длинную морду отца, Фернрат убедила старого фурна склонить голову, взяла с ладони Элрика мерцающие багровые жемчужины и по одной бережно и нежно вложила в давно затянувшиеся рубцы глазниц, напевая при этом долгое мелодичное заклинание. Элрик зачарованно следил, как шары начинают обрастать плотью. Фурн вдруг моргнул. И еще раз. Он обрел зрение!

Сражающиеся у входа в коридор рабы, защищавшие своих детей, отступили перед вооруженными воинами Аддрика Хида, но тут две багровые жемчужины озарились пульсирующим светом. В них засветилось сознание. А за сознанием пришел гнев. Яд старого фурна давно высох, но прекрасная длинная морда дернулась и выдохнула переполнявшую его ярость.

Низкий гул нарастал в его широкой груди. Старец поднял голову, и острые чешуи — каждая в рост высокого мужчины — забряцали на груди, а на гибком хвосте поднялся и гордо расправился гребень. Даже Элрика потрясло это преображение. Гул звучал все ниже и громче. Дракон поднялся на могучие лапы и моргнул. Из каждого его глаза выкатилось по капле крови. Лик, обратившийся сперва к дочери, а потом к Элрику, выражал великодушие и глубокую печаль, исполненную горькой мудрости.

— Со зрением приходит сила, — произнес он на языке фурнов и опять моргнул. На этот раз из глаз упали слезы.

Элрик только теперь заметил, что рабы отступили и пробегают мимо него, надеясь скрыться в лесу.

Аддрик Хид ворвался в казармы. Светловолосый, одетый в броню, он восседал на тяжеловесном боевом коне. За ним теснились всадники и пехотинцы. Рабы большей частью побросали оружие и, подхватывая на руки детей, выбегали на свет, чтобы тут же погибнуть от стрел лучников.

— Подобно всем городам, за исключением Хизсса, — сказала Фернрат, — Белый Форт строился для войны.

Она смотрела, как ее отец разминает так долго остававшиеся без дела крылья.

Прямо у них над головами грянул гром, крики ужаса смешались с грохотом металла.

— Новый колдовской трюк Аддрика Хида, — сказала Фернрат. — Колдовство и научило его превращать своих предков в рабов и использовать их.

— Верно, — согласился Хемрик, отыскивая ее непривычным еще взглядом, в котором светилась нежность, давно не появлявшаяся на лицах его сородичей-мелнибонийцев. — Мы были слишком доверчивы. Когда мы отказались летать ради него, он лишил нас глаз и заставил плавать. Я убил бы своего сына, если бы мог.

— Убьешь, когда мы найдем его, отец, — пообещала Фернрат, но этого обещания она предпочла бы не исполнять.

Новый раскат грома. С неба? Аддрик Хид запрокинул красивое надменное лицо — он сам был удивлен. Натянул поводья своего коня, взглянул вверх, по сторонам. Рабы, не найдя выхода, сгрудились возле Элрика. Они оказались в ловушке. Элрик понимал, что даже Черный меч не поможет ему оборонять такую толпу.

Мелькнула мысль о переговорах, но сила, наполнявшая его разум, тело и душу, была не из миролюбивых: ей чужды были жалость и раскаяние. Неестественное сочувствие к человеческим существам привело когда-то мелнибонийца в Молодые королевства и дальше. Он хотел постичь их мораль и смирение, их любопытство — все, что утратил его род. Инстинктивно он понимал, что без этих свойств его народ не выживет. Затем беспощадная гордость мелнибонийца вернула его домой и привела к тому самому, что он стремился предотвратить. Он сам принес гибель своему народу, сжег его башни и положил конец его могуществу. Единственные силы, оставшиеся в нем от Мелнибонэ, — это его фамильное колдовство и история его рода, договоры, заключенные с Хаосом во времена потрясений, давным-давно, когда сделки с Хаосом еще были возможны. Побывав в других измерениях, в том числе в прошлом и настоящем своей семьи, он узнал об этом договоре, но овладел только умением пополнять жизненную силу жизнями других разумных существ.

Воинство Аддрика по гулким переходам подступало к Элрику — к могущественному нерассуждающему существу со стенающим Черным мечом, по которому змеились красные руны, — к последнему императору вымирающей расы, за спиной которого толпились оборванные рабы, стояли женщина-альбинос и ее дряхлый отец. По приказу главаря пиратов вперед выступили лучники. И тут вновь прогремел гром. Элрик заметил, как сквозь ряды к Аддрику Хиду пробивается вестник. Брат Фернрат поднял руку, удерживая своих людей, и повернулся в седле, чтобы выслушать известие.

Изможденные рабы принялись подбирать брошенное оружие.

Элрик не ожидал столь удачного для него оборота, но, как опытный стратег, немедля криком двинул свою жалкую армию в атаку, и толпа рабов, сломив сопротивление пиратов, обратила последних в бегство.

Воины Аддрика Хида были опытны и отважны, но первое же столкновение с Элриком повергло их в ужас: они увидели призрак из своего собственного прошлого — черный смертоносный смерч, поглощающий жизни, с завывающим рунным клинком из легенд, с пылающими алыми глазами, преследовавшими их в кошмарных снах. Оставшись без предводителя перед лицом самого князя Хаоса, присутствовавшего и в их Пандемониуме, они не осмелились противостоять ему. Фернрат пришлось обратиться к Элрику на высокой речи фурнов, чтобы тот опомнился, опустил меч и недоуменно осмотрел груду трупов тех, кто стал пищей ему и Буреносцу. Сколько проклятых душ!

Под непрестанные раскаты грома Элрик поднял голову и увидел, что стены содрогаются. На них дождем сыпались щебень и известка.

Оставив рабов охранять дряхлого фурна и стеречь пленных, Элрик с Фернрат добрались до ближайшей лестницы и начали подниматься по ней. Добравшись до галереи, окна которой выходили на другую такую же, они увидели, что по всей крепости идет бой. Повсюду валялись тела воинов в янтарной броне. Грохот понемногу затихал. Небо очистилось, и солнце превратило облака в бледное золото. Сверху послышался крик:

— Элрик! Мы думали, ты погиб!

Альбинос поднял голову. В разбитом окне верхней галереи виднелась ухмыляющаяся физиономия рыжего Мунглама.

Безумие понемногу покидало Элрика. Он ощущал что-то похожее на радость, когда взбегал по лестнице навстречу друзьям. С Мунгламом были принцесса Навха и Сита Тин, девица из таверны. Все они держали в руках мечи и скалились усмешкой волков, победивших в жестокой драке. И тут, как будто судьбе еще мало было совпадений и она вздумала втянуть в события все множество миров, появились жрицы Ксиомбарг, довольные совершенным благодеянием и восстановлением справедливости.

— Наша госпожа отозвалась, и мы достигли соглашения, — объявила одна из них, поправляя съехавший набок венец.

— Соглашения?! — Элрик знал, что боги Равновесия редко идут на невыгодные для них сделки.

Но тут вмешалась Сита Тин:

— Где рабы? Все еще в темнице?

Элрик пожал плечами:

— Некоторые там. Другие разбежались по лесу.

Он не понимал ее интереса.

Сита Тин вложила клинок в ножны и заглянула вниз, потом поспешила в ту сторону, откуда появились Элрик с Фернрат.

Элрик обратил к друзьям вопрошающий взгляд.

Мунглам со вздохом поскреб в затылке:

— Потому она за мной и увязалась. С самого начала собиралась распродать все ценное и выкупить у работорговцев мужа. Его захватили в прошлом плавании.

— Значит?… — нахмурился Элрик.

— Ага. Она меня использовала. А теперь спешит узнать, жив ли ее благоверный. — Мунглам вздохнул. — Все же, смею сказать, несколько недель она была вполне довольна заменой.

Он с надеждой покосился на одну из молодых жриц, но та придвинулась к своей подруге, и он снова вздохнул.

— Значит, все эти разрушение — дело Ксиомбарг?

Элрик утирал с лица соки чужих жизней.

— Мы хорошо сражались, но не справились бы без ее ужасной помощи. — Навха шагнула к нему. — Конечно, мы и сами неплохо поработали мечами.

Заметив, что кровь на ее мече схватилась коркой, она огляделась. Наклонилась, сорвала плащ с мертвеца и протерла сперва меч, а затем кинжал.

— Где Аддрик Хид? — спросила Фернрат, оглядывая поле битвы. — Он выжил?

— В некотором роде, — отозвалась принцесса Уйта, — Зная о вашем родстве, я умоляла пощадить его. Но я чуть не опоздала. Ксиомбарг…

— Где он?

Навха нахмурилась, соображая:

— Двумя уровнями ниже и… — она помотала головой, — левее. Там его знамена и конь. Только он едва жив. Ксиомбарг успела его обглодать.

Фернрат уже бежала к лестнице, ведущей вниз, окликая по именам отца и брата.

— Еды здесь хватило бы на целый пир. — Элрик из любопытства последовал за Фернрат, а остальные потянулись за ним, — Что же, Ксиомбарг ограничилась такой платой? — Он указал на горы трупов.

Навха рассмеялась:

— Не думаю. Я обратилась к жрицам, когда стало ясно, что во всем этом участвуют сверхъестественные силы. Мунглам с девушкой вернулись из города, чтобы защитить тебя, но Фернрат уже… уже преобразилась. И унесла тебя.

— Откуда ты узнала, куда мы направляемся? — спросил он, спускаясь по заваленной трупами лестнице. — Каким образом?

— Мы успели увидеть, как вы улетали. А Сина Тин знала про Белый Форт и как туда попасть.

— Быстро же вы добрались!

— Тут тоже замешана Ксиомбарг. Жрицы призвали свою богиню, и она перенесла нас сюда.

— Без жертвоприношений?

— О, она наелась вдоволь. Да еще в доме Фернрат нашлась ценная для Ксиомбарг безделушка. Ради нее она все это и проделала.

Фернрат они нашли среди луж крови и расчлененных тел, среди обломков янтарных доспехов, отброшенных, как раковины высосанных досуха устриц. Она сидела на мраморном полу, горестно качая головой, и держала на коленях бесформенный красный обрубок. Элрик разобрал, что это, — все, что осталось от человека. Аддрик Хид, гордый пират, принц и работорговец, дышал с трудом, и кровь пузырилась на его губах. У него не было ног и одной руки до плеча, а один бок выглядел так, словно его пожевали и выплюнули. Ксиомбарг прервали посреди трапезы.

Аддрик попытался заговорить, но не сумел.

Внезапно что-то огромное заслонило окно. Неловко зацепившись за подоконник, дракон, хлопая огромными крыльями, перевалился на галерею. Могучая белая грудь сверкнула на солнце, тяжелый хвост хлестал по стенам, длинная светлая шея изогнулась, опустив к лежащему массивную голову ящера с пылающими алыми, как у Элрика, глазами. Красные жемчужины, вернувшиеся к жизни, обратились к проносящимся в вышине золотистым облакам.

Красные глаза фурна полыхнули, из длинной пасти вырвался стон, и он на прямых ногах двинулся к телу сына, обратившего отца в рабство. Ярость вдруг покинула его. Огромные светлые крылья обняли останки сына, он поднял умирающее создание, и странный жалобный звук вырвался из глубины его груди.

— Я не могу, — пробормотал Хемрик. — Не могу.

Он повернулся к окну, не опуская то, что недавно было Аддриком Хидом, тяжело вспрыгнул на подоконник и взвился в воздух. Пронзительная жалоба вместе с ним взлетела над дальним лесом.

Оглянувшись на Фернрат, Элрик увидел, что она беззвучно плачет, провожая глазами отца и склонив голову, чтобы лучше слышать. Затем она отвернулась, гордо выпрямившись. Увидела Элрика, но подошла не к нему, а к высокому разбитому окну, чтобы дольше видеть скрывающегося вдали отца и несчастного брата.

Когда спустя несколько мгновений она обернулась к альбиносу, глаза ее сверкали зеленью и язык, мелькавший между зубами, не был человеческим.

— Он по справедливости заплатил за все, что сделал. Его кровь и кровь его последователей напитает лес, и чаща скоро скроет Белый Форт. Он получил по заслугам. Но я теперь последняя в роду, по крайней мере на этой стороне мира. — Она издала протяжный шипящий вздох.

— И на той, — сказал Элрик. — Среди нас не осталось никого, кто был бы одновременно фурном и нефурном. Никого, кто связывал бы историю двух рас. Никого. Кроме твоего отца.

Она вздохнула, но уже без гнева:

— И теперь оба мы отомщены.

Хемрик, старейший из расы фурнов, отец Фернрат и отступника Аддрика Хида, ослепившего его и принуждавшего опускаться под воду, чтобы возить корабли пиратов, летел над золотой линией горизонта, и в его пронзительном крике сливалась радость полета и боль потери.

— Аддрик Хид всегда ревновал отца, — прошептала Фернрат. — Сколько лет они с князьями Крови замышляли поработить истинных фурнов — не полукровок, подобных мне. А когда пришло время похищения, у меня не хватило отваги и твердости восстать. Я видела, как выводят великие руны, накладывают великие заклятия, и вот фурны лишились глаз и стали рабами. Прежде их впрягали в корабли и принуждали лететь над водой, направляя острыми стрекалами. Но они старели и уже не могли подниматься в воздух. Тогда Аддрик Хид додумался строить на них корабли, превратив их крылья в весла, чтобы легко догонять любую добычу и устрашать таинственностью сопротивляющихся. У меня не было выхода. Брат поклялся, что, если я откажусь ему помогать, он запытает отца до смерти. И я стала его представителем среди работорговцев Хизсса.

— Вот почему Хизсс — единственный неукрепленный город на всем побережье, — понял Элрик. — Ему не нужны были стены, потому что Аддрик Хид никогда на него не нападал. Да и города-крепости он предпочитал оставлять в покое, грабил беззащитные суда, после того как один за другим умерли его драконы. — В голосе альбиноса слышалось вроде восхищения. — С таким предательством даже мне не посоперничатъ.

Она горестно улыбнулась, но ответ прозвучал с едкой иронией:

— Да, немногие способны на такое.

Элрик смотрел, как белый дракон возвращается. С ним уже не было останков сына. Хемрик покружил над ними в высоте, скользнул вниз, проплыл над вершинами деревьев, и Элрик на миг позавидовал своему прародителю, видевшему рождение империи Мелнибонэ и пережившему ее.

Он оглянулся. Две жрицы вместе с остальными стояли сзади в нескольких шагах от него, любуясь полетом старого фурна.

— Мы должны поблагодарить вас за вмешательство, — обратился к жрицам Элрик. — Но позвольте спросить, какую цену ваша покровительница запросила за помощь?

Служительницы Ксиомбарг переглянулись.

— Строго говоря, мы не вправе были предлагать эту цену, — начала одна.

— Но настоятельная нужда требовала согласиться. — Навха шагнула вперед, чтобы лучше видеть кружащего в небе дракона. — Она знала, что это хранится в твоем доме, госпожа Фернрат. Знаю, что это твоя собственность…

— Но на другую плату она не соглашалась, — не без смущения вступила вторая жрица. — Таким образом, Равновесие восстановлено и Хаос в великой космологии этого измерения поставлен на надлежащее место. Такова была воля Ксиомбарг. Ведь как вы, принц Элрик, служите герцогу Ариоху, так и мы служим его сопернице и союзнице.

— А… — Фернрат быстро поняла, что произошло. — Но эта вещь была уже обещана. Мною.

— У нас не было выбора.

— Речь идет, как я понимаю, о Белом мече? — Фернрат обвела усталым взглядом картины страшного опустошения.

— Верно! — Мунглам явно удивился ее догадливости. — Эта Ксиомбарг ничего другого не брала, а время поджимало.

То, что случилось после этих слов, поразило всех.

Никогда, даже обнажив Буреносец и погрузившись в восторг кровопролития, Элрик так не смеялся.

ТИМ ЛЕББОН Дэл Бэмор становиться богом Из истории города Эхо (перевод Е. Большелаповой)

Тим Леббон родился в Лондоне и до восьми лет жил в Девоне. Его первый рассказ был опубликован в 1994 году в журнале «Psychotrope», а первый роман «Месмер» («Mesmer») вышел из печати три года спустя. С той поры автор выпустил более тридцати книг, включая вышедшие в 2009 году романы «Остров» («The Island») и «Карта мгновения» («The Map of Moment» в соавторстве с Кристофером Голденом). Роман в жанре темного фэнтези «Сумерки» («Dusk»), опубликованный в 2007 году, завоевал премию Августа Дерлета, присуждаемую Британским обществом фантастики, а литературная версия фильма «30 ночных дней», изданная «New York Times», стала бестселлером. Его новый роман «Падение города Эхо» вышел в свет в 2010-м. С 2006 года Тим Леббон занимается исключительно литературной деятельностью. В настоящее время он с женой и двумя детьми живет в Гойтре, графство Монмаут.

Ян Рей Марселлан всей душой желала, чтобы этого ублюдка без лишних проволочек пригвоздили к Стене. Она ненавидела поездки на другую сторону Марселланского кантона и вниз по течению: люди там жили грубые, неотесанные, бедные, по ее убеждению вполне способные нанести оскорбление жрице Ханхарана. Подобные поездки нарушали привычный порядок вещей, и даже охрана, состоявшая из тридцати Пурпурных Клинков, не позволяла Ян Рей чувствовать себя в безопасности. Ей казалось, даже воздух здесь пахнет по-другому, хотя, разумеется, это было не так. Виной всему было беспокойство, которое она неизменно испытывала, попадая в эти места.

Но Дэла Бэмора необходимо было препроводить в Десятую Тюрьму, где должен был состояться суд. О том, что на этом суде будет вынесен смертный приговор, было известно заранее. Тем не менее Ян Рей решила присутствовать на процессе.

Раздвинув занавески на переднем оконце кареты, она выглянула наружу и, устремив взгляд поверх голов четырех клыкастых свиней, из которых состояла упряжка, увидела дыбу, на которой было вздернуто тело Дэла Бэмора. Шесть Пурпурных Клинков волокли дыбу, и ноги заключенного оставляли кровавые следы на булыжной мостовой. Теперь, когда процессия оказалась за стеной, толпа принялась швырять в арестанта гнилые фрукты и камни. Стражники подняли капюшоны и опустили головы, хотя метальщики старались не попадать в них. Марселланские солдаты внушали жителям города ужас. Гнилые фрукты лопались, отскакивая от тела осужденного, камни издавали глухой звук, поражая беззащитную плоть, но Дэл Бэмор, казалось, ничего этого не замечал.

Губы Ян Рей тронула легкая улыбка. После того, что сотворили над Бэмором, дабы вырвать у него признание, будет странно, если он сумеет открыть глаза, когда в тело его вопьется первый гвоздь. Она вновь задернула занавески, откинулась на подушки и несколько раз глубоко вздохнула.

Снаружи донесся пронзительный вопль, и тяжелый удар сотряс землю. Ян Рей замерла, вцепившись пальцами в занавески и не решаясь раздернуть их.

Вокруг толпа — кровожадная, возбужденная толпа, от которой ее отделяют лишь несколько стражников. И совсем рядом — Бэмор, один из самых опасных злоумышленников…

Чья-то рука раздвинула занавески, и в окне появилось лицо Джейва, капитана Пурпурных Клинков, который пользовался особым доверием жрицы. Его плащ был усеян алыми брызгами свежей крови.

— Нас окружили Ниспровергатели, — бросил он. — Отодвинься подальше от огня.

С этими словами он исчез. Ян Рей сжалась в уголке кареты, прислушиваясь к доносившемуся снаружи шуму схватки. Она сожалела о том, что Бэмора не прикончили в подземной темнице.


Подземную темницу жрица Ханхарана посещала лишь в исключительных случаях. С самого начала она подозревала, что никогда прежде в этих стенах не содержался столь опасный преступник, как Дэл Бэмор.

Когда она явилась, чтобы допросить его, он пребывал в камере пыток уже три дня. Главному палачу было дано распоряжение пустить в ход все средства, способные развязать язык арестанту, но при этом непременно сохранить ему жизнь. Все, что говорил Бэмор, следовало записывать — для этой цели рядом с арестантом днем и ночью находился писец. Палачам не следовало доводить своего подопечного до бессознательного состояния, так как в любой момент у Марселлан могло возникнуть желание допросить его лично.

Ян Рей выполняла подобную обязанность с неизменным удовольствием. Визиты в тюрьму позволяли отвлечься от ежедневной рутины, связанной с управлением жизнью города. Положение жрицы Ханхарана обязывало ее проводить большую часть времени так, как предписывали древние традиции и протокол. Она сознавала, что это необходимо, но подчас однообразие начинало ее тяготить.

Здесь, в подземной темнице, она могла стать собой, хотя бы на некоторое время.

Приближаясь к камере, она с удивлением отметила про себя, что никаких звуков оттуда не доносится. Ни стонов, ни рыданий, ни просьб о милосердии. Ян Рей уже начала тревожиться, что палачи пренебрегают своими обязанностями. Но когда она подошла к дверям, которые распахнул перед ней один из Пурпурных Клинков, все ее тревоги немедленно улетучились.

Бэмор был подвешен к потолку вниз головой. Тело его покрывали пятна засохшей крови и фекалий. На полу стоял большой таз, куда стекала кровь и прочие жидкости, извергаемые арестантом. Вне всякого сомнения, таз этот уже неоднократно опорожнялся. Тощий писец с серым лицом сидел на стуле чуть в стороне, в руке он держал перо, на коленях — книгу для записей. На чистых страницах не было выведено ни единой строчки.

— Тривнер, — произнесла Ян Рей.

И толстый человек, сидевший в углу, поспешно вскочил. Под его свободным одеянием перекатывались валики жира.

— Жрица! — воскликнул он, склонившись в низком поклоне. — Какая часть видеть вас здесь, среди нас, недостойных столь блистательного общества.

В его голосе слышалась легчайшая тень улыбки, но Ян Рей относилась к подобной вольности снисходительно. Главный палач был непревзойденным мастером своего дела. Эту должность он получил раньше, чем она стала жрицей, и занимал ее уже более сорока лет. Поговаривали, все это время он ни разу не видел неба.

— Доложите, что сказал заключенный.

— Ничего, жрица, — произнес Тривнер. — Ровным счетом ничего.

Ян Рей удивленно вскинула брови. Бэмор, казалось, смотрел на нее, однако она не могла утверждать это с уверенностью. В камере царил полумрак, а заплывшие глаза арестанта превратились в узкие щелочки.

— Ничего? — переспросила она, бросив взгляд на тощего писца.

Тот молча кивнул.

— Я начал с так называемых воздушных крыльев, — сообщил Тривнер.

Ян Рей знала, какого рода рассказ ей предстоит услышать. Палач имел привычку с упоением описывать пытки, которым подвергал своих подопечных, и с этой особенностью она была хорошо знакома. Рассказывая, он становился похожим на поэта, живописующего самую страстную любовь своей жизни.

— Первым делом я обработал его колени и локти, потом обе голени, — повествовал Тривнер. — Как всегда, действовал не спеша, сначала снял слой мяса, потом хорошенько раздробил кости. Они уже никогда не срастутся. Можете не сомневаться, каждое движение доставляет этому парню невыносимую боль.

— Превосходно, — изрекла Ян Рей. — Но не затягивай свой отчет, Тривнер. Я пришла сюда, чтобы побеседовать с арестантом. Возможно, мне удастся сделать то, что не удалось тебе, — получить ответы на свои вопросы.

Щеки палача на мгновение вспыхнули от обиды, и он несколько раз глубоко вздохнул, дабы обрести душевное равновесие.

— После «воздушных крыльев» я приступил к наиболее распространенному способу воздействия, — доложил он. — Срывал ему ногти и заполнял раны порошком из кабаньих клыков. И одновременно запускал огненных муравьев во все естественные отверстия его тела.

Воодушевление Тривнера явно пошло на убыль, голос его звучал монотонно и сухо.

— Обычно огненные муравьи действуют безотказно, — сообщил он.

— Однако на этот раз они не принесли результата, — напомнила Ян Рей.

Бэмор слегка пошевелился, и веревки, пропитанные кровью, заскрипели. Арестант закашлялся, и его вырвало чем-то черным.

— Уйдите оба и оставьте меня наедине с ним, — приказала Ян Рей.

Тривнер попытался воспротивиться, но жрица властно вскинула руку и закрыла глаза, давая понять, что возражения бесполезны. Палач счел за благо не вступать в спор.

— Я буду ждать в коридоре, — заявил Тривнер, словно это могло служить ему утешением.

— По воле Ханхарана, он откроет мне все, что я пожелаю узнать, — молвила Ян Рей.

Но когда толстый палач и тощий писец покинули зловонную камеру, жрица ощутила легкую дрожь, природа которой была неясна ей самой.

Лишь спустя некоторое время она поняла, что это был страх.


Капитан Джейв приказал ей держаться подальше от окон. Он разговаривал с ней, как с неразумным ребенком. Этот человек пользовался особым доверием Ян Рей на протяжении многих лет, и существующие меж ними отношения граничили с дружбой, хотя о душевной близости между жрицей и солдатом не могло быть и речи. Тем не менее резкость капитана чувствительно задела ее.

— Ему сейчас не до церемоний, идиотка, — пробормотала она себе под нос.

Звуки, доносившиеся снаружи, становились все более угрожающими. Громогласные приказы и стоны боли; испуганные крики зевак, толпившихся на улице; свист стрел, вонзавшихся своими смертоносными остриями в глину, дерево и человеческую плоть. Приверженцы Бэмора вознамерились его освободить. Содрогаясь всем телом, Ян Рей подалась вперед и раздвинула занавески.

Ей уже доводилось попадать в опасные переделки. Восемнадцать лет назад, когда Виллем Марселлан был убит за то, что вышел из секты Уотчера, она сидела в карете рядом с ним. Убийца, вскочив на подножку, вонзил в грудь Виллема кинжал. Следующий удар, вне всякого сомнения, предназначался ей. Но прежде чем убийца успел его нанести, меч охранника пригвоздил его к полу кареты и пронзил ему внутренности.

Позднее Ян Рей вместе с несколькими другими жрецами Ханхарана оказалась втянутой в кровавую распрю между двумя могущественными семьями из Мино Монт-Кантона. Война была прекращена, но Марселланская Стена покраснела от крови, ибо в течение трех лун здесь встретили свою смерть четырнадцать казненных. То была жестокая, но необходимая мера. Да, Ян Рей знала на собственном опыте, что такое жестокость, что такое кровь, что такое беспощадность. Что такое страх, тоже было ей хорошо известно, но преодолевать его неизменно помогала вера. Ян Рей не сомневалась: как только ее земная жизнь прервется, дух Ханхарана, основателя города Эхо, встретит ее в своем царстве.

Она тревожилась вовсе не о себе.

Если они сумеют отбить Бэмора и спрятать его…

Этого нельзя допустить. Он слишком много знает, он слишком много взял на себя, он и ему подобные способны погубить город Эхо. Если Ханхаран не останется глух к ее мольбам, время для таких, как он, не наступит никогда.

Жрице потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что происходит вокруг. Вероятно, Ниспровергатели выжидали подходящий момент, смешавшись с толпой и притаившись в домах, мимо которых двигалась процессия. Карета и стражники были окружены врагами. Стрелы летели со всех сторон, отовсюду до Ян Рей долетал зловещий свист, производимый тетивами. Трое Пурпурных Клинков, пронзенные стрелами, корчились на земле в предсмертной агонии. Один из них испускал душераздирающие вопли. Подобное малодушие не пристало воину, с досадой подумала Ян Рей. Судя по всему, даже Пурпурные Клинки ныне не получают воспитания в духе должной стойкости и отваги.

Четыре клыкастые свиньи тоже лежали на земле, из их щетинистых шкур торчали бесчисленные стрелы. Две свиньи были еще живы, они слабо перебирали ногами; веревки и кожаные ремни упряжи перепутались и обвисли. Прежде всего нападавшие позаботились о том, чтобы лишить противника средства передвижения.

Обезумевшая от страха толпа металась по улице, стараясь как можно скорее покинуть опасное место. Но сзади напирали другие зеваки, желавшие своими глазами увидеть происходящее. В результате возникла давка, лишившая испуганных людей возможности спастись бегством. Ян Рей понимала, что победу над Ниспровергателями необходимо одержать здесь и сейчас. От Десятой Тюрьмы их отделяло всего две мили, но это отнюдь не облегчало положения попавших в засаду.

По обеим сторонам улицы тянулись дома — трактиры, кондитерские лавки, уличные кафе, где немногочисленные посетители испуганно сбились в кучу посреди поваленных столов и стульев. Кое-где в верхних этажах окна были открыты. Ян Рей видела, как Ниспровергатели мечутся там, прицеливаясь и посылая вниз стрелы, поражавшие стражников. Справа, над крышами, возвышалась громада Марселланской Стены, и Ян Рей оставалось лишь горько сожалеть, что она не может скрыться за ней.

Но Джейв знал свое дело, и их положение отнюдь не было безнадежным. Дюжина Пурпурных Клинков окружила Дэла Бэмора, истекавшего кровью на своей дыбе; плащи, обшитые железными пластинами, защищали солдат от вражеских стрел. Лучники вскинули свои луки; Ян Рей знала: пущенные ими стрелы попадут точно в цель, ибо то были лучшие в городе стрелки. С верхних этажей таверны до нее донеслись крики боли — она видела, как метавшиеся там тени затихли. Несколько Клинков опустили деревянные ставни кареты, дабы защитить жрицу от опасности и лишить ее возможности наблюдать за происходящим. Джейв был среди них. В глазах его сверкнул сердитый огонь, когда он заметил, что Ян Рей выглядывает в окно.

— Назад! — рявкнул он.

— Ты уже послал за подкреплением…

— Разумеется!

Пурпурные Клинки, разбившись на пары, обыскивали ближайшие дома, пытаясь обезвредить скрывшихся там врагов. На улице вспыхнуло несколько яростных схваток. Ниспровергатели скрестили мечи со стражниками, хотя ни у одного из них не было надежды одержать победу над опытным и тренированным воином. Столь очевидное безрассудство заставило насторожиться Ян Рей. Она догадывалась: Ниспровергатели вовсе не склонны бессмысленно жертвовать жизнью. То, что они перешли к столь невыгодной для себя стратегии, означало, что они готовы на все или же…

— Джейв, странно, что они так быстро вышли из засады, — заметила она.

Капитан взялся за последний ставень, скрип дерева отдался болью в голове жрицы.

— Я это знаю, — нетерпеливо бросил он. — Они пытаются нас обмануть. Но мы не поддадимся на их хитрость.

— Они не должны получить заключенного, Джейв, — сказала Ян Рей и сама удивилась тому, как сильно дрожит ее голос.

Капитан, не обращая внимания на звуки битвы, вперил в жрицу пронзительный взгляд.

— Кто он такой? — спросил он.

— Тот, кто должен умереть на Стене на глазах у всех горожан.

С этими словами она отодвинулась от окна, позволив Джейву опустить ставень. Темнота, воцарившаяся в карете, подействовала на Ян Рей угнетающе. Закрыв глаза, она принялась молиться духу Ханхарана. Но молилась она вовсе не за себя. Она просила Ханхарана сделать все, чтобы Дэл Бэмор был благополучно распят.


— Печально, когда человек умирает вот так, насквозь провонявший собственной мочой и дерьмом, — заметила Ян Рей.

Она достала из рукава маленький изогнутый кинжал и приблизилась к висевшему вниз головой арестанту.

— Не надо меня жалеть, — откликнулся Дэл Бэмор.

Голос его изменился до неузнаваемости. Четыре дня назад, когда злоумышленник стоял перед Советом, в голосе этом слышалась насмешка, а каждое слово он произносил с вызовом. Сейчас он признал свое поражение. Но Ян Рей не могла позволить этому человеку одурачить себя.

Несколькими ударами кинжала она перерезала веревки и быстро отступила в сторону. Арестант упал прямо в таз с кровью и испражнениями и перевернул его, так что отвратительная смесь разлилась по каменному полу. Ян Рей сморщила нос от отвращения.

— Видел бы ты себя сейчас, — усмехнулась она. — Хорош великий Ниспровергатель, разрушитель устоев и язычник.

— Я не язычник, — возразил Дэл Бэмор.

Хотя руки его по-прежнему были связаны, ему удалось сесть. Она видела, что каждое движение причиняет ему боль. Интересно, как долго Тривнер заставлял его висеть вниз головой, подумала она. Лицо арестанта, покрытое грязными пятнами, было багрово. Тело покрывала сплошная корка запекшейся крови, многочисленные раны кровоточили. Собственная нагота, судя по всему, нимало его не смущала в отличие от Ян Рей, старательно отводившей взгляд от истерзанного обнаженного тела. Краешком глаза она заметила, что Бэмор пытается устроить поудобнее негнущуюся ногу.

— Я прикажу Тривнеру отрезать тебе ногу, — пообещала она. — Он уже проделывал подобные операции.

Бэмор хихикнул и, с усилием подтянув к груди колени, опустил на них подбородок. С губ его сорвался стон, но взгляд, устремленный в сумрак за спиной жрицы, был спокоен и задумчив.

— Предайся Ханхарану, — посоветовала она. — Только он способен сделать твою смерть менее мучительной.

— Насчет Ханхарана мы вряд ли придем к согласию, — сказал арестант, сплюнул кровь и на несколько мгновений закрыл глаза.

Грудь его тяжело вздымалась.

В нем едва теплится жизнь, подумала она. Все-таки мы сумели его сломить…

Но она ошиблась. Бэмор вовсе не был сломлен. Когда он заговорил, Ян Рей поняла, что за истекшие три дня дух его окреп и возмужал.

— Мы не придем к согласию, ибо у меня нет надобности в том, что необходимо тебе, — изрек он. — Тебе нужно, чтобы я искал помощи у Ханхарана, потому что вы, Марселлане, стремитесь поддерживать в своем стаде единомыслие. Тебе нужно, чтобы я ему молился, потому что мысль о том, что я прекрасно обхожусь без твоего бога, внушает тебе ужас.

— Это не так, — возразила Ян Рей.

— Мое неверие тебя пугает, — повторил арестант. — А мне вся эта ерунда совершенно ни к чему.

— Если вопросы веры кажутся тебе ерундой, прими Ханхарана. Ведь для тебя это ровным счетом ничего не изменит.

— Но тогда вы победите.

— Мы победим так или иначе. Завтра мы отвезем тебя в Десятую Тюрьму. Через три дня состоится процесс, на котором ты будешь осужден за ересь и приговорен к смертной казни. Тебя распнут на Стене, вбив гвозди в твои запястья и лодыжки. Потом тебя пронзят тринадцатью молодыми побегами, чтобы привлечь ящериц, и оставят умирать. Когда ты умрешь, ты начнешь гнить на виду у всех, кто проходит мимо. Насколько мне известно, некоторые горемыки висят на Стене по целому месяцу, прежде чем плоть начнет отпадать от костей кусками.

— Но тогда я буду уже мертв. Мне будет все равно.

— Если ты примешь его, я устрою так, что палач заколет тебя отравленным ножом. Ты умрешь прежде, чем он спустится по лестнице.

— Зачем же мне лишать себя последнего развлечения? — усмехнулся он.

Удивительно ровные белые зубы, обнажившись в улыбке, создавали странный контраст с распухшим, покрытым кровавой коркой лицом.

Ян Рей поднялась и отошла в дальний угол камеры. Там в полной готовности были разложены орудия, которые употреблял в своей работе Тривнер: устрашающего вида инструменты и приспособления из металла, камня, кожи, дерева и кости. Тут же стояли стеклянные банки, в которых содержались живые существа, одного вида которых было вполне достаточно, чтобы мучиться ночными кошмарами до конца жизни. Все инструменты содержались в идеальном порядке, насекомые чувствовали себя превосходно, и мысль о том, что кто-то заботится обо всем этом, вызывала у жрицы невольную дрожь. Ян Рей подумала, есть ли у Тривнера жена и дети, и мысленно понадеялась, что нет.

— Но почему ты? — спросила она, взяв в руки длинную полую кость, в которой было проделано множество отверстий.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему именно ты стал знаменем, под которым объединились Ниспровергатели?

— Разве это так? — спросил Бэмор, и впервые в его голосе послышалось сомнение.

По-прежнему не глядя на него, жрица положила кость на место и взяла в руку перчатку, каждый палец которой был снабжен острым как бритва когтем. Страшно было представить, какие увечья это приспособление способно причинить человеческой плоти.

Она сунула в перчатку руку и невольно сморщилась, почувствовав прикосновение склизкой, маслянистой кожи.

— А как же. Но все твои приверженцы — самые обычные разбойники, называющие себя террористами. Название, которое они выбрали, говорит само за себя. Они жаждут анархии, не понимая, что она станет концом для них самих. Насаждают неверие, но лишь до тех пор, пока оно отвечает их собственным интересам. Собираются ниспровергнуть ложных богов, а сами…

— Все боги ложные, — перебил Бэмор, — а Ниспровергатели…

— Нет! — не дала ему договорить Ян Рей.

Она резко повернулась, сделала шаг в его сторону и угрожающе взмахнула рукой в когтистой перчатке. В глазах Бэмора мелькнуло нечто, приведшее ее в замешательство. Тем не менее крюки вонзились в плоть. Ей потребовалось приложить усилие, чтобы вырвать их из тела Бэмора. Арестант пронзительно завопил.

«Он вопит от боли и в то же время смеется надо мной», — пронеслось в голове у Ян Рей.

На этот раз жуткие когти вонзились ему в грудь. Хлынула кровь. Дэл Бэмор повалился на бок. Ян Рей отступила назад и сдернула с руки перчатку. Жрица Ханхарана опустилась до низкого ремесла палача, потому что этот человек привел ее в ярость. Но то было далеко не единственное чувство, которое он ей внушал. Она испытывала перед ним страх — испытывала с тех самых пор, как услышала, что он говорит, стоя перед Советом. «Если Ханхаран — дождевая капля, то я — буря, — надменно заявил он. — Если Ханхаран муха, то я — паук. Теперь возьмите меня и сделайте из меня бога».

— Посмотрим, сумеешь ли ты стать богом, когда тебя пригвоздят к Стене! — закричала жрица, и стоны боли, срывавшиеся с губ арестанта, сменились смехом.

Он снова сумел сесть, раны на его груди кровоточили.

— Нет! — пробормотала она, отвернулась и бросилась прочь.

Она принялась колотить в дверь кулаками, призывая Тривнера. Ее старое сердце трепыхалось в груди, точно птица, попавшая в силки.

— Нет! — повторяла она.

Бэмор прекратил смеяться, закрыл глаза и стиснул зубы. В следующее мгновение раны на его груди затянулись, под коркой запекшейся крови остались лишь бледные рубцы.

— Ты можешь делать со мной все, что угодно, — бросил он. — Но люди будут помнить то, что сделал я.

Дверь наконец открылась, и Ян Рей стремглав выбежала в темный коридор. Если его не остановить, может случиться страшное, вертелось у нее в голове. Этого нельзя допустить.

С тех пор как в городе Эхо в последний раз появился колдун, миновало почти четыре столетия.


Крики и лязг оружия становились все более оглушительными. Теперь она не видела, что происходит вокруг, и это сводило ее с ума. Используя свой церемониальный кинжал, Ян Рей выковырнула сучок из деревянного ставня. Небольшое отверстие позволило ей разглядеть кусок улицы, мертвых свиней, Пурпурных Клинков, столпившихся вокруг дыбы, и стены нескольких зданий. Но ее интересовал только Бэмор.

«Не позволяйте ему очнуться, — беззвучно повторяла она. — Я понятия не имею, насколько велики его возможности. Я не представляю, каким образом он пустит их в ход. Я и раньше блуждала в потемках, а теперь…»

Если Ниспровергатели совершат невозможное и отобьют арестанта, последствия будут самыми непредсказуемыми. Бэмор явился на Совет один, исполненный гордости и презрения. Он с готовностью принял пытки, ибо они позволяли ему чудесным образом исцелиться. Но то, что случилось после пыток, противоречило его планам. Если у него будет время прийти в себя, возможно, его надменность уступит место жажде мести. А при всем могуществе Марселланской династии, колдовство остается для нее настоящим проклятием, опасным и непознаваемым.

Один из домов на левой стороне улицы был охвачен огнем. Внутри раздавались душераздирающие вопли. Какой-то человек, превратившийся в живой факел, выбросился из окна и упал на мостовую. Клинки, расшвыривая столики уличных кафе, бросились к нему. Убедившись, что это Ниспровергатель, они отошли в сторону, позволив ему догореть. Крики скоро захлебнулись, но тело умирающего еще долго дергалось в конвульсиях.

Судя по всему, Марселланские солдаты держали ситуацию под контролем. Несмотря на то что враги окружали их со всех сторон, они сохраняли хладнокровие, стрелки тщательно выбирали цели, меченосцы подпускали неприятеля на близкое расстояние, выбирая наиболее выгодную позицию для схватки. На двух мертвых Клинков, лежавших поблизости от кареты, приходилось шестеро Ниспровергателей.

Несколько стрел вонзилось в карету. Отодвинувшись от отверстия, Ян Рей увидела, как в темноте посверкивает железный наконечник, пробивший ставень. Скорее всего, они пропитывают наконечники своих стрел ядом, подумала она; ей следует быть осторожнее.

При помощи кинжала она расширила отверстие, аккуратно удалив крошки дерева. Когда она выглянула на улицу вновь, то увидела, что к дыбе приближается не меньше дюжины Ниспровергателей.

Откуда они взялись, пронеслось у нее в голове. Она собиралась крикнуть, предупредив о наступлении врагов, но Джейв уже устремился им навстречу. За ним следовало четверо Клинков. Схватка завязалась поблизости от того места, где висел на дыбе Бэмор.

Первым ударом меча Джейв рассек горло пронзительно визжавшей женщине, и в воздух взметнулся фонтан кровавых брызг. Вскоре инцидент будет исчерпан, подумала Ян Рей. Подкрепление наверняка уже в пути, в казармы у ворот давно послали летучую мышь-почтальона с просьбой о подмоге. Близится момент, когда неприятель вынужден будет отступить. Она уже видела, что ряды Ниспровергателей дрогнули. За ними было численное преимущество, но по части военной науки они не могли тягаться с Клинками.

Но торжествовать победу было еще рано. Ниспровергатели, теснимые Джейвом и его солдатами, медленно отступали, выставив перед собой мечи, и выражение их лиц становилось все более свирепым. Ян Рей потребовалось несколько мгновений, чтобы заметить эту перемену. Она припала к отверстию, надеясь, что неудобная наблюдательная позиция повлекла за собой обман зрения. Но на поле битвы и в самом деле происходило нечто странное. Один из Ниспровергателей пронзительно завизжал, голова его начала трястись, и, не переводя дыхания, он разразился трубным ревом. Подавшись вперед, он налетел на меч врага, его собственный меч пронзил воздух, свободная рука вцепилась в руку поразившего его Клинка… он навалился на меч всей своей тяжестью, словно хотел, чтобы лезвие вошло в его внутренности как можно глубже.

Стражник от неожиданности отступил, забыв, что увлекает за собой неприятеля. Воспользовавшись его растерянностью, истекающий кровью Ниспровергатель ударил солдата кулаком в лицо. Голова того мотнулась, и в следующее мгновение меч врага раскроил солдату череп.

Прочие Ниспровергатели, охваченные неистовой яростью, внезапно перешли в наступление. Кровь лилась рекой, но они, казалось, не замечали ран. Клинки сражались со своей обычной отвагой. Однако они не привыкли иметь дело с врагами, чей воинственный пыл не остужали перерезанные глотки и вспоротые животы.

— Джейв, — дрожащим голосом позвала Ян Рей.

Она наконец осознала, что происходит. Богопротивное колдовство, в котором поднаторел Дэн Бэмор, пришло ему на выручку, избавляя его от верной смерти.

Джейв, оступившись, полетел на землю, и противник тут же вихрем налетел на него, нанося ему удары по рукам и лицу. Капитану удалось отбросить врага, встать и пронзить Ниспровергателя мечом. Он несколько раз вонзал меч в обмякшее тело, до тех пор пока у него не осталось сомнений, что перед ним труп. Оглянувшись, капитан выкрикнул приказ, который Ян Рей не расслышала, и махнул рукой в сторону кареты. «Он посылает солдат защищать меня», — догадалась она. Шестеро Клинков, охранявшие Бэмора, обогнув мертвых свиней, окружили карету.

— Нет! — закричала Ян Рей. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. — Охраняйте Бэмора! Не дайте им отбить заключенного!

Но солдаты то ли не расслышали жрицу, то ли предпочли исполнить приказ капитана. Они не двинулись с места, оставив Бэмора под охраной всего лишь четырех Клинков.

Битва приносила все новые жертвы, все больше мертвых тел падало на мостовую. Ян Рей наблюдала за происходящим, оцепенев от ужаса. Все Клинки с проткнутыми животами и разрубленными головами были мертвы, в то время как Ниспровергателей смерть никак не брала. Даже те из них, кто лишился в схватке конечностей, пытались двигаться… некоторые ползли, волоча за собой выпущенные из животов внутренности… среди них даже был один обезглавленный, никак не желавший затихнуть.

Колдовство, с содроганием подумала Ян Рей. Город Эхо оказался во власти колдовских чар!

Она решительно распахнула дверцу кареты. Надо было срочно поговорить с Джейвом. Самой большой ценностью сейчас являлся арестант, а вовсе не жрица Ханхарана. Если для того, чтобы предотвратить похищение Бэмора, Ян Рей должна пожертвовать жизнью, она готова с этим смириться.

Один из солдат обернулся, увидел ее, и глаза его расширились от изумления.

Что-то ударило ее по плечу, что-то упало на нее сверху, заставив рухнуть на землю.

Она истекала кровью.


Ян Рей не терпелось оказаться наверху. Даже не смыв с рук кровь арестанта, она покинула подземный уровень, где располагалась тюрьма. Поднявшись по винтовой лестнице, которая насчитывала более сотни ступенек, она наконец оказалась в заросшем буйной зеленью внутреннем дворе на Ханхаранских высотах. Она прошла мимо кустов шиповника, отмахиваясь от ручных красных воробьев, которые веселой стайкой вились вокруг ее головы, в надежде что она принесла им угощение. Окружающий мир радовал глаз своей красотой. Мир этот был создан Ханхараном в начале времен и до сих пор не подвергался пагубному воздействию колдовства.

Страх, от которого изнывало сердце жрицы, был вызван отнюдь не словами Бэмора; ей не давала покоя мысль о том, сколь ужасными могут стать последствия его деятельности. В городе Эхо достаточно чудес, и чародей, способный при помощи своей магии изменить жизнь до неузнаваемости, будет настоящим бедствием.

К Ян Рей приблизился помощник, но она, избегая встречаться с ним глазами, сделала ему знак отойти прочь. Наверняка он догадался, что жрица Ханхарана удрученна и расстроена, пронеслось у нее в голове. Впрочем, это ничего не меняет. Она может отправиться в Совет и поделиться своими тревогами, но толку от этого будет мало — они начнут переливать из пустого в порожнее, делиться мнениями и обсуждать возможные варианты развития ситуации. И все это время колдун, заключенный в подземном бастионе, будет строить планы побега.

Существует один лишь шанс, решила Ян Рей. Один-единственный. Все зависит от того, знает ли он об этом шансе. Дэл Бэмор, конечно, обладает поразительными способностями, но по виду он совсем молод. Каким образом он приобрел свой колдовской талант, она не имеет понятия, зато точно знает: ей он никогда не откроет источник своей силы. Но она сумеет использовать против него его собственную гордыню. Он с готовностью принял заключение и пытки, ибо вынашивает планы побега и исцеления, которые заставят народ говорить о нем как о чудотворце. Ян Рей сделает все, чтобы эти планы не осуществились. Колдун умрет, пригвожденный к Стене.

Оказавшись в дальнем углу внутреннего двора, она при помощи ключа, висевшего у нее на шее, отперла тяжелую деревянную дверь. Такие ключи имелись у всех жрецов и жриц, но до сих пор ни у одного из них не было надобности его использовать. Сознание того, что она первая, заставило Ян Рей зардеться от гордости.

— В Ханхаране я обрету силу, — прошептала она, закрывая за собой дверь.

У стены стояло несколько масляных ламп; она зажгла одну из них, наблюдая, как бросились врассыпную сумрачные тени. Теперь она видела, как много здесь пауков и ящериц. Но она знала, они не причинят ей вреда, если она не будет выказывать страха. Ян Рей набрала в грудь побольше воздуху и двинулась вниз по лестнице.

— В тебе я обретаю истину, и тебе я обещаю отдать все лучшее, что есть у меня. В твоих словах я слышу историю города Эхо, — шептала она одними губами. — Я клянусь, что буду всегда внимать твоим словам и жизнь моя станет частью истории, которую ты творишь.

Она спускалась все ниже, минуя лестничные площадки, двери, соблазнявшие войти, и коридоры, тонувшие в непроглядной тьме. Наконец она оказалась на улице древнего города Эхо, построенного много столетий назад. Здесь, в подземных глубинах, он сохранялся, подобно фрагменту старинной живописи. Дома, которые она видела здесь, в точности походили на те, что стояли наверху, за исключением одного лишь обстоятельства: они были совершенно пусты. В них обитали только тени, метавшиеся по стенам, да едва слышные шорохи.

Ян Рей отчетливо произнесла вслух, куда идет, напоминая самой себе о цели своего путешествия. Сознание важности того, что она совершает, навалилось на нее такой тяжестью, словно она держала весь город на своих плечах. У нее не было ни малейшего желания поддаваться обманчивой игре призраков.

Несколько раз лампа, которую она держала в руке, почти гасла под дуновением внезапного ветра, налетавшего из темноты. Ян Рей старалась не обращать внимания на странные запахи, которые приносил этот ветер.

Достигнув заветного места, она вновь воспользовалась ключом, чтобы открыть еще одну тяжелую деревянную дверь.

За дверью оказалась маленькая убогая комната. Углы ее были покрыты грязью и густо затянуты паутиной. В дальнем конце комнаты стоял стол, на котором лежало несколько книг, на левой стене висело три полки, на каждой из них — по два глиняных кувшина. На полу лежал толстый слой пыли, который давным-давно никто не тревожил. Не менее толстый слой покрывал и переплеты книг. Минуло много лет с тех пор, как сюда заходили в последний раз.

Под столом скорчился мумифицированный труп, закованный в цепи.

Ян Рей содрогнулась от ужаса. В какой-то момент ей показалось, что она попала не туда. Она не могла поверить, что именно здесь окончил свои дни последний из пойманных в городе колдунов.

— Надеюсь, то, что мне надо, все еще здесь, — произнесла она и протянула руку к первому кувшину.


— Пытка окончена, — произнесла она несколько часов спустя, поддерживая голову Бэмора и поднося к его губам кружку с водой. — Совет решил твою дальнейшую участь. Твой отказ признать свои злодеяния означает, что ты предстанешь перед судом, а через три дня будешь распят.

— Вне зависимости от приговора?

— Приговор уже вынесен.

— Этого следовало ожидать, — сказал он и попытался растянуть разбитые губы в усмешке. — По крайней мере, я не умру здесь.

Она не понимала, по какой причине он не желает пускать в ход свою силу и исцеляться от полученных увечий. Возможно, то был род извращенного тщеславия. Или, более вероятно, он хотел, чтобы люди увидели, какие страдания он вынес.

— Пей, во имя Ханхарана. Он будет наблюдать за твоими последними днями.

— Твой бог?

Бэмор сделал глоток, судорожно сглотнул и перевел дыхание. В течение нескольких дней во рту у него не было ни капли воды.

— Твой бог может пососать мой член, — заявил он и уставился на жрицу, ожидая реакции на столь дикое богохульство.

Его единственный уцелевший глаз вызывающе подмигивал.

Но в ответ Ян Рей всего лишь улыбнулась. Не будь лицо Дэла Бэмора столь сильно изуродовано, можно было бы заметить, как застывшая на нем надменная гримаса сменилась растерянностью.


Ян Рей изо всех сил сдерживала рвущийся с губ крик. Она чувствовала, как ее рука и плечо погружаются в раскаленный металл и металл этот затвердевает, запирая боль внутри. Глаза она держала широко открытыми, ибо ей нужно было видеть, что происходит. Когда она подняла кинжал, который по-прежнему сжимала в руке, кто-то надавил на ее рану.

— Жрица! — прошипел чей-то голос над ее ухом.

То был Пурпурный Клинок, своим телом прикрывавший ее. Но он был молод, неловок и каждым своим движением причинял ей невыносимую боль, задевая стрелу, торчавшую из плеча.

— Убирайся… прочь… — с трудом выдавила она и почувствовала, что тяжесть чужого тела исчезла.

Над ней склонилось лицо Джейва. На губах его играла улыбка.

— Ян Рей, если ты так рвешься в бой, я дам тебе меч, — произнес он и помог ей сесть.

Взгляд его метался по сторонам, дабы вовремя предупредить возможную опасность.

Сморщившись от боли, Ян Рей огляделась вокруг. Ниспровергатели валялись на мостовой, и трое Клинков мечами добивали тех из них, кто еще шевелился. Сквозь застывшие на лицах Клинков непроницаемые маски привычных ко всему воинов просвечивало выражение испуга. Можно было не сомневаться: сегодня вечером в казарме этим солдатам будет о чем рассказать.

— Зачем ты вышла из кареты? — спросил Джейв.

— Чтобы помешать им освободить Бэмора. Мы не должны упустить его, Джейв.

— Я готов собственноручно перерезать глотку этому ублюдку, — заявил капитан.

— Нет!

Она встала, вцепившись в его руку. Приступ головокружения заставил ее на мгновение прикрыть глаза. Вокруг колыхались стрелы, торчавшие из мертвых тел. По мостовой текли ручьи крови, заполнявшие выемки между булыжниками. Толпа отступила в дальний конец улицы, к фонтану, и сейчас самые любопытные из зевак начали приближаться к месту битвы. Ян Рей знала, как скверно некоторые горожане относятся к Клинкам. Злорадные улыбки, мелькавшие на лицах, вызывали у нее отвращение.

— Он жив? — с дрожью в голосе осведомилась она.

— Жив, если его не прикончила какая-нибудь случайная стрела, — ответил Джейв, махнув рукой в сторону дыбы. — Мои солдаты сделали все, чтобы его защитить.

— Стрела ему не страшна. И твой меч тоже. Джейв, у меня есть тайна. Если я открою ее тебе, ты станешь втором человеком на свете, которому известна правда.

Она выпустила руку капитана и в изнеможении привалилась к стене кареты.

— Вы двое, идите к заключенному и помогите его охранять! — приказал Джейв двум Клинкам, стоявшим по обеим сторонам от жрицы.

Солдаты повиновались. Капитан и Ян Рей остались наедине.

— Бэмор — колдун, — выдавила из себя Ян Рей.

Джейв недоверчиво улыбнулся:

— Колдун? И что же, он владеет искусством магии?

— Владеет, — подтвердила она и кивнула в сторону изувеченных, разрубленных человеческих останков, в которые превратились неистовые Ниспровергатели.

Какая-то отрубленная голова все еще конвульсивно подергивалась, и кончик розового языка облизывал пересохшие губы.

— Все это его дела, — бросила она.

— Мне доводилось встречаться и с более живучим противником, — заявил капитан.

— Ты уверен?

Джейв нахмурился. Она почувствовала, он поверил ей. «Любой другой солдат счел бы, что я выжила из ума», — подумала она.

— Если это так, позволь мне его убить.

— Он должен быть распят на Стене! — горячо возразила жрица. — Любая другая смерть — смерть вдали от глаз толпы позволит им сделать из него бога. У нас есть лишь один шанс от него избавиться, и я этот шанс использовала.

Раздался крик: какой-то человек метнулся из-под тени навеса над витриной лавки, и тут же один из Клинков преградил ему путь с мечом в руках. То был Ниспровергатель, многочисленные татуировки и пирсинг делали его обличье угрожающим, но, судя по исказившей его лицо гримасе, он был охвачен страхом. Сражаясь, он старался бросить взгляд поверх головы противника и увидеть своего повелителя. Клинок быстро одержал над ним верх и, насквозь пронзив врага мечом, поспешно отошел в сторону, дабы не замочить сапоги в крови.

— Их все еще много, — задумчиво проронил Джейв. — Ситуация может принять серьезный оборот.

— Будет безопаснее, если мы посадим Бэмора в карету рядом со мной.

— Ты что, с ума сошла?

— Ты смеешь столь непочтительно разговаривать со жрицей Ханхарана, солдат? — вопросила она, но мягкость тона противоречила смыслу слов.

Джейв медленно кивнул, и что-то в его лице изменилось. Ян Рей мысленно пожалела о том, что задела его чувства. Как бы то ни было, сейчас это было не важно.

— Приведите сюда заключенного! — скомандовал Джейв.

Клинки подтащили дыбу, на которой висел Бэмор, ближе к карете. Расстояние в двенадцать шагов они проделали с величайшей осторожностью, огибая валявшиеся на земле трупы и используя мертвых свиней как прикрытие. Пятеро лучников беспрестанно вели прикрывающую стрельбу. Теперь, когда рукопашная схватка затихла, вокруг воцарилось обманчивое спокойствие. Тем не менее в воздухе свистели стрелы, подошвы солдат скользили по мокрым от крови булыжникам, и порой крик какого-нибудь несчастного, ставшего мишенью, нарушал тишину. Несколько зевак, жмущихся к домам, вздумали разразиться приветственным кличем, но один из Клинков пустил стрелу в их сторону. В следующее мгновение зевак точно ветром сдуло.

— Я уверена, это наилучший выход, Джейв, — сказала Ян Рей, поднимаясь по ступенькам кареты. — Жизнь его куда более важна, чем твоя или моя. Если Бэмора убьют здесь, во время перестрелки, люди не поверят в его смерть. Если приверженцы сумеют его отбить, он исцелится от увечий при помощи своих чар и объявит себя богом. Единственная возможность избавиться от него раз и навсегда — публичный суд и распятие.

Внутри кареты было душно, хотя стрелы пробили в стенах многочисленные отверстия.

— Посадите заключенного в карету, — распорядился Джейв.

Один из солдат разрезал веревки, которыми Бэмор был привязан к дыбе, и вдвоем с напарником затащил обмякшее тело в карету.

Ян Рей забилась в дальний угол. Она поймала на себе взгляд Джейва и поняла, что он не сомневается в правоте ее слов.

Капитан запер двери кареты, оставив колдуна наедине со жрицей. Изувеченный человек открыл глаза и произнес:

— Что ты со мной сделала, сука?


Когда она повернулась, чтобы выйти из камеры пыток, он разразился яростными воплями. Она видела, как он воздевает руки, рисуя в воздухе какие-то причудливые силуэты, слышала, как он шепчет таинственные заклинания, хрипло выдыхает фразы, смысл которых был ей непонятен, чертит на полу загадочные знаки, которые, прежде чем исчезнуть, вспыхивали ярким пламенем. Тени, отбрасываемые его руками, судорожно корчились на стенах. Но вот они тоже исчезли, сжались и превратились в ничто как раз в тот момент, когда, по его замыслу, им следовало вырасти.

— Что ты со мной сделала, сука? — взревел колдун.

Ее удивило, что он способен так оглушительно кричать; она знала: одна из излюбленных пыток Тривнера состоит в том, чтобы запускать в глотку арестанту огненных муравьев.

Она захлопнула за собой дверь, и голос его сразу отдалился. Через три дня этот человек умрет. Если ее план исполнится, ни одна живая душа не узнает о том, как ей удалось расстроить его планы.


Карета стала теперь главной мишенью Ниспровергателей. Стрелы сыпались на нее дождем, впиваясь в стены и деревянные ставни, пробивая в них отверстия, сквозь которые проникал свет. Ян Рей, сжавшись в комок в своем углу, старалась не смотреть на бушующего колдуна. В руке она сжимала кинжал, сознавая, что вряд ли сможет воспользоваться своим оружием. Тиски страха все крепче сжимали ее сердце.

Они не боятся застрелить своего предводителя, догадалась Ян Рей. Они знают, на что он способен, — ведь он на их глазах исцелял смертельно раненных. Они не сомневаются: если в него попадет стрела, это не причинит ему вреда, ибо он находится под защитой собственной колдовской силы.

«Но им неизвестно, что сделала с ним я».

Если Бэмор умрет сейчас, Ниспровергатели объявят этого колдуна богом и будут ждать его триумфального возвращения. Новость о его магической силе стремительно распространится по городу, слухи будут передаваться из уст в уста, обрастая поразительными подробностями, и могущество Ханхарана померкнет в романтическом свете его новоявленного соперника. Меж тем единственный залог мира и благоденствия города — это закон Ханхарана и те, кто следит за неукоснительным исполнением этого закона.

— Я всего лишь сделала тебя обычным человеком, — проронила жрица. — Правда, таковым тебе придется быть недолго — всего лишь до тех пор, когда ты будешь распят на Стене. Ты поразительно глуп, Бэмор. Глуп и недальновиден. Неужели ты думал, что жалких крупиц магического знания, подобранного в городских трущобах, достаточно для того, чтобы превратиться в бога?

— Никто не может сам превратить себя в бога, — бросил он и, сделав неловкое движение, застонал. — Богов делают их приверженцы.

— Как это все началось? Магия, колдовство, чародейство… Где ты научился всему этому?

— Почему я должен пускаться с тобой в откровенности?

— Потому что твои приверженцы намерены меня убить, — ответила она.

Слегка улыбнувшись, он вперил в жрицу свой единственный зрячий глаз, потом отвернулся, прислушиваясь к звукам битвы, доносившимся снаружи. Сражение разгорелось с новой силой, теперь совсем близко. Ян Рей представляла, как Марселланские солдаты, окружив карету, отражают беспрестанные атаки врагов. Если среди Ниспровергателей еще остались подобные тем, неистовым… если они готовят еще какие-нибудь неприятные сюрпризы…

Впрочем, подкрепление придет скоро, совсем скоро.

— Если тебя убьют, это будет всего лишь справедливо, — изрек Бэмор.

При всем своем безумстве он способен на злорадство, подумала Ян Рей.

— То, что ты сейчас видела, — действие магического приема, называемого Смертное касание, — с гордостью сообщил он. — Этот прием сильнее, чем любые ухищрения древних чародеев. Мне удалось овладеть им в полной мере. Я дарую смерть или забираю ее. Ты видела, как сражались эти кровожадные чудовища? Такими их сделал я. А что касается того, где я этому научился…

Колдун разразился смехом. То был жуткий смех, вырывающийся из груди, наполненной кровью, проходящий через поврежденную пытками глотку. Но Ян Рей пришло в голову, что, когда Бэмор был цел и невредим, смех его звучал не менее отвратительно. Совету не удалось выяснить, что он представлял собой прежде, до того как принял имя Бэмор; теперь Ян Рей была даже рада этому.

— Так где же? — спросила она.

— Под самым твоим носом, — последовал ответ. — Не все Марселлане так чисты, как ты воображаешь.

Он сжал руки и принялся что-то шептать, пытаясь вновь прибегнуть к своему колдовству. Но все его усилия остались безуспешными.

— Теперь, лишившись своей магии, ты превратился в обычную свинью, способную лишь производить дерьмо! — усмехнулась жрица.

Карета содрогнулась от удара. Оси ее выгнулись, дерево заскрипело и затрещало. Множество стрел вонзилось в ее левую стенку. Стрелы летели градом, словно лучники вознамерились изрешетить карету.

— Вскоре мои люди отобьют меня, — бросил Бэмор. — И убедятся в том, что ваши пытки превратили меня в полутруп. Какое-то время я не буду подавать признаков жизни, потом очнусь и чудесным образом сам себя исцелю. Венец мученика изрядно поспособствует росту моей популярности, как и слава чудотворца. Думаю, за один день число моих приверженцев увеличится неимоверно.

— Ты умрешь на глазах у толпы, пригвожденным к Стене.

Колдун застонал и выпрямился. Ян Рей испуганно сжалась.

«Конечно, он очень слаб, но если он вздумает на меня наброситься… — пронеслось у нее в голове. — Я всего лишь старая женщина. К тому же я ранена».

Стрела, застрявшая у нее в плече, казалось, раскалилась, и Ян Рей начала опасаться, что наконечник отравлен. Возможно, яд убьет ее не сразу, а в течение нескольких дней. Что ж, она готова умереть, но лишь после того, как Дэл Бэмор будет распят.

Снаружи вновь донеслись воинственные крики, сменившиеся душераздирающими воплями, которые не смолкали ужасающе долго. Казалось, вопли эти вырываются из множества глоток.

— А, — удовлетворенно кивнул Бэмор, — к моим людям прибыло пополнение.

Ян Рей слышала, как Джейв отдает приказы оставшимся в живых солдатам. Потом голос его оборвался, и звуки за стенами кареты смешались в настоящую какофонию. Крики, стоны, лязг металла, пронзающего человеческую плоть. Внезапно сокрушительный удар меча разрубил дверцу кареты.

— Извини, но я больше не могу наслаждаться твоим обществом, — ухмыльнулся Бэмор. — Настало время приступить к своим новым обязанностям…

В следующее мгновение в его правую щеку вонзилась стрела. Уцелевший глаз Бэмора моментально налился кровью, рот приоткрылся. Он поднял руку и указал на Ян Рей.

Один из Ниспровергателей прыгнул в карету и уставился на жрицу. Горло его было разрезано, скальп наполовину спущен, однако из ран не вытекало ни единой капли крови.

Оживший мертвец, догадалась Ян Рей. Она занесла руку, сжимающую кинжал, и приставила кончик лезвия к своей шее.


Ту ночь она провела без сна. Для того чтобы одержать победу над колдуном, ей пришлось прибегнуть к магии, пустив в ход тайные знания, ставшие достоянием города после того, как древнее противостояние завершилось. Жрецы Ханхарана хранили эти знания лишь для того, чтобы не дать им проникнуть в мир. Нет, прежде Ян Рей никогда не занималась чародейством, но она знала, как это происходит, и теперь…

Она предала Ханхарана, ибо только он один имел власть творить чудеса. Она подвергла сомнению его статус единственного истинного бога. Растерянная, раздосадованная, испуганная, смущенная собственной дерзостью, Ян Рей всю ночь то плакала от раскаяния, то подыскивала себе оправдания.


Бэмор не подавал признаков жизни. Оживший мертвец, запрыгнувший в карету, пошевелил недвижное тело колдуна своим коротким мечом. Ян Рей наблюдала за происходящим, затаив дыхание. Неужели эти люди думают, что их бог, распростертый на земле, действительно воскреснет и предстанет перед ними целым и невредимым, думала она.

Оживший мертвец, внезапно лишившись сил, рухнул рядом с Бэмором, а в карете появился кто-то еще.

То был рослый, статный человек. Обилие пирсинга и татуировок свидетельствовало о том, что в банде Ниспровергателей он занимает высокое положение. Он скользнул глазами по Ян Рей, по-прежнему сжимавшей кинжал, перевел взгляд на свой окровавленный меч и тоже пошевелил безжизненное тело Бэмора.

Колдун превратился в груду мяса и костей. Точным ударом Ниспровергатель отрубил ему голову и выбросил ее из кареты.

— Можете поплясать на ней! — крикнул он. — Растопчите ее, превратите его мозги в пыль. Пусть от него ничего не останется.

Ян Рей, опустив руку с кинжалом, ожидала, когда враг даст себе труд убить ее. Но, повернувшись, он всего лишь смерил ее взглядом, в котором любопытство соседствовало с отвращением.

— Так, значит, ты жрица Ханхарана, — процедил он. — Надо же… по твоему виду этого никак не скажешь. К тому же я думал, что закон Ханхарана запрещает самоубийство.

Голос Ниспровергателя звучал ровно и бесстрастно, словно все происходящее ничуть его не волновало.

— Ты только что убил…

— Человека, который рассчитывал стать богом. — Он пренебрежительно дернул обезглавленный труп за ногу. — Хотя на самом деле был чудовищем. То, что он сделал с моим братом… то, на что он обрек наших людей при помощи своего проклятого Смертного касания…

Высокий Ниспровергатель покачал головой, словно не в силах говорить. Ян Рей подумала, что оживший мертвец, наконец обретший покой, был ему хорошо знаком.

Она повернула голову и выглянула на улицу. В поле ее зрения не оказалось ни одного живого Пурпурного Клинка. Несколько человек, мужчины и женщины, сидели на корточках посреди улицы. Лица их были забрызганы кровью, зубы обнажены в свирепом оскале, а глаза так же пусты, как у скорчившегося на полу кареты мертвеца.

— Теперь ты убьешь меня? — спокойно спросила она.

— Он мертв. Все остальное не имеет значения. Мы не могли рисковать. Не могли доверить вам такое важное дело, как его смерть. А я… для меня это была всего лишь месть.

Ян Рей с удивлением заметила, что он плачет. Слезы текли по его татуированным щекам, и он даже не пытался их скрыть. Мнение Ян Рей не имело для этого человека никакого значения.

— Он поломал жизни всем нам, — сказал Ниспровергатель, выпустил из рук меч и выпрыгнул из кареты.

В следующее мгновение он растянулся на земле, изо рта у него хлестала кровь. Никто не бросился к нему на помощь. Ян Рей наблюдала, как выжившие Ниспровергатели разбрелись по сторонам, а ожившие мертвецы, наконец окончившие битву, затихли, обретя смертный покой.

В карете невыносимо воняло. Ян Рей медленно выбралась наружу, морщась от боли в плече. Когда она спросила у Бэмора, где он обучился искусству магии, он ответил: «Под самым твоим носом». Теперь она не знала, сможет ли доверять кому-либо из жрецов Ханхарана.

Улица превратилась в кровавую реку, а вдали бурлил мощный поток — то был новый отряд Пурпурных Клинков, торопившихся принять участие в битве, которая была уже проиграна. Или, напротив, выиграна. Ян Рей не могла с уверенностью сказать, на чьей стороне осталась победа.

Она знала лишь, что потребуется немало времени, прежде чем она разберется во всем этом.

РОБЕРТ СИЛВЕРБЕРГ Темные времена на Полуночном рынке (перевод Г.В. Соловьевой)

Роберт. Силверберг — признанный мастер научной фантастики и обладатель многочисленных премий Хьюго и Небьюла. Его первая повесть, детская книга «Мятеж на альфа Центавра» («Revolt on Alpha С»), вышла в 1955 году. В следующем году Силверберг получил свою первую премию Хьюго за лучший дебют и в том же году получил степень бакалавра гуманитарных наук в Колумбийском университете. Этот плодовитый автор пополнил жанр такими классическими произведениями, как «Мертвый внутри» («Dying Inside»), «Ночные крылья» («Nightwings») и «В глубь Земли» («Downward to the Earth»). В 1980 году он опубликовал «Замок лорда Валентайна» («Lord Valentine’s Castle») — первую книгу научно-фантастической серии «Маджипур», ставшей заметной вехой в его творчестве. В настоящее время он проживает в Сан-Франциско с женой — автором и издателем Карен Хабер.

Торговля у чарушников знаменитого бомбифальского Полуночного рынка шла на спад, с каждым днем все хуже и хуже. Больше всех сожалел об этом Хамбиволь Цволл, лицензированный торговец зельями и чарами, — маленькое существо из расы вронов со множеством щупальцев, солидным клювом и горящими желтым огнем глазами. Его род четвертое поколение держал маленькую палатку, пятую в левом ряду, на задах бомбифальского Полуночного рынка.

О, какие славные времена помнил он! Толпы жадных покупателей! Как они торговались, как дивились его трюкам! В те давние дни он бесстрашно отправлялся в самые удивительные края, расхаживал среди коккатричей и горгон, плюющихся огнем василисков и крылатых змей в мирах за пределами мира и возвращался с тайнами, способными удовлетворить спрос ненасытных клиентов.

А теперь… теперь…

Интерес к искусству тавматургии, возникший в Маджипуре в правление коронного владыки Пранкипина, при его славном преемнике Конфалуме лихорадкой охватил всю планету. Сам король баловался колдовством и тем подогревал моду. Но при следующих, более скептически настроенных монархах, Престимионе и Деккерете, горячка стала остывать, и ныне, век спустя после Деккерета, магия стала обычным предметом быта и пользовалась спросом не более и не менее, чем перец, вино, посуда и прочие товары. У кого возникала нужда, тот обращался к соответствующему волшебнику, однако эпоха, когда магов круглые сутки осаждали нетерпеливые клиенты, давно миновала.

Прежде колдовские ряды рынка открывались только в первый и седьмой моредень месяца. Искусственный ажиотаж помогал разогреть покупателей. Однако в последние десять лет волшебникам приходилось открывать лавки каждую ночь, лишь бы не упустить случайного клиента. А торговля все равно хирела.

Еще дюжину лет назад Хамбиволь Цволл не успевал справляться с делами. А два года назад ему пришлось взять партнера, Шостик-Виллерона из расы сусухерис, и даже вдвоем они едва зарабатывали на скромную жизнь — так охладела публика к магическим изделиям всякого рода. Сундуки пустели, долги росли. Вот-вот придется уволить единственную наемную работницу — крепкую, ворчливую скандарку, которая каждый вечер перед открытием мыла и подметала лавку.

Потому-то так взволновались они, когда через три часа после полуночи к ним в лавку с важным видом вошел высокий разболтанный юнец в ярком, аристократически облегающем голубом камзоле с вышитыми золотом складчатыми рукавами, в пышных юбках и широкополой шляпе из дорогой кожи.

Рыжеволосый, голубоглазый молодой человек был хорош собой и энергичен. Он так и лучился здоровьем. Однако Хамбиволю Цволлу почудилось в нем что-то еще. Презрительная складка губ, слишком лихо заломленная шляпа так и кричали: прощелыга, мот и бездельник!

Да что там! В прежние времена ему не раз приходилось иметь дела с такими. Но пока клиент вовремя платил по счетам, его моральный облик не заботил Хамбиволя Цволла.

Гордый аристократии замер в надменной позе, положив ладонь на блестящую рукоять меча, висевшего на широкой берибоновой перевязи, и прогудел:

— Мне, пожалуйста, приворотное зелье. Чтобы приманить любовь дамы высочайшего происхождения! Я не постою за ценой!

Хамбиволь Цволл прикрыл радость спокойной деловой повадкой. Он поднял взгляд — все выше и выше, поскольку новый клиент был весьма высокого роста, а вроны — миниатюрные создания, едва по колено человеку, — и рассудительно проговорил:

— Да-да, конечно. Мы предлагаем составы различной силы и степени воздействия. — Он потянулся к письменной табличке. — Позвольте узнать ваше имя?

Он ожидал услышать вычурный псевдоним, но посетитель небрежно ответил:

— Я маркиз Мирл Мелделлеран, четвертый сын третьего сына графа Канзилайна.

— Вот как! — несколько ошарашенно отозвался Хамбиволь.

Род графов Канзилайн числился одним из самых богатых и влиятельных на Замковой горе. Хамбиволь Цволл отыскал взглядом высокую фигуру Шостик-Виллерона у задней стены. Сусухерис всем видом выражал смешанные чувства: оптимистичная правая голова сияла от удовольствия в надежде на солидный куш, между тем как левая морщилась от отвращения к высокородному хлюсту. Врон блеском глаз пояснил напарнику, что с этим клиентом разберется сам.

— Мне, разумеется, нужны подробности.

— Подробности?

— Какую цель вы ставите перед собой: соблазнение и легкий роман или нечто более серьезное, ведущее, возможно, даже к браку? И некоторые сведения о даме: возраст и внешность, приблизительный рост и вес. Как вы понимаете, мы должны правильно рассчитать дозировку. — Он рискнул сверкнуть желтыми глазами в бледные глаза маркиза. И со всей тактичностью добавил: — Надеюсь, вы проявите откровенность в этих вопросах, иначе нам будет затруднительно исполнить ваш заказ. Как я понимаю, она молода?

— Конечно. Восемнадцать лет.

— А, восемнадцать… — Врон деликатно отвел взгляд. — И возможно, неопытна? Поймите, я не любопытствую. Но для точного расчета…

— Да, — сказал маркиз Мирл Мелделлеран, — я от вас ничего не скрываю. Она чистейшая из девственниц.

— А, — повторил Хамбиволь Цволл.

— И вращается в высших придворных кругах. Собственно, это благородная Алесандра Малдемарская. Вы, несомненно, слышали о ее красоте и уме.

Вот это новость! Хамбиволь Цволл постарался скрыть тревогу, которую пробудило в нем названное имя, и все же его бесчисленные щупальца мучительно извивались.

— Благородная… Алесандра… Малдемарская, — раздельно произнес он, — А-га.

Партнер из темного угла посылал ему яростные взгляды, предусмотрительная левая голова пылала гневом, и даже легкомысленная правая выказывала беспокойство.

— Я слышал это имя. Она, кажется, из августейшего рода?

— Ее предок в шестом колене — сам понтифекс Престимион.

— А-га…

Хамбиволь Цволл понимал, что ныряет в мутную воду. Он предпочел бы не знать, о какой даме идет речь. Но бизнес есть бизнес, а лавка едва сводила концы с концами. Чтобы скрыть колебания, он довольно долго заполнял пометками письменную табличку и наконец поднял взгляд, выражавший весьма наигранное веселье:

— Мы выполним ваш заказ за неделю. Это будет стоить… э-э-э… — Он с отчаянной поспешностью прикинул высшую цену за подобный товар и удвоил ее, ожидая, что придется поторговаться. — Двадцать роялов.

— Двадцать, — безразлично кивнул маркиз. — Пусть будет так.

Хамбиволь задумался, не стоило ли сказать тридцать или пятьдесят. Он слишком давно не имел дело с высокородными клиентами и забыл, что подобный народ совершенно безразличен к цене. Ну, теперь поздно жалеть.

— Не затруднит ли вас задаток в пять роялов?

— Нисколько. — Мирл Мелделлеран извлек из кошелька толстую лоснящуюся монету и уронил ее на прилавок. Врон дрожащим щупальцем смел задаток. — Через неделю, — сказал маркиз. — Результат, надеюсь, гарантирован?

— Разумеется, — сказал Хамбволь Цволл.

— Это безумие, — заговорил Шостик-Виллерон, едва за маркизом закрылась дверь палатки и они остались наедине, — Он нас погубит! Принцесса-девственница из рода Престимиона, вращающаяся в высших придворных кругах, а ты задумал швырнуть ее в постель четвертого сына третьего сына?

— Двадцать роялов, — напомнил Хамбиволь. — Ты не забыл, сколько прибыли мы получили в общей сложности за последние три месяца? И трети этой суммы не наберется. Я ожидал, что он станет сбивать цену. Я бы согласился и на десяток. И на пять. И даже на три или два. А двадцать… Двадцать!

— Риск слишком велик. Продавшего зелье выследят.

— И что из этого? Не мы же совращаем юную принцессу!

— Но это отвратительно, Хамбиволь! — Слова исходили от правой головы, и это заставило врона задуматься, поскольку обычно правая голова сияла восторгами, оставляя предосторожности главенствующей, левой голове. — Нас высекут! Бичуют!

— Мы всего лишь поставщики. Нас защищают законы о торговле. Товар легален, как легально и его применение, каким бы оно ни было недостойным. Девушка совершеннолетняя.

— По его словам.

— Если он солгал, грех на нем. Не думаешь ли ты, что я могу требовать письменных доказательств у внука графа Канзилайна?

— И все же, Хамбиволь…

— Двадцать роялов, Шостик-Виллерон.

Они спорили еще добрых пятнадцать минут. Но последнее слово осталось за вроном, как и следовало ожидать. Он был старшим партнером: лавка принадлежала ему и трем поколениям его предков, к тому же из них двоих только он действительно разбирался в магии. Шостик-Виллерон внес в партнерство капитал, но ничего не понимал в искусстве, а если бы заведение прогорело, его деньги пропали бы. Да, не в том они были положении, чтобы отказываться от выгодной сделки, какой бы рискованной та ни выглядела.

Партнеры составляли странную пару. Шостик-Виллерон, как вся его раса, был высок и строен, его щуплое тело сходилось наверху в тонкую раздвоенную шею, на вилке которой держались две безволосые удлиненные головы, каждая из которых обладала собственной личностью и разумом. Хамбиволь Цволл ни в чем не походил на партнера. Это крошечное создание с трудом дотянулось бы до бедра сусухериса. Его хрупкое рыхлое тело было снабжено множеством гибких конечностей. На маленькой голове торчал острый клюв, а над ним блестели два огромных желтых глаза с горизонтальными полосками зрачков. Иной раз врону приходилось проявлять немалое проворство, уворачиваясь от тяжеловесного Шостик-Виллерона в их тесных владениях.

Впрочем, Хамбиволь Цволл давно привык передвигаться в мире гигантов. Вроны были господствующим видом на своей родной планете, но Хамбиволь родился в Маджипуре, куда занесла его предков волна иммиграции в годы правления Пранкипина. Он, как и все его сородичи, легко и непринужденно пробирался в толпе созданий много большего размера, превосходивших его в три, четыре, а то и в пять раз, — не только среди людей, но и среди ящероподобных гайрогов и других народов Маджипура, вплоть до косматых четвероруких скандаров восьми с лишним футов ростом. Даже присутствие старательной тугодумки-скандарки Хендайи Занзан, которая неуклюже топала по их лавке, подметая и вытирая пыль с разложенного товара, ничуть не смущало его.

— Приворотное зелье, — бормотал Хамбиволь Цволл, принимаясь за дело. — Для завоевания сердца высокородной девы, нежной и стройной…

Для выполнения заказа понадобилась основательная подготовительная работа. Сусухерис по указаниям Хамбиволя снимал с верхних полок справочники, надежные старые сборники заклинаний, сохранившиеся у него со студенческих лет, когда он учился в городе колдунов Триггойне, и неустаревающий «Великий Гримуар» Хадииа Ваккиморииа, и книгу определений Талимоида Гура, и еще множество томов — вероятно, больше, чем могло пригодиться. Хамбиволь Цволл подозревал, что для нужд маркиза хватило бы и его собственного искусства, но ему не хотелось рисковать без нужды; на работу, которая занимала одно утро, ему была отпущена целая неделя, а любые просчеты вели в этом случае к чудовищным последствиям. Да и ошеломительная сумма в двадцать роялов вполне возмещала потраченное на предосторожности время. В конце концов, не так уж много дел было у него на этой неделе.

Кроме того, он любил зарываться в колдовские книги, которыми набили лавку его предки. За два века лавка превратилась в настоящий музей магических искусств. Не так легко было найти эту палатку, затерявшуюся в дальнем углу огромного рынка, однако в лучшие времена она пользовалась большой известностью и перед ней всегда толпились нетерпеливые клиенты, разглядывая ряды тайных порошков и мазей с устрашающими названиями: «Скамион» и «Текка Аммониака», «Девясил», «Золотая рута», — и ряды старинных кожаных переплетов, и таинственные механизмы волшебников: амматерпиласы и рохиллы, амбифиалы и верилистии, — и прочая аппаратура в том же роде, впечатляющая непосвященных и полезная для профессионалов. Даже ныне, в эпоху унылого материализма, покупатели, явившиеся на Полуночный рынок за такими обыденными вещами, как швабры и корзины, пряности, копчености, сыр, вино и мед, частенько не ленились сделать крюк, нырнув на нижний уровень огромного подземного пространства Полуночного рынка, чтобы попасть в дальний ряд, отведенный колдовским палаткам, и заглянуть в пыльное окно лавки Хамбиволя Цволла. Правда, большинство на этом и останавливалось. Глазеть-то они глазели, но за много дней маркиз Мелделлеран был первым, кто перешагнул порог.

Хамбиволь Цволл растянул работу почти на неделю. Он запирался в маленькой, по росту врона, лаборатории за комнатой с образцами товара, подбирал рецепты, рассчитывал дозировки, взвешивал, отмеривал и смешивал. За основу — лучший джимкандальский бренди, в него сушеный корень гумбы, щепотку перебродившего хингаморта, несколько капель настоя веджлу и самую капельку растертой в порошок шкуры морского дракона, в которой, собственно, не было необходимости, но в зельях такого рода она никогда не помешает. Дать всему немного отстояться, а потом нагрев, охлаждение, фильтрация, титрование и спектральный анализ. Шостик-Виллерон все это время проводил в открытой для клиентов части лавки и достиг поразительных успехов в торговле: какой-то гайрог купил пару амулетов, пара туристов из Ни-Мойя заглянула из чистого любопытства и задержалась так надолго, что он успел всучить им дюжину черных свечей для прорицаний, а торговец зерном из Нижнего Города зашел за проклятием на поля поставщика, который ему чем-то не угодил. Три сделки за неделю, и это не считая зелья для маркиза!

Хамбиволь Цволл позволил себе помечтать о возвращении старых добрых времен.

К концу недели все было готово. Только раз чуть не случилась катастрофа — в тот вечер, когда Хамбиволь пришел на ночную работу и застал тяжеловесную скандарку Хендайю Занзан с тряпкой в руках у дверцы задней комнаты, в которой он в величайшем порядке расставил на столе составы, предназначенные для зелья. Не веря своим глазам, врон смотрел, как великанша, которой рост не позволял проникнуть в лабораторию, стоя в дверях, энергично елозила внутри половой тряпкой, подвергая все дело величайшей опасности.

— Нет! — вскричал он, — Что ты делаешь, дубина! Сколько раз тебе говорить… стой! Стой!

Она остановилась и неуверенно обернулась, горой возвышаясь над ним и неловко перекладывая швабру из первой руки в четвертую.

— Но, хозяин, я уже которую неделю здесь не прибиралась…

— Я говорил тебе никогда здесь не прибираться! Никогда! Никогда! И уж тем более теперь, в разгар работы.

— Никогда, хозяин?

— Какая же ты тупая дылда! Никогда значит никогда. Ни в какое время. Держись подальше отсюда со своей тряпкой. Ты меня понимаешь, Хендайя Занзан?

Кажется, чтобы усвоить приказ, ей требовалось время.

Она стояла, свесив все четыре могучие руки, и от тяжких умственных усилий дергала и пришлепывала губами. Хамбиволь Цволл терпеливо ждал. Он понимал, что сердиться на Хендайю Занзан бесполезно. Она слабоумная. Здоровенная мохнатая дурында, тупая косматая туша восьми футов в высоту и почти столько же в ширину, не многим отличающаяся от животного. Мало того что глупая, так еще и уродина, даже по меркам скандаров: плосколицая, с пустым взглядом и отвисшей челюстью. С головы до ног в грубой серой шерсти, воняющей, как долго пролежавшая на солнце падаль. Он сам не знал, зачем ее нанял — должно быть, из жалости — и почему до сих пор не выгнал. Понятно, лавку время от времени надо прибирать, но только безумец поручит такой громадине, как скандарка, размахивать шваброй в здешней тесноте, да и у Шостик-Виллерона остается достаточно свободного времени, чтобы позаботиться об уборке. Если бы не щедрость маркиза Мелделлерана и его двадцать роялов, ее все равно пришлось бы уволить через неделю-другую. Теперь он решил пока оставить скандарку — увольнять ее было бы неприятно, а Хамбиволь Цволл склонен был откладывать неприятности на потом, но если торговля опять пойдет на спад…

— Мне никогда не входить в эту маленькую комнату, — наконец заговорила она. — Так, хозяин?

— Очень хорошо, Хендайя Занзан. Повтори! Никогда. Никогда.

— Никогда не входить. В маленькую комнату. Никогда.

— А это значит?…

— Ни… когда?

Вопросительная интонация его не обрадовала, но Цволл видел, что большего от бедняги не добьется. Отослав служанку, он вошел в мастерскую и закрыл за собой дверь. Еще несколько часов ушло на окончательное титрование состава. Работая, он слышал, как сусухерис с кем-то разговаривает в лавке, потом бесцельно передвигает мебель, потом насвистывает себе под нос. Контрапункт, который создавали две головы, врона сводил с ума, но соплеменники партнера считали его высшим искусством. Ну что за никудышный дурень! Конечно, не такой безмозглый, как скандарка, но все же не видно в нем чистой мудрости и хитрости, которыми прославились сусухерисы с их двойным мозгом. Если бы не острая нужда в свежем капитале на покрытие растущих убытков, Хамбиволь Цволл ни за что не взял бы его партнером. Такой поступок, несомненно, навлек бы на него жестокое презрение предков. Хоть бы бизнес немного оживился. Тогда он немедленно выкупит долю сусухериса и будет вести дело как единовластный хозяин. Впрочем, врон понимал, что предается беспочвенным фантазиям.

Раздраженно морщась, Хамбиволь Цволл перелил готовый состав в изящный флакон, достойный двадцати роялов, и написал инструкцию на листке веленевой бумаги. Маркиз Мирл Мелделлеран явился в назначенный день. Он разоделся пышнее прежнего: в кафтан с высокой талией, из оранжевого бархата, в золотые штаны с длинными штанинами, украшенными бахромой и пуговицами. Тонкий парадный меч висел на шелковом шарфе, завязанном огромным бантом.

— Это оно? — спросил маркиз, поднимая флакон к светящемуся шару, висевшему под потолком, и пристально изучая его.

— Позаботьтесь, чтобы взгляд девушки при питье был направлен на вас, — предупредил врон, подавая клиенту веленевый свиток. — А вот слова, которые вам следует произнести, пока она будет пить.

Маркиз наморщил лоб:

— «Сатис пефут мураф анур»? Что за чепуха?

— Вовсе не чепуха. Это могущественный заговор. Он означает: «Пусть она предпочтет меня, полюбит меня, отдастся мне». Кстати, третье слово произносится «муроф» — смотрите не перепутайте, иначе напиток не подействует. Хуже того, окажет противоположное действие. Еще раз: «Сатис пефут муроф анур».

— Сатис пефут муроф анур.

— Превосходно! Заучите как следует, прежде чем подойдете к ней. Она сама упадет в ваши объятия. Гарантирую, ваша милость.

— Ну, так и быть. Сатис пефут мураф анур.

— Муроф, ваша милость.

— Муроф. Сатис пефут муроф анур.

— Она ваша, ваша милость.

— Будем надеяться. А это вам. — Маркиз достал толстый кошелек и небрежно бросил на прилавок две монеты: прекрасный толстый кругляш в десять роялов и лоснящуюся пятерку. — Удачного дня. И да поможет вам божество, если вы меня надули! Сатис пефут мураф анур. Муроф. Муроф!

Он элегантно развернулся на каблуках и удалился.

Три дня прошли спокойно. Хамбиволь Цволл совершил две мелкие сделки: одну на крону пятьдесят, другую чуть меньше. В остальном торговля стояла. Большая часть маркизовых двадцати роялов ушла кредиторам. Врон вновь впал в уныние, предшествовавшее явлению высокородного покупателя.

На второй из трех дней Шостик-Виллерон опоздал к открытию лавки, а когда пришел, оба его длинных бледных лица были вытянуты, что у расы сусухерис соответствует беспокойству, граничащему с отчаянием.

— Я предупреждал, что ты совершаешь большую ошибку, — с порога начал он. — А теперь я в этом уверен!

Говорила правая голова, обычно пребывавшая в радостном и оптимистичном настроении.

Хамбиволь Цволл вздохнул:

— Что еще, Шостик-Виллерон?

— Я поговорил с моим родственником Сагаморн-Эндиком, который служит в замке. Знаешь ли ты, что леди Алесандра Малдемарская, которую ты столь бессовестно предал в когти нелепому фату, как говорят при дворе, предназначена в жены сыну короналя? И, помешав намеченному браку, осквернив драгоценную принцессу, твой маркиз совершает едва ли не государственную измену? А мы с тобой — сообщники преступления…

— Это не преступление…

— Переспать с простой кухаркой или безвестной уличной акробаткой — нет. Но когда четвертый сын третьего сына провинциального графа соблазняет знатную девицу, предназначенную для династического брака, суется со своей одышливой страстью в столь высокие и деликатные материи… и всякий, кто помогает ему в этом… О Хамбиволь Цволл, Хамбиволь Цволл, будем надеяться, что твой составчик — негодная пустышка! В противном случае твой маркиз погиб, и мы вместе с ним.

— Если напиток подействует, — самым сдержанным тоном, на какой был способен, ответил врон, — о том, что произошло между маркизом и принцессой, никому знать не обязательно. А если и узнают, пусть маркиз сам отвечает за последствия. Мы — простые купцы и находимся под защитой закона. А если состав не подействует — хотя как он может не подействовать, если маркиз не напутает с заклинанием? — мы останемся должны ему двадцать роялов. Где мы возьмем двадцать роялов, Шостик-Виллерон? Создадим из воздуха? Взгляни сюда. — Он открыл денежный ящик. — Вот все, что осталось. Три рояла, две кроны и шестьдесят два… нет, три мелочью. Остальное все ушло. Давай молиться, чтобы напиток подействовал хотя бы ради нас самих.

— Принцесса Малдемар — из рода великого Престимиона — прекрасная девица, невинная, чистая, возлюбленная сына короналя…

— Прекрати, Шостик-Виллерон! Откуда нам знать, может, она не более чиста и невинна, чем эта скандарская коровища, которая у нас прибирается, и это известно всему замку, начиная с короналя, и никого не волнует. Даже если слухи о помолвке верны — а верны ли? Мы это знаем только от твоего родственника, — нам самим ничто не грозит. Наше дело — обслуживать публику, предоставляя услуги. Мы этим и занимаемся. Мы не в ответе, если клиент нарушил чьи-то планы. И в любом случае твоя болтовня ничего не исправит. Что сделано, то сделано. — Хамбиволь Цволл взмахнул верхним венчиком щупалец. — Иди-иди. Брось это. Иначе ты мне только нервы зря измотаешь!

На самом деле нервы врона уже были основательно натянуты, сколько бы он ни бодрился. Он от всей души сожалел, что Мирл Мелделлеран назвал имя своей возлюбленной. Им вполне достаточно было бы знать возраст, приблизительный рост и вес да, может, степень ее опытности в любовных сражениях. Так нет же, бахвалу-маркизу понадобилось назвать имя дамы. Если слухи о готовящемся браке хоть отчасти верны и если соблазнитель-маркиз хоть немного нарушил эти планы, да еще станет известно, какими средствами он добился победы, вполне может оказаться, что Шостик-Виллерон прав. Козлом отпущения запросто могут сделать мага, предоставившего преступный напиток. Хамбиволь Цволл не сомневался, что закон на его стороне. Но на адвоката для защиты от разгневанного принца Малдемара, а то и от сына короналя уйдут немалые деньги, а они и так на краю банкротства.

Однако теперь поздно жалеть. Состав изготовлен, доставлен по назначению и, по всей вероятности, применен. Что будет, то и будет. Остается только ждать. Хамбиволь смешал себе легкое успокоительное и под его действием сумел заняться делами, выбросив из головы ненужные мысли.

На следующий день, за полчаса до официального открытия торговли на Полуночном рынке, когда Хамбиволь Цволл уныло подбивал счета, снаружи послышался шум. Потом кто-то грохнул кулаком в дверь лавки. Подняв взгляд, врон увидел за потускневшим от многолетней грязи стеклом ослепительно-яркую фигуру маркиза Мирла Мелделлерана.

Маркиз, судя по всему, пребывал в бешенстве. Он свирепо размахивал обнаженным мечом. Хамбиволь Цволл впервые видел, чтобы кто-то обнажал меч, не говоря уже о том, чтобы угрожающе размахивать им перед его собственным клювом. Это был парадный меч, изукрашенный до нелепости и служивший только для дополнения костюма, — в Маджипуре фехтование давно вышло из моды, — но лезвия выглядели весьма острыми, и Хамбиволь Цволл не усомнился, что хрупким тканям его маленького тела это оружие может нанести серьезный ущерб.

В лавке он был один. Скандарка уже закончила приборку и ушла, а Шостик-Виллерон еще не появлялся. Что же делать? Погасить свет и спрятаться под столом? Нет, маркиз его уже заметил. Еще сломает дверь. Только лишние расходы.

— Мы еще не открылись, ваша милость, — сквозь дверь сообщил ему врон.

— Знаю! Мне некогда ждать! Впусти меня!

Хамбиволь Цволл безнадежно вздохнул:

— Как вам будет угодно.

Маркиз влетел в лавку и остановился сразу за дверью. Вся его фигура выражала ярость, ярость, ярость. Врон поднял глаза на возвышавшегося над ним аристократа и жестом робко намекнул, что обнаженный меч беспокоит его.

— Надеюсь, — кротко сказал он, — вы удовлетворены действием напитка?

— В какой-то мере — да. Но только отчасти.

Он быстро выложил всю историю. Принцесса доверчиво выпила напиток, поданный ей маркизом, а он даже сумел правильно произнести заговор, и действие зелья оказалось восхитительным: Алесандру немедленно охватила пылкая страсть, увлекшая ее в постель, и они провели вместе такую ночь, какая не снилась маркизу даже в самых горячечных снах.

Хамбиволь Цволл догадался, что история на этом не закончилась, и в самом деле, маркиз желал продолжения. На следующий вечер он вернулся в дом Малдемаров в надежде на возобновление эротических восторгов, в которые был так великолепно посвящен ночью раньше, но встретил ледяной отказ. Леди Алесандра больше не желала его видеть, ни в этот вечер, ни в следующий, ни в любой другой отсюда и до конца света. Леди Алесандра передала через посредника, чтобы маркиз Мирл Мелделлеран даже не смотрел в ее сторону, когда им случится встретиться в обществе, чего, к ее великому сожалению, нельзя было избежать, поскольку оба они вращались в высших кругах придворной молодежи.

— Я, — проговорил, с трудом сдерживая злобу, маркиз, — никогда в жизни не испытывал такого унижения.

Хамбиволь Цволл мягко заметил:

— Однако, обращаясь ко мне, вы сказали, что хотите получить одну ночь с желанной вам превыше всего на свете женщиной. По вашим словам, мое искусство и обеспечило вам именно то, что требовалось.

— Я стремился к длительным отношениям. И уж точно не просил, чтобы меня вышвырнули за дверь после одной-единственной встречи. Что я должен думать: что, вспоминая проведенную со мной ночь, она сочла мои объятия отвратительными и пожелала вычеркнуть их из памяти?

— Я слышал, что эта дама обручена с одним из высших принцев Замковой горы, — сказал врон. — Возможно, придя в себя, она вспомнила о долге перед принцем? И была потрясена чувством вины и стыда, жестоким раскаянием?

— Я рассчитывал, что ночь со мной отобьет у нее интерес к другим мужчинам.

— Вы, конечно, могли надеяться, ваша милость, однако напиток был рассчитан на одноразовое применение и подействовал соответственно. Он и не должен был дать длительного действия.

На этих словах дверь за спиной маркиза отворилась и в лавку вошел явившийся к открытию Шостик-Виллерон. Он мгновенно охватил взглядом маркиза с его обнаженным мечом, и на лицах сусухериса отразился ужас. Врон сделал ему знак молчать.

— Литература полна описаниями сходных случаев, — продолжал Хамбиволь Цволл. — К примеру, история Лисиамонд и принца Горна, в которой принц, добившись исполнения заветного желания, узнает, что…

— Избавьте меня от поэзии! — рявкнул маркиз. — Я не считаю единственную ночь успеха, за которой последовала ледяная холодность, исполнением ваших гарантий. Я требую удовлетворения!

Удовлетворения? Как это понимать? Неужели дуэль? Потрясенный Хамбиволь Цволл не сразу нашелся с ответом. Воспользовавшись паузой, вперед выступил Шостик-Виллерон.

— С позволения вашей милости, — произнес сусухерис, — я должен указать, что мой партнер гарантировал не более чем однократную благосклонность дамы, а это, по-видимому, было…

Маркиз Мирл Мелделлеран развернулся к нему и замахал мечом из стороны в сторону:

— Молчи, чудовище, не то я снесу тебе голову! Всего одну, как ты понимаешь. Из особой милости позволю тебе выбрать.

Шостик-Виллерон шмыгнул в тень и на время умолк.

Маркиз продолжал:

— Итак, я считаю условия договора нарушенными.

— Возмещение, мой господин, окажется для нас весьма затруднительно…

— Меня не интересует возмещение. Сделай второй напиток. Сильнее. Намного сильнее, такой, чтобы заставил ее забыть обо всем и навеки привязал ко мне. Ты его приготовишь, а я так или иначе найду способ подать ей, и все будет хорошо. Тогда я сочту, что мы в расчете. Что скажешь, волшебник. Сумеешь?

Врон на минуту задумался. Шостик-Виллерон оказался прав: он был прав с самого начала. Не надо им было связываться с этим грязным делом. И теперь следовало бы отказаться иметь с ним что бы то ни было общее. Врон, как все представители его расы, обладал небольшой способностью предвидеть будущее, и образы, которые открылись его второму зрению, его не обрадовали. Закон, может быть, и на его стороне, зато лорды Замковой горы наверняка будут против, а если этот скользкий тип не прекратит преследование принцессы, он наверняка навлечет на себя мщение могущественных особ. И не только на себя, но и на всех, кто ему помогал и способствовал.

С другой стороны, все эти соображения были относительно абстрактными в сравнении с конкретностью острого и ослепительно реального меча в руке маркиза Мирла Мелделлерана. Великие лорды Замковой горы были далеко, а маркиз совсем рядом. Слишком близко. И его присутствия хватило, чтобы заставить врона очертя голову кинуться в новое, еще более рискованное предприятие.

Взгляд голубых глаз маркиза угрожающе застыл.

— Ну, малютка-маг, берешься или нет?

Тихим, слабым голоском врон ответил:

— Пожалуй, возьмусь, ваша милость.

— Хорошо. За какой срок?

Хамбиволь Цволл снова заколебался:

— Восемь дней? Может быть, девять? Этот заказ намного сложнее, а вы, как я понял, требуете абсолютного успеха. Мне понадобится просмотреть много источников. И я сомневаюсь, что в короткий срок удастся достать некоторые редкие ингредиенты.

— Восемь дней, — сказал маркиз Мирл Мелделлеран, — и ни часом больше.

Разумеется, он мог составить и такое зелье, намного более действенное, чем предыдущее. Хамбиволь Цволл много лет этим не занимался, но не позабыл прежних умений. Правда, потребуются все его технические навыки и редкие, дорогостоящие вещества: чтобы покрыть расходы, придется опять обратиться к ростовщикам.

Но выбора не было. Да, прав был Шостик-Виллерон, когда советовал не лезть в любовные дела аристократии: брак сына короналя с принцессой Малдемар наверняка определялся не только романтическими чувствами, но и важными политическими соображениями, и горе тому, кто посмеет вмешаться в высокую интригу ради своих мелких делишек. И все же Хамбиволь Цволл еще надеялся, что последствия такого вмешательства падут на маркиза Мирла Мелделлерана, а не на ничтожных хозяев колдовской лавчонки на Полуночном рынке. Он вновь и вновь твердил себе, что настоящая опасность исходит не от неудовольствия далеких властителей, а от несдержанного характера наглого и безрассудного маркиза.

Шостик-Виллерон угрюмо согласился с его рассуждениями. И вот они залезли в новые долги, едва ли не глубже, чем до появления проклятого маркиза и заказа на двадцать роялов. Хамбиволь Цволл разослал заказы на драгоценные травы, эликсиры и порошки, на кости такого-то создания, на кровь этакого, на сок одного дерева и на семена другого, на разнообразные напитки, на галиук и врановик, паучий салат и кровяник, волчью петрушку, ехидник и черный укроп и не находил себе места, пока не начали прибывать посылки. Едва основные ингредиенты оказались в его руках, он взялся за работу. Смешивал, отмеривал, взвешивал и анализировал. Он сильно сомневался, что уложится в восемь дней, собственно, он даже не считал это возможным, но ведь маркиз настаивал. Врон надеялся, что, придя на восьмой день за напитком и узнав, что работа в разгаре, клиент убедится, что маг прилагает все усилия, и потерпит еще день-другой-третий.

Прошел восьмой день, в полночь рынок распахнул двери для покупателей. Как и ожидал Хамбиволь Цволл, снадобье было еще не вполне готово. Однако, к его удивлению, маркиз Мирл Мелделлеран так за ним и не явился. Вряд ли он забыл: как видно, важные дела не позволили ему прогуляться вниз по склону к Бомбифалю, чтобы получить заказ. Вот и хорошо, решил врон.

Маркиз не показался и на девятую ночь, хотя к тому времени Хамбиволь Цволл был почти готов. К следующему вечеру, проработав без сна весь день, врон отсчитал в колбу несколько капель последнего реагента, с удовлетворением полюбовался, как смесь принимает правильный янтарный цвет с алым и зеленым отливом, и понял, что дело сделано. Если маркиз придет за покупкой этим вечером, Хамбиволь готов его встретить. И на этот раз маркизу не придется жаловаться. Новый состав получился настолько сильнодействующим, что даже не требовал заклинаний. Так что несчастному высокородному простаку не придется мучиться, заучивая пять-шесть непонятных слов. Хамбиволь Цволл надеялся на его благодарность.

До полуночи оставалось еще несколько часов, рынок пустовал, и Хамбиволь Цволл один сидел в лавке в напряженном ожидании. Ему не терпелось скорее сбыть с рук опасный товар.

Вскоре снаружи послышался шум: выкрики, сердитый голос и новые протесты сторожа. По всей видимости, решил врон, маркиз Мирл Мелделлеран наконец объявился и, по своему обыкновению, прорывается на рынок до часа открытия. Однако на сей раз маркиз был ни при чем. Дверь в лавку внезапно распахнулась, и в нее вошли два коренастых человека в камзолах из тонкого бархата. У каждого на левом плече блистало изображение рубина Малдемаров — огромного красного камня, служившего гербом этого княжеского дома. Оба вооружены были грозным оружием: ничего общего с парадными игрушками. У этих были в руках огромные блестящие военные сабли. Хамбиволь Цволл сразу сообразил, в чем дело. Какая-нибудь служаночка дома Малдемаров проговорилась о тайном ночном свидании своей госпожи. Вопрос за вопросом, вся история вышла наружу, выяснилась и личность замешанного в ней колдуна, и вот эти прихвостни явились, чтобы отомстить ему от имени своего благородного хозяина.

В последнем их угрожающие взгляды не оставляли сомнения, хотя некоторая настороженность, примешивавшаяся к угрозе, подсказывала, что вояки опасаются, как бы он не применил против них черную магию. Если бы это было в его силах! Он проклинал этих громоздких неуклюжих тупиц, столь неуместных в его лавочке. Что за безумие подвигло его предков поселиться в мире тупоумных ослов-переростков?

— Ты — маг Хамбиволь Цволл? — Голос вояки грохотал, как обвал в горах.

И свою огромную саблю он держал на виду.

Хамбиволь Цволл никогда в жизни не испытывал такого ужаса. Он съежился, прижимаясь к столу, и мечтал, чтобы его искусство позволило вышвырнуть пришельцев за дверь. Увы. Его магия была нежной и хрупкой — где ей сдвинуть с места этих тяжеловесных мерзавцев!

— Я… — пролепетал он и, как умел, приготовился к смерти.

— С тобой будет говорить принц Малдемар, — зловеще возвестил огромный человек.

Принц Малдемар? Здесь, на рынке? В лавке Хамбиволя Цволла? Пятый из шести высочайших особ королевства?

Невероятно. Невозможно. Так же невозможно, как услышать: «Тебя пришел навестить корональ!» Или понтифекс. Или Дама Острова.

Огромные лакеи расступились, и в лавку вступил златовласый мужчина лет пятидесяти, невысокого роста, стройный, но широкоплечий и осанистый. Он надменно поджимал тонкие губы. Его узкое лицо очень походило на знакомое Хамбиволю Цволлу по монетам — на них чеканилось лицо царственного предка этого человека, великого правителя Престимиона.

В пронзительных зеленовато-голубых глазах герцога явственно читался гнев.

— Ты продал зелье некоему мелкому аристократишке с Замковой горы, — сказал он.

Это был не вопрос — констатация факта.

Мир покачнулся перед глазами Хамбиволя Цволла. Щупальца его задрожали.

— У меня есть лицензия, ваша светлость. Я поставляю покупателю товары по их желанию.

— В определенных пределах. А ты прекрасно знаешь, что далеко вышел за пределы дозволенного.

— Мне заказали. Маркиз Мирл Мелделлеран потребовал…

— Не называй его. Говори просто: мой клиент. Да будет тебе известно, что твой клиент, посредством твоего искусства совершивший гнусное дело, по нашему приказу отбыл сегодня в изгнание на Сурваель.

Хамбиволь Цволл содрогнулся. Сурваель? Ужасное место: выжженный солнцем, населенный демонами континент на дальнем юге. Лучше смерть, чем изгнание на Сурваель!

Он хрипло прокаркал:

— Мой клиент сделал заказ, ваша милость. Я не думал, что вправе решать…

— Ты не думал. Ты не думал!

— Нет, ваша милость. Я не думал.

Что толку спорить с принцем Малдемаром? Хамбиволь Цволл склонил голову и стал ждать приговора.

Принц сурово проговорил:

— Ты забудешь, что имел дело с этим клиентом. Ты забудешь само его имя. Ты забудешь цель, для которой он обращался к тебе. Ты забудешь все связанное с ним и с тем, что делал для него. Твой клиент для Замковой горы больше не существует. Если ты ведешь записи, врон, ты вычистишь из них все указывающее на так называемые услуги, которые ему оказывал. Понял?

Поняв, что его оставляют в живых, Хамбиволь Цволл склонил голову и сдавленным шепотом ответил:

— Понимаю и повинуюсь, ваша светлость.

— Хорошо.

И это все? Как видно, все. Врон в душе вознес благодарность полузабытым отеческим богам мира предков.

И тут принц, повернувшись, обвел долгим взглядом тесную захламленную лавку. Его взгляд остановился на красивом флаконе, стоявшем на столе, — на флаконе, в который врон перелил новый, сильнодействующий эликсир, приготовленный для маркиза.

— Это что?

— Напиток, ваша милость.

— Опять приворотное зелье?

— Просто напиток, сударь. — И, не выдержав жгучего взгляда принца, признался: — Да, можно сказать, приворотное зелье.

— Для того же клиента? Чтобы он мог усугубить уже причиненный вред?

— Ваша светлость, я связан законом о конфиденциальности и не могу назвать…

Принц Малдемар ответил ему мрачным хохотом:

— Да-да, разумеется! Ты такой законопослушный волшебник! Отлично, тогда выпей сам!

— Ваша светлость?

— Пей!

Хамбиволь Цволл в ужасе пролепетал:

— Я должен возразить, сударь!

Герцог кивнул одному из гвардейцев. Уголком глаза Хамбиволь Цволл поймал угрожающий блеск сабли.

— Сударь? — умоляюще бормотал он. — Сударь!

— Пей, или отправишься в Сурваель вместе со своим клиентом и еще будешь считать себя счастливцем, что избежал худшей судьбы.

— Да. Да. Понимаю и повинуюсь.

С принцем спорить бесполезно. Хамбиволь Цволл поднял флакон и неверным движением поднес его к клюву.

Он смутно отметил, что принц с сопровождающими покинул лавку. Миг спустя за ними захлопнулась дверь. Сознание у него помутилось, голова шла кругом, перед глазами проплывала алая пелена, мысли путались.

Затем сквозь туман, поглотивший его сознание, он различил, как снова открылась дверь и вошла, чтобы приняться за вечернюю уборку, скандарка Хендайя Занзан. Хамбиволь Цволл с благоговейным изумлением уставился на нее. Его охватила всепоглощающая страсть. Как она сияет, как великолепна, подобна ослепительному пламени! Никогда он не видывал никого прекраснее.

Он бросился к ней, вытянулся во весь рост, крепко обвив щупальцами ее толстое колено. Сердце его разрывалось от любви, слезы восторга навернулись на горящие желтые глаза.

— О любимая, любимая!..

ГРЕГ КИЗ Неоскверненный (перевод А. Асвадова)

Грег Киз родился в Меридане, штат Миссисипи, в большой творческой семье. Прежде чем стать профессиональным писателем, получил две степени по антропологии в Государственном университете Миссисипи и в Университете Джорджии. Автор романов «Воднорожденный» («The Waterborn»), «Черно-бог» («The Black-god»), тетралогии «Век Безумия» («Age of Unreason»), серий романов «Новый орден джедаев» («New Jedi Order») и «Эпоха победы — 1: Завоевание» («Edge of Victory I. Conquest»), «Эпоха победы — 2: Второе рождение» («Edge of Victory II: Rebirth») и «Последнее пророчество» («The Final Prophecy»). В 2003 году начал цикл фэнтези в четырех частях, называемый «Королевства Терна и Кости» («Kingdoms of Thom and Bone»), начинавшийся романом «Король-Вереск» («The Briar King») и продолженный в книгах «Склеп» («The Charnel»), «Кровавый рыцарь» («The Blood Knight») и «Рожденная королевой» («The Born Queen»). Проживает в городе Саванна, штат Джорджия, вместе со своей семьей, где также практикует в качестве ведущего коуч-тренера фехтовального клуба при Колледже искусств и дизайна Саванны.

Полоумный Волк пробудился в липкой крови и в окружении трупов. Уже который раз…

Впервые это случилось в шестнадцать лет. Первый и последний раз с женщиной, которую он целовал, чье тело ласкал, с которой он занимался любовью и с которой желал зачать детей. Полоумный Волк видел, как его собственные руки, губы, тело, которые некогда доставляли женщине удовольствие, вознесли ее на вершину мучений настолько умело, что женщина жила еще достаточно долго, чтобы ощущать боль даже после того, как сердце остановилось. Когда же взгляд женщины заволокла дымка пустоты, Полоумный Волк услышал свой собственный голос: тихое разочарованное ворчание.

А сейчас тел было много, очень много, и все они выглядели такими же растерзанными, как и у той женщины. Трупы казались маленькими, как будто он глядел на них откуда-то сверху.

Чугаачик шевельнулась внутри Полоумного Волка, все еще не успокоившись, а он почувствовал, как она ласкает его плоть изнутри, и еще запах змеи и дыма после молнии.

«Прелестно», — довольно проурчала Чугаачик.

Борясь с позывами тошноты, Полоумный Волк рывком встал, и ноги его дрожали от усталости.

Чугаачик позаботилась о том, чтобы он запомнил ту первую смерть в мельчайших подробностях, но в дальнейшем ему везло, так что подробности тотчас забывались.

«Только не в этот раз», — с издевкой прошептала Чугаачик.

— Нужно было дать ей волю, — обиженно произнесла Ина, находящаяся в соседней камере, и ее глаза сменили при свете факелов привычный яшмовый цвет на обсидиановую темноту, а округлости обычно гибкого тела показались просто тенями.

Он прижался лбом к тяжелым прутьям решетки:

— А умнее ты ничего не могла придумать?

— А что такого? Спасла же она нас в прошлый раз.

— Она спасла меня. А если ей когда-нибудь удастся сделать так, что я наброшусь на тебя, то ты окажешься изнасилованной и выпотрошенной. В произвольном порядке.

«В ней течет кровь богов, — проговорил дух, запертый в клетке его скелета. — Так что сил на то, чтобы выносить наши игры, в ней достаточно, дорогой мой. Может быть, ей даже нравится. Помни: для меня твоя подруга почти что сестра».

Разумеется, Ина ничего этого не слышала.

— Я и сама могу о себе позаботиться, — произнесла она.

Полоумный Волк скрипнул зубами, чтобы подавить смех:

— Ты так ничего и не поняла? Если я хотя бы еще раз выпущу ее на волю, то тебе останется только удирать.

«Да, пусть побегает. Люблю догонялки».

— Нет, я все поняла, — возразила она, — я бы убежала… тут, наверное, и река рядом. А в реке она ничего не сможет мне сделать, оставаясь в твоем теле по крайней мере.

— Может быть, так и будет, — согласился он, — но в таком случае она просто станет набрасываться на случайных прохожих.

«Никаких случайностей. Ты-то ведь знаешь, что у меня имеются кое-какие предпочтения».

— Ну и что? — спросила Ина.

«Умница».

— Так, значит, ты и в самом деле ничего не понимаешь, — возразил он, изо всех сил стараясь столкнуть Чугаачик в глубину, прочь, в немоту, хотя бы ненадолго.

И у него получилось, но часть сказанного Иной он пропустил.

— Что? — спохватился Полоумный Волк.

— Я спросила, не передумаешь ли ты, когда нас поведут на казнь.

— Посмотрим, — ответил Полоумный Волк. — Вот если поведут, тогда и посмотрим.

Ина затихла на миг, потом беззвучно рассмеялась:

— Да ты никак влюбился! Потому небось и держишь ее в себе!

— Тьма на твой рот! — сказал он. — Ты даже не представляешь, каково это!

Стража пришла чуть позже. Юноши со светлой, почти голубой кожей, в коричневых саронгах и рубахах, расписанных черепахами, змеями и скорпионами.

— Вот как раз подходящий момент, — заметила Ина на своем наречии, — их всего лишь восемь.

Полоумный Волк промолчал.

И вот их ведут на свет и, подгоняя, подталкивая, приводят к огромному дому из кедра, крытому зеленоватым сланцем. По узкой входной площадке в большой зал с высокими скамьями с трех сторон. На скамьях сидят люди — Полоумный Волк не успел сосчитать сколько, но их больше двадцати. Такие же бледные-несчастные, как и стражники, сопровождавшие пленников в зал, и каждый довольно молод, некоторым на вид не больше шестнадцати. В тогах, а в руках — то мечи, то копья. У некоторых на коленях лежат щиты.

Один сидит отдельно, прямо напротив Волка, в кресле с подлокотниками. У остальных волосы длинные, сплетены в сложные прически косичками, а у этого голова обрита.

Какое-то время он смотрит на вновь прибывших сверху вниз, затем начинает говорить на языке, так похожем на речь Ины, что Полоумный Волк все понимает.

— Меня зовут Гешкель, я — Голос. Чем вы промышляете в землях Кдш-Кхула, кроме мелкого воровства?

— Ничем мы больше не промышляем, — ответил Полоумный Волк. — Просто хотели запастись провизией, чтобы хватило в дорогу. Будем рады предложить свои услуги в обмен на то, что взяли…

— Ваше преступление заключается не в воровстве, — ответил Гешкель. — Ваше преступление в том, что вы сюда пришли. Разве в землях Урледа вам не говорили о том, что на долину наложен священный запрет?

Полоумный Волк решил, что, пожалуй, лучше не распространяться насчет того, что как раз из земель Урледа их и загнали в долину после очередной ссоры из-за собственности.

— Да нам как-то забыли об этом сказать, — сообщил Полоумный Волк.

— Ну что же… Вообще-то, все понятно, и вас бы казнили, но как раз сейчас нам нужен чужестранец, которого не остановило бы проклятие. Потому мы принимаем ваше предложение о службе.

«Это не к добру», — подумал Полоумный Волк.

— Какое еще проклятие? — уточнил он.

Интонации Гешкеля немного изменились, сделались напевными.

— В незапамятной древности наш народ блуждал в горах, умирая от голода и холода. И вот мы спустились в эту долину и узнали, что она плодородна. Но местные боги были дикие, ибо людей никогда прежде не знали. И многие жертвы принесли мы, но все они были оставлены без ответа. Богиня верхних земель Кхул и бог реки и речных земель Кдш оказались непримиримыми врагами, и никто из этих двух божеств не позволял более слабым богам быть с нашими предками. Но однажды была найдена жертва, которую одобрил Кдш, и тогда он получил силы подчинить себе Кхул, и стали они единым, стали Кдш-Кхул. И мы, те из нас, что присутствуют в этой комнате, — мы его потомки, а потому и нам нужны жертвы, через которые обрел жизненные силы Кдш.

«Это к худу. И еще к какому худу», — подумал Полоумный Волк.

— Так, значит, проклятие в том, что вам нужно… нужна жертва?

Гешкель моргнул и посмотрел так, словно вопрос не имел никакого смысла. По скамьям пронеслись смешки.

— Нет, — произнес Гешкель, словно объясняя ребенку, — мы потомки Кдша, потомки Неоскверненного. Жертвоприношение — часть нашей сущности, мы рады приносить жертвы. Если мы не сможем поддержать ритуал, то мы со временем уйдем, а сам Кдш погибнет от истощения. Проклятие в том, что есть разлад. Ибо вновь разъединено Кдш-Кхул, разъединено усилиями колдуньи Руаэрь. Вновь воцарилась в своем старинном владении Кхул, и никто из потомков Кдша не может ступить туда. — Сидящий Гешкель всем телом подался вперед. — Проклятие в том, что священный меч остался во владениях Кхул. Там же, в ее владениях, обманом получила Руаэрь и жертвы, положенные нам по праву.

— Ага, — с облегчением произнес Полоумный Волк, — так вы, значит, хотите, чтобы я…

— Ты добудешь нам меч, — произнес Гешкель.

Сказано довольно прямолинейно.

Даже не верится.

— Буду рад помочь, — ответил Полоумный Волк.

Вот так он и получил свободу, доспехи с оперением и короткий двуострый меч. С улыбкой покидал Полоумный Волк стены Кдш-Кхула. Легкой была его поступь и многообещающим будущее. Конечно, они оставили у себя Ину, чтобы быть уверенными в его возвращении. Что ж, значит, плохо они его поняли. Ну да, конечно, вернуться-то он вернется, он ведь любит ее, в конце концов. Но у Ины есть и собственные силы, о которых, кажется, совсем ничего не подозревает Кдш-Кхул, а значит, она и сама сумеет найти путь к свободе. И потому у него есть выбор.

Путь шел мимо чистого пруда, в котором Полоумный Волк только что искупался и теперь нежился, наблюдая, как пляшут на солнце стрекозы. Чуть погодя он оделся и, немного помедлив, отправился той дорогой, что ему показали. Одновременно он пытался предусмотреть то, что случится дальше. Наверное, с колдуньей, если она окажется опасна, можно будет поторговаться. Разумеется, предметов для торга у него немного…

«Верно, только ты и я», — произнесла Чугаачик.

— Лучше было бы, если бы остался лишь я один, — ответил Полоумный Волк.

«Разве ты не научился уму-разуму, сладенький?»

Полоумный Волк замедлил шаг. Да, с колдуньей, у которой хватило сил расколоть божество надвое, имеет смысл попробовать договориться.

— Бог, про которого они говорили… — размышлял Полоумный Волк. — Давай-ка взглянем на него из подозерья.

Чугаачик беспокойно зашевелилась в глубинах своего костяного жилища. Кожа показалась Полоумному Волку кремнем, зубы сделались, как ножи. Кругом стоял запах крови, такой сильный, что он будто чувствовал ее вкус.

И тогда он нырнул в подозерье, за пределы того, что его народ называл наружными покровами мира. Деревья и горы поблекли, сделались не ярче теней, сквозь них пробивался свет. И явились боги.

Полоумный Волк увидел бога впервые в тринадцать лет. То был бог белого можжевельника, не самый сильный дух, но увиденное довело Полоумного Волка до безумия и горячки, едва не стоивших ему жизни, ибо людям нельзя напрямую видеть божества. Лишь некоторые, рожденные для того, чтобы стать шаманами, способны видеть непроявленных духов, и если только такие люди не становятся шаманами окончательно, принимая в себя духа-помощника, то они сходят с ума.

Отец Полоумного Волка нашел для него духа-помощника, которого считал духом богини-львицы.

Отец ошибся.

Но теперь, когда Чугаачик открывала Полоумному Волку глаза, он мог смотреть из подозерья и не терять рассудка.

Как правило, не терять.

Сперва он заметил малых богов — тех, что были связаны с ландшафтом: с деревьями, камнями, с прудом, в котором он купался. Как и у большинства духов, у этих богов не было четких форм: они играли, принимая множество обличий. Он думал о том, как их все-таки немного: казалось, тут должны быть сотни, а нашлось всего лишь несколько дюжин, и каждый казался немного ослабленным.

Повсюду был Кдш. Бог этой земли, бог местности. Обычно в подозерье такие боги тоже бесформенны.

Но не Кдш. Он предстал непристойно голым, подобный белокожим людям, удерживающим в заложницах Ину. Бог сидел на земле — сгорбленный, и его руки бесцельно двигались, словно выискивали что-то. В глазах его, словно в зеркалах, отражалось безумие, а слюни стекали, образуя потоки и водоемы его страны. Из плоти его вырывались вены, соединявшие его с мелкими божествами, с людьми в городах, а одна болезненно-желтая трясущаяся жила уходила далеко вперед, в ту сторону, куда предстояло путешествовать Полоумному Волку. Но куда тянулась жила, Полоумный Волк не видел: что-то останавливало его на пути.

Что-то, с чем придется поторговаться, подумал он.

С помощью Чугаачик он дотянулся до одной из жил, выдернул из нее отросток и привязал к ближайшему плющу.

Затем вернулся из подозерья, сел, чувствуя головокружение. Ощущение было тяжелым, но через несколько мгновений все прошло. Он поднялся, срезал лозу, свил из нее небольшую петлю, как браслет себе на запястье. Затем продолжил путь.

Почва пошла вверх крутым склоном, в лес, где росли странные, перекрученные дубы, араукарии и можжевельник. Густой смолистый запах можжевельника делал влажный воздух ароматным, и на миг Полоумному Волку почудилось, будто он перенесся далеко, на овеваемые ветрами степи Манг, — туда, где родился, где его народ совершал ежегодные кочевки, охотясь на медведей-травоедов и бизонов и совершая набеги на племена Каменных Икр и Народ Стад.

Как же далеко был его дом? Если бы он хоть раз повернул на север от этих гор, то очутился бы где-то близ Лхе, а оттуда можно пойти какой-нибудь из множества старых, заросших дорог, проходящих через земли вождей в Шерируте. Была бы у него лошадь, добрался бы за год, а то и скорее. Хорошо бы снова поесть травяного рагу, увидеться с Цъэбегау, с Горой Белого Ключа. Снова почувствовать Манг, свою родину. А мать — жива ли она еще? А сестры, а двоюродные братья?

Полоумный Волк попытался вспомнить лицо матери, но получилось туманное пятно.

Он обошел весь свет, от Северных Великаньих Лесов до древних, разлагающихся городов и пышущих жаром островов на юге, лишь бы избавиться от Чугаачик, лишь бы вновь зажить прежней жизнью. Но спасения не было нигде. Должно быть, спасение осталось там, где все началось, — там, где отец впервые показал его Чугаачик.

Но теперь ему было не место там. Да и не были те места его подлинной родиной.

А потому Полоумный Волк продолжал свой путь и вскоре вышел к святилищу, о котором ему рассказали: строение со стенами, выложенными из необработанных камней, без раствора, и крыша из кедровой черепицы, которую давно бы пора починить. Дверь оставалась открыта.

На ступенях, ведущих наверх, в святилище, сидела женщина.

Волосы ее были седыми, туго заплетенными в длинную косу, скрученную на затылке. А лицо под косой испещрено шрамами, оставленными за годы смеха, печали и боли. Синие глаза смотрели на Полоумного Волка немного испытующе, с легкой укоризной.

— Я не знала, что себе представить, — сказала она. — Вижу пустыню, красный камень вижу. Кустарник в песке, высокие белые деревья в горах. Откуда ты?

— Из Мангангана.

— Никогда не слышала о таком месте, но тебе оно подходит, ты просто пропитался им. Много думал о том месте.

— Это далеко к северу отсюда. — И с неуверенностью: — А если бы я думал о том, как спать с женщинами, то ты бы сейчас расспрашивала меня о моих женщинах?

Старуха улыбнулась:

— Женщину я тоже вижу. Очень далеко отсюда. Вокруг нее — вода. Там не твое место. Чужое.

— Нет, не мое.

— Так это ты из-за нее пришел сюда? Из-за нее согласился? Ее взяли в плен?

Полоумный Волк пожал плечами:

— Да, она осталась с ними. Но я еще не решил окончательно, как поступлю.

— Понятно, — ответила колдунья. — Хорошо, когда разум открыт.

— Так ты — Руаэрь?

— Значит, тебе про меня уже рассказали. И об освобождении Кхул тоже?

— Да, хотя те люди говорили иначе. Меня отправили за мечом.

— А я здесь для чего, как по-твоему? — спросила Руаэрь.

— Чтобы меч мне не достался.

Руаэрь кивнула:

— Ты и сам не хочешь этого делать, уж поверь. А тебе рассказали, для чего они собираются вернуть меч?

— Нет. Что-то насчет проклятия и жертв…

— И ты даже не поинтересовался?

— Что бы мне ни сообщили, я только потратил бы время зря, если бы попытался разобраться, где правда, а где ложь. Проще добраться сюда и узнать все самому.

— А ведь могла бы убить тебя и даже говорить бы с тобой не стала, — заметила старуха.

— Могла бы. Но все равно у тех людей была уверенность, когда они отправляли меня сюда.

— Те, кого отправляли последние три раза, думали так же, — ответила Руаэрь. — И дело не в том, что они верили в собственные силы. Просто те люди не очень умны. А без источника сил они слабеют и глупеют день ото дня. Если подождешь достаточно долго, то они умрут и ты получишь свою женщину обратно.

— И долго ждать?

— Без ритуала они стареют, как обычные люди. Несколько десятилетий, не больше.

— У меня, вообще-то, не так много времени, — ответил Полоумный Волк.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась колдунья.

— А что случится, если я принесу им меч?

Руаэрь покачала головой:

— Лучше бы ты выбросил эту мысль из головы. Во-первых, я тебе даже прикоснуться к мечу не позволю. И потому, даже если у тебя и получится… в общем, меч им не нужен. Ни один из них не способен совладать с мечом, пока их жизни утекают обратно к Кдш. А нужен им такой дурень, который не придумает ничего лучше, как схватиться за меч.

— Это еще почему?

— Ну, потому, что для того, чтобы принять меч, тебе придется меня убить. Этого-то они и хотят. Но как только ты получишь меч, тобой овладеет Кдш и пошлет тебя на девственниц.

Полоумный Волк почувствовал, что совершенно ничего не понимает.

«Девственницы? — зашипела Чугаачик. — Все вкуснее и вкуснее».

Полоумный Волк изо всех сил старался не замечать ее, но Чугаачик возбудилась, и он почувствовал, как за ушами делается теплее, словно от чьих-то поцелуев.

— Ничего не понимаю, — признался он Руаэрь.

— Меч — часть Кдш, — ответила она. — А Кдш довольно безумен. Наш народ довел его до безумия тысячу лет тому назад, когда принесли ему в жертву девственницу.

— Ага, — произнес Полоумный Волк, — а поскольку те люди — потомки Кдш, то они тоже требуют девственниц в жертву?

— Вот видишь, наконец-то ты сообразил! Но их связь противоестественна, в ней — зло. Кхул всегда стремилась к свободе, и наконец несколько столетий спустя с моей помощью Кхул удалось вырваться на волю и забрать с собой дочерей.

— Так эти девственницы — дочери Кхул?

— Те люди, что направили тебя сюда, — они сыновья Кдша. И в жертву они должны получить дочерей Кхул. Я привела сюда тех дочерей, что еще сохранили девственность, чтобы спасти их от жертвоприношения.

— А я бы придумал для спасения девственниц способ получше, — произнес Полоумный Волк. — Все дело в девственности, правильно? Ну так, значит, если в жертву годятся одни лишь девственницы, то…

В воздухе с внезапной силой что-то хлестнуло, и взор Полоумного Волка раскрылся: его уволокло в подозерье. Руаэрь оказалась горящей головней, узлом в самом центре переплетений жил богини, и богиня была повсюду вокруг них: полуоформившаяся женщина, обнаженная, искалеченная. И взгляд ее был полон безумной ярости.

Видимое спокойствие Руаэрь исчезло. Вместо него появилась ярость, хлещущая наружу.

— Постой…

— Ты такой же, как все они, — тихо, сдержанно произнесла Руаэрь. Но в голосе ее ничто уже не напоминало о рассудительной старушке. — Они не убивают девственниц, а насилуют их точно так же, как подучили Кдша изнасиловать Кхул, точно так же, как им приходится насиловать теперь, чтобы сохранить себе молодость.

— Но в чем дело? — удивился Полоумный Волк, отшатнувшись назад. — Я же просто пошутил, ведь я бы никогда не…

«Слишком поздно! — осклабилась Чугаачик. — Старуха уже одержима Кхул».

— Ты так и поступал! — воскликнула Руаэрь. — То, что ты совершил… теперь я вижу, какие поступки!

Старуха поперхнулась, и ее глаза закатились.

Полоумному Волку не оставалось ничего, кроме того что он совершил. Он бросил свитую петлю из лозы, чтобы та захлестнула шею Руаэрь. Пораженная старуха выкатила глаза: Кдш входил в нее по выступающей вене, выискивая Кхул. Не важно, была ли Кхул безумна или нет, но богиня тотчас оценила опасность и мгновенно разорвала связь. К тому времени Полоумный Волк успел промчаться мимо колдуньи и ухватиться за меч.

Обернувшись, увидел, как пылает божественной силой Руаэрь, и понял, что если бы не Чугаачик, то он давно бы уже оказался мертв. Тяжело дыша (в костях начинало жечь), он бросился на старуху, вонзая меч в глубину тела, как раз под кость грудины. Руаэрь повисла на клинке, ее взгляд постепенно успокаивался.

— У тебя получилось, — призналась она. — Ты — чудовище! Ты не понимаешь, что…

Но тут же потеряла сознание, присутствие Кхул ослабло, и старуха сползла с меча.

— Я же просто пошутил, — вздохнул Полоумный Волк.

Попробовал отбросить клинок, но в голову будто напихали саранчи, а ноги самопроизвольно задергались.

И он зная: Руаэрь права, в него вошел Кдш.

«Он пытается заставить тебя идти», — произнесла Чугаачик. Голос ее прозвучал слабо, откуда-то издалека.

— Я не иду, — заметил Полоумный Волк.

«Потому что я с ним сражаюсь. Он пытается меня изгнать».

Несколько мгновений Полоумный Волк обдумывал сказанное.

— А он может?

«Нет. Но это затратно, а я тебе так помогать не могу».

— Вот интересно! — ответил Полоумный Волк. — Интересно, а ты не врешь? Может быть, со временем Кдш избавит меня от твоего присутствия?

«И тогда он овладеет тобой полностью. Ты этого хочешь?»

— Я могу бросить меч.

«Не сможешь, если я уйду. Но ты можешь отбросить клинок сейчас. Ты должен бросить клинок прямо сейчас».

Полоумный Волк посмотрел на оружие, обдумывая, взвешивая возможности того, что случится потом. Если Кдш изгонит Чугаачик из тела Полоумного Волка и ему удастся покинуть долину, то станет ли он свободен? Ведь Кдш — бог места, он останется здесь. Наверное, стоит рискнуть.

Но пока еще он не решил.

— Давай не будем торопиться, — произнес Полоумный Волк. — Пожалуй, сперва мне нужно взглянуть на этих девственниц.

Руаэрь ничуть не старалась скрывать свои следы, да и Полоумный Волк был хорошим следопытом, даже без помощи Чугаачик, обострявшей его чувства. Тропинка, протоптанная старухой, вывела Полоумного Волка мимо шуршащих зарослей бамбука и грациозных елей к широким рядам террас, усаженных растениями, которых Полоумный Волк не знал. Несколько мужчин и женщин, работавших на террасах, бросали на него странные взгляды, но никто не заговорил с чужаком.

Выше, над полями, он добрался до деревни — если только то место могло так называться. Палатки, шалаши и несколько грубых хижин ютились в тесноте вокруг строения более старого и внушительного. То был громадный бревенчатый дом из кедра, возведенный на двенадцати фундаментах из камня. Теперь его разглядывало множество людей, но нигде не было видно оружия. Полоумный Волк с хозяйским видом прошагал к одной из длинных лестниц, ведущих в дом. И почти дошел, как вдруг на пути у него возникла молодая девушка, круглолицая и розовощекая, лет шестнадцати, не больше.

— Кто ты такой? — требовательно спросила она.

Вид у нее был испуганный, но решительный.

— Меня зовут Полоумный Волк, — ответил он. — Руаэрь послала меня убедиться, что с девственницами все в порядке.

— С ними все в порядке, — заверила его девушка.

Полоумный Волк изобразил самую обаятельную улыбку:

— А ты не одна из них?

Женщина горько рассмеялась:

— Ни разу. Ты же чужеземец, да? И ты многого не знаешь об этом месте. — Она оглядела его сверху вниз. — Но на тебе доспехи, как на тех людях.

— Я взял доспехи у одного из них, — соврал Полоумный Волк. — Убил и взял.

— Может быть, ты говоришь правду, — признала она. — Благодарю тебя, если это действительно так. Но если ты их прислужник, я тебя убью.

— Я думаю, что… — начал было Полоумный Волк.

— Мы все когда-то были девственницами, — отрезала девушка.

Полоумный Волк заметил, что вокруг стала собираться толпа, в основном из женщин.

— Я никогда не смогу иметь детей, — сказала она. — Вот как они надо мной надругались. И мне еще повезло. Мне казалось, что так будет лучше, потому что у меня никогда не родится дочь и ей никогда не придется отправляться на жертвоприношение. Но потом Руаэрь освободила Кхул, и все переменилось. — Она с вызовом задрала подбородок. — Если ты хочешь добраться до них, то придется убить меня.

— Я не хочу… — начал было он и замолчал. — Сколько тебе было лет?

— Я была старше, чем большинство других. Чем моложе, тем больше мы придаем им сил. Ну, или так они считают.

Полоумный Волк посмотрел наверх, на лестницу. Услышал протяжный, пронзительный плач.

Оттолкнул девушку и рванулся вверх по бамбуковым ступенькам. Услышал, как она закричала, и почувствовал, что ее вес прибавился к весу его туловища, поднимающегося по лестнице.

Бревенчатый дом оказался одним большим пустым пространством. Когда он вошел, несколько человек постарше подняли на него взгляды, но, за исключением их, мало кто из обитателей строения оказался старше четырех лет. Большинство было детьми.

Девушка ударила его в спину. Он не обратил внимания на удар: зажужжал в руке голодный меч, завыла охваченная голодом Чигаачик. По бараку пронесся порыв ветра, и Полоумный Волк почувствовал, как повеяло можжевельником.


Восседающий на высоком сиденье Гешкель посмотрел вниз, на Полоумного Волка, и улыбнулся.

— Ты справился, — заметил он. — Меч у тебя.

— Да, у меня, — ответил Полоумный Волк. — А где моя спутница?

— Она в безопасности. В тюрьме. Но ты выполнил лишь половину порученного тебе дела.

— Вы отправили меня за мечом, ничего больше не приказывали.

— Тут что-то не так, — подал голос один из присутствующих, — ведь он должен бы…

— Да, должен, — согласился Гешкель. — Носящий меч должен стать вместилищем Кдш.

— А, ну так Кдш тоже здесь, — произнес Полоумный Волк, вздымая клинок.

Гешкель ехидно улыбнулся:

— Не знаю, что за колдовство мешает богу вступить в твое тело, но это оружие не способно причинить вред ни одному из нас.

— Не могу не согласиться, — признал Полоумный Волк.

И отбросил клинок в сторону.

«Кровь богов… — вздохнула Чигаачик в тот момент, когда Полоумный Волк перешагнул через мертвое тело. — Совсем как младенцы. Выпусти меня еще разок, вернемся, посмотрим, что такого нашел в девственницах Кдш».

Полоумный Волк даже не удостоил Чугаачик ответом, лишь обессиленно покачал головой.

«Ты никогда таким раньше не был, сладенький. В этом уже было больше тебя, чем меня».

— Согласен.

«Но почему?»

— Тебе не понять, — ответил Полоумный Волк.

«Но ведь раньше мы убивали детей. И делали такое, что даже не снилось этим жалким получеловекам».

— Это верно, — согласился Полоумный Волк. — А теперь — спать.

Справиться с ней получилось легко, потому что в этот раз она насытилась. И когда Чугаачик убралась восвояси, он по-прежнему ощущал ее неподдельное изумление.

Чтобы освободить Ину, пришлось убить одного стражника. Ина смотрела на желтоватую кровь, пропитавшую одежду Полоумного Волка и залившую ему лицо, покачала головой:

— Ты все-таки отпустил ее… Ну и к чему было столько разговоров?

— Разумеется, я сделал это, чтобы спасти тебя, — нашелся Полоумный Волк.

— Ложь! — возразила она. — Но мне нравится. — И, потянувшись всем телом навстречу, поцеловала его.

Полоумный Волк искупался в том же пруду, где и раньше, затем напялил на себя одежду, украденную с бельевой веревки где-то на окраине города. Ближе к полуночи они оказались на окраине долины. На север, на восток и на запад уходили незнакомые горы и лощины.

— Ну и куда пойдем? — спросила Ина.

В темнеющем небе Полоумный Волк различил одно из созвездий, которое в его народе прозвали Близнецами, и нашел по нему звезду по имени Йект Кбен, Очаг, — звезду, которая никогда не движется. Затем указал чуть правее звезды.

— Что там? — спросила Ина.

— Дом, — ответил он.

МАЙКЛ ШИ Руб, мастер-колорист (перевод Е. Королевой)

Майкл Ши, ирландец по происхождению, родился в Лос-Анджелесе и в детстве часто бывал в Венис-Бич и Болдуин-Хиллз где можно наблюдать жизнь природы. Еще учась в старших классах, он начал заниматься на подготовительных курсах Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и поступил в Беркли, чтобы изучать живую природу. Он дважды автостопом объездил США и Канаду и в мотеле на Аляске случайно увидел потрепанную книжку «Глаза чужого мира» Джека Вэнса. В результате в 1974 году появился его первый роман «В поисках Симбилиса» («А Quest for Simbilis»), официальный сиквел к роману Вэнса. Затем Ши выпустил несколько произведений малой формы, юмористических и «ужастиков», которые публиковались в «Magazine of Fantasy and Science Fiction», среди них был и рассказ «Аутопсия» («The Autopsy»), получивший премию Небьюла. В 1982 году вышел роман «Ниффт Проныра» («Nifft the Lean»). Классическое произведение в своем жанре, роман получил Всемирную премию фэнтези. Позже было написано продолжение: романы «Гнездо горной королевы» («The Mines of Behemoth») и «Восьмая нога бога» («The A’rak»). В числе прочих работ романы «Цвет вне времени» («The Color Out of Time»), «Яна, или Прикосновение неумирающего» («In Yana, the Touch of Undying»), сборники рассказов «Полифем» («Polyphemus»), «Аутопсия» и другие.

О многокрасочный Геликс! Радужный водоворот, яркий лабиринт суетливых улиц и цветных построек, поднимающихся по спирали к вершине невысокой горы или высокого холма, тоже именуемого Геликсом. Город лежит в нескольких милях от Каркман-Ра, самого оживленного порта планеты, движителя торговли всего Агонского моря.

Все склоны Геликса застроены горделивыми дворцами и особняками, и их горящие на солнце черепичные крыши и яркие стены сверкают, словно бесчисленные грани невероятного драгоценного камня, выступающего из почвы. Потому что цвет в Геликсе значит много. Вообще-то, на всем архипелаге Эфезиона щегольство и всякого рода рисовку возводят в культ — Базар Южного Полушария, вот как называют эти острова, — однако в Геликсе краски воистину не ведают границ, не знают удержу. Устремленная к небу, поскольку город раскинулся по склонам горы, каждая постройка здесь на виду и старается заявить о себе. Это просто праздник красок.

Таким увидел город Бронт Безжалостный, когда осенним утром топал вверх по закрученным спиралью улицам, пробираясь между подводами и наемными фургонами, колесницами и рикшами. Будучи тундровым джаркеладцом, человеком, рожденным для войн и набегов, Бронт глядел на ошеломляющий Геликс, ощущая легкое смятение от переизбытка деталей. Куда ни посмотри: если карниз, то с затейливой резьбой, если окно, то с красочной рамой, а если дверь — непременно с пилястрами или обшитая панелями… и, главное, все излишества старательно выкрашены, каждое в свой оттенок.

Оттенки красок служили темой и всех разговоров, долетавших до ушей воина, — только краски тут и обсуждали. До Бронта из толкающейся толпы доносились такие обрывки бесед:

— …понимаешь, балки терракотовые, стенные панели абрикосовые, а все филенки цвета мов![7]

— Цвета мов? Да ты смеешься!

— Чистейшая правда, даю слово!

Плечи Бронта были мускулистыми, как бедро титаноплода. Из ножен за спиной торчала рукоять широкого меча, а что касается украшений, тут он был настоящий аскет. На медной кирасе покрытого шрамами ветерана субарктических походов имелось лишь одно-единственное скромное украшение: отрезанная голова, вытисненная на выпуклой нагрудной пластине. Доспехи были грубые, сработанные кузнецом в тундре, на маленькой наковальне, водруженной на телегу. Ничего удивительного, что воин выслушивал эти эстетские разговоры со все нарастающим раздражением.

Надо сказать, Бронт вовсе не был неотесанным болваном, напрочь лишенным эстетического чутья. Чувства человека — суть окна, открывающиеся в божественное, сквозь щелки чувств можно познать совершенство. И разве человек, обладающий душой, не ощутит трепет, услышав протяжную песнь накануне кровавой битвы? Заметив изгиб бедра гурии, распробовав охлажденное в снегу вино? Оценив тяжесть монет в кошеле? Или, что еще лучше, завидев золотой маслянистый блеск этих монет? Но сколько красок нужно разумному человеку? Что это за цвет такой, ради Черного Разлома, мов? А терракотовый, что за оттенок?

Бронта раздражало данное ему поручение, и в этом заключалась уже половина беды. Он должен привести своему работодателю колориста, или, выражаясь менее напыщенным слогом, маляра. В родной тундре Бронта вообще ничего не красят, но он много лет прослужил на Великих Отмелях, берега которых поросли лесом, дома там строят из дерева, защищая балки и перекрытия побелкой, долговечным лаком или красками сдержанных тонов. И он знал, что в тех краях пачкун стен ценится не больше простого рабочего, может, чуть повыше конюха на постоялом дворе, поскольку маляр все-таки достиг некоторых высот в жизни, но всяко меньше резчика по дереву, который действительно кое-чего достиг. Однако в этом городе маляры ценятся высоко, и можно не сомневаться, что, какую бы обезьяну, способную карабкаться по лесам, он ни выбрал, она еще будет кочевряжиться.

Только щедрый аванс, который выплатил ему наниматель, заставил Бронта согласиться на это ничтожное задание. Аванс и еще слава некроманта, какой было овеяно имя его работодателя. Сам старейшина Кадастер подошел к нему в порту Каркман-Ра, он оказался сгорбленным и седовласым, с густыми косматыми бровями, с жиденькой бородкой клинышком, которая заканчивалась длинным тонким хвостиком. На старике был кожаный балахон, потертый и прожженный во многих местах. Его можно было бы принять за обычного торговца, если бы не отстраненная безмятежность во взгляде и имя. Имя старейшины Кадастера произносили на островах Эфезиона шепотом, и Бронт при знакомстве постучал костяшками пальцев по лбу — северный жест, выражающий почтение.

Маг повел Бронта в таверну и усадил для беседы за столик в углу, спросил, что предпочитает воин, и непринужденно сделал заказ. Но хотя и тронутый любезностью чародея, Бронт встревожился, когда Кадастер изложил суть своего поручения.

— Но видишь ли, господин, — сказал Бронт, — я совершенно не разбираюсь в малярах… Как же я смогу выбрать хорошего мастера?

— Это не имеет значения. На самом деле случайность выбора сама по себе входит в условие. Требуется, чтобы связь между вами установилась сама собой. Просто поищи, и когда найдешь, тебе не придется звать меня. Я тут же окажусь рядом.

Услышав последнее обещание, Бронт ощутил, как по спине прошла едва уловимая дрожь.


Вот потому-то сейчас северный воин и поднимался к вершине Геликса, смущенный местной роскошью и разговорами маляров. Он уже прошел мимо нескольких десятков представителей этой профессии, мельком увидел плоды их трудов за открытыми дверьми или за лесами на фасадах домов. И хотя Бронт знал, что выбор должен быть случайным, это ему не помогало. Даже наоборот. Как же он поймет, что сделал правильный случайный выбор в таком важном деле?

Основой ремесла Бронта являлась привычка исполнять то, что исполнять необходимо. Парировать удар, нанести удар — так, шаг за шагом, ведется битва не на жизнь, а на смерть, в том нет никакой двусмысленности. И как же, основываясь на таком опыте, он должен выбрать подходящего пачкуна стен? Все они одинаковые: плебеи, клоуны, заляпанные неизбежными в их деле цветными кляксами…

Слева от воина сейчас растянулась широкая, похожая на паутину конструкция из железных штырей и досок, достигающая восьми этажей в высоту. Между ярусами лесов проглядывали семь ярко раскрашенных этажей и окон, а на последнем, восьмом работа шла полным ходом. Бронт взглянул на человека, который трудился наверху в поте лица, — слишком унизительно карабкаться туда, чтобы этот презренный…

Пока воин неспешно разглядывал леса, он заметил какой-то намек на движение в небе. Нет… с неба. И летит прямо на него! Бронт шагнул в сторону, но слишком поздно — он сразу же ощутил весомый удар в плечо, после чего нечто липкое растеклось по левой половине головы.

Хотя Бронт не сообразил, что это такое, предмет, ударивший его, был полукруглой малярной кистью — большой ком овечьей шерсти, прикрепленный к короткой палке, — которая впитала в себя добрые полгаллона ярко-голубой краски.

На улице вокруг воина раздался не столько смех, сколько потрясенные и сочувственные возгласы — лишь несколько человек фыркнули, не сумев сдержаться.

С верхнего яруса лесов донесся голос, искаженный большим расстоянием и тревогой:

— Мне ужасно, страшно жаль, сударь! Кисть выскользнула у меня из рук. Какая непростительная неуклюжесть! Умоляю вас принять компенсацию! Можно, я сброшу вам двадцать золотых ликторов?

Когда Бронт задрал голову, чтобы взглянуть на говорившего, голубая краска закапала с волос на лоб, словно дождевая вода с карниза. Воин ладонью стер с лица цветную гадость — с верхнего яруса лесов, опасно перевесившись через край, на него смотрел человечек с торчащими рыжими волосами. Даже с расстояния восемьдесят футов было видно, что щеки и подбородок человека украшают разноцветные кляксы…

Двадцать ликторов — царская награда. Похоже, этим марателям стен очень неплохо платят. Мысль пришла как будто откуда-то издалека, потому что все существо Бронта было охвачено гневом. Оказаться наполовину выкрашенным голубенькой краской, как какой-то арлекин, на глазах у народа! А теперь ему еще скинут подачку, чтобы он спокойно шел своим путем, наполовину голубой?!

Бронт заревел так, что на шее набухли вены:

— Ты спустишься сюда и отчистишь меня, а потом я тебя убью!

Фигура на верхнем ярусе лесов на секунду окаменела, ничего не отвечая. Вся улица, словно один человек, изумленно застыла, дожидаясь продолжения.

— Досточтимый господин! Так несправедливо и незаслуженно пострадавший! Приношу свои глубочайшие, самые искренние и сердечные извинения, но все-таки я лучше сброшу вам полотенца и двадцать пять ликторов!

— Бросишь мне денег? Да я тебя на меч насажу! — Ярость раздирала Бронту глотку, он орал во всю мочь.

Воин запрыгнул на одну из громадных бочек с краской, которые стояли у кромки мостовой под опущенным грузоподъемником, и схватился за настил лесов. И полез прямо по внешнему краю — ведь сколько раз он карабкался под огнем неприятеля на отвесные стены, куда более опасные, чем эта.

— Я ужасно сожалею, глубоко сожалею, но не надо подниматься на мои леса, сударь! — Прокричав это, маляр исчез из виду.

Бронт почувствовал, как где-то вдалеке человек поспешно пробежал по ярусу конструкции, которую он сейчас штурмовал. Пробежал по самому верхнему ярусу, чтобы оказаться как раз над Бронтом. Теперь его лицо в цветных кляксах свесилось вниз прямо над головой Бронта. Воин, уже преодолевший три яруса и быстро поднимавшийся дальше, теперь видел лицо маляра гораздо отчетливее: похожий на хорька, с маленьким носом и узкими челюстями.

— Так ты говоришь, не подниматься на твои леса? — прокричал Бронт и полез еще быстрее.

Маратель стен снова исчез из виду, а затем появился с длинной тяжелой перекладиной от лесов, которую он сжимал посредине, — маляр перегнулся через край, держа перекладину. Этот бешеный хорек опаснее, чем кажется.

— Прошу вас, не поднимайтесь дальше! Умоляю вас! Мое раскаяние безгранично!

От негодяя его отделяло