КулЛиб электронная библиотека 

Последний негодник [Лоретта Чейз ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Лоретта Чейз Последний негодник

Пролог

Поместье Лонглендз, графство Нортгемптоншир

Сентябрь 1826


Родовым именем герцога Эйнсвуда было Мэллори. Ученые генеалоги сходились в едином мнении, что род этот берет начало в Нормандии, и один из представителей племени, носивший сие имя, прибыл в Англию и обосновался там веке эдак в двенадцатом.

Ежели верить этимологам, то имя это сулило своему владельцу несчастье или неудачу. Согласно же семейным хроникам герцога Эйнсвуда, имя Мэллори означало «Неприятности», причем с большой буквы. Некоторые из предков герцога жили долго, а жизнь других была коротка, но всем им выпадал беспокойный и тернистый жизненный путь. Такова уж была их природа. Все они, как пить дать, с рождения слыли неисправимыми негодниками и пользовались дурной славой.

Но времена менялись, и потомки семьи стали мельчать и поутихли с годами. Четвертый герцог, порочный старый распутник, умерший десятью годами ранее описываемых событий, был последним в своем поколении. После себя он оставил новое племя Мэллори, более цивилизованное, даже, страшно сказать, добродетельное.

Не считая единственного сына самого младшего брата четвертого герцога.

Вир Эйлуин Мэллори являлся последним негодником Мэллори. Шести футов с лихвой росту, он был самым высоким из всего семейства и, как говаривали некоторые, самым красивым в роду и в той же степени неукротимым. От отца Виру досталась густая каштановая шевелюра, а в его глазах – более темного оттенка зеленого, чем встречалось у прежних Мэллори – проглядывал столетиями накопленный предками необузданный опыт и приглашение к греху, погубившие не одно поколение женщин. В свои почти тридцать два года он натворил больше, чем отпущенная ему свыше доля греховности.

В настоящий момент он держал путь через лесные угодья огромного поместья Лонглендз, загородного дома герцога Эйнсвуда. Местом назначения Вира являлась пивная «Заяц и Голубь» в ближайшей деревушке.

При этом он насмешливо напевал баритоном слова англиканской заупокойной службы на мотивчик непристойной баллады.

Вир столь часто за последние десять лет слушал панихиду, что выучил ее наизусть от «Я есмь воскресение и жизнь» до финального «Аминь».

– Поскольку Всемогущему Господу по своей великой милости было угодно забрать душу нашего брата, ныне усопшего, то мы предаем его тело земле – персть к персти, пепел к пеплу, прах к праху – в твердой надежде на Воскресение для вечной жизни, через нашего Господа Иисуса Христа…

На слове «брат» его голос сорвался. Он замолк, его широкие плечи застыли. Так он пытался одолеть дрожь, сотрясающую его большое тело. Опершись рукой о ствол дерева, Вир до скрежета стиснул зубы, крепко зажмурил глаза и подождал, пока стихнет приступ невыносимого горя.

За десять лет он достаточно повидал похорон, и довольно пролил слез за семь дней, прошедших с тех пор, как его двоюродный брат Чарли, пятый герцог Эйнсвуд, испустил свой последний вздох.

Сейчас Чарли упокоился в склепе с другими, кого Бог Всемогущий «по своей великой милости» забрал за последние десять лет. Бесконечная череда похорон началась со смерти четвертого герцога, который для Вира был все равно, что отец родной. Родители Вира умерли, когда ему исполнилось всего девять лет. С той поры смерть просто-напросто заявила свои права на братьев Чарли со всеми их женами, сыновьями, прихватив попутно несколько девочек, а также жену и старшего сына Чарли.

Последние похороны, несмотря на годами приобретенный опыт, вынести было особенно тяжело, поскольку Чарли являлся не только самым любимым родственником Вира из всех Мэллори, но и принадлежал к троице мужчин, почитаемых Виром за братьев.

Двумя другими были Роджер Барнс, виконт Уорделл, и Себастьян Баллистер, четвертый маркиз Дейн. Последнего, смуглого великана, более известного в обществе под прозвищем Лорд Вельзевул, везде и всюду считали отвратительным позорным пятном на фамильном гербе рода Баллистеров. Дейн с Уорделлом составляли Виру компанию во всех преступных проделках еще со времен учебы в Итоне. Но Уорделл погиб в пьяной драке на конном дворе шесть лет назад, а Дейн, которого выслали на континент несколько месяцев спустя, видать, навсегда обосновался в Париже.

По сути, не осталось никого. Из главной ветви семейства Мэллори помимо Вира пребывал во здравии лишь один представитель мужского пола: девятилетний Робин, младший отпрыск Чарли.

Разумеется, были у Чарли еще две дочери – но кто ж берет в расчет женщин, уж точно не Вир – так что в завещании Чарли опекуном детей был назван Вир Мэллори, как ближайший родственник мужского пола. Не то чтобы сие обстоятельство накладывало какие-то обязательства именно на этого опекуна. Хотя верность семейным традициям могла предписывать терпимость по отношению к последнему негоднику Мэллори – почти так же, как и предписывала объявлять опекунов – однако даже Чарли не был столь слеп, чтобы поверить, будто Вир годится на роль воспитателя троих невинных деток. За эту задачу предстояло взяться одной из замужних сестер Чарли.

Другими словами, положение опекуна было чистой формальностью. Так было лучше и для самого Вира, который не уделил ни единой мысли своим подопечным с тех пор, как появился в поместье неделю назад – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Чарли отходит в загробный мир.

Все до ужаса происходило в точности так, как предсказывал его дядюшка, когда Вир сидел у его смертного одра.

– Видел я, как собирались они около меня, – говорил Виру дядюшка. – Видел, как шествовали парадом туда-сюда. Все как есть несчастные. «Как цветок, он выходит и опадает» (Книга Иов. Глава 14 – Прим.пер.). Двоих моих братьев скосила смерть задолго до твоего рождения. Теперь твой покорный слуга. А сегодня лицезрел их, моих сыновей: Чарли, Генри, Уильяма. Или это бредни умирающего? «И убегает он как тень и не останавливается». Я видел их, все эти тени. Что же ты будешь делать тогда, парень?

В то время Вир подумал, что старик тронулся умом. Сейчас-то Вир лучше знал.

Все эти тени.

– Да уж, сбылось, именем Люцифера, – пробормотал он, отталкиваясь от ствола. – Ты у нас оказался проклятым пророком, дядюшка.

Он продолжил мессу с того места, где остановился, загорланив слова священного писания с еще большим воодушевлением, и пошагал дальше, время от времени посылая небесам дерзкую, вызывающую ухмылку.

Те, кто знали его лучше всех, случись им наблюдать его в этот момент, поняли бы, что он подстрекает Всемогущего так же, как частенько подстрекал смертных собратьев. Как обычно, Вир Мэллори искал неприятностей на свою голову, и на этот раз он вознамерился затеять драку с самим Господом.

Только не срабатывало. Смутьян благополучно допел до конца, и Провидение не выразило свое неодобрение, ниспослав гром и молнию на его голову. Вир уже собирался приступить к краткой молитве, когда услышал позади хруст веток и шелест листьев под торопливым топотком. Он обернулся… и узрел привидение.

Ну, не совсем привидение, конечно, но близко к тому. Перед ним был Робин, так мучительно похожий на своего отца – белокурый и хрупкий, с теми же глазами цвета морской волны. Виру невыносимо было смотреть на мальчика, что он и старался не делать всю последнюю неделю.

Мальчик бежал прямо на Вира, поэтому улизнуть было невозможно. Это не было ни в коем случае пренебрежением, всего лишь кратким приступом страдания – и, да, если хотите, гнева, к стыду Вира, поскольку он ничего не мог поделать с тем, что ребенок жив, а отец мальчика ушел в мир иной.

Стиснув челюсти, Вир уставился на парнишку. Взгляд его нельзя было назвать дружелюбным, что заставило Робина резко остановиться, не добежав несколько шагов. Потом лицо мальчика покраснело, глаза вспыхнули, и, выставив вперед голову, он со всего размаху врезался ею в живот своего изумленного опекуна.

Хотя живот Вира был столь же мягок, как железная подставка для дров – как, впрочем, и все остальные части его тела – мальчишка не только стукнул Вира головой, но и стал молотить кулаками. Забыв об огромной разнице в возрасте, росте и весе, юный герцог колотил своего дядю, как сумасшедший Давид, пытавшийся свалить Голиафа.

Никто из нового цивилизованного племени Мэллори не знал бы, как справиться с этой ничем не вызванной, отчаянной и казавшейся безумной атакой. Но Вир не был цивилизованным. Он-то понимал, только ничем не мог помочь.

Потому стоял как столб и позволял Робину осыпать себя градом бессильных ударов, как однажды много лет назад стоял также дедушка Робина, четвертый герцог, пока только что осиротевший Вир в бешенстве бил его кулаками. Вир не знал, что еще можно сотворить, кроме плача, что в тот момент по некоторым причинам совершенно исключалось.

Так что сейчас Вир стоял, а Робин продолжал тузить неподвижного, как колонна, мужчину, пока не выдохся и не свалился без сил на землю.

Вир попытался вызвать в памяти прежние ярость и негодование. Сделал попытку послать парнишку к дьяволу, выбросить из головы, но ничего не получалось.

Это ведь сын Чарли. Отчаянный, должно быть, парнишка, коли улизнул от родственников и бдительного надзора слуг и, не испугавшись темного леса, один отправился на поиски беспутного дяди.

Вир не был уверен, в чем так отчаянно нуждался мальчик. Хотя все же ясно: Робин ожидал, что Вир его этим обеспечит, чем бы это ни было.

Он подождал, пока утихнут всхлипы Робина, потом за шкирку поднял мальчика на ноги.

– Знаешь, тебе не стоило ко мне и на милю подходить, – промолвил Вир. – Я, брат, дурно влияю. Спроси любого. Хоть бы вот тетушек спроси.

– Они плачут, – произнес Робин, уткнувшись взглядом в поношенные башмаки Вира. – Они очень много плачут. И слишком тихо разговаривают.

– Согласен, это ужасно, – подтвердил Вир. Он наклонился и отряхнул пальто мальчика. Ребенок посмотрел на него… глазами Чарли. Только более юными и доверчивыми. Собственные глаза Вира больно обожгло. Он выпрямился, прочистил горло и произнес: – Я и сам подумывал покинуть их. Думаю поехать в… Брайтон.

Тут он сделал паузу и сказал себе мысленно, что сходит с ума, даже предполагая такое. Но мальчик-то пришел к нему, а отец парнишки никогда не подводил Вира. Кроме того, что умер, разумеется.

– Хочешь поехать со мной?

– В Брайтон?

– Ну, я так и сказал.

Эти столь юные, столь доверчивые очи засияли.

– Вы имеете в виду, туда, где есть Павильон?

Грандиозная архитектурная фантасмагория, известная под названием Королевский Павильон, была воплощением не менее грандиозного представления короля Георга IV о коттедже на берегу моря.

– Был там, когда я его последний раз видел, – ответил Вир. Он повернулся и зашагал обратно к дому.

Его подопечный тут же последовал за ним, приноравливаясь к большим шагам старшего путника.

– Он такой же причудливый, как на картинке, дядя Вир? Он вправду похож на дворец из «Сказок тысячи и одной ночи»?

– Я подумываю начать сборы завтра утром, – ответил Вир. – Чем раньше мы отправимся, тем скорее ты сам сможешь оценить.

Если бы это зависело от Робина, они бы стали собираться сию же минуту. Если бы зависело от тетушек Робина и их мужей, то Вир отправился бы один. Но ни от кого это не зависит, так заявил им Вир чуть позже. Как официальному опекуну мальчика ему не требуется ничье позволенье, чтобы взять Робина в Брайтон – или в Бомбей, если уж на то пошло.

Сам Робин куда-то пропал во время спора. По прошествии недолгого времени громовые удары заставили семью выбраться из гостиной и узреть юного герцога, волочившего чемодан по главной лестнице вниз и через коридор в вестибюль.

– Вот, вы видите? – повернулся Вир к Дороти, младшей сесте Чарли, которая протестовала больше всех. – Ему уже не терпится отправиться. Вы тут все чертовски мрачные, по большей части. Все эти слезы, тихие голоса, креп и бомбазин – его это пугает. Мрачно все, а взрослые то и дело рыдают. Он просто хочет быть со мной, потому что я большой и шумный. Потому что я смогу распугать чудовищ. Неужто вы не разумеете?

Поняла она или нет, но Дороти уступила, а за ней сдались все остальные. В конце концов, это только на несколько недель, не больше. За столь малый срок даже Вир Мэллори не способен безвозвратно испортить моральные устои ребенка.

Желания испортить моральные устои мальчика его, разумеется, не одолевали, он с чистой совестью намеревался вернуть Робина недельки через две.

Вир прекрасно осознавал, что отец из него для Робина, да и любого ребенка, никудышный. Мэллори явно не был подходящим на эту роль образцом. У него не водилось жены. И не было стремления обзавестись таковой, чтобы она проделывала то, что женщины обычно делают: все эти нежности, дабы успокаивать его дикий первобытный нрав. Весь его штат домочадцев состоял из одного слуги, камердинера Джейнза, который обладал такими же нежными материнскими свойствами, как страдающий несварением желудка дикобраз. К тому же этот «штат» не имел постоянного места жительства с тех пор, как Вир окончил Оксфорд. Короче, условий воспитывать ребенка не было, особенно если тому предназначено принять на себя бремя титула великого герцога.

Однако несколько недель каким-то образом растянулись на месяц, потом на другой. Из Брайтона путешественники отправились в Беркшир, в Долину Белой Лошади, посмотреть на древние гравировки меловых склонов гор, оттуда в Стоунхендж и в графства к юго-западу от Лондона, следуя берегом и исследуя пещеры контрабандистов на всем пути к Лэндз-энд.

Осень сменила холодная зима, которая уступила дорогу теплой весне. Потом пришли письма от Дороти и остальных родственников, с мягкими, но не слишком тонкими намеками: дескать, нельзя бесконечно не принимать во внимание обучение Робина, да и сестры скучают по нему, а чем дольше мальчик будет странствовать, тем труднее ему будет привыкнуть к оседлой жизни.

Собственная совесть Вира твердила ему, что они правы. Робину нужна была настоящая семья, постоянство, дом.

Все же Вир обнаружил, что ему трудно возвратить Робина в Лонглендз, тяжело разлучиться с ним, хотя ясно как день, так было бы правильно. Обстановка в доме явно уже не столь унылая, как прежде.

Сейчас там обосновались Дороти со своим мужем, сестрами Робина и собственным выводком. Коридоры снова оглашаются детскими голосами и смехом, и Вир должен был признать: креп, траурные окантовки и черный бомбазин, согласно традиции, уже уступили дорогу менее мрачным тонам полутраура.

К тому же становилось очевидно, что Вир справился со своей задачей. Вне всякого сомнения, он отогнал всех чудовищ. За несколько часов Робин с кузенами, сыновьями Дороти, стали друзьями «не разлей вода», и он тут же присоединился к ним, чтобы мучить девочек. И когда пришла пора расстаться, Робин не выказал ни единого признака паники. Он не закатил истерику или ударил Вира, но дал честное слово писать, и стребовал с опекуна обещание приехать назад в конце августа на его, Робина, десятый день рождения, а затем убежал, чтобы составить компанию кузенам и разыграть сражение при Эгинкорте.

Но Вир вернулся задолго до дня рождения. И трех недель не прошло с момента отъезда из Лонглендза, как он стремглав поскакал назад.

Шестой герцог Эйнсвуд подхватил дифтерию.

Болезнь еще была мало изучена. Первое точное описание этой заразы было опубликовано во Франции всего лишь пятью годами ранее. Что было понятно и никем не оспаривалось, так то, что болезнь чрезвычайно заразна. Сестры Чарли умоляли Вира. Их мужья пытались его остановить, но он был крупнее любого из них, а в том неистовом состоянии, в котором он пребывал сейчас, его и полк солдат не смог бы удержать.

Он вихрем взлетел по главной лестнице и решительно прошагал по коридору в комнату больного. Выгнал сиделку и закрыл дверь на засов. Потом сел рядом с кроватью и обхватил маленькую слабую ручонку своего подопечного.

– Все хорошо, Робин, – произнес он. – Я здесь. Я буду драться за тебя. Давай, позволь мне это, слышишь, парень? Вышвырни окаянную болезнь, и уж я с ней разберусь. Я смогу, мой мальчик, ты же знаешь, я смогу.

Маленькая холодная ладошка неподвижно лежала в его огромной теплой ручище.

– Ты давай, прекращай это, ну, пожалуйста, – убеждал Вир, задыхаясь от слез, подавляя безысходное горе. – Для тебя слишком рано умирать, ты же это знаешь, Робин. Ты едва начал жить. Ты ведь не знаешь и доли всего – что на свете можно повидать, сделать.

Веки юного герцога затрепетали, и глаза открылись. Что-то похожее на узнавание мелькнуло в них. На мгновение на губах возникла едва заметная улыбка. Потом глаза мальчика закрылись.

Это был конец. Как Вир не продолжал говорить, упрашивать, умолять, вцепившись в маленькую ладошку, не смог он вытащить проклятую болезнь и забрать в себя. Ему ничего не оставалось, как ждать и смотреть, как он проделывал это прежде много раз. На этот раз бдение оказалось коротким, самым кратчайшим и тяжелейшим из всех.

Менее чем через час, как только ночь сменила сумерки, хрупкая жизнь мальчика ускользнула прочь и пропала… подобно тени.

Глава 1

Лондон

Среда, 27 августа


– Я подам на них в суд! – бушевал Ангус Макгоуэн. – В этом королевстве пока еще есть управа на клеветников, а если это не клевета, тогда я – проклятые бычачьи яйца!

Огромная черная собака породы мастифф, дремавшая перед дверью в конторе редактора, подняла голову и со снисходительным любопытством перевела взгляд с Макгоуэна на свою хозяйку. Убедившись, что последней не угрожает никакая неотвратимая опасность, собака снова опустила голову на лапы и закрыла глаза.

Ее хозяйка Лидия Гренвилл, особа лет двадцати восьми, рассматривала Макгоуэна с такой же бесстрастностью. Впрочем, с другой стороны, расстроить Лидию была отнюдь непростой задачей. Белокурая, голубоглазая, всего лишь на несколько дюймов меньше шести футов, она выглядела почти столь же изящной, как валькирия или амазонка, а ее фигура, подобная статям этих легендарных воительниц, была такой же сильной и подвижной, как и ее острый ум.

Когда Ангус швырнул объект своего негодования на стол, она невозмутимо подхватила сей предмет. Это был последний выпуск «Обзора Беллуэдера» Как и в предыдущем издании, несколько колонок на первой странице посвящались нападкам на последние журналистские достижения Лидии:


Как и ее тезка, «Леди Грендель» из «Аргуса» вновь устроила вредоносную атаку на ничего не подозревающую публику, извергая ядовитые испарения в воздух, уже насыщенный ее загрязнениями. Ее жертвы, все еще пошатывающиеся от предыдущих штурмов на их чувствительность, были еще раз брошены в глубокую пучину деградации, откуда поднимается вонь нечистот, и где водятся испорченные создания… для тех, кого можно величать не иначе, как человеческими паразитами, коих она сделала своей темой… чья какофония самоуничижительных воплей… монстр в юбке «Аргуса»…


(Аргус – в древнегреческой мифологии страж-великан – Прим.пер.)

На этом Лидия прервала чтение.

– Он совершенно разучился писать, – сообщила она Ангусу. – Впрочем, можно ли кого-то привлечь к суду за плохой слог? Или за недостаток оригинальности? Помнится, «Эдинбургский обзор» первым наградил меня этим титулом в честь монстра из «Беовульфа». Во всяком случае, не поверю, что кто-то владеет патентом на имя «Леди Грендель». (В англосаксонском эпосе Грендель – чудовище, демон мрака. Побежденный великим воином Беовульфом – Прим.пер…)

– Это оскорбительные нападки! – закричал Макгоуэн. – Он едва не назвал вас шлюхой в следующем абзаце и намекал, что расследование вашего прошлого привело бы…привело бы…

– «Без всякого сомнения, привело бы к иному объяснению непостижимой симпатии мегеры из «Аргуса» к древнейшей профессии, олицетворяющей болезни и пороки», – громко прочла Лидия.

– Клевета! – завопил Ангус, стукнув кулаком по столу. Собака снова подняла взгляд, издала глубокий собачий вздох, потом еще раз пристроилась спокойно поспать.

– Он всего-навсего намекает, что я зарабатывала на жизнь проституцией, – успокоила Лидия. – Гарриет Уилсон была шлюхой, но книги ее и по сию пору хорошо продаются [1]. Если бы ее подверг оскорблениям в печати мистер Беллуэдер, думаю, она бы разбогатела. Он и его парни определенно нам всячески содействуют. Предыдущее издание «Аргуса» раскупили за сорок восемь часов. Сегодняшнее разошлось уже до вечернего чая. С тех пор, как литературные журналы стали нападать на меня, наш тираж утроился. Не в суд вам следует тащить мистера Беллуэдера, а написать благодарственное письмо и выразить пожелания, чтобы он продолжал в том же духе.

Ангус резко откинулся в кресле за столом.

– У Беллуэдера водятся дружки в Уайтхолле, – проворчал он. – А в министерстве внутренних дел есть несколько личностей, которые не очень-то дружелюбно настроены по отношению к вам.

Лидия была прекрасно осведомлена, что взъерошила перышки кое-кому из окружения министра внутренних дел. В первой серии статей, состоявших из двух частей и посвященных положению молоденьких лондонских проституток, она намекнула на легализацию проституции, что дало бы возможность короне ввести лицензию и упорядочить рынок, как в Париже, например. Упорядочивание, предлагала она, могло бы, по крайней мере, помочь сократить самые наихудшие злоупотребления.

– Да Пилю [2] следует выразить мне благодарность, – произнесла она. – Мои советы взбаламутили такое возмущение, что его предложения по устройству столичной полиции теперь кажутся умеренными и здравыми для тех же самых людей, которые раньше завывали, что это тайный умысел с целью раздавить Джона Булля под пятой тирании (прозвище типичного англичанина – Прим.пер.). – Лидия пожала плечами. – Тирании, как же. Если бы у нас была настоящая полиция, эту злодейку уже давно бы поймали.

В данном случае злодейкой являлась некая Корали Бриз. За шесть месяцев с момента ее прибытия с Континента, она прослыла наихудшей лондонской сводницей. Для того чтобы выудить истории служащих у нее девушек, Лидия обещала не разглашать имя этой женщины – не то чтобы разоблачение личности сводни помогло бы установлению справедливости. Ускользание от властей было своеобразной игрой для продавцов услуг проституток, в которой они весьма поднаторели, возвели, можно сказать, в ранг искусства. Сводники меняли имена так же часто и легко, как поступал папаша Лидии, чтобы отвадить кредиторов, и стремительно перебегали, как крысы, из одного логова в другое. Неудивительно, что служащие с Боу-стрит не могли отследить их – и не чувствовали принуждения сделать это. По некоторым оценкам в Лондоне обитало более пятидесяти тысяч проституток, многим из которых было меньше шестнадцати лет. Насколько могла определить Лидия, ни одной из девочек Корали не исполнилось и девятнадцати лет.

– Вы же ее видели, – произнес Ангус, отзываясь на мрачные размышления Лидии. – Почему же не натравили на нее свое черное чудовище? – Он кивнул в сторону мастиффа.

– Нет хорошего способа посадить в тюрьму эту женщину, если никто не может набраться смелости свидетельствовать против нее, – раздраженно поделилась Лидия. – Если полиция не поймает ее за руку – а сводня заботится, что бы этого не произошло – у нас нет ничего против нее. Ни доказательств. Ни свидетелей. Что может сделать малышка Сьюзен, кроме как покалечить или загрызть ее.

При упоминании своего имени Сьюзен приоткрыла один глаз.

– Поскольку собака будет действовать по моей команде, то меня же и обвинят в нападении или повесят за убийство, – продолжила Лидия, – а я совсем не стремлюсь быть повешенной из-за подлой сводницы-садистки.

Она вернула «Обзор Беллуэдера» на стол работодателя, потом вынула карманные часы. Они когда-то принадлежали ее дяде Стивену Гренвиллу. Он и его супруга Юфимия взяли к себе Лидию, когда той было тринадцать лет. Прошлой осенью они скончались, пережив один другого всего лишь на несколько часов.

Хотя Лидия и очень любила их, она не скучала по жизни, которую вела с беспомощной парой. Не испорченные морально, как ее отец, они являлись людьми недалекими, поверхностными, неорганизованными и страдали от случая смертельной лихорадки под названием «страсть к путешествиям». Они вечно желали стрясти прах очередного места со своих ног еще до того, как этот прах успевал осесть на их стопах. Расстояние, которое покрыла Лидия вместе с ними, простиралось от Лиссабона на западе до Дамаска на востоке и включало страны на южном побережье Средиземноморья.

Все же, сказала она себе, если не вечно, то хотя бы в настоящий момент ей не стоило раздражать издателя или заставлять ревнивых соперников из издательской братии доводить его до бешенства.

Что-то очень похожее на улыбку заиграло на ее губах, пока она припоминала дневник, который начала вести в подражание ее недавно почившей и горячо любимой мамы в тот в день, когда папаша бросил ее на неумелое попечительство Сти и Эффи.

В тринадцать лет Лидия была почти безграмотна, и дневник ее изобиловал зверствами над орфографией и ужасными преступлениями против грамматики. Но Куид, слуга Гренвиллов, обучил ее истории, географии, математике и, что самое важное, литературе. Куид был единственным, кто поощрял ее склонность к писательству, и она отблагодарила его, как только смогла.

Деньги, которые оставил ей Сти на приданое, она перевела на счет пенсии для своего наставника. Невелика жертва. Карьера писательницы, а не замужество, вот что она желала. И посему впервые в своей жизни свободная от всяческих обязательств Лидия отправилась в Лондон. Она нагрузилась копиями путевых заметок, которые предварительно опубликовала в нескольких английских и европейских журналах, и тем, что осталось от «состояния» Сти и Эффи: набором старинных вещиц, безделушками и драгоценной монеткой в придачу.

Карманные часы – вот все, что осталось от их имущества. Даже когда Ангус нанял ее, Лидия не побеспокоилась о том, чтобы выкупить другие вещи, заложенные в первые безрадостные месяцы существования в Лондоне. Она предпочла потратить заработанные деньги на предметы первой необходимости. К последним таковым покупкам относились кабриолет и необходимая для него лошадь.

Лидия могла позволить себе лошадь и экипаж, поскольку имела теперь более чем удовлетворительный заработок, куда больше разумного. Определенно и вполне закономерно она тяжело трудилась, по меньшей мере, год, сочиняя заметки в газеты, по пенни за строчку, описывая в репортажах пожары, взрывы, убийства и другие происшествия и катастрофы.

Судьба, однако, ранней весной принесла ей удачу. Лидия впервые появилась в редакции «Аргуса», когда журнал был на грани разорения, а его редактор Макгоуэн отчаялся настолько, что готов был на все – даже нанять женщину – если это дало бы шанс выжить.

– Почти половина второго, – произнесла Лидия, возвращая часы в карман юбки, а мысли к настоящему. – Лучше я пойду. Я должна встретиться с Джо Пурвисом в три часа в устричном баре Пиркеза, чтобы просмотреть иллюстрации к следующей главе проклятой истории.

Она отошла от стола и направилась к двери.

– Не окаянная литературная критика, а ваша «проклятая история» приумножает наше состояние, – напомнил Ангус.

Упомянутая история имела название «Роза Фив», и в ней подробно излагались приключения героини, печатавшиеся дважды в неделю в «Аргусе» сериями по две главы, начиная с мая. Только Ангус с Лидией знали, что имя автора, «мистер С.Е. Сент-Беллаир», было также частью вымысла.

Даже Джо Пурвис не знал, что главы, которые он иллюстрировал, написала Лидия. Как и все прочие, он верил, что автором являлся холостяк-отшельник. Даже в самых необузданных снах он не мог представить, что мисс Гренвилл, самый циничный и упрямый репортер, сочинила хоть единое словечко дико причудливой и витиеватой сказки.

Сама же Лидия терпеть не могла упоминания об этом опусе. Она приостановилась и повернулась к Ангусу.

– Романтическая чепуха, – произнесла она.

– Может так и есть, но ваша очаровательная чепуха именно то, что в первую очередь цепляет читателей, особенно леди, и то, что заставляет их снова и снова вымаливать, как милостыню, продолжение. Проклятие, даже я извиваюсь на этом крючке.

Он встал и обошел стол.

– Что за умная девочка, эта ваша Миранда – мы с миссис Макгоуэн обсуждаем частенько эту тему, и моя жена думает, что тому грешному лихому парню следует прийти в чувство и…

– Ангус, я предложила написать эту идиотскую историю на двух условиях, – прервала его Лидия, понизив голос. – Первым условием было – никакого вмешательства ни от вас, ни от кого другого. Другое – совершенная анонимность.

Она послала ему ледяной взгляд ослепительной синевы:

– Лишь малейший намек, что я автор этих сентиментальных помоев, и я вас лично призову к ответу. В этом случае аннулируются любые наши контракты и договоренности.

Ее синие глаза будили в нем, простом служащем, тревожащую картину, подобно тому, как это удавалось определенным представителям знати, перед которыми трепетали поколения низших сословий.

Хотя Макгоуэн и был неустрашимым шотландцем, он струсил под этим холодным взглядом, как какая-то нижайшая тварь, лицо его покраснело.

– Все верно, Гренвилл, – смиренно сказал он. – Очень неблагоразумно с моей стороны сейчас завести разговор об этом. Двери толстые, но лучше поостеречься наверняка. Поверьте, я полностью осознаю свои обязательства перед вами и…

– О, ради Бога, не пресмыкайтесь, – резко оборвала она. – Вы мне достаточно хорошо платите.

Она промаршировала к двери.

– Идем, Сьюзен.

Собака встала. Лидия взяла в руки поводок и открыла дверь.

– Доброго дня, Макгоуэн, – произнесла она, и вышла, не дожидаясь ответа.

– Доброго дня, – сказал он ей вслед. – Ваше величество, – добавил он, вздохнув. – Думает, что она проклятая чертова королева, вот кто – впрочем, сука умеет писать, будь она проклята.


Великое множество народу по всей Англии в этот момент согласились бы, что мисс Гренвилл умеет писать. Тем не менее, многие из них стали бы утверждать, что мистер С.Е. Сент-Беллаир может писать даже еще лучше.

Именно эту неоспоримую истину мистер Арчибальд Джейнз, камердинер герцога Эйнсвуда, пытался объяснить своему хозяину.

Джейнз не был похож на камердинера. Худощавый и жилистый, с черными, похожими на бусины глазами, близко посаженными к его длинному крючковатому, неоднократно переломанному носу, он был похож на разновидность пронырливого негодяя, из тех, что часто встречаются на скачках и боксерских матчах, где этот народец делает ставки.

Сам Джейнз с сомнением относился к использованию термина «джентльмен джентльмена» на свой собственный счет. Однако несмотря на свои непривлекательные черты, он был чрезвычайно опрятен и элегантен, тогда, как своего высокого красавчика хозяина сам Джейнз не назвал бы джентльменом.

Эти двое мужчин сидели в самой лучшей – с преувеличением будет сказано, по мнению мистера Джейнза – столовой ресторана «Мясные Деликатесы» на Клэр Корте. Улица, узкое ответвление знаменитой Друри Лейн, была едва ли самой лучшей в Лондоне, а кулинарные изделия Аламоуд вряд ли считались притягательными для разборчивых вкусов. Однако, все это превосходно устраивало герцога, который был не более изящен или разборчив, чем обыкновенный дикарь, а может, даже меньше, судя по тому, что читал Джейнз о диких племенах.

Быстро управившись с высокой горой мяса, его светлость откинулся, или, вернее сказать, развалился на стуле и наблюдал, как официант наполняет кружку элем.

Каштановые волосы герцога, на которые совсем недавно Джейнз потратил столько усилий, пребывали в неописуемом беспорядке, словно давая всем понять, что они сроду не водили знакомства с расческой и щеткой. Шейный платок, до этого жестко накрахмаленный и старательно завязанный, каждой складочкой уложенный с точными интервалами и углами, небрежно свисал, мягкий и помятый. Что касается остального облачения его светлости: в двух словах, оно выглядело так, словно он в нем спал, что было обычным явлением, неважно, что одежда из себя представляла. «Право, удивительно, стоило ли мне так утруждаться», – думал Джейнз.

А вслух же он говорил следующее:

– «Роза Фив» – имя, данное великому рубину, который героиня нашла несколько глав назад, когда попала в змеиную ловушку гробницы фараона. Это приключенческая история, видите ли, и, начиная с лета, последнее модное увлечение,

Официант отошел, а герцог обратил свой скучающий взор на экземпляр «Аргуса». Журнал лежал на столе еще нераспечатанным – и только феноменальная тренировка силы воли не позволяла Джейзу распечатать его.

– Вот, должно быть, объяснение, почему ты выволок меня из дома ни свет ни заря, – произнес его светлость. – И таскал меня от одной книжной лавчонки к другой, ища вот это – и во всех лавках битком набились женщины. Преимущественно, неподобающего вида, – добавил он, скорчив гримасу. – Никогда не видел столько страхолюдин в таких трескучих зарослях, как довелось сегодня утром.

– В половине третьего днем, – уточнил Джейнз. – Утра вы никак не могли увидеть, когда встали. Что касается зари, то она занялась, когда вы, наконец, соизволили притащиться домой. Кроме того, я приметил несколько привлекательных молодых леди в толпе тех, кого вы так бессердечно окрестили «страхолюдинами». Но с другой стороны, если их лица не покрывает слой штукатурки, а грудь не вываливается из корсажа, они для вас все равно что невидимки.

– Жаль, что они к тому же не умеют молчать, – проворчал его хозяин. – Сплошное жеманство и щебетание дурочек. А между тем готовы глаза друг другу выцарапать за… Как эта окаянная вещица называется?

Он взял журнал, взглянул на обложку и швырнул обратно.

– Ну да, «Аргус». «Сторожевой пес Лондона», значит… видать, этот мир изголодался по папским проповедям с Флит-стрит (улица в Лондоне, где расположены основные издательства – Прим.пер.)

– Контора «Аргуса» располагается на Странд, а не на Флит-стрит, – поправил Джейнз. – И журнал лишен папских проповедей, что весьма освежающе. С тех пор, как к его штату присоединилась мисс Гренвилл, публикации стали больше соответствовать тому, что обещают заголовки. По мифологии Аргус, если вы помните…

– Лучше мне не вспоминать дни, проведенные в школе. – Эйнсвуд потянулся за кружкой. – Когда это был не латинский, то был греческий. А если не греческий, то обязательно латинский. А когда ни тот, ни другой, тогда порка.

– Когда это было не пьянство, то игра в карты, если не карты, то шлюхи, – проворчал в тон себе под нос Джейнз. Ему было видней, поскольку он поступил на службу к Виру Мэллори, когда последнему исполнилось шестнадцать. В то время герцогство пребывало в очевидной безопасности, поскольку между Виром и титулом стояло несколько мужских представителей семейства Мэллори. Но сейчас они все умерли. После смерти последнего из них, девятилетнего мальчика, произошедшей около полутора лет назад, хозяин Джейнза стал седьмым герцогом Эйнсвудом.

Унаследование титула ни на йоту не улучшило характер новоиспеченного герцога. Наоборот, он скатывался от плохого к наихудшему, а оттуда просто к неописуемо чудовищному.

Более внятно Джейнз произнес:

– Известно, что у Аргуса была сотня глаз, если вы помните. Целью его тезки является внести вклад в просвещение населения, внимательно наблюдая и докладывая, что происходит в столице, словно у журнала сотня глаз. Например, статья мисс Гренвилл, касающаяся положения несчастных молодых женщин…

– А я-то думал, там печатают только одно, – заявил его хозяин. – Про пустоголовую девицу, угодившую по недомыслию в ловушку со змеями в гробнице. Как типично для женщин, – презрительно усмехнулся он. – И про какого-нибудь несчастного болвана, скачущего во весь опор на помощь своей госпоже. Только, чтобы схлопотать смерть от змеиного укуса в награду. Если ему повезет.

«Вот же тупица», – подумал Джейнз.

– Я ссылался не на историю мистера Сент-Беллаира, – заметил он. – Чья героиня, к вашему сведению, освободилась из гробницы без посторонней помощи. Тем не менее, я говорил о…

– Не рассказывай мне, она наверняка заговорила змей до смерти. – Эйнсвуд поднес кружку ко рту и осушил до дна.

– Я говорил о работе мисс Гренвилл, – упорно продолжил Джейнз. – Ее статьи и заметки весьма популярны среди леди.

– Храни нас Господь от «синих чулок». Знаешь, в чем их беда, а, Джейнз? Если их постоянно не брюхатить, дамочкам взбредают в голову странные фантазии, вроде тех выдумок, что они способны якобы думать.

Герцог вытер рот тыльной стороной руки.

Он просто варвар, вот он кто, подумал Джейнз. Его светлости место среди орды вандалов, которые когда-то разграбили Рим. Что касается взглядов его светлости на женский пол, то они стремительно скатывались к допотопному состоянию по мере того, как произошло его возвышение до титула.

– Не все женщины глупы, – упорствовал камердинер. – Если бы вы приложили усилия, чтобы обрести знакомства с женщинами своего класса, а не с неграмотными шлюхами…

– Шлюхи дают мне то одно, что я хочу от женщины, и не ждут от меня ничего помимо платы. Не могу придумать ни одной сколько-нибудь веской причины связываться с иной разновидностью женского племени.

– Одна-то веская причина существует. Вы никогда не получите истинную герцогиню, если отказываетесь за милю приближаться к приличным женщинам.

Герцог отставил кружку.

– Дьявол тебя подери, ты снова начинаешь?

– Через четыре месяца вам исполнится тридцать четыре, – в который раз напомнил Джейнз. – А в свете того, что вы творили до недавнего времени, возможность вам встретить свой день рождения почти равны нулю. Пора бы учесть титул и вытекающие из него обязательства, первостепеннейшим из которых является долг обзавестись наследником.

Эйнсвуд оттолкнулся от стола и поднялся с места.

– С чего это, к дьяволу, я должен учитывать титул? Сам он меня никогда не принимал во внимание. – Он схватил шляпу и перчатки. – Оставался бы себе там, где и был, да оставил бы меня в покое, так нет же, того не случилось, верно? Упорно подкрадывался ко мне с одними проклятыми похоронами за другими. Ладно, да пусть себе крадется дальше, раз уж меня посеяли среди остальных. Тогда он, может, повиснет на шее какого-нибудь другого бедного болвана, как гребаная проклятая удавка.

И гордо удалился.

Несколько мгновений спустя Вир достиг конца Кэтрин-стрит и устремился на запад, намереваясь утихомирить взбаламученные чувства у реки, залив их несколькими кружками эля в таверне «Лисица Под Горой».

Когда он свернул на Странд, то увидел кабриолет, несущийся сквозь скопление транспорта у «Эксетер Чейндж» [3]. Экипаж почти вплотную миновал продавца горячими пирожками, опасно сменил направление в сторону приближающующейся телеги, как раз вовремя исправил положение, затем сделал резкий поворот и помчался прямо на джентльмена, ступившего с тротуара с намерением перейти улицу.

Не дав себе ни секунды на размышление, Вир помчался вперед, заграбастал парня и отдернул его обратно на пешеходную дорожку за мгновение до того, как экипаж пулей выскочил на Кэтрин-стрит.

Когда он с грохотом пронесся мимо, Вир ухватил промелькнувшее видение: на месте возницы женщина в черном одеянии с черным мастиффом в качестве пассажира, явно сбесившаяся лошадь в пене, и ни одного храбреца на помосте сзади, чтобы ей помочь.

Он отстранил спасенного парня и поспешил за экипажем.


Лидия выругалась, когда увидела, что ее добыча рванула на Рассел Корт. Тесный проход был слишком узок для кабриолета, а если она совершит длинный объезд вокруг театра Друри Лейн, но точно их потеряет. Она остановила экипаж и соскочила с него, Сьюзен выпрыгнула за ней. Мальчишка-оборванец поспешил ей навстречу.

– Присмотри за кобылой, Том, и две монеты твои, – обратилась Лидия к уличному парнишке. Потом, подхватив юбки, побежала к Рассел Корт.

– Эй, ты! – закричала она. – Оставь это дитя в покое!

Сьюзен выдала громкое «Гав!», эхом прокатившееся по узкому проходу.

Мадам Бриз – а именно к ней обращалась Лидия – бросила быстрый взгляд через плечо, и стрелой ринулась в узкий переулок, таща за собой девочку.

Лидия не имела представления, кем была эта девочка – по всей видимости, деревенская прислуга, похоже, одна из бесчисленных беглянок, которые каждый день держат путь в Лондон, только чтобы попасть в когти сводниц и сутенеров, ошивавшихся возле каждого постоялого двора от Пиккадилли до Ратклифф.

Лидия заметила эту парочку на Странд. Девочка, разинув рот, как обыкновенная деревенская дурочка, глазела на достопримечательности, пока Корали, разодетая в черное, как уважаемая матрона, с возвышавшейся на черных, как смоль, волосах дорогой шляпой, безжалостно вела девчонку к гибели: вне сомнения, на Друри Лейн в ее легион порочных ловушек.

Если дитя втянут в то, для чего предназначен был бордель Мадам, чего Лидия не позволит, то девочке вовек оттуда не выбраться.

Но когда Лидия повернула в переулок, то увидела, как юная особа упирается ногами и пытается стряхнуть руку Корали.

– Вот именно, моя девочка! – закричала Лидия. – Беги от нее!

Она услышала за собой что-то кричавший мужской голос, но громогласный лай Сьюзен заглушал слова.

Девочка упорно боролась, но упрямая сводня крепко держала дитя, таща к Винегар-Ярду. Тут Корали занесла руку, чтобы ударить девочку, и Лидия бросилась спешно к ним и отбросила проститутку прочь.

Корали отлетела спиной к грязной стене: – Кровожадная сука! Оставь нас в покое!

И снова устремилась вперед.

Сводня не оказалась достаточно проворной, чтобы схватить девочку, которую Лидия поспешно убрала с дороги.

– Сьюзен, сторожи, – приказала она собаке. Сьюзен подобралась ближе к юбкам девочки из невзрачной коричневой материи и издала предупреждающее рычание. Злодейка заколебалась, лицо ее перекосило от ярости.

– Советую вам уползти обратно в свою щель, откуда вы явились, – предупредила Лидия. – Только попробуйте хоть пальцем прикоснуться к этому ребенку, и я потащу вас в суд за похищение и попытку насилия.

– В суд? – повторила женщина. – Ты донесешь на меня? А что ты хочешь от нее, хотела бы я знать, ты, величайшая портовая шлюха?

Лидия посмотрела на девочку, чьи широко раскрытые глаза быстро перебегали с Лидии на проститутку и обратно. Она явно не знала, кому верить.

– Б-Боу-стрит, – сдавлено пролепетало дитя. – На меня напали и все отобрали, а она вела меня к…к…

– Погибели, – подсказала Лидия.

В этот мгновение на Винегар-Ярд ввалился высокий хулиган с другим парнем, следующим за ним по пятам. Из разнообразных таверн и закоулков повыскакивали еще несколько представителей мужского пола.

Лидия прекрасно понимала: там, где собирается сброд, хлопот не оберешься. Тем не менее, она решила, что не покинет это заблудшее дитя, будь тут толпа или нет.

Не замечая сборище, Лидия сосредоточилась на девочке.

– Боу-стрит вон там, – сказала она, показывая на запад. – А дорога, по которой тебя тащила эта змея, ведет к Друри Лейн, где полно отличных борделей – как могут подтвердить все эти разодетые приятели.

– Лгунья! – завизжала Корали. – Я нашла ее первой! Найди себе собственных девчонок, ты, дылда стоеросовая! Я проучу тебя, как промышлять на моем дворе.

Она было направилась к своей жертве, но угрожающий рык Сьюзен остановил сводню.

– Отзови свое чудовище! – пришла в ярость злодейка. – Или ты у меня пожалеешь.

Неудивительно, что девочки боятся своей сводни, подумала Лидия. Эта женщина, должно быть, почти сумасшедшая, коли посмела так близко подойти к Сьюзен. Даже эти мужчины – до самого последнего рожденного вне всякого сомнения в трущобах злодея, держались на почтенном расстоянии от рычащей собаки.

– Вы не так поняли, – холодно заявила ей Лидия. – Считаю до пяти, чтобы вы скрылись с глаз моих. Иначе я заставлю вас сильно пожалеть. Раз. Два. Тр…

– Ах, да будет вам, дамы, дамы.

Высокий хулиган отпихнул с дороги какого-то зеваку и выступил вперед.

– У вас корсеты полопаются от всех этих дерзостей и устрашающих выпадов, мои миленькие изящества. И все ради чего? Малюсенькая проблема: одна цыпочка и две наседки, которые не поделили ее. Разве кругом не полно цыплят? Не стоит нарушать мирный покой нашего короля и звать констеблей, верно? Определенно не стоит. – Он вытащил кошелек. – Вот как мы поступим. По банкноте каждой, мои дорогие – и я забираю у вас малютку.

Лидия безошибочно распознала характерный выговор человека из высшего общества, но она была слишком вне себя, чтобы этому удивиться.

– Банкнота? – вскричала она. – И во сколько же вы оцениваете человеческую жизнь? В один фунт?

Он обратил к ней вспыхнувший взгляд зеленых глаз. Смерил ее с ног до головы. Этот тип возвышался над ней на несколько дюймов – не частое явление на веку Лидии.

– Из того, что я имел счастье лицезреть, как вы правите экипажем, вы-то вообще жизнь человеческую ни во что не ставите, – холодно произнес он. – Всего лишь за минуту вы чуть не угробили троих на Странд.

Его бесстыдный взгляд обвел присутствующее собрание.

– Следует выпустить закон, запрещающий женщинам править лошадьми, – громогласно объявил он. – Это просто угроза человечеству.

– Так держать, Эйнсвуд, не забудь упомянуть это в своей речи на следующем заседании в Палате лордов, – выкрикнул кто-то.

– На следующем? – закричал другой. – Скорее уж на первом, если крыша не рухнет, когда он притащится в Парламент.

– Да чтоб мне провалиться! – раздался голос с задних рядов. – Уж не Эйнсвуд ли это, а?

– Точно он, и играет роль царя Соломона, никак не меньше, – снова воскликнул кто-то из первого ряда. – И, как обычно, тянет не ту кобылу за хвост. Поясните его светлости, мисс Гренвилл. А то он записал вас в «настоятельницы» с Ковент-Гарден.

– Ничего удивительного, – заявил один из его приятелей. – Принял же он маркизу Дейн за проститутку, верно?

И вот тут-то Лидия поняла, кем являлся этот неотесанный мужлан.

В мае пьяный Эйнсвуд встретил на постоялом дворе Дейна и невесту маркиза в их брачную ночь и отказался поверить, что леди была леди, не говоря уж о том, что она жена Дейна («Рискованный флирт» – Прим.пер.). Дейн счел своим долгом исправить неправильное представление старого школьного дружка с помощью кулаков. Сей приключившийся случай еще долго был у всех в Лондоне на устах.

Лишь самую малость удивительно, что Лидия по ошибке приняла его светлость за грубияна с Ковент-Гарден. По всем расчетам герцог Эйнсвуд был один из самых испорченных, безответственных и тупоголовых повес из списка в книге пэров Дебретта – немалое достижение, демонстрирующее нынешнее плачевное состояние аристократии.

Герцог был к тому же, как видела Лидия, неряхой из нерях. Несомненно дорогое, пошитое на заказ платье он надел несколькими днями ранее и измял так, словно спал в нем. Шляпы на его голове не было, и копна густых каштановых волос свисала на один глаз, который в равной степени свидетельствовал о месяцах неудовлетворительного сна и более чем удовлетворительного беспутства. Его единственная уступка в угоду чистоте состояла в том, что не так давно он позволил кому-то побрить себя, наверняка, пребывая в пьяном беспамятстве.

Она увидела куда больше: адское пламя, мерцающее в глубине его зеленых глаз, надменный профиль его носа, твердые линии скул и подбородка… дьявольски изогнутый рот, обещающий все, готовый заставить смеяться, согрешить, в общем, все, что вам угодно.

Лидия не осталась равнодушной. Бесенок в ней, один из тех, кого она обычно держала под замком, подпрыгнул и потянулся к своему двойнику, сидевшему в герцоге. Но она тоже не была дурой. Лидия прекрасно понимала, что это, по сути, манера поведения, присущая негодяям, и в общем она могла бы назвать сию манеру одним словом: неприятность.

Все же именно этот негодяй являлся герцогом, а даже самый худший аристократ имел больше влияния на власти, чем простой журналист, особенно женского пола.

– Ваша светлость, вы допустили ошибку только в отношении одной из нас, – с непреклонной вежливостью заявила Лидия. – Я – Гренвилл из «Аргуса». Эта женщина – известная сводня. Она заманивает девочку в бордель под предлогом, что ведет ее на Боу-стрит. Если вы препроводите эту сводницу в тюрьму, я с радостью составлю вам в этом компанию и засвидетельствую…

– Она притворщица, лгунья и интриганка, – завопила Корали. – Я только веду девочку к Пиркезу.

Она махнула в сторону стоящего напротив устричного бара.

– Немного перекусить. Девочка попала в небольшой переплет…

– И попадет в еще худший в ваших руках, – продолжила за нее Лидия. Ее внимание вновь переключилось на Эйнсвуда. – Вы знаете, что происходит с детьми, имевшим несчастье попасть в ее когти? Их бьют, морят голодом и насилуют, пока не низведут до состояния смиренного ужаса. Тогда она выпускает их на улицы, некоторым из них по одиннадцать и двенадцать лет…

– Ты лжешь, подлая портовая шлюха, – взвыла сводня.

– Я поставила под сомнение вашу честь? – поинтересовалась Лидия. – Вы хотите сатисфакции? Рада буду предоставить. Прямо здесь и сейчас, если желаете. – Она стала наступать на сводню. – Давайте-ка посмотрим, как вам понравится, когда вас бьют.

Пара огромных ладоней сомкнулась на ее запястьях и оттащила назад.

– Полноте, дамы. От вас чертовски разболелась голова. Давайте постараемся решить все миром, а?

– О, вот это забавно, – воскликнул кто-то. – Эйнсвуд решает что-то миром. Глазам не верю, неужто в аду все замерзло?

Лидия посмотрела вниз на держащую ее за руку большую ладонь.

– Уберите от меня свои лапы, – холодно промолвила она.

– Я, пожалуй, подержу, пока кто-нибудь не сбегает за смирительной рубашкой для вас. И кто вас выпустил из Бедлама, хотел бы я знать?

Лидия пихнула его локтем в живот. Тот оказался отнюдь не мягким. От предплечья до запястья ее пронзила боль.

Все-таки и он что-то почувствовал, поскольку пробормотал ругательство и отпустил ее под свист и улюлюканье толпы.

Беги, пока можешь, предостерег ее внутренний голос, беги без оглядки.

Это был внутренний голос разума, и она бы прислушалась к нему, кабы ее не поразили насмешливые замечания грубияна и откровенная наглость, с которой эти замечания громогласно прозвучали. Природа не предусмотрела в характере Лидии склонность отступать, а чувство гордости не позволяло предпринимать каких-то действий, намекающих на слабость или, не дай Бог, на страх.

Сощурив глаза, с бешено бьющимся сердцем она повернулась к нему лицом.

– Еще раз тронете меня, – предупредила она, – и я поставлю синяки на оба ваших глаза.

– О, попробуйте, ваш’ честь! – начал подстрекать какой-то зевака. – Троньте-ка ее снова.

– Эй, ставлю на вас десять фунтов, Эйнсвуд.

– А я вам говорю, она поставит ему парочку «фонарей», как и грозилась, – раздался другой голос.

Герцог, между тем, оценивал ее, вызывающе пройдясь взглядом зеленых глаз от шляпки до полусапожек.

– Крупная, не спорю, но не в моем весе, – объявил он. – Должно быть, пять футов и три четверти (1.75 м – Прим.пер.). И весит стоунов десять (63, 4 кг – Прим.пер.), нагишом.

– За то, чтобы таковой увидеть, – добавил он, скользнув взглядом за корсаж, – я, между прочим, готов заплатить пятьдесят гиней.

Эту остроту приветствовали грубым смехом и, по обыкновению, непристойными комментариями.

Ни смех, ни непристойности не обескуражили Лидию. Она знала этот грубый мир; большая часть ее детства прошла в нем. Но шум толпы подтолкнул ее к окончательному решению. Девочка, которую она намеревалась спасти, стояла, застыв, и на лице ее проступило затравленное выражение существа, оказавшегося в джунглях и окруженного людоедами, которые вот-вот настигнут цель.

И все-таки Лидия не могла позволить этому идиоту оставить за собой последнее слово.

– О, мастерски проделано, – сказала она ему. – Расширяете образование ребенка, почему бы и нет? Преподайте ей прекрасный пример столичных манер и высокоморальную манеру выражаться, принятую в высшем обществе.

У нее еще имелось много чего высказать, но она напомнила себе, что с таким же успехом могла бы прочитать лекцию каменному столбу. Если у этого тупицы когда-либо и водилась совесть, то она умерла позаброшенной в одиночестве давным-давно.

Удовольствовавшись последним испепеляющим взглядом в его сторону, она отвернулась и направилась к девочке.

Стремительный осмотр толпы подсказал Лидии, что сводня испарилась, и это принесло разочарование. Однако большой разницы не было, если бы та осталась, когда никого из этих крикливых трусов не заботило ничего, помимо собственных развлечений.

– Пойдем, моя милая, – произнесла она, подойдя к девочке. – Нам нечего делать среди этого сброда.

– Мисс Гренвилл, – донесся сзади до нее голос герцога.

Нервно подпрыгнув, Лидия мигом обернулась и столкнулась с крепкой колонной в образе мужчины. Она отступила, но всего лишь на полшага, задрала подбородок и выпрямила спину.

Герцог не сделал ни шагу назад, а она твердо стояла на своем месте, хотя это и было нелегко. До сих пор Лидия не могла в полной мере рассмотреть его мускулистый торс, и теперь вблизи ее заворожила его мощная фигура, которую так тесно облегала одежда.

– Какие превосходно отработанные телодвижения, – произнес он. – Не будь вы женщиной, я рассмотрел бы ваше предложение… насчет «фонарей». То есть этих синих…

– Я знаю, что это значит, – оборвала его Лидия.

– Воистину здорово обладать богатым словарным запасом, – заметил он. – В будущем, однако, советую вам потренироваться – совсем чуточку – в обоснованных выпадах, моя голубка, прежде чем отточить свой язычок. Надеюсь, это до вас может дойти? Потому что, видите ли, какой-нибудь другой парень может принять ваши очаровательные маленькие дерзости и устрашающие выпады за занятный вызов. И не успеете оглянуться, как окажетесь в иного рода драке, чем рассчитывали. Понимаете, что я имею в виду, маленькая девочка?

Лидия широко распахнула глаза.

– О, боже мой, нет, – с придыханием промолвила она. – Ваша речь слишком трудна для меня, ваша светлость. Мои крошечные мозги просто не способны ее уяснить.

Зеленые глаза герцога вспыхнули.

– Может, шляпка сидит слишком туго и мешает.

Его руки потянулись к лентам и замерли в дюйме от них.

– На вашем месте я бы не стала этого делать, – предупредила она, голос ее звучал ровно, хотя сердце рикошетом билось о грудную клетку.

Он засмеялся и рванул за завязки шляпы.

Лидия выбросила кулак. Он схватил его, все еще хохоча, и притянул ее к твердому колоссу, именуемому его телом.

Она была почти наготове, чувствуя, что произойдет что-то подобное. Но оказалась совсем не готовой к выбившим ее из равновесия жару или взрыву ощущений, которые не смогла распознать.

В следующее мгновение его рот, такой теплый, уверенный и слишком уж искушенный, обрушился на губы Лидии, и ее накрыло с головой, заставив потеряться и ощутить беспомощность под его вероломно легким нажимом. В мгновение просветления она ощутила, как большая ладонь неловко прислонилась к верхней части спины, и тепло ее просочилось сквозь плотные слои бомбазина и нижней сорочки, затем тепло сместилось ниже, когда его крепкая рука обхватила ее талию.

В какое-то опасное мгновение ее разум последовал по тому же пути, что и тело, подчиненное жару, силе и беспорядочной смеси аромата и вкуса мужчины.

Но ее чутье оттачивалось в жестокой школе, и в следующий момент она уже знала, что делать.

Лидия обмякла в его руках, заставив себя обвиснуть мертвым грузом.

И почувствовала, как его рот оставил ее.

– Вот так так! Девица-то в обмороке…

И тут она заехала кулаком ему в челюсть.

Глава 2

Следующее, что осознал Вир: он валяется в грязной луже на спине. Сквозь звон в ушах до него донеслось, как веселится, улюлюкает и свистит толпа.

Он приподнялся на локтях и неспешно скользнул взглядом от черных полусапожек победительницы, минуя юбки из плотного бомбазина, до по-мужски строгого наглухо застегнутого жакета и дальше к подбородку.

Над верхней пуговицей располагалось лицо столь прекрасное, что он почти ослеп, когда впервые наконец-то рассмотрел его. Это была красота сродни зимней стуже: голубые, как лед, глаза, белоснежная кожа, обрамленная волосами цвета декабрьского солнца, которые венчала черная шляпа.

В настоящий момент эти примечательные глаза направили на него пристальный замораживающий ледяной синевы взгляд. Таким взглядом, решил он, могла бы наградить легендарная Медуза Горгона. Он ничуть не сомневался, будь этот миф и фантазия на месте происходящего в жизни, он без промедления обратился бы в камень.

Но, как водится, твердым он стал только в одном обычном месте, хотя и очень быстро даже для него. Ее отвага наравне с лицом и роскошным телом пробудили его еще до того, как он затащил ее в свои крепкие объятия и коснулся ртом ее губ.

И в данный момент, пока он глупо таращился на этот сочный рот, который так безумно возжелал, тот скривился в презрительной усмешке. Это зрелище призвало его прийти в чувство.

Наглая девица решила, что она победила – и так, должно быть, думал каждый, дошло тут вдруг до него. И не пройдет нескольких часов, как по всему Лондону разнесется весть, что женщина надрала задницу Эйнсвуду, последнему негоднику Мэллори.

Будучи негодником, Вир предпочел бы поджариться на медленном огне, чем допустить, чтобы затронули его гордость, или показать, что он в самом деле чувствует.

И посему ответил на ее самодовольное презрение своей столь знаменитой вызывающей ухмылкой.

– Ну что ж, впредь вам будет урок, – произнес он.

– Оно разговаривает, – уведомила она зевак. – Полагаю, оно будет жить.

Потом отвернулась от него, и шуршание ее закрутившихся вокруг ног бомбазиновых юбок прозвучало, как шипение змей.

Не обращая внимания на протянутые ему на помощь руки, Вир вскочил на ноги, не отрывая глаз от леди. Он наблюдал за этим надменным покачиванием бедер, пока она медленно удалялась прочь, хладнокровно забрав по пути собаку и девочку, и, свернув к юго-западному выходу с Винегар-Ярда, скрылась из вида.

Даже тогда он не смог полностью переключить внимание на стоящих рядом мужчин, поскольку в уме все прокручивал похотливые сценарии, как заваливает ее на спину взамен случившегося с ним.

Все же он был знаком с трио, болтающимся поблизости от него – Огастесом Толливером, Джорджем Каррутерсом и Адольфусом Креншоу – и они его знали, или, по крайней мере, считали, что знали. И посему на лице его оставалось то выражение пьяного веселья, которое они ожидали увидеть.

– Впредь будет ей урок, а? – захихикав, повторил Толливер. – Какой урок, хотелось бы мне знать? Как нанести хук правой?

– Хук? – возмущенно подхватил Каррутерс. – Как он смог бы в таком случае говорить? Клянусь, ты, должно быть, почти ослеп. Его свалил не апперкот. С ее стороны это был любопытный акробатический приемчик.

– Я слышал о таких вещах, – произнес Креншоу. – Что-то там делают с равновесием, полагаю. Весьма популярно в Китае или у арабов, в общем, типа этого – что там еще можно ждать от этих непонятных язычников.

– Вот именно, чего же еще можно ждать от «Леди Грендель», – согласился Каррутерс. – Я слышал, она родилась в болотах Борнео и воспитывалась крокодилами.

– Больше похоже на Севен Дайлз, – высказался Толливер. – Вы же слышали, как эта компания ее поддерживала. Они ее точно знают. Она одна из них, этих порождений трущоб Святой Земли, я в том не сомневаюсь.

– Где же тогда она выучилась этим языческим бойцовским приемчикам? – возразил Креншоу. – И как это никто о ней не слышал еще несколько месяцев назад? И где она пропадала все это время, что никто и не заметил такую пожарную каланчу? Ведь трудно ее не заметить, верно?

Он повернулся к Виру, отряхивавшему грязь со штанов.

– Ты ведь был достаточно близко, чтобы рассмотреть ее и услышать, Эйнсвуд. Есть ли какой намек на Святую Землю в ее речи? Что скажешь, она из Лондона или нет?

Трущобы Севен Дайлз были черной сердцевиной одного из самых неприглядных районов Лондона, прихода Сент-Джайлз, который иронично нарекли Святой Землей.

Вир сомневался, что мегере Гренвилл требовалось путешествие за границу, чтобы выучить грязные приемы, которые она применяла в драке. То, что он не различил акцента кокни, не значило ничего. Джайлз тоже вырос в трущобах, но у него и следа не осталось от акцента.

Возможно, ей лучше удается быть похожей на леди, чем Джайлзу изображать джентльмена. Ну и что? Великое множество низкородных девиц пытается подражать вышестоящему сословию. И если он не смог на сей момент приказать вернуться той единственной, что, кажется, столь искусно притворялась благородной, то и нет никакой причины торчать здесь и попусту болтать об этом. У Вира, снаружи покрытого грязью и медленно закипающего внутри, не было настроения потакать этой толпе слабоумных в упражнении их ограниченных умов по поводу той или иной версии.

Оставив приятелей, он направился на Бриджес-стрит с такой бурей гнева в душе, подобной которой не испытывал давным-давно.

Он спешил на помощь проклятой девице, а обнаружил ее едва ли не поднявшей мятеж. Его своевременное вмешательство вне всякого сомнения избавило ее от ножа в спину. А в награду он заработал кучу помоев и вызывающих насмешек.

Мисс Презрение и в самом деле грозилась подбить оба его глаза. Она угрожала ему, Виру Эйлуину Мэллори, в которого даже это величайшее животное с огромным клювом лорд Вельзевул не вбил покорность.

Стоит ли удивляться, что таким образом вдохновленному мужчине пришлось выбрать надежный и верный метод заткнуть рот мегере?

А если это ей не пришлось по вкусу, почему она не дала ему пощечину, как поступила бы всякая приличная женщина? Неужели она посчитала, что он ударит ее – и вообще женщину – в ответ? Она что же, вообразила, что он собирался изнасиловать ее на виду у толпы пьяниц, подстрекателей и шлюх?

Словно он когда-то опускался настолько низко, кипел он от злости. Будто ему нужно брать женщину силой. Да ему, в сущности, приходилось их чуть ли не дубиной от себя отгонять.

Он уже был на полпути к Бриджес-стрит, когда сквозь его негодование прорвался чей-то громкий возглас.

– Надо же – Эйнсвуд, верно?

Вир задержался и повернулся. К нему обращался тот самый парень, которого он вытащил чуть ли не из-под колес кабриолета.

– Сразу-то не признал, – произнес парень, подойдя к Виру. – Но там они чё-то толковали о Дейне и моей чертовой сестрице, и тут-то я вспомнил, кто вы. Что следовало бы мне сделать в первую очередь, он ведь упоминал вас не раз и не два, но скажу вам правду: я вечно спешу и мотаюсь с места на место, уже чувствую себя, как тот греческий парень, как то бишь его звали, преследуемый напастями, фуриями их еще величают, и удивительно, что мои мозги не закрываются постоянно, как лавка какая-нибудь. Похоже на то, что если бы та высокая девушка не сбила бы меня, я не признал бы разницы, исключая, может, того, что это был бы первый отдых за последние недели. Все равно, я многим вам обязан, так как уверен, чертовски неловко ходить, если кости раздробят колеса. Так что, окажите честь, распейте со мной бутылочку.

Парень протянул руку:

– Хотел сказать, Берти Трент, я, то есть, и рад с вами познакомиться.


Лидия запихала образ герцога Эйнсвуда в самый дальний угол сознания и сосредоточилась на юной особе. Это была не первая очутившаяся в беде девица, которую спасла Лидия. Обычно она приводила их в одно из заслуживающих доверия благотворительных учреждений.

Хотя вот в начале лета ей довелось спасти пару семнадцатилетних девушек, Бесс и Милли, сбежавших от жестоких хозяев. Она наняла их горничными для всякой работы – или «прислугой на все», как часто именуют таких слуг – потому что чутье подсказало ей, что эти девушки ей подходят. Опыт доказал, что чутье у нее верное. Тот же настойчивый внутренний голос говорил Лидии, что и этой бродяжке будет лучше с ней.

К тому времени, когда Лидия впихнула девушку и Сьюзен в кабриолет, она уже знала, что та не принадлежала к рабочему классу. Хотя девушка говорила с легким корнуоллским акцентом, она была образована, и собственно первая фраза, прозвучавшая из ее уст, была следующей:

– Я не могу поверить, что вы мисс Гренвилл из «Аргуса».

Служанки и обычные деревенские девочки вряд ли были знакомы с «Аргусом».

Имя девушки, явно корнуоллского происхождения, было Тамсин Придо, и ей исполнилось девятнадцать лет. Лидия поначалу думала, что Тамсин пятнадцать, но при ближайшем рассмотрении стала очевидной ее зрелость.

Все в Тамсин было миниатюрным, кроме глаз, огромных и похожих на коричневый бархат. И, как выяснилось, чрезвычайно близоруких. Кроме того, что было на ней надето, очки являлись ее единственным уцелевшим имуществом. И они были ужасно покорежены, с одним разбитым стеклом.

Очки она сняла сразу, как только вышла из кареты. Чтобы протереть их, пояснила мисс Придо, потому что к этому времени они покрылись толстым слоем дорожной пыли. На постоялом дворе образовалась давка, и кто-то ее толкнул. И в следующее мгновение она поняла, что кто-то вырвал из ее рук ридикюль и портплед так резко, что она не устояла на ногах и упала. Когда она поднялась с земли, ящичек тоже исчез. И сразу же объявилась сводня, выказавшая сочувствие и предложившая отвести мисс Придо в магистрат на Боу-стрит, чтобы заявить об ограблении.

– Старый трюк, но даже на закаленных лондонцев ежедневно нападают и грабят их без зазрения совести, – заверила девушку Лидия. – Ты не должна себя корить, – говорила она девушке по дороге. – С каждым может случиться.

– Кроме вас, – поправила мисс Придо. – Вы-то знаете каждую уловку.

– Не будь глупенькой, – оживленно возразила Лидия, суетясь по дому. – И на мою долю я понаделала ошибок.

Она заметила, что Сьюзен не выказывает ни капли ревности, что выглядело многообещающе. Собака также устояла перед искушением поиграть новой человеческой игрушкой. Весьма деликатное поведение для мастиффихи, ведь девушка и так уже страшно выбита из колеи и, ошибочно истолковав собачьи нежности, могла бы завизжать, чем очень сильно огорчила бы Сьюзен. Несмотря ни на что, как только они вошли в холл, Лидия приняла меры предосторожности.

– Это друг, – обратилась она к собаке, легонько похлопав Тамсин по плечу. – Слушайся ее, Сьюзен. Слышишь? Слушайся.

Сьюзен очень деликатно лизнула девушке руку.

Тамсин робко погладила ее.

– Сьюзен чрезвычайно умна, – пояснила Лидия, – но ты должна изъясняться с ней простыми предложениями.

– В старину люди охотились с мастиффами на вепря, верно? – спросила девушка. – Она кусается?

– Скорее, может сожрать, – предупредила Лидия. – Однако не бойся ее. Если вдруг она заиграется, скажи строго «Слушайся», иначе окажешься на земле вся обслюнявленная с ног до головы.

Тамсин тихо хихикнула, что прозвучало ободряюще. Тут появилась Бесс, и вскорости гостью отвлекли чай, горячая ванна и сон.

Наскоро умывшись, Лидия заперлась в своем кабинете. Только здесь за закрытыми дверями она позволяла себе сбросить маску непоколебимой самоуверенности.

Хотя она многое повидала на свете, больше, чем большинство самых блестящих и искушенных лондонцев, мужчин и женщин, она не была столь уж опытна в мирских делах, как считал этот мир.

Ни один мужчина никогда прежде не целовал Лидию Гренвилл.

Даже дядя Сти в порыве сердечности гладил ее по головке и больше ничего, а когда она превратилась в великаншу, перенес сей жест на ее руку.

А вот то, что сотворил герцог Эйнсвуд, было далековато от проявления доброты. И Лидия обнаружила, что она не так уж неуязвима.

Она добралась до кресла, крепко обхватила склоненную голову ладонями и подождала, пока уляжется в душе жаркое смятение, а ее четко слаженный, хорошо управляемый мир вернется на место.

Чего не произошло. Взамен ее разум заполонил хаотичный неудержимый мир детства. Волны образов приливали и отступали, вызвав, наконец, сцену, глубоко вытравленную в памяти: то время, когда безвозвратно изменились ее мир и ее ощущение, кем она является в этом мире.

Она увидела себя маленькой девочкой, сидевшей на ветхой табуретке и читавшей дневник матери.

Хотя Лидия никогда и не помышляла об этом, она могла бы написать ту историю в стиле, который использовала для «Розы Фив».


Лондон, 1810


Было раннее утро, когда несколько часов спустя после того, как Энн Гренвилл обрела покой в могиле на земле прихода, ее старшая дочь десятилетняя Лидия нашла этот дневник. Он был спрятан под жалкой коллекцией лоскутков тканей, предназначенных для заплаток, на дне корзинки для шитья ее матери.

Младшая сестренка Лидии Сара долго плакала, пока не уснула, а их отец Джон Гренвилл отправился искать утешение в объятиях одной из своих шлюх или в бутылке, а скорее всего и в том и другом одновременно.

В отличие от сестры Лидия не могла спать, а ее синие глаза оставались сухими. Она за весь день так и не заплакала. Уж слишком она гневалась на Господа, что он обеспечил ее не теми родителями.

«Но с другой стороны, какой толк был бы Господу от папы?»спрашивала себя Лидия, отпихивая непослушный золотой локон и выискивая лоскуток для передника Сары. И тут она обнаружила маленькую книгу, чьи страницы были заполнены мелким аккуратным маминым почерком.

Позабыв о штопке, она устроилась у дымившего камина и читала всю ночь напролет эту чрезвычайно запутанную историю. Дневник был небольшой, и записи ее мама вела лишь время от времени. В итоге Лидия дошла до конца прямо перед тем, как на рассвете, пошатываясь, притащился отец.

Она ждала до полудня, когда он, наконец, протрезвел, и исчезли его наихудшие проявления дурного нрава, а Сара в переулке играла с соседскими ребятишками.

– Я нашла кое-что, написанное мамой, – сказала ему Лидия. – Это правда, что она когда-то была знатной леди? А ты когда-то выступал в театре? Или мама это только выдумала?

Он начал, было, что-то выискивать в комоде, но остановился и одарил ее слабой рассеянной улыбкой.

– Ну и что с того, что она была леди? – ответил он. – Нам это не принесло ничего хорошего, так ведь? Думаешь, мы жили бы в этом сарае, водись у нее приданое? Тебе-то что, мисс Высокомерие? Воображаешь себя высокородной леди?

– Это правда, что я похожу на маминых предков? – спросила Лидия, не обратив внимания на сарказм отца. Она научилась пропускать оскорбления мимо ушей.

– Предков? – Он открыл буфет, пожал плечами при виде скудного содержимого и с треском захлопнул. – Подумаешь, велика честь. И каким это образом твоя мама просветила тебя?

– Она написала об этом в книге… в дневнике, кажется, это так зовут, – упорствовала Лидия, – что она леди из старинного благородного семейства. И один из ее кузенов лорд, маркиз Дейн. Она написала, что сбежала с тобой в Шотландию, – продолжала Лидия. – И ее семья очень рассердилась и отсекла ее, как «больной сук на древе Баллистеров». Я только хотела знать, правда ли это. Мама была… странной.

– Вот именно.

В глазах папы появилось хитрое выражение, гораздо худшее, чем обычная насмешка и даже неприязнь, которую временами он, забывшись, не мог скрыть.

Потом, когда было уже слишком поздно, Лидия поняла, что не стоило упоминать о дневнике.

Все, что она могла сделать, только пожелать хорошенько пнуть себя. Но она, по своему обыкновению, спрятала свои чувства, когда он сказал:

– Принеси мне книгу, Лидия.

Лидия принесла дневник, и уже больше никогда его не увидела, как и следовало ожидать. Он исчез, как до того испарялось их имущество и продолжало испаряться в последующие месяцы. Лидия не потрудилась разузнать, заложил ли он дневник ее матери и потом никогда не востребовал обратно или просто продал его безвозвратно. Такими путями он доставал деньги. Иногда он проигрывал, временами выигрывал, но Лидия и Сара редко видели их.

Так же, как и люди, которым был должен Джон Гренвилл.

Два года спустя, несмотря на его бесчисленную смену имен и мест жительства, кредиторы добрались-таки до него. Его арестовали за долги и поместили в тюрьму Маршалси в Саутуарке. После того, как он прожил там год с дочерьми, его объявили несостоятельным должником и освободили.

Для Сары, однако, свобода наступила слишком поздно. Она уже подхватила чахотку и спустя недолгое время умерла.

Из этого опыта Джон Гренвилл вынес урок, что климат Англии вреден для его здоровья. Оставив тринадцатилетнюю Лидию на попечение родственников и пообещав прислать за девочкой «через месяц-другой», он отплыл в Америку.

В ночь отъезда отца Лидия начала свой собственный дневник. Первый прискорбно безграмотный вклад начинался следующей фразой: «Папа упллыл – навсигда, я гаречё надеюсь – и скатиртью дарога».


При обычных обстоятельствах Вир отклонил бы предложение Трента распить бутылку с той же легкостью, с какой сбросил со счетов благодарность этого парня.

Но Вир чувствовал себя не в своей тарелке.

Все началось с проповеди этого хорька Джейнса о продолжении рода, когда любому дураку понятно, что род Мэллори проклят и обречен на угасание. У Вира не имелось намерения заводить сыновей только ради того, чтобы спустя несколько лет стоять и бессильно смотреть, как они умирают.

Во-вторых, ему на пути соизволила попасться эта мегера столетия со своим бешеным нравом. А потом, когда ее Адское Величество с ним покончила, его так называемые дружки стали спорить, кто она такая, откуда явилась, и что из себя представляет тот приемчик, которым она его свалила. Словно они серьезно считали ее, женщину, его противником. И в чем? В кулачном бою!

Трент, в противоположность им, вежливо и мирно предлагал выпить в знак величайшей благодарности и заслуженной награды.

Вот почему Вир позволил Тренту притащиться за ним домой. Позже, приняв ванну и сменив одежду – при участии с кислым лицом, но милосердно отмалчивающегося Джейнза – Вир отправился в город, чтобы дать молодому человеку насладиться ночной жизнью Лондона.

Сие наслаждение не включало посещение мест обитания изысканного общества, где орды изголодавшихся по замужеству молодых мисс запускали коготки в каждую особь мужского пола с деньгами и сердцем. Последний негодник Мэллори скорее дал бы себя выпотрошить ржавым ножом, чем провести хоть три минуты в стае жеманных девственниц.

Взамен экскурсия включала учреждения, где выпивка и женское общество стоили сущие гроши. Если этим вечером его светлости и случалось выбирать места, часто посещаемые лондонскими писаками, если Вир проводил большую часть времени, прислушиваясь не к Тренту, а к другим посетителям, и если герцог весь обратился в слух в двух случаях, когда услышал некое женское имя, то эти события легко ускользнули от внимания сэра Бертрама Трента.

Уж внимания Джейнза они не миновали бы, но тот был надоедливо бдительным парнем, а вот Трент… был не такой.

Лорд Дейн описывал своего зятя, как величайшего простофилю Северного полушария.

Виру через непродолжительное время не составило труда понять, что Вельзевул из сострадания явно преуменьшил настоящее положение дел. Вдобавок к способности запутываться во фразах, из которых сам Бог Всемогущий со всем своим сонмом ангелов никогда бы не нашел дорогу, Трент демонстрировал редкий талант вечно попадать под лошадиные копыта или под падающие предметы, сталкиваться с препятствиями, будь они человеческого или неодушевленного происхождения, или падать с того, на чем ему случилось стоять, сидеть или лежать.

Сначала, все, что Вир чувствовал по отношению к Тренту – в короткие промежутки, когда ум герцога брал передышку от внутреннего возбуждения и беспокойства из-за синеглазых драконш – было изумление, смешанное с весельем. Ему и в голову не приходило продолжить дальше их знакомство.

Позже вечером он изменил решение.

Сразу же после ухода с Вестминстерской арены для петушиных боев, где они понаблюдали, как терьер Вилли давал обещанное афишами поразительное представление, убив за десять минут сотню крыс, приятели встретили лорда Селлоуби.

В Париже тот входил в кружок Дейна и был хорошо знаком с Трентом. Но с другой стороны Селлоуби был знаком со всеми и вся, и со всеми делами, что творились вокруг. Он являлся одним из самых выдающихся коллекционеров слухов и величайшим сплетником в Англии.

После обмена приветствиями он участливо справился, не получил ли его светлость каких-либо непоправимых повреждений в результате сегодняшней исторической встречи с «Леди Грендель». И добавил:

– Если заглянуть в книгу пари в «Уайтсе», я насчитал четырнадцать различных ставок на число зубов, потерянных вами в этой… э… перебранке.

В этот момент сам Силлоуби был в опасной близости потерять все свои зубы, прикрепленные к челюсти.

Но прежде, чем Вир начал военные действия, покрасневший как рак Трент бурно выступил с негодующим опровержением.

– Выбить ему зубы? – вскричал он. – С чего бы, это был только тычок в подбородок, и все могли видеть, что понарошку он – только старался пошутить и поднять народу настроение. Если бы вы там были, Селлоуби, вы б увидели, что скопище мерзких с виду личностей понабежали отовсюду, и уже вознамерились поразбивать головы. Не говоря уж о том, что вы сами видели, что моя сестрица вытворяла в Париже, что показывает, какие эти женщины становятся, когда выходят из себя – а эта почти такая же высокая, как я, с самой большой сукой мастиффихой, которую вы когда-либо видели…

Трент продолжал все в том же духе еще несколько минут, не дав Селлоуби даже ввернуть словечко. Когда баронет, наконец, перевел дух, его милость поспешил удалиться.

На мгновение впервые за много лет Вир сам лишился дара речи.

Он не мог припомнить, когда в последний раз хоть кто-нибудь бросался на его защиту. Но затем он быстро напомнил себе, что его поступки не заслуживали оправдания, поскольку он далеко не святой, и заходит так далеко в своих деяниях, что еще чуть дальше, и мужчине грозила бы виселица. Следовательно, заключил он, только такой тип, как Трент с ветчиной вместо мозгов мог вообразить, что Вир Эйлуин Мэллори нуждается в защитнике… или даже в преданном друге.

Поскольку его сердце давным-давно превратилось в камень, герцог Эйнсвуд не мог, наверно, принять болтовню Берти Трента на свой счет – как и не мог его светлость допустить любые сомнения по поводу своих действий на Винегар-Ярде. Он охотнее позволил бы содрать с себя живьем кожу, чем признаться, пусть даже самому себе, что кое-какие словесные шпильки «Леди Грендель» пробили его толстую шкуру.

Вместо того герцог решил, что смущенное замешательство Селлоуби во время обличительной речи Трента не более, чем самая смешная вещь, которую он наблюдал за долгие месяцы, а Трент самый забавный идиот.

Вот поэтому, в чем его светлость уверил себя, он и пригласил Берти перевезти свое имущество из «Трактира Георга» в Эйнсвуд-Хауз и чувствовать себя там, как дома.


На протяжении обеда Лидия сделала открытие, что манеры мисс Придо безупречны, кушает мисс хорошо, а ее застольная беседа отличается умом, сдобренным милым юмором. У мисс Придо был музыкальный нежный голосок, который напоминал Лидии голос Сары, хотя девушка была намного старше и явно жизнерадостней, чем покойная сестра.

После сыра и фруктов Лидия приступила к допросу.

– Я пришла к заключению, что ты сбежала из дома, – спокойно заявила она.

Девушка отложила нож, которым чистила яблоко и встретилась взглядом с Лидией:

– Мисс Гренвилл, я понимаю, что убегать глупо, а убегать в Лондон, наверно, безумие, но есть же предел терпению, и я его достигла.

Ее история оказалась не вполне обычной.

За два года до этого ее мать неожиданно ударилась в религию. Женские наряды были забыты. Танцы и музыка оказались преданы забвению, кроме священных гимнов, разумеется. Все книги, кроме Библии, проповедей и молитвенников оказались под запретом. Тайно проносимые мисс Придо копии «Аргуса» стали единственной ниточкой, связывающей ее с «разумным миром», как выразилась она.

– Прочитав ваши статьи и очерки, – рассказывала она, – я полностью осознавала, что встречусь в Лондоне с трудностями, и была к этому готова, уверяю вас. Если бы не ограбление, я и в мыслях не держала вам навязываться. У меня хватало средств заплатить за постоялый двор, пока я не найду работу, и я готова была все сделать честь по чести.

Ее личико пришло в движение, а огромные глаза заблестели, но девушка быстро взяла себя в руки и продолжила:

– Мама и ее фанатичные друзья выжили из дома папу. Я не видела его две недели, когда мама объявила мне, что я должна отказаться от драгоценностей тети Лавинии. Секта захотела напечатать проповеди брата Огберта. К несчастью, все издатели выпускают книги с помощью такого инструмента дьявола, как расходы за работу. Мама заявила, что я должна пожертвовать последней вещью, оставшейся от тети, ради спасения душ.

– Хотят ли они быть спасенными или нет, – пробормотала Лидия. – Такого и в Лондоне полно. Тратят деньги на Библии и памфлеты, когда люди нуждаются в работе, крыше над головой и маломальской пище.

– Я чувствую в точности то же самое, – согласилась Тамсин. – Наверно, я не смогла бы отказаться от тетиных драгоценностей в пользу этих мошенников. Она оставила мне вещи по завещанию, и, когда я надевала их или просто на них любовалась, я вспоминала о ней, какой хорошей она была, и как часто мы с ней смеялись. Я о-очень любила ее, – с дрожью в голосе закончила она

У Лидии все еще хранился медальон Сары. Не будь он сделан из дешевого металла, папа заложил бы его или проиграл бы карты. И тогда Лидия, у которой не осталось сувениров на память о матери, ничего бы не имела и от сестры тоже.

Лидия не носила медальон, потому что вещица оставляла зеленые следы на коже, но она держала его в шкатулке в спальне и вытаскивала каждый вечер, вспоминая о своей сестренке, которую так нежно любила.

– Прости, – мягко сказала она. – Возможность вернуть вещи тети невелика.

– Я понимаю, что это безнадежно, – согласилась Тамсин. – Я бы не возражала, если бы у меня забрали все вещи, но оставили только это. Впрочем, теперь уже воры перерыли все и нашли их, и, конечно же, не вернут драгоценности, я уверена.

Лидия начала прикидывать в уме.

– Они очень дорогие?

– Не могу точно сказать, – ответила Тамсин. – Там были рубиновое ожерелье с браслетом и серьги им в пару. А также аметистовый гарнитур, очень старый, в серебряной филигранной оправе. И три кольца. Они не поддельные, но не могу сказать, сколько они стоят. Я никогда не оценивала их. Для меня стоимость не имела значения.

– Если драгоценности не фальшивые, то велика вероятность, что они окажутся у скупщиков краденого, – заявила Лидия. – У меня есть осведомители, связанные с этим рынком.

Она позвонила в колокольчик, и когда минутой позже появилась Милли, попросила ее принести письменные принадлежности.

– Мы составим подробный список, – сообщила своей гостье Лидия, когда горничная ушла. – Ты можешь их описать?

Тамсин кивнула.

– Прекрасно. Это улучшит шансы выследить их. Не то, что бы мы сможем рассчитывать на их возвращение, – предостерегла Лидия. – Ты не должна питать напрасных надежд.

– Мне бы совсем не стоило о них беспокоиться, – спокойно произнесла девушка. – Но так ужасно, что я постаралась спасти их от маминой шайки набожных воров, чтобы только потерять их из-за шайки таких же, только нечестивых. Если бы она узнала, то непременно заметила бы, что это суд Божий, но я все равно бы не стала снова слушать ни этого, ни каких-нибудь еще желчных проповедей. То есть, вы же не чувствуете себя обязанной рассказать им, где я, верно? Я оставила письмо, в котором написала, что сбежала с возлюбленным. Сейчас они думают, что я в море на пути в Америку. Видите ли, я была вынуждена придумать что-нибудь исключительно безнравственное, чтобы предотвратить погоню.

Она залилась краской, а ее нижняя губа задрожала.

– Если ты не почитаешь отца своего и мать свою, то это дело твое, – произнесла Лидия. – И их беда. Я тут ничего не могу поделать. Если ты хочешь удостовериться, что они не узнают, где ты на самом деле находишься, то я посоветовала бы тебе сменить имя на что-нибудь менее благозвучное.

Но это, однако, не защитит ее от лондонских пороков и зла. Она выглядит моложе, чем есть на самом деле, и слишком уж ранимой.

После недолгого молчания Лидия продолжила:

– Так уж получилось, что мне твои затруднения только на руку. Я собиралась нанять компаньонку.

Это было не так, но вряд ли имело значение.

– Если ты будешь так добра и останешься у меня, то избавишь от хлопот подыскивать кого-то. В условия входит комната, стол и…

Девушка ударилась в слезы.

– Пожалуйста, простите меня, – говорила она, тщетно утирая глаза. – Я не собиралась в-впадать в уныние, но вы так д-добры.

Лидия встала, подошла к ней и сунула в руку платок.

– Не беда, – успокоила она. – Тебя все это выбило из колеи. Другая бы впала в истерику. Ты имеешь полное право чуточку пореветь. Поплачь, легче станет.

– Я не могу поверить, что вы ни чуточку не расстроены, – заявила Тамсин, вытирая глаза и нос. – Вы были единственная, кто пошел наперекор всем, даже на волосок не отступили. Не понимаю, как вам это удалось. Я никогда раньше не видела герцогов. Не то чтобы мне выпало такое счастье – близко их увидеть. Все же, я не знала бы, что говорить кому-то столь важному, даже если бы догадалась, что он имеет в виду. Но все было как в тумане, и я даже не могла понять: он, в самом деле, шутил или наоборот.

– Я сомневаюсь, что он вообще умеет разговаривать, – произнесла Лидия, стараясь не замечать жаркую дрожь, пронзившую спину. – Этот мужчина – кретин. Ему место в «Эксетере-Чейндже» наравне с прочим зверьем.

Тут появились письменные принадлежности, и Лидии не составило труда отвлечь внимание гостьи от лорда Эйнсвуда.

Собственный разум Лидии оказался не столь любезен.

Несколько часов спустя в тишине спальни она все еще не могла избавиться от воспоминаний о кратком поцелуе или всецело подавить зашевелившуюся старую тоску.

Она сидела перед туалетным столиком, держа медальон Сары.

В те мрачные дни пребывания в тюрьме Маршалси Лидия развлекала сестренку историями о Прекрасном Принце, который однажды появится на белом коне. В то время Лидия была достаточно юной и романтичной, чтобы верить, что когда-нибудь принц в самом деле появится, и она будет жить с ним в прекрасном дворце, где детская будет полна счастливых ребятишек. Предполагалось, что Сара тоже выйдет замуж за какого-нибудь принца и будет жить со своими детьми в замке по соседству.

В настоящем взрослом мире в большем изобилии водились единороги, чем Прекрасные Принцы.

В настоящей жизни герцог, следующий по значимости за принцем, не побеспокоился даже заключить самую худшую из ведьм в темницу, где ей и место.

В настоящем мире ни один поцелуй не мог превратить закоренелую старую деву в девицу с мечтательным взором. Особенно такой поцелуй, который явно служил заменой тумаку, которым его светлость наградил бы ее, будь она мужчиной.

В любом случае, напомнила себе Лидия, у нее есть дела поважнее, а именно судьба мисс Придо. Которая, видимо, в этот самый момент заливала слезами подушку, бедняжка. Одежду ее можно заменить, так же как и очки, если уж их нельзя починить. И она теперь не одна-одинешенька без друзей, потому что осталась у Лидии.

Но эти драгоценности, дорогой подарок на память… ох, такая потеря, должно быть, глубоко ранила это дитя.

Если бы только этот болван герцог доставил сводню на Боу-стрит, у них была бы великолепная возможность вернуть вещи девушки. Те воры, очевидно, работали в паре с Корали, потому что она уже играла в эту игру прежде. Несколько девочек у сводни были опытными карманницами, а ее драчуны мальчишки без зазрения совести нападали на беззащитных девушек.

Но Эйнсвуду были глубоко безразличны проблемы мисс Придо, потому что он не доблестный герой-рыцарь. Он только выглядел внешне похожим на Прекрасного Принца, и к тому же был беспутной развалиной.

Если бы существовала в мире справедливость, сказала себе Лидия, он обратился бы в жабу, как только его грешный рот коснулся ее губ.


Беспокойная душа мисс Гренвилл утешилась бы, знай она, что лорд Эйнсвуд страдал от гораздо худшего наказания, чем прилюдно превратиться в жабу.

Обычно он всегда был предметом сплетен. Будучи прирожденным баламутом, он почти постоянно находился в самой гуще представления или скандала, или еще чего-нибудь. С тех пор, как он унаследовал титул, весь мир – и особенно газеты – следили за его деятельностью еще более алчно, чем прежде.

Непредвиденные осложнения с Дейном во время брачной ночи последнего, эпизод, касающийся незаконного ребенка Вельзевула неделей позже, поражение в гонках на экипажах в июне извели мили бумаги и тонны чернил. И в той же степени поводом для немилосердных насмешек служили знакомства Вира.

Опубликованные сатирические заметки и карикатуры наравне со скрытыми шутками над его тратами скатывались с него также легко, как он скатывался с бесконечной вереницы шлюх, и столь же легко и мгновенно впоследствии забывались.

Но в предыдущих случаях противниками Вира являлись мужчины, и дела вершились в соответствие с по-мужски спортивными правилами.

На сей же раз ему противостояла особа женского пола.

И сейчас Вир не знал, что хуже: то, что он опустился до спора с женщиной – когда всему миру известно, что на божьей земле не найти существ более неразумных – или что буквально попался на самую старую в истории военную хитрость. То, что вытворила «Леди Грендель», то же самое, что понарошку прикинуться мертвой, а он, который был драчуном с детства, потерял бдительность.

Уж лучше бы он уронил ее, прямо на ее упрямую маленькую головку. Это могло бы хоть как-то возместить ущерб от подшучивания, которому он подвергся в последующие дни.

Куда бы он не пришел, парни не могли отказать себе в удовольствии отточить на нем свое скудное остроумие.

К примеру, когда он взял Трента в «Файвс-Корт» на Сент-Мартин-стрит, кто-то соизволил спросить, почему Вир не привел мисс Гренвилл как партнера для тренировки. И все претендующие на звание боксера в этом месте покатились со смеху.

Где бы Вир не появлялся, несколько дубин интересовались, когда состоится следующий матч, или выздоровела ли челюсть его светлости, чтобы позволить ему принимать мягкую пищу, или, как он полагает, такая-то бабулька в его весовой категории или нет.

А между тем все иллюстраторы соперничали друг с другом за Самое Шутовское Изображение Великой Битвы.

Спустя три дня после упомянутых событий Вир, медленно закипая, стоял перед витриной лавки. Вывешенный там большой печатный лист гласил «Леди Грендель» устраивает порку герцогу Э.»

Художник нарисовал его в виде величественной огромной скотины с похотливым взглядом злодея из пьесы. Он тянулся к уродине, изображенной, как особа женского пола в изящном ворохе нижних юбок. Над его карикатурно нарисованной головой была надпись «Как, моя красотка, ты никогда не слышала о droit de seigneur! (право подписи – фр.- Прим.пер.) Я ведь герцог, разве ты не знаешь?»

Мисс Гренвилл была изображена с поднятыми кулаками. Ее надпись гласила: «Я покажу вам droit, а заодно и gauche». (droi – право, gauch – лево – фр. – Прим.пер.)

Игра французских слов «право» и «лево», как объяснил Вир озадаченному Тренту, намеревалась сойти за юмор.

– Эту часть я понял, – подтвердил Берти. – Но это «дрой ди сайнью-ер» – разве по-французски не два соверена? Я-то думал, вы предлагали за малютку фунт.

Droit de signeur, как cквозь стиснутые челюсти пояснил Вир, являлось правом феодального господина лишать девственности невест его вассалов, так называемым «правом первой ночи».

Квадратное лицо Трента покраснело.

– Да что вы! Это не смешно. Девственницы… и новобрачные, сверх того.

Он направился к двери лавчонки, без сомнения собираясь уладить дело в своей собственной неподражаемой манере.

Вир потащил его назад.

– Это всего лишь рисунок, – произнес он. – Шутка, Трент, не более того.

Напомнив поговорку «с глаз долой, из сердца вон», он увлек своего новоявленного защитника тротуар и собрался перейти улицу.

И тут ему пришлось отдернуть Берти назад, с дороги угрожающе близко к ним проехавшего черного экипажа.

– Да чтоб мне провалиться! – крикнул Трент, запнувшись о тротуар. – Помяни черта, а он тут как тут.

Это была она, причина непрестанных избитых шуточек и глупых карикатур.

Пронесшись на полной скорости, мисс Боудикка Гренвилл отсалютовала им на манер кучера, коснувшись хлыстом края шляпки, и ослепив дерзкой ухмылкой.

Будь она мужчиной, Вир бросился бы за ней, стащил с экипажа и вогнал бы эту нахальную улыбочку ей в глотку. Но она не была мужчиной, и все, что ему оставалось, это, внутренне кипя, смотреть вслед, пока секундой позже она не свернула за угол… скрывшись с глаз, но далеко, опасно далеко не забытая.

Глава 3

Настроение герцога Эйнсвуда могло бы улучшиться, кабы он знал, насколько близка была Лидия к тому, чтобы скорей уж не обогнуть, а врезаться в угол, а заодно и в ближайшую лавку.

И хотя она вовремя очнулась, произошло это в самый последний момент, еще чуть-чуть, и она бы опрокинулась, это уж как пить дать.

Не говоря уже о том, что она чуть не переехала двух мужчин всего лишь за секунду до этого.

Все произошло из-за того, что стоило Лидии узнать высокую фигуру на тротуаре, как ее мозг выключился. Из головы повылетали все мысли о том, где она и что творит.

Всего лишь мгновение, но это мгновение длилось слишком долго. Да и позже Лидия не полностью пришла в себя. Хоть ей и удалось лихо изобразить то хладнокровное приветствие, у нее было ужасное подозрение, что улыбка вышла уж слишком широкой и… ну, ладно, глупой, не будем умалять факты. «Глупая улыбка умалишенной», – сердито размышляла она, под стать ее по-идиотски стучавшему сердцу. Словно она глупая девчонка тринадцати годочков, а не закаленная старая дева двадцати восьми лет.

Всю дорогу до Брайдуэллской тюрьмы Лидия читала себе наставления.

Однако, когда она вошла в сию юдоль страдания, то отмела свои личные заботы в сторону.

Лидия прошла в Пересылочную залу. Здесь неимущие женщины, которым определили местожительство в других частях Англии, содержались неделю перед отправкой в их собственные приходы в соответствии с расхожей философской истиной, которая гласила, что «милосердие начинается дома».

С порога перед взором представал ряд низких, узких, набитых соломой лежанок, выстроившихся вдоль стены. Камин и дверь прерывали ряды таких же лежанок с другой стороны. Залу занимали около двадцати женщин, некоторые были с детьми.

Некоторые женщины прибыли в Лондон в поисках лучшей доли, кое-кого погубили, и они приехали, спасаясь от позора, а часть из них бежала от обычной совокупности насущных бед: несчастья, нищеты, жестокости.

Лидия описала бы это место читателям в своей обычной манере. Она бы набросала в ясных и простых выражениях то, что увидела, и точно таким же стилем рассказала истории женщин, без моральных поучений и излишних сантиментов.

Это отнюдь не все, что делала Лидия. Но она не думала, что у читающей публики было право знать о тех полкронах, которые она тайком совала тем, у кого брала интервью, или о письмах, которые писала за них, или о людях, с которыми она говорила от лица этих несчастных.

Ежели сверх того Гренвилл из «Аргуса» расстраивало, что она могла сделать столь мало, или ее сердце болело все время, пока слушала этих женщин, то ее чувства никак не отражались в публикуемой работе. До таких чувств никому не было дела, кроме нее самой.

Последнее интервью было с новенькой, пятнадцатилетней девочкой, которая качала младенца столь слабенького и тощего, что у него, в отличие от других детишек, не было сил даже плакать. Мальчик безвольно лежал на руках матери, время от времени издавая изнуренное хныканье.

– Ты должна позволить мне что-нибудь для тебя сделать, – увещевала ее Лидия. – Если ты знаешь, кто его отец, скажи мне, я с ним побеседую за тебя.

Сжав губы, Мэри помотала из стороны в сторону грязной копной соломенных волос.

– Ты бы поразилась, как много отцов соглашаются помогать, – уверяла ее Лидия. После того, как я с ними разобралась, могла бы прибавить она.

– Иногда па забирают их прочь, – произнесла девочка. – Джемми – это все, что у меня сейчас есть.

Она на секунду перестала укачивать и озабоченно посмотрела на Лидию.

– У вас-то есть?

– Дети? Нет.

– А мужчина?

– Нет.

– И ни о ком не мечтаете?

– Нет

«Лгунья, лгунья, лгунья», – насмехался бесенок внутри Лидии.

– Да, – поправилась она с коротким смешком.

– Вот и у меня тоже и «да», и «нет» было, – поделилась Мэри. – Я себе говорила, что, дескать, я порядочная девушка и ни к чему его желать, поскольку не достать до него, слишком высоко, и такие не женятся на крестьянских девушках. Но все «нет» были у меня в голове, а по-всякому я пылко мечтала о нем. И тогда ведь все закончилось «да», и вот этот малыш тому свидетельство. И то правда, если вы подумаете, что я не могу о нем позаботиться как надо. – Ее нижняя губа задрожала. – Ладно, пусть, но вам нет нужды говорить или писать за меня. Я могу написать сама. Вот.

Она всучила ребенка Лидии, которая на это обменяла тетрадь и карандаш. То есть на него.

Лидия все время видела малышей, дети являлись тем доходом, которым беднейшие лондонцы владели в изобилии. Она и прежде держала детей на коленях, но ни один из них не был таким малюткой, таким крайне беспомощным.

Она посмотрела вниз на узкое маленькое личико. Малыш не был ни хорошеньким, ни сильным, ни чистеньким, и ей захотелось всплакнуть над ним, над коротким несчастным будущим, ожидавшим его, над его матерью, которая и сама была всего лишь брошенным ребенком.

Но глаза Лидии остались сухими, и если ее сердце болело, как и в других подобных случаях. Ей следовало остерегаться, а не выражать эти напрасные сочувствия какого бы то ни было толка. Она не пятнадцатилетняя девочка. Она достаточно зрелая, чтобы позволить своему разуму руководить поступками, даже если они не идут в ногу с ее сердцем.

И поэтому она только спокойно укачивала младенца, как прежде делала его мать, и ждала, пока Мэри медленно водила карандашом по бумаге. Когда, наконец, вследствие стараний Мэри была готова короткая записка, Лидия вернула Джемми его матери, испытав лишь малую толику боли сожаления.

Даже такое малейшее сожаление непростительно, бранила она себя, покидая мрачные пределы Брайдуэлла.

Жизнь – не романтическая сказка. В насущной жизни место дворца ее романтических грез юности занимал Лондон. Ее потомками и родными братьями и сестрами были забытые городом женщины и дети, это была вся семья, в которой она нуждалась.

Она не могла быть их Госпожой Щедрость и излечить все, чем они страдали, но она могла сделать для них то, что когда-то не была способна дать матери и сестре. Лидия могла за них говорить. Их голоса звучали на страницах «Аргуса».

Это ее призвание, напоминала она себе. Именно для этого Бог дал ей силу, ум и бесстрашие.

Ее не сотворили, чтобы быть игрушкой в руках какого-либо мужчины. И она совершенно определенно не станет рисковать всем, ради чего работала, только потому, что некий неотесанный Прекрасный Принц взволновал ее непослушное сердце.


Три дня спустя после того, как чуть не задавила Вира и Берти, «Леди Грендель» попыталась разбить челюсть Адольфусу Креншоу перед клубом «Крокфордз» на Сент-Джеймс-стрит.

Сидевшие в клубе Вир и Берти присоединились к столпившимся у окна в тот момент, когда «Леди Грендель», держа Креншоу за шейный платок, приперла того к фонарному столбу.

С мрачным чувством дежа вю Вир поспешно вышел из клуба, подбежал к ней и крепко схватил за запястье. От неожиданности она отпустила галстук жертвы, Вир, приподняв, оттащил «Леди Грендель» от тротуара и поставил подальше, чтобы не дать ей снова схватить Креншоу.

Она снова попыталась использовать приемчик с пиханием локтем в живот, но Вир ловко увернулся, все еще крепко держа ее. Он не был готов к тому, что на его стопу обрушится острый каблук ботинка, хотя следовало бы. Впрочем, Вир не отступил, несмотря на пронзившую его ногу боль.

Герцог схватил «Леди Грендель» за вооруженные ногтями руки и потащил прочь, подальше, чтобы не слышали мужчины, собравшиеся у входа в «Крокфордз».

Она всю дорогу боролась с ним, а он сражался с непреодолимым соблазном бросить ее посреди улицы, где приближающиеся лошади могли бы сделать одолжение Лондону и подмять ее под колеса своих экипажей. Вместо этого Вир сам подозвал экипаж.

Когда тот остановился рядом с ними, Вир заявил ей:

– Вы можете сами сесть, или я вас зашвырну туда. Выбирайте.

Она пробормотала что-то там себе под нос, что звучало похоже на синоним слов «прямая кишка», но когда он рывком открыл дверь экипажа, она довольно быстро вскарабкалась. Очень жаль, потому что он бы не отказался напоследок поторопить ее, шлепнув основательно по заду.

– Где вы живете? – спросил Вир, когда она кинулась на сиденье.

– В Бедламе, где же еще?

Он запрыгнул в наемный экипаж и встряхнул ее:

– Где вы живете, проклятье на вашу голову?

«Леди Грендель» помянула еще несколько частей тела, с которыми он, якобы, имел сходство, прежде чем неохотно призналась, что логово ее на Фритт-стрит, в Сохо.

Вир передал указания кучеру, затем устроился с ней на сиденье, где со всей уверенностью занял большую часть места.

Проехав добрую часть пути в сердитом молчании, она вдруг раздраженно фыркнула.

– Боженьки мои, ну и неразбериху вы устроили, – произнесла она.

– Неразбериху? – застигнутый врасплох повторил он. – Да это же вы…

– Я не собиралась бить Креншоу, – продолжила она. – Я только пыталась заставить его выслушать меня. Мне прежде всего нужно было привлечь его внимание.

Какое-то мгновение Вир мог лишь пялиться на нее в потрясенном неверии.

– Не было никакой нужды устраивать сцену, да еще нигде иначе, как на Сент-Джеймс, – продолжила она. – Но, полагаю, бесполезно с вами разговаривать. Все знают, что вы получаете удовольствие, делая из себя посмешище. По крайней мере, весь последний год вы шатались с одного конца Англии в другой, устраивая потасовки. Рано или поздно вам пришлось притащить свое особое клеймо скандалиста обратно в пределы Лондона. Все-таки я думала, что это не произойдет столь рано. Ведь прошло всего три месяца с той вашей знаменитой гонки на экипажах.

Он обрел голос:

– Я понимаю, что вы пытаетесь сделать…

– Не имеете ни малейшего понятия, – парировала она. – Впрочем, вас не интересует установление фактов в любой ситуации, прежде чем вы вмешаетесь. Вы приходите к своим собственным диким выводам и с ходу встреваете. Уже во второй раз вы встаете у меня на пути и устраиваете бесполезные осложнения и препятствия.

Вир знал, что она делала. Лучшая защита – это нападение, это был и его излюбленный способ действия. Но он не собирался позволить «Леди Грендель» сбить его с курса.

– Позвольте мне внести ясность, мисс «Джентльмен Джексон» Гренвилл, – начал он. – Вы не можете носиться по Лондону и тузить каждого парня, который перешел вам дорогу. До сих пор вам везло, но однажды вы натолкнетесь на мужчину, который даст вам сдачи…

– Что ж, может и так, – заносчиво оборвала она его. – Только я не вижу, чтобы это было вашим делом.

– Я делаю это своим делом, – произнес он, стиснув челюсти, – когда вижу друга в беде. Так как…

– Я не ваш друг, и мне не нужна никакая помощь.

– Так как Креншоу мой друг, – упрямо продолжил он, – и поскольку он слишком джентльмен, чтобы дать сдачи…

– Но далеко не такой джентльмен, когда речь идет о том, чтобы соблазнить и бросить пятнадцатилетнюю девочку.

Сей залп застал его врасплох, но Вир быстро очухался.

– Только не говорите мне, что это та девчонка, из-за которой вы пытались устроить бунт, и будто бы Креншоу ее погубил, – заявил он, – потому что я знаю истины ради, что она не в его вкусе.

– Нет, она слишком стара, – произнесла эта мегера. – Совсем древняя. Ей аж целых девятнадцать. Поскольку Креншоу предпочитает пухленьких селяночек четырнадцати-пятнадцати годочков.

Из кармана Мадам Нахалка извлекла смятый клочок бумаги. И помахала им перед Виром.

Очень неловко Вир взял его, разгладил и прочел.

Крупным округлым ученическим почерком записка извещала Креншоу, что у него имеется двухмесячный сын, который в настоящий момент находится с матерью Мэри Баттлз в Брайдуэлле.

– Девочка содержится в Пересылочной зале, – добавила мегера. – Я видела младенца. Джемми разительно похож на отца.

Вир вернул записку.

– Полагаю, вы объявили это Креншоу в присутствии его друзей.

– Я отдала ему записку, – поведала она. – Он ее прочел, скомкал и выбросил. Три дня я пыталась застать его. Но каждый раз, когда я справлялась о нем в его жилище, слуга заявлял, что мистера Креншоу нет дома. Мэри отошлют обратно, видимо, в работный дом в ее приходе через несколько дней. Если он не поможет ей, ребенок там умрет, а Мэри, наверно, скончается от горя.

Дракониха отвернула свой взгляд ледяной синевы к окну.

– Она призналась мне, что дитя – это все, что у нее есть. И вот его отец собирается в «Крокфордз», чтобы проиграть деньги в карты и кости, когда его сын слабеет и умирает, и до младенца никому нет дела, кроме матери, которая сама еще ребенок. Замечательные же у вас друзья, Эйнсвуд.

Хотя Вир и считал, что непорядочно для мужчины, достигшего возраста почти тридцати лет, соблазнять невежественных молоденьких селянок, хотя он посчитал непростительным отношение своего закадычного дружка к этой жалкой записке, он не собирался признавать это перед Мисс Самовольный Страж Публичной Морали.

– Позвольте кое-что вам объяснить, – произнес он. – Если вы хотите чего-то добиться от мужчины, выколачивая ему мозги с помощью фонарного столба, у вас ничего не выйдет.

Она отвлеклась от созерцания окна и смерила его взглядом.

А он в который раз изумился, что за злобная сила породила это потрясающе прекрасное чудовище.

Вы решили бы, что темнота кареты притупит потрясающее впечатление от ее необыкновенного лица. Но полумрак только придал ощущение близости, сделав невозможным для него бесстрастное созерцание ее облика. Он видел ее в своих снах, но сны – вещь безопасная. Здесь же безопасностью и не пахло. Ему нужно было лишь протянуть руку, чтобы коснуться безупречной, как шелк, щеки. И преодолеть малюсенькое расстояние, чтобы приблизить свой рот к ее губам, сочным, нежным и пухлым.

Не будь этот порыв коснуться и попробовать на вкус столь диким, он бы сдался, как обычно поступал, ощутив внезапное желание. Но он прежде уже чувствовал сию властную тягу на Винегар-Ярде и не собирается больше выставлять себя дураком.

– Все, что вам требуется, это улыбка, – продолжил Вир разговор. – Похлопайте ресницами, выставите ему на обозрение свою грудь, и Креншоу даст вам все, что вы запросите.

Долгое время она таращилась на него, не мигая. Потом из скрытого в тяжелых складках юбок кармана выудила маленькую книжицу и огрызок карандаша.

– Лучше мне это записать, – произнесла она. – Не хочу потерять сей бесценный образчик мудрости.

Дракониха изобразила тщательную церемонию по открыванию потертой книжицы и облизыванию кончика карандаша. Затем склонила голову и записала.

– Улыбка, – произнесла она вслух. – Хлопанье ресницами. Что там еще за предмет?

– Предметы, – поправил он, наклонившись ближе, чтобы прочесть то, что она записала. – Во множественном числе. Ваши груди. Суньте их ему под нос.

Эти предметы были прямо под ним на расстоянии нескольких дюймов от его зудящих от желания прикоснуться пальцев.

Она записывала его наставления со смехотворной видимостью сосредоточенного внимания: суженые глаза, кончик розового языка прикушен зубами.

– Будет более действенно, если вы оденете что-нибудь с низким вырезом, – добавил он. – Иначе любой парень может заинтересоваться, а не прячете ли вы какие-то недостатки.

Ему было любопытно, подозревала ли она о жестоком соблазне, который представляла собой эта длинная вереница пуговок, или как мужской покрой ее платья только заставлял мужчину осознавать острее женственность форм, так сурово упакованных в эти одежды. Вир удивлялся, какая злая ведьма-колдунья сварганила ее запах, дьявольскую смесь дыма и лилий, и еще чего-то, чему он не мог подобрать названия.

Герцог ниже наклонил голову.

Она взглянула на него, изобразив самую маленькую из имевшихся на свете улыбок.

– Я вот что вам скажу, – произнесла дракониха. – Почему бы вам не взять карандаш и тетрадь и не набросать кратко все свои фантазии своей собственной любезнейшей дланью. Тогда у меня останется подарок на память об этом очаровательном происшествии. То есть все лучше, чем дышать мне в шею, стоя над душой. (breathe down somebody neck – игра слов, дословно «дышать в шею», но означает «стоять над душой» – Прим.пер.)

Очень медленно, так, чтобы не стало заметно его замешательство, Вир отстранился.

– Вы ко всему прочему нуждаетесь в уроке анатомии, – заметил он. – Я дышал вам в ухо. Если вы хотите, чтобы я дышал вам в шею, не следовало надевать такой высокий воротник.

– Где я хочу, чтобы вы дышали, – парировала она, – так это на Мадагаскаре.

– Если я вам так надоел, – произнес он, – почему вы меня не стукнете?

Мегера закрыла книжицу.

– Сейчас до меня дошло, – заявила она. – Вы устроили эту суматоху на Сент-Джеймс-стрит, потому что я кого-то еще ударила, а вы хотите, чтобы я била исключительно вас.

Его сердце, стучавшее вдвое чаще обычного, забилось с утроенной силой. Не обратив на это внимания, Вир послал ей жалостливый взгляд:

– Ах, вы бедняжка. Все это бумагомарательство вызвало у вас воспаление мозга.

К его громадному облегчению, экипаж остановился.

Все еще выражая взглядом жалость, Вир открыл дверь и очень бережно помог ей выйти.

– Пойдите, вздремните немного, мисс Гренвилл, – участливо посоветовал он. – Дайте отдых вашим беспокойным мозгам. А если к утру не оправитесь, то непременно пошлите за врачом.

И прежде чем она нашлась с ответом, он легонько подтолкнул ее к двери.

Тут же скомандовал вознице «в «Крокфордз», и быстро заскочил обратно в экипаж. Когда он закрывал дверцу, то увидел, как драконша обернулась. Она ослепила его самоуверенной улыбкой, повернулась и медленно, покачивая бедрами, удалилась в сторону входа в довольно-таки мрачный на вид дом.


Лидия обладала настоящим талантом перевоплощения, позволявшим ей легко проникнуться другой личностью и ее манерами. По словам Сти и Эффи подобными свойствами обладал ее отец. Он не состоялся, как трагический актер, по-видимому, из-за того, что слава театральная требовала немалого труда наравне с искусством подражания, а весь его тяжкий труд составляли пьянство, азартные игры и распутство.

Дару перевоплощения она нашла лучшее применение. Он помогал ей воплотить на бумаге с живой скрупулезностью характеры, о которых она писала.

Это помогло Лидии также довольно быстро установить товарищеские отношения с коллегами мужчинами. Ее изложение речи лорда Лингли в палате лордов много месяцев назад принесло ей приглашение на участие в вечерних пирушках по средам в таверне «Голубая Сова» от собратьев писателей. Отныне еженедельные сборища признавались неудавшимися, если Гренвилл из «Аргуса» не представляла на них свои веселые пародии.

Этим вечером Лидия развлекала Тамсин, чье новое имя, Томазина Прайс, избегали называть в домашней обстановке. Лидия весьма живо представляла в лицах встречу с Эйнсвудом.

Девушки устроились в спальне Лидии. Тамсин сидела в изножье постели, наблюдая выступление Лидии перед камином.

Хотя обычные зрители Лидии стремились достигнуть последней стадии опьянения, Тамсин же была гораздо трезвее, и, тем не менее, она хохотала не меньше, чем обыкновенно это проделывали мужчины.

«По крайней мере, девочка развлеклась», – кланяясь напоследок, подумала Лидия. И ей, Лидии, тоже бы следовало, но ее привычная беспристрастность изменила ей. Словно душа ее стала неким обиталищем, в котором неожиданно из деревянных щелей повыползали отвратительные вещи.

Неловкая и беспокойная, Лидия подошла к туалетному столику, села и стала вынимать шпильки из волос.

Несколько минут Тамсин наблюдала за ней. Затем…

– Мужчины такие странные создания, – произнесла она. – И я начинаю думать, что герцог Эйнсвуд самый странный из них. Я совсем не могу понять, чем он занимается.

– Он из тех людей, которые не могут жить тихо и мирно, – пояснила Лидия. – Если поблизости нет переполоха, то он считает своим долгом его устроить. Он вечно ввязывается в драки, даже со своими хорошими друзьями. Я-то думала, что люди преувеличивают его стремление устраивать неприятности. Но теперь убедилась сама. Он не может ничего оставить в покое. Недостаточно было просто сунуть меня в экипаж и отправить своей дорогой. Ему потребовалось досаждать мне всю дорогу до дома. Я совсем не удивляюсь, что Дейн в отместку поколотил его. Эйнсвуд и святого выведет из себя.

– Я и не слышала, что лорд Дейн святой, – сказала, издав смешок, Тамсин. – Насколько я могу заключить, они с герцогом – два сапога пара.

– Очень может быть, но именно Эйнсвуд не придумал ничего лучшего, как затеять с Дейном драку в брачную ночь последнего.

Лидия бросила сердитый взгляд в маленькое зеркальце.

– Этот мужлан мог бы, по крайней мере, принять во внимание чувства леди Дейн.

Она не понимала, почему ее так возмущает тот кулачный бой в Эймсбери.

Дейн приходился ей никем иным, как очень дальней родней. Ее мать происходила из скромной младшей ветви рода Баллистеров, и к тому же они перестали признавать существование ее мамы с тех пор, как та вышла замуж за Джона Гренвилла. Насколько знала Лидия, ни одна на свете личность не была осведомлена о ее связи с Баллистерами, и она решила придерживаться такого положения вещей. Беда в том, что она не могла удержаться от внимания к персоне Дейна, хотя по части грехов, как сказала Тамсин, Дейн с Эйнсвудом друг друга стоили.

В день свадьбы Дейна Лидия стояла снаружи церкви Святого Георга на Ганновер-сквер. Как и ее братия, журналисты, она пришла сюда только в поисках сюжета для статьи. Но когда Дейн появился из церкви с невестой, его эбеновые глаза сияли самым недьявольским образом, пока его леди с любовью вглядывалась в его смуглое суровое лицо… Ладно, как бы то ни было, Лидия подошла опасно близко к тому, чтобы завопить во всю глотку – открыто, прямо посреди толпы своих собратьев репортеров.

Нелепо, но с той поры она почувствовала к Дейну болезненную привязанность, и даже еще более несуразное желание защитить.

Эйнсвуд довел Лидию до бешенства, когда она услышала, как он испортил Дейну брачную ночь тем глупым скандалом, и вопреки здравому смыслу это гнев не затихал.

Голос Тамсин прервал ее мысли:

– Но герцог был сильно пьян, так ведь?

– Если он мог держаться на ногах и излагать связные предложения, то не был настолько пьян, как верят, видимо, люди, – заявила Лидия. – Ты не имеешь представления, сколько выпивки способны вместить в себя такие типы, особенно такие переростки мужланы, как Эйнсвуд. – Ее глаза сузились. – Он только притворялся невменяемым пьяницей. Точно так же, как он строит из себя тупицу.

– Да, именно это я имела в виду, говоря, что нахожу его поведение весьма странным, – подтвердила Тамсин. – Он ведь не был ни в малейшей степени невразумительным. Явно требуется очень быстро соображать, чтобы поддержать с вами, Лидия, словесную перепалку. Если бы в том экипаже сидел глупый человек, я уверена, что вы бы завязали его язык в узелки. А вместо того… – она замолчала на миг, нахмурившись. – Ну, трудно сказать, кто победил сегодня в словесной баталии.

– Это была ничья.

Лидия взяла щетку и начала сердито расчесывать волосы.

– За ним осталось последнее слово, но только потому, что он толкнул меня, прежде чем я успела ответить. Это было так по-детски: пихать меня, что мне с трудом удалось удержать строгое выражение лица. Уж не говоря о том, что я боялась вымолвить что-нибудь без того, чтобы не разразиться восклицаниями.

– Ой, взгляните, что вы делаете, – закричала Тамсин. – Вы так себе все волосы выдерите, да и красные следы оставляете на коже. – Приговаривая, она слезла с кровати и подошла к туалетному столику. – Позвольте мне.

– Ты не моя горничная.

Тамсин отобрала у Лидии щетку.

– Если вы злитесь на его светлость, то не стоит отыгрываться на собственной голове.

– Он позволил Креншоу удрать… – упрямо продолжила Лидия. – И теперь эта свинья затаится, а Мэри отправят домой, и будут обращаться с ней, как с грязью. Она не похожа на других…

– Я знаю, вы мне говорили, – напомнила Тамсин.

– Она не привыкла к плохому обращению, – сердито продолжала Лидия, несмотря на успокаивающие движения щетки. – Мужчины так ничтожны. Он удрал, и пальцем, черт возьми, не пошевелив для бедной девочки.

– Может, герцог побеседует с ним, – предположила Тамсин.

Лидия резко оттолкнула щетку.

– Да какого дьявола его заботит? – вскричала она. – Я рассказывала тебе, что он произнес, прочтя записку Мэри. Он просто-напросто стал снова досаждать мне.

– Возможно, его мужская гордость не позволила ему…

– Я знаю все о его мужской гордости.

Лидия встала со стула и стала вышагивать туда-сюда перед камином.

– Он просто увидел возможность свести со мной счеты за то, что случилось на Винегар-Ярде. К этому времени он уже, наверно, выдул дюжину бутылок шампанского, празднуя великую победу над «Леди Грендель». Все, что его заботило, это показать своим друзьям, дескать, не такая уж я большая для него, чтобы не справиться: подхватил меня прямо с тротуара и пронес полпути к другой улице, словно я пушинка. Я всю дорогу до экипажа сражалась с ним, а этот человек даже не шелохнулся, проклятье на его голову.

А ее глупое сердечко растаяло, а вслед за ним и мозги, потому что он был таким огромным и сильным. Боже, только от одного этого затошнит. Она не могла взять в толк, что за вздор пришел ей в голову.

– Итак, после того, как он опустошит винные погреба «Крокфордза» и потеряет несколько тысяч фунтов за игорным столом, – горячилась она, – он вывалится из клуба и направится в самый дорогой бордель по соседству.

И там заключит в свои сильные объятия проститутку и ткнется носом ей в шею…

«Неважно», – сказала себе Лидия.

– Он забудет о моем существовании, какой бы большой и несносной я не была, – бушевала она, вышагивая перед камином. – И также, как с готовностью забыл о клочке бумаги от девочки, про которую, наверно, решил, что она сама напрашивалась на то, чтобы ее погубили. Хотя это дитя не имело представления, насколько вероломными могут быть мужчины.

– Воистину несправедливо, что женщина терпит наказание, а мужчина восторгается своей отвагой и мужественностью, – добавила Тамсин. – Но мы не позволим ее наказать. Я знаю, что вы завтра должны присутствовать на дознании, но я могу отправиться в Брайдуэлл…

Лидия прервала ее:

– Совершенно точно не можешь.

– Я возьму Сьюзен. Все, что мне требуется, ваши указания, как вызволить оттуда Мэри и ее малыша. Если нужно заплатить штраф, вы должны вычесть его из моего заработка. – Тамсин подошла, взяла за руку потрясенную Лидию и подвела ее к туалетному столику. – Они могут делить со мной комнату, пока мы не решим, что с ними делать. Но первым делом нужно вызволить их оттуда. Ее неделя истекает в среду, верно? А ведь завтра среда. – Тамсин усадила Лидию на стул. – Напишите, что я должна делать, и завтра поутру я отправлюсь. Где ваша тетрадь?

– Боженьки, что за целеустремленным созданием, оказывается, ты можешь быть, – произнесла Лидия. Но она покорно полезла в карман – и что-то смешное было в этом ее послушном повиновении девочке вполовину ниже ростом и на десять лет моложе.

В кармане Лидия отыскала тетрадь, но карандаша не было. Должно быть, она выронила его в экипаже.

– В ящике комода есть карандаш, – сказала она Тамсин.

Девушка быстро отыскала карандаш.

Лидия взяла его, потом взглянула вверх и встретилась с прямым взглядом своей компаньонки:

– Ты уверена, дорогая?

– Я добралась своими силами до Лондона с другого конца Англии, – произнесла Тамсин. – И в неприятности здесь угодила, потому что ничего не могла видеть. На сей раз я обещаю не снимать очки ни под каким предлогом. И меня будет охранять Сьюзен. Я просто буду счастлива, – настойчиво добавила она, – сделать что-нибудь полезное.

За шесть дней уже стало ясно, что Тамсин обожает быть полезной. И этого же времени хватило на то, чтобы засвидетельствовать, что она отнюдь не дура.

К сожалению, думала Лидия, начав писать, про нее саму того же не скажешь.


Рано утром в среду от Брайдуэллской тюрьмы отъехал экипаж, уносящий прочь Адольфуса Креншоу, Мэри Бартлз и маленького Джемми.

Берти Тренту следовало уйти сей же час, но он впал в рассеянность, которая на данный момент послужила причиной невнятного бормотания:

– Не Карл второй, а что такое, связанное с ним. Только что? Вот вопрос.

Короткий женский вскрик прервал его размышления, он взглянул и увидел огромную черную мастиффиху, которая тащила на поводке по направлению к нему крохотную женщину в очках.

Особа женского пола пыталась затормозить собаку. «С таким же успехом она могла бы пытаться удерживать слона», – подумал Берти. Поскольку фемина с трудом удерживалась на ногах, он пришел ей на помощь. Берти схватил собаку за ошейник, на что та повернулась к нему, рыча и обнажая зубы.

Берти укоризненно посмотрел на собаку:

– Ну вот, что я такого сделал, что ты хочешь оторвать мне голову? Неужели ты еще не завтракала?

«Грррррр», – ответила собака, пятясь к девушке.

Берти осторожно отпустил ошейник:

– О, вот так, верно? Ладно, я не собираюсь причинять ей вред. Это все только потому, что ты слишком сильно тянешь, видимо, не понимаешь своей силы, моя девочка.

Мастиффиха на мгновение перестала рычать и внимательно посмотрела на него.

Также внимательно глядя ей в ответ, Берти дал ей свою руку в перчатке. Собака понюхала, что-то рыкнула про себя и уселась.

Поверх огромной головы псины, Берти поймал испуганный взгляд девушки. За очень маленькими линзами очков, сидевшими на крошечном носике, находилась пара очень больших карих глаз.

– Надо же! Это ведь вы были, не так ли, на Винегар-Ярде в тот день! – воскликнул Берти. – Только вы не носили очки тогда. Надеюсь, та высокая девушка не попала позже в крушение, и вам в глаз ничего не попало.

Какое-то мгновение девушка таращилась на него.

– Я близорука, – пояснила она. – Я не носила очки… э… последний раз, потому что они были разбиты. Мисс Гренвилл была так добра, что починила их. – Она помолчала. – Кажется, вы были там, когда она спасла меня. То-то думаю, вы мне показались знакомым, но я не была уверена. Без очков мир мне кажется размытым пятном.

– Она защитила вас, значит, – кивнул одобрительно Берти. – Кстати, о дьяволе. Я вот как раз думал о ней сию минуту. Видел ее прошлым вечером, и она мне кого-то напомнила, только я не могу вспомнить, кого. Карл второй засел у меня в башке, хотя мне не дает покоя, почему это.

– Карл второй? – напряженно уставилась на него девушка.

– Не тот, которому отрубили голову, а следующий, когда был пожар.

Она продолжала таращиться. Потом произнесла:

– А-а-а, король Карл II. Возможно потому что мисс Гренвилл такая величественная.

«Гав», – подтвердила собака.

Берти рассеянно погладил ее.

– Собаку зовут Сьюзен, – сообщила девушка.

Тут Берти вспомнил о своих манерах и представился. Он узнал, что девушку зовут мисс Томазина Прайс, и ее наняла в компаньонки мисс Гренвилл.

После церемонии знакомства она устремила свой острый взгляд на здание позади него. Ее бровь изогнулась.

– Оно не очень-то гостеприимное, верно? – произнесла она.

– Не самое веселое местечко из тех, где я побывал, – согласился Берти.

Впрочем, для девчонки Креншоу, с которой тот сотворил ребеночка, оно было еще менее веселым… именно так Берти представил дело этому мужчине прошлой ночью.

После того, как Эйнсвуд удалился, чтобы вступить в борьбу с мисс Гренвилл, Берти зазвал Креншоу в пивную на выпивку – «от нападения фемин и потрепанных нервов», – как пояснил ему Берти.

Обретя добровольного слушателя, Креншоу изливал свои несчастья. В конце, однако, Берти указал, что от фактов никуда не денешься, как это не прискорбно, а факт состоит в том, что мужчину уличили в отцовстве ублюдка, и им следует смотреть правде в глаза, верно?

И поэтому сегодняшним утром Берти пришел с ним в Брайдуэлл, где стало ясно, что вина Креншоу полностью доказана. Затем последовали продолжительные рыдания, и наступила развязка: Креншоу пообещал, что позаботится о Мэри и Джемми. И так тому это и было.

Недолго думая, Берти смог сложить два и два. Вот мисс Прайс, компаньонка мисс Гренвилл, напавшей на Креншоу по поводу Мэри Бартлз прошлым вечером. Вот позади него Брайдуэлл, куда заключили Мэри.

– Вы случайно здесь не затем, чтобы освободить девушку и малыша из Пересылочной залы? – спросил он. – Потому что, если это та, из-за которой мисс Гренвилл была вся в пене прошлым вечером, то можете сказать мисс Гренвилл, что Креншоу пришел и забрал их. Я был с ним, и они уехали четверть часа назад и… клянусь Юпитером, что он-то делает здесь в такой час?

Девушка повернулась в направлении, куда уставился Берти. Неужели герцог Эйнсвуд снова на ногах, хотя обычно он не соизволил заявляться домой, по словам Джейнза, до рассвета – и пьяным, как сапожник.

Что объясняет, пришло Берти в голову, почему его светлость выглядел, как сразу несколько грозовых туч вместе взятых.


Хотя Виру потребовалось мгновение, чтобы определить девицу, но черную мастиффиху он немедленно узнал. Ему бы повернуться и умчаться в противоположном направлении, поскольку, если собака здесь, то и мегера должна быть поблизости. Однако животное пристально таращилось на Вира, обнажив зубы, и издавало низкое непрерывное рычание. Если Вир сейчас уйдет, то это будет выглядеть так, словно собака его напугала.

Посему он продолжал идти и холодно глазеть на рычащую псину. Под блестящей черной шкурой перекатывались великолепные мускулы, животное было необычно большим для суки.

– Вижу, она из не мелкого помета, – заметил он. – Какая очаровательная персона.

Мастиффиха натянула поводок. Трент ухватил ее за ошейник.

– Такая же дружелюбная, как и ее хозяйка, – добавил Вир к вышесказанному враждебный комментарий. – Которая, кстати, не придумала ничего лучше, как оставить этого маленького щеночка на попечение девочки, явно не умеющей подчинить собаку. Но как это типично для мисс Гренвилл, для ее безответственного…

– Мисс Прайс, позвольте представить вам герцога Эйнсвуда, – вмешался Берти. – Эйнсвуд, мисс Прайс. А это создание, которое пытается вырвать из плеча мне руку, зовут Сьюзен. Прекрасное утро, не правда ли? Мисс Прайс, почему бы мне не нанять для вас экипаж, чтобы вы поехали обратно и пересказали мисс Гренвилл хорошие новости.

Трент потащил рычащую собаку прочь. Мисс Прайс изобразила поспешный реверанс и последовала за ними. Чуть позже девушку и собаку благополучно засунули в экипаж.

Когда Трент вернулся, то послал Виру вопросительный взгляд.

– Почему бы нам не отправиться куда-нибудь и поискать для вас, где опохмелиться, чтобы малость взбодрить? – произнес он. – Вид у вас сегодня утром явно не цветущий, Эйнсвуд, если вы не против, что я так говорю.

– Мне уже Джейнз высказал, как я выгляжу, спасибо. – Вир пошел по улице. – Если бы мне не пришлось торчать вечность в «Крокфордзе» в ожидании тебя прошлой ночью, то я не был бы вынужден вылакать бочку отвратительного шампанского и выслушивать кучу идиотов, называвших меня Беовульфом.

По правде говоря, Вир ждал там Креншоу для того, чтобы завершить работу, начатую Амазонкой.

Да выкорми ты своих ублюдков – вот была заповедь Мэллори вместо той, что вещала о невозжелании жены ближнего своего и не совершении адюльтера. Даже Дейн, который не только не был Мэллори, но и совести у него не было ни на грош, и жил он по своим правилам – содержал своего незаконного отпрыска.

Столкнувшись с запиской Мэри, Креншоу следовало выпятить грудь и произнести:

– Вот так-так, кажется, я снова стал отцом. Премного обязан за то, что оповестили меня, мисс Гренвилл. Первым делом завтра с утра прогуляюсь в Брайдуэлл и заберу их.

Тогда бы мисс Аттила Гренвилл удалилась прочь, надменно покачивая своим задом, а Вир бы не имел счастье лицезреть ее, не говоря уже о ссоре с ней, не пришлось бы ему выслушивать ее сарказм и держать свои руки при себе весь невыносимый путь к логовищу дракона.

Но Креншоу не сделал то, что ему положено, и не появился в «Крокфордзе» для того, чтобы должным образом получить взбучку, и всех бутылок шампанского не хватило бы залить это разочарование.

Сейчас, во всяком случае, Вир не мучился бы от последствий прошлой ночи, или пушки не грохотали бы у него в голове в настоящий момент по причине вставания в столь безбожно ранний час. Мисс Гренвилл узнает, что он явился в Брайдуэлл, и без хлопот должна понять, почему. И она думает, что победила. Опять.

– Мне следовало попросить приятелей передать, чтобы вы меня не ждали, – извиняясь, промолвил Трент. – Но я не думал, что вернетесь, раз вы приятно проводили вечер.

Вир резко остановился и уставился на Трента.

– Приятно проводил? С «Леди Грендель»? Да ты в своем уме?

Трент пожал плечами:

– Я думал, она чертовски красива.

Вир возобновил прогулку. Только Берти Трент, говорил он себе, мог представить, что герцог Эйнсвуд удрал с голубоглазой драконихой, чтобы пофлиртовать. Такая мысль ни за что не пришла бы в голову мужчинам, с которыми Вир провел вечер. Они подумали – и справедливо – что не помешало бы затащить в постель крокодилиху.

Это была просто одна из дурного толка шуток, порождение пагубных сил, управляющих его жизнью, что у нее стройное соблазнительное женское тело, взамен горбатого, сморщенного и покрытого чешуей, которое хорошо бы дополнило ее сущность.

Вот то, что Вир твердил себе, опрокидывая бутылку за бутылкой прошлым вечером, и это говорил себе, когда пришел домой и там не мог уснуть.

Именно это он напомнил себе утром, когда заметил собаку, и сердце его начало грохотать, даже не смотря на то, что он готов был повернуть прочь, чтобы избежать встречи с ее владелицей.

И эти самые слова сказал он себе несколько мгновений спустя, когда обнаружил, что драконихи поблизости нет, и нечто унизительно похожее на разочарование проникло ему в сердце.

Вир повторял так снова и снова, поскольку назойливые чувства все еще влачили свое жалкое существование… под нагрудным карманом его жилета… где он хранил огрызок карандаша, оставленный ею прошлым вечером.

Глава 4

Попасть в «Голубую Сову» в эту холодную промозглую ночь было все равно, что спуститься в адское пекло.

Обычно Вир посещал постоялые дворы и таверны, заполненные пьяной мужской братией с сиплыми голосищами. Однако те-то парни являлись самыми что ни на есть обыкновенными людьми.

В «Голубой Сове» же было полно писателей, и гул их голосов превосходил все, с чем ему когда-либо приходилось в жизни сталкиваться.

Клубы дыма вздымались по всему помещению, напоминая плотный густой туман, поднимавшийся снаружи над Темзой. Ведь каждый завсегдатай этого местечка держал во рту трубку или сигару.

Когда Вир свернул в холл, куда вел коридор, то почти готов был увидеть языки пламени и в гуще огня дьявола с раздвоенными копытами.

Но фигуры, которые узрел Вир, принадлежали, бесспорно, смертным существам. Под лампой, свету которой окутывавший дым придавал серовато-желтый оттенок, орали что-то друг другу в уши двое тощих, как тростинки, молодых людей.

Рядом с ними была открытая дверь, откуда время от времени валили клубы дыма наравне с доносившимися громовыми раскатами хохота.

Лишь Вир приблизился, рев перешел в не столь оглушительное веселье, и поверх шума Эйнсвуд услышал, как кто-то завопил:

– Еще! Давай еще!

Остальные подхватили крик.

Когда он переступил порог, то увидел скопившеюся вокруг нескольких столов толпу приблизительно человек в тридцать, развалившихся на стульях и скамьях, несколько мужчин сползали от хохота по стенам. Хотя дым здесь был куда гуще, дьяволицу он разглядел совершенно ясно. Она стояла перед огромным камином, и свет от очага резко очерчивал ее строгий черный наряд.

Его и прежде поражала трагичность ее костюма. А теперь это впечатление усиливалось. Возможно, виноваты были этот дым и адский шум. А может дело в ее волосах. Она сняла шляпу и без головного убора казалась волнующе уязвимой и слишком беззащитной. Ее густые волосы бледного золота выбивались из небрежного узла на затылке. Разваливающаяся прическа смягчала ее застывшие прекрасные черты, делало ее такой с виду юной, чрезвычайно молоденькой. Девочкой.

Выше шеи.

Ниже же взгляду открывался драматический контраст ее черных доспехов с шеренгой пуговок, строго марширующих от пояса до подбородка, готовых истребить врага и одержать победу над любым захватчиком.

Он расстегивал эти пуговки снова и снова, ночь за ночью в своих снах.

Вир размышлял, сколько еще мужчин представляли себе, как расстегивают их.

Наверняка все, если они были мужчинами.

Она ведь была всего лишь женщиной. И вот она здесь выставляет себя напоказ перед этим сборищем пошлых писак, и все они до единого воображают ее себе обнаженной, в каждой похотливой позиции, известной роду человеческому.

Он наблюдал, как дракониха наклонилась над одним из пьянчуг и что-то сказала, пока тот пялился на ее корсаж.

Руки Вира сжались в кулаки.

Потом она отошла прочь, и он увидел, что в одной руке у нее бутылка вина, а в другой – сигара. Она сделала несколько шагов, когда до него дошло, что она будто бы под хмельком. Она развязной неверной походкой пошла было к группе мужчин слева, потом остановилась, шатаясь, чтобы направить пьяный косой взгляд на одного из них.

– Крупная, не спорю, но не в моем весе, – произнесла дракониха, ее голос легко перекрыл гам. – Должно быть, пять футов и три четверти. И весит стоунов десять, нагишом. За то, чтобы таковой увидеть, я, между прочим, готов заплатить пятьдесят гиней.

Виру понадобилось одно мгновение, чтобы узнать слова, и еще одно, чтобы определить, чей это голос, который вовсе не являлся ее. И поскольку публика разразилась хохотом, понадобилась еще секунда, чтобы убедиться, что слух его не обманывал.

Это были его собственные слова. Сказанные на Винегар-Ярде.

Но не мог же это быть… его голос?

– Целых пятьдесят? – выкрикнул кто-то. – Я и не знал, что вы умеете считать до пятидесяти, ваша светлость.

Она сместила сигару в угол рта и поднесла ладонь к уху:

– Что это за мышиный писк я слышу? Или это… Боже, так и есть. Малыш Джо Пурвис. А я-то думал, ты все еще в приюте для сумасшедших.

Получалось нечто жутко похожее на голос Вира, низкий, немного невнятный от выпивки, сходящий с ее спелых, как вишня, уст. И жесты были его. Словно его душа вселилась в это женское тело.

Он стоял, застыв, устремив взор на дракониху, пока смех публики не сошел на «нет» от осознания его присутствия.

Она вынула изо рта сигару и помахала ею вопрошавшему собеседнику:

– Желаешь знать, умею ли я считать, а? Ладно, выходи, парень, и я покажу тебе, как я считаю зубы, пока ты будешь собирать их с пола. Или предпочитаешь судить в лоб? Ты ведь знаешь, что это такое, не так ли, мой невинный малыш? Это когда я зажму твою голову одной рукой, а другой буду по ней колошматить.

На этот раз раздались лишь слабые смешки.

Вир оторвал от нее взгляд и оглядел публику.

Все головы повернулись в сторону двери, где стоял он.

Когда он снова посмотрел на нее, по нему хлестнул взгляд ледяной синевы его пародистки. Не выказывая ни малейшего признака неловкости, она подняла к губам бутылку и отпила. Потом поставила бутылку. Вытерев рот тыльной стороной ладони, она приветствовала его небрежным кивком:

– Ваша светлость.

Герцог заставил себя ухмыльнуться. Потом поднял ладони и захлопал. В комнате еще было тихо, раздавались лишь хлопки его ладоней.

Она опять сунула сигару в зубы, сняла воображаемую шляпу и отвесила ему преувеличенно глубокий поклон.

На мгновение он забыл, где находится, его разум вырвался из настоящего и ухватил какое-то воспоминание. Что-то очень знакомое, но из далекого прошлого. Он уже видел это прежде. Или переживал.

Но ощущение исчезло также быстро, как и пришло.

– Хорошая работа, дорогуша, – холодно заявил он. – Чрезвычайно занимательно.

– И наполовину не так занимательно, как оригинал, – ответила она, нахально меряя его взглядом снизу доверху.

Не обращая внимания на жар, вызванный ее наглым осмотром, он засмеялся и под редкие рукоплескания направился к ней широким шагом. Прокладывая путь через толпу, Вир наблюдал, как выражение на прекрасном лице становилось все напряженнее, а проклятый рот изогнулся в слабом подобии улыбки.

Он уже лицезрел этот холодный насмешливый взгляд прежде, но на сей раз не совсем поверил ему. Возможно, виноваты были дым и тусклый свет, но он подумал, что в глазах драконихи мелькнула нерешительность.

И снова Вир разглядел девочку в этом прекрасном чудовище. И захотел сгрести ее в охапку и унести прочь из этого проклятого места, подальше от пьяных скотов с их блудливыми взглядами и распутными мыслями. Если уж ей суждено глумиться и высмеивать его, подумал Вир, пусть делает это только для него одного.

вы хотите, чтобы я била исключительно вас.

Он отмахнулся от этих бесивших его слов наряду с нелепым взбаламученным ими ощущением предчувствия, которое они оставили прошлым вечером.

– У меня лишь одна маленькая поправочка, – на миг остановившись, произнес Вир

Гренвилл задрала вверх бровь.

Вокруг них он расслышал низкий ропот голосов. Тут кто-то кашлянул. Там отрыгнул. Тем не менее, у него не было сомнений, что зрители жадно вслушиваются. В конце концов, они же репортеры.

– Сигара, – произнес он. Вир хмуро вперил взгляд в сигару, зажатую между ее длинных немного испачканных чернилами пальцев. – Сигара-то совсем не такая.

– Да что вы говорите! – Мегера точно также уставилась на сигару, передразнивая его выражение. – Но это трихинопольская черута.

Из внутреннего кармана пальто он извлек гладкий серебряный портсигар. Открыл его и показал ей:

– Как видите, эти длиннее и тоньше. А по цвету табака видно лучшее качество. Угощайтесь.

Дракониха стрельнула в него взглядом, затем передернула плечом, швырнула свою черуту в огонь и взяла одну из его сигар. Повертела в своих изящных пальчиках. Потом понюхала.

Представление было исполнено мастерски хладнокровно, но Вир находился довольно близко, чтобы заметить то, что другие не разглядели: еле различимый румянец, окрасивший ее скулы, часто вздымавшуюся и опадавшую грудь.

Нет, она не в полной мере владела собой, как заставляла верить в то других. Не столь уж она была нечувствительной, циничной и дерзко самоуверенной, как казалась.

Вир испытывал сильное искушение наклониться поближе и узнать, не станет ли этот намек на румянец гуще. Беда в том, что он уже уловил ее запах, а это, как было им обнаружено прошлым вечером, настоящая ловушка для мужчины.

Он отвернулся от нее и повернулся к публике: кое-кто уже обрел дар речи, применив его, чтобы выдать порцию грубых острот по поводу сигары.

– Прошу прощения, что прервал вас, джентльмены, – обратился ко всем Вир. – Продолжайте. Выпивка за мой счет.

Не оглядываясь, словно он уже о ней забыл, Вир неторопливо вышел тем же путем, как и пришел.

Он пришел этим путем в адское пекло таверны на Флит-стрит, намереваясь стереть некие неправильные впечатления, которые у драконихи могли сложиться насчет его появления в Брайдуэлле сегодня утром.

Вир собирался разыграть великолепное представление возвращения ей карандаша перед толпой шумных писак с демонстрацией соответствующих косвенных намеков, что пишущий инструмент – не единственное, что она потеряла в наемном экипаже прошлым вечером.

К тому времени, как он закончил, Гренвилл убедилась бы вне всяких сомнений, что он отвратительный, самоуверенный, бессовестный распутник – справедливо уверилась бы, что это так. Еще нескольких намеков хватило бы заверить ее, что он только недавно вышел из неприличного дома по соседству, когда наткнулся на Трента и мисс Прайс, и к тому времени и думать забыл о существовании Мэри Бартлз.

Следовательно, ход рассуждений подсказал бы ей, что невозможно ему было явиться туда с целью добиться освобождения Мэри и послать ту к своему поверенному с тем, чтобы принять кое-какие необходимые меры, дабы вывезти Мэри к черту из Лондона, устроить где-нибудь с удобствами и не слышать больше о ней или думать о ней и ее растреклятом больном ребенке.

Тогда с благотворительностью любого рода было бы покончено, Вир бы остался чист, как снег, а ответственность легла на одного только Трента.

Замысел был вполне хорош, особенно в свете того, что разрабатывал он его в приступе почти смертельного похмелья, спасибо выпитому у Крокфорда шампанскому, и в совокупности двадцатидвухминутного сна.

Но эти замечательные намерения Вир тотчас же забыл, задержавшись в дверном проеме и разглядев девушку под взъерошенной копной золотых волос.

Сейчас, вызывая в памяти слабый румянец и учащенное дыхание, он совершенно отказался от своего замысла.

Герцог ошибся насчет нее. Она совсем не была такой, какой показывала себя миру. И не совсем уж была к Виру невосприимчива. Крепость была не столь уж неприступной. Он различал трещины. И будучи тем, кем являлся: отвратительным, самоуверенным, бессовестным и так далее, и тому подобное, он был просто обязан проникнуть внутрь, разобрав оборонительные сооружения кирпичик за кирпичиком.

Или скорее, поправился он, изогнув рот в опасной улыбке, пуговку за пуговкой.


Блейксли, Бедфордшир

В понедельник, последующий за стычкой лорда Эйнсвуда с мисс Гренвилл в «Голубой Сове», две юные особы, леди Элизабет и леди Эмили Мэллори, семнадцати и пятнадцати лет от роду соответственно, читали об этих событиях на страницах «Сплетника».

Они не должны были читать скандальную газету. Им не позволялось внимательно просматривать даже приличные газеты, появлявшиеся еженедельно в Блейксли. Их дядюшка, лорд Марс, выделял ежедневно время для чтения вслух тех абзацев, которые он считал подходящими для невинных ушей. Его же уши и тем паче глаза не были столь невинными, поскольку всю свою сознательную жизнь он был политиком. Лично он читал все, включая и скандальные страницы.

Статья, которую изучали юные леди поздно вечером при свете камина в своей спальне, была незаконным образом вытащена из большой стопки периодических изданий, дожидающейся старьевщика в помещении для слуг.

Подобно остальным украденным листкам, этим тоже предстояла участь быть преданными огню, коль скоро девушки смогут подобрать крохи сведений о занятиях своего опекуна.

Опекуном являлся седьмой герцог Эйнсвуд.

А они были дочерьми Чарльза, сестрами Робина.

В сей поздний час пламя камина отбрасывало огненные блики на две золотисто-каштановые головки, склонившиеся над листком. Когда с чтением отчета о встречах опекуна с мисс Гренвилл у «Крокфодза» и в «Голубой Сове» было покончено, две одинаковые пары глаз цвета морской волны встретились, и на обоих юных личиках отразилось одно и то же выражение смешанного недоумения и изумления.

– Как пить дать, в наемном экипаже случилось что-то интересное, когда он сопровождал ее от «Кроксфордза», – предположила Эмили. – Я же тебе говорила, что Винегар-Ярдом дело не кончится. Она швырнула его на задницу. Это должно было привлечь его внимание.

Элизабет закивала:

– И как пить дать, она хорошенькая. Я точно знаю, он ни за что не стал бы ее целовать в противном случае.

– И ловкая до чего же. Хотелось бы мне увидеть, как она применила тот прием. Я понимаю, как можно изобразить обморок, и представить апперкот могу, но все еще никак не в силах вообразить, как она его свалила.

– Мы это постигнем, – самоуверенно заявила Элизабет. – Просто нужно постараться.

– Я не собираюсь курить сигары, – скорчив гримасу, предупредила Эмили. – Во всяком случае, не черуты дяди Джона. Однажды я попробовала и чуть было не решила, что мне уже никогда не захочется есть. Не могу вообразить, как она проделала это без того, чтобы ее не вырвало на дядю Вира.

– Она журналистка. Только подумай, какие отвратительные места ей приходится посещать, чтобы добыть свои истории. Она может курить сигары, потому что у нее луженый желудок. Если бы у тебя был такой, тебя бы не тошнило.

– Напишет ли она о нем, как ты думаешь?

Элизабет пожала плечиками:

– Нам остается только ждать. Следующий номер «Аргуса» появится через три дня.

Он не придет в Блэксли, по меньшей мере, до четверга, это самое ранее. Потом пройдет через несколько пар рук, включая дворецкого, прежде чем присоединится к стопке старых газет.

Обе знали, что должны подождать, по крайней мере, неделю. Их дядя Джон никогда не читал вслух «Аргус», даже вымышленные истории оттуда вроде «Розы Фив». Сия отчаянная – и это еще мягко сказано – героиня могла иметь прискорбное влияние на неокрепшие умы юных леди.

Дядюшку бы повергло в ужас, кабы он знал, насколько близко две юные дочери брата его жены отождествляли себя с вымышленной Мирандой. Может и к лучшему, что дядя не ведал, каким героем они считали безнравственного Диабло, в противном случае лорд Марс решил бы, что их разум помутился от горя, и отправил бы к врачу.

Впрочем, Элизабет и Эмили в очень юном возрасте научились жить с душеной болью. С каждой потерей они сильно горевали. Но и гневались тоже, поскольку их папа всегда говорил им, что чувствовать ярость – это естественно.

Со временем гнев улегся, а тягостное горе перешло в тихую печаль. Сейчас по прошествии двух лет после кончины их любимого отца и около восемнадцати месяцев после смерти «малыша» брата, в котором они души не чаяли, возвращался их природный интерес к жизни.

Мир больше не был одинаково черным. Были, конечно, темные моменты, но и солнце светило тоже. И одним из ярких солнечных лучей являлся их опекун, чьи деяния привносили бесконечные волнения в то, что в Блэкли было принято считать банальным течением жизни.

– Готова спорить на что угодно, что в половине писем тети Дороти, которые она получает от своих друзей, пишется о нем, – заявила Элизабет, глубоко вздохнув при мысли, как же долго еще ждать.

– Сомневаюсь, что эти сплетники знают больше того, что пишут в «Сплетнике». Они узнают все из вторых рук. Или даже из третьих.

Эмили взглянула на сестру:

– Я не думаю, что папа одобрил бы, если бы мы сунули нос в ящик с письмами тети Дороти. Не стоит даже думать об этом.

– А я уверена, что он не одобрил бы то, что никто нам ничего не рассказывает о нашем собственном опекуне, – возразила Элизабет. – Это неуважение к папе, который назначил своего кузена Вира нашим опекуном, ведь так? Вспомни, как папа читал письма своих друзей, смеялся и говорил: – «Только послушайте, что на этот раз выкинул кузен Вир, этот плут».

Эмили заулыбалась:

– «Негодник, – говорил он. Настоящий негодник Мэллори, как его дед и братья дедовы».

– «Последний из старой истинной гвардии», – тихо процитировала отца Элизабет. – «Вир, как в veritas». (veritas - лат. – правда, истина. – Прим.пер.)

– «Эйлуин – потрясающий друг». Он ведь был Робину другом, верно?

– И потрясающим.

Глаза Элизабет сияли:

– Они не могли остановить его. Нас держали в стороне, когда умирал Робин, потому что они все боялись. Но только не дядя Вир. – Она взяла сестренку за руку. – Он был предан Робину.

– И мы будем преданы ему.

Они улыбнулись друг дружке.

Элизабет положила «Сплетника» в камин.

– Теперь, что касается тех писем, – произнесла она.


– Не так туго, чтоб тебе провалиться, – выругалась Лидия. – В этой штуковине трудно двигаться. Незачем затягивать так, что дышать невозможно.

Речь шла о некоем корсетоподобном устройстве, искусно задуманном для того, чтобы придать женским формам мужской вид.

А персона, на которую Лидия обрушивала проклятия, была Хеленой Мартин (См. «Пленники ночи» – Прим. пер.)

В старые денечки, когда она и Лидия промышляли в лондонских трущобах, Хелена сделала успешную карьеру воровки. В нынешнее время Хелена стала еще более успешной куртизанкой. Их дружба выдержала долгие годы разлуки, а заодно и перемену занятий.

В данный момент дамы пребывали в элегантной загроможденной гардеробной в тихой дорогой резиденции Хелены в Кенсингтоне.

– Он и обязан быть тесным, – ответила Хелена, – если не хочешь, чтобы твоя мужская грудь смотрела в одном направлении, а остальные твои части тела в другом.

Она в последний раз грубо дернула шнурок, затем отступила в сторону.

Лидия осмотрела свое отражение в зеркале. Благодаря хитрой штуковине ее грудь теперь напоминала голубиную. Вид был исключительно модный. Многие мужчины подкладывали себе плечи и грудь и утягивали корсетами талии, чтобы достигнуть такого вида. Кроме Эйнсвуда. Вот уж кому не требовалось фальшивые уловки, ведь мужские стати под его одеждой были собственными.

В тысячный раз за неделю, считая со встречи в «Голубой Сове», Лидия изгоняла его образ из памяти.

Она отступила от зеркала и стала одеваться. Теперь с этим надежным приспособлением остальная часть мужского костюма, в которую Лидия быстро облачилась, сидела на ней вполне удовлетворительно.

Несколько месяцев назад Хелена надевала этот костюм на маскарад и всех дурачила. Благодаря некоторым изменениям – Хелена была ниже – Лидия надеялась на такой же успех, хотя собиралась вовсе не на маскарад.

Ее целью являлся «Джерримерз», игорное чистилище в тихом проулке, примыкающем к Сент-Джеймс-стрит. Она сообщила Макгоуэну, что хочет написать об этом месте, оказав любезность страждущим читательницам: взгляд женщины изнутри на мир, в который им обычно путь заказан, во всяком случае, приличным особам женского пола.

По правде сказать, так оно и было. Хотя это была не единственная причина, и не поэтому Лидия выбрала именно «Джерримерз».

До нее дошли слухи, что это место побочным образом служит для сбыта краденного. Поскольку никто из ее доносчиков так ничего и не узнал от обычных скупщиков краденого о памятных вещицах Тамсин, имело смысл попытаться проверить другие источники.

Тамсин не согласилась, что это имело смысл.

– Вы уже потеряли две недели, разыскивая мои драгоценности, – распекала она Лидию этим вечером. – У вас есть более важные цели в интересах людей, которые воистину нуждаются в помощи. Как вспомню Мэри Бартлз, так мне стыдно за слезы, пролитые над кучкой камней и металла.

Лидия заверила Тамсин, что основной задумкой являлось сочинение истории об этом игорном аде. Ежели ей по ходу дела случится узнать что-нибудь о драгоценностях, что ж, прекрасно, но она не станет яро заниматься этим делом.

Никто и не смог бы «яро заниматься» чем бы то ни было в этой тесной клетке из холста и китового уса, думала Лидия, повернувшись, чтобы проверить свой маскарад сзади перед зеркалом.

– Ты попадешь в большую переделку, если кто-нибудь раскусит, что ты не мужчина, – заметила Хелена.

Лидия отправилась к туалетном столику.

– Это же просто игорный клуб. Посетителям дела нет ни до чего, кроме карт, костей или рулетки. А владельцы и служащие там будут следить только за своими денежками.

В груде румян, пудры, флаконов духов и драгоценностей она откопала сигару, которую намедни дал ей Эйнсвуд, и сунула ее во внутренний карман. Подняв голову, она встретила обеспокоенный взгляд Хелены.

– Да я в большей опасности была, опрашивая проституток на Рэтклиф-Хауэй, так что незачем тебе переживать.

– То было до того, как ты стала себя так странно вести. – Хелена подошла к шифоньеру, на верху которого горничная поставила поднос с графином бренди и двумя бокалами. – Совсем недавно ты лучше держала свой характер в узде. И более ловко управлялась с теми, кто смел тебе перечить.

Подруга взяла графин и налила бренди.

– Ты повздорила с Креншоу. И в свою очередь напомнила мне об уличной драке, которую ты устроила с бродягой только потому, что он обозвал Сару и заставил ее расплакаться. В то время тебе было восемь лет.

Лидия взяла протянутый Хеленой бокал.

– Наверно, я приняла слишком близко к сердцу историю с Креншоу.

– Противоречивое желание может любого сделать излишне чувствительным, – произнесла Хелена, чуть улыбнувшись. – Я сама последние несколько недель раздражаюсь по всякому поводу. Со мной это обычно происходит в перерыве между любовниками.

– Я признаю, что мое желание прикончить некоторых личностей противоречит настоящему своду законов.

– Я имею в виду плотское желание, как ты прекрасно понимаешь, – заметила Хелена. – Заложенное природой стремление спариваться. И размножаться.

Лидия пила, взирая на подругу поверх края бокала.

– Эйнсвуд чрезвычайно красив, – продолжала Хелена. – У него и мозги имеются наравне с мускулами. Не говоря уже об улыбке, способной заставить расцвести розовые кусты посреди полярной зимы. Беда в том, что он распутник, просто- напросто презирающий женщин. Мы, особы женского пола, лишь для одного полезны, а стоит нас использовать, так ценности больше не представляем. Ежели он пробуждает некие мысли сбиться с пути добродетели, Лидди, то я советую тебе совершить сие действие с какой-нибудь заменой ему. Ты могла бы обратить внимание на Селлоуби. Он не презирает женщин, и ты определенно его заинтриговала. Тебе стоит лишь пальчиком поманить.

Насколько знала Лидия, ни одна шлюха в Лондоне не запрашивала цену более высокую, чем Хелена, и та делала это по весьма достаточным основаниям. Она мгновенно могла оценить мужчину и в соответствие с тем пойти ему навстречу, воплотившись в женщину его мечты. От ее советов не стоило беспечно отмахиваться.

Однако Лидия не могла принять к рассмотрению рекомендованную замену, поскольку знала, почему лорд Селлоуби «заинтригован» ею.

Лондонский первостатейный сплетник заметил Лидию в толпе журналистов, дежуривших перед церковью Святого Георга в день свадьбы Дейна. Несколько дней спустя Селлоуби поведал Хелене об увиденной мельком особе женского пола, которая будто сошла с фамильного портрета в галерее в Аткорте. Аткорт в Девоне являлся родовым поместьем маркиза Дейна. С тех пор Лидия старалась обходить стороной Селлоуби. Более близкий взгляд на нее мог привести его к тому, чтобы начать задавать вопросы в Аткорте и раскопать то, что ее собственная гордость требовала оставить похороненным.

– Селлоуби даже не обсуждается, – обратилась Лидия к подруге. – Светский сплетник и репортер непременно станут соперниками. В любом случае сейчас неподходящее время связываться с каким бы то ни было мужчиной. Пусть скандалы и помогают продаже журналов, но любое малое влияние, что я имею на общественное мнение, канет в Лету, лишь только я приобрету славу падшей женщины.

– Тогда, может, стоит найти иную работу, – произнесла Хелена. – Ты не становишься моложе, и было бы величайшей растратой…

– Да, милая, я знаю, ты желаешь мне добра, но не могли бы мы обсудить какие бы то ни было «растраты» и «противоречия» в другой раз? – Лидия осушила бокал и поставила его. – Становится поздно, а мне еще нужно вернуться в Таун.

Она надела шляпу, осмотрела себя напоследок в зеркале, подхватила прогулочную трость и направилась к двери.

– Я не лягу спать, пока не дождусь тебя, – бросила вслед Хелена. – Поэтому сразу реши, вернешься ты или нет…

– Конечно, я сюда вернусь. – Лидия открыла дверь. – Не желаю, чтобы соседи увидели незнакомца, входящего в мой дом под утро. Да и будить мисс Прайс или горничных с тем, чтобы помогли мне выбраться из этого чудовищного корсета, не хочу. Это сомнительное удовольствие оставлю тебе. Пока будешь ждать меня, прими для храбрости стаканчик на ночь.

– Будь осторожна, Лидди.

– Да, да. – Лидия повернулась и одарила Хелену нахальной усмешкой. – Черт побери, девица. Ты что, вечно будешь доставать и изводить парня?

И с важным видом вышла. Тревожный смешок Хелены сопровождал ее вслед.


В эту среду собрание писак в «Голубой Сове» являло собой весьма скучное зрелище, поскольку Гренвилл из «Аргуса» отсутствовала.

Хотя Джо Пурвис там был и как раз возвращался из уборной, когда в коридоре с ним встретился Вир.

Понадобился бы больше, чем один стаканчик джина, чтобы развязать язык Джо, учитывая, в каком обществе он вращался, и кем были его коллеги. Но иллюстратор «Аргуса» уже успел надраться, что усугублялось к тому же его чувством обиды.

В первую очередь, он нажаловался Виру, что парни принялись звать его «Пискун» с прошлой недели, когда Гренвилл притворилась, что приняла его голос за мышиный писк. Во-вторых, она, как водится, прибрала к рукам все лакомые кусочки, забрав целиком себе некое задание.

– В «Джерримерз» с ней следовало пойти мне, – ворча, жаловался Джо, – учитывая то, что в следующем выпуске это будет передовой статьей, и потребуются иллюстрации. Но Ее Величество заявила, что нет в Лондоне ни одного злачного игорного местечка, где не знали бы мою физиономию, и я выдам себя. Словно кто угодно не заметит такую пожарную каланчу, как она, в такой тесной маленькой дыре, как «Джерримерз».


В таком небольшом месте, каким оказался «Джерримерз», Вир чуть было не проглядел ее.

Его внимание привлекла сигара.

Иначе он бы прошел мимо молодого человека, бросив на него лишь мимолетный взгляд, отметив только, что тот был одет на манер юных клерков, стремящихся поразить воображение обычным щегольством, и то, что юноше, кажется, везло в рулетку. Но, проходя сзади парня, Вир уловил слабый аромат сигары, который заставил его остановиться.

Эти особые черуты продавал лишь один табачник в Лондоне. Как Вир указал Госпоже Драматической Актрисе неделю назад, сигары были необычайно длинными и тонкими. Он также обратил ее внимание на то, что табак представлял собой особую смесь, и ее ограниченный запас сберегался исключительно для него, Эйнсвуда. В определенных кругах, среди избранной группы мужчин, способных оценить эти сигары, Вир был более чем счастлив поделиться ими.

Он уже долгие месяцы не бывал в таких кругах.

И к тому же Джо Пурвис утверждал, что она будет здесь.

Спрятав улыбку, Вир подвинулся поближе.

Рулетка, или всем известная роли-поли, в Англии была всеобщей страстью.

И, как открыла Лидия, определенно пользовалась популярностью в клубе «Джерримерз». Помещение с рулеткой было заполнено телами, и не все из них недавно мыли. Впрочем, воздух в тюрьме Маршалси был куда грязнее, как и во многих других известных ей местах. А черута, зажатая у Лидии между зубов, помогала замаскировать худшие из этих «ароматов». К тому же, пожевывание сигары помогало ей ослабить терзающее разочарование, пока она притворялась, что наблюдает за колесом.

Пока она обозревала растущую перед ней кучу фишек, те вряд ли производили на нее сильное впечатление по сравнению с призом, болтающимся от нее на расстоянии длины стола.

На этом расстоянии от Лидии стояла Корали Бриз.

С ушей Бриз свисали рубиновые капли. Горло опоясывало рубиновое ожерелье, и в пару к нему на запястье красовался браслет.

Весь гарнитур соответствовал описанию и точным наброскам Тамсин.

Маленькая комната была набита до духоты. Посреди давки и пиханий локтями вряд ли мадам Бриз способна была заметить несколько искусных телодвижений, которые лишили бы ее украденных ею ценных вещиц.

Проблема в том, что эти особенные ловкие телодвижения входили в число навыков не Лидии, а Хелены, а та была за много миль отсюда в Кенсингтоне.

В репертуаре Лидии скорее значилось стукнуть как следует сводню, сбить злодейку с ног и без промедления сорвать драгоценности с ее ничтожного тела.

Даже не будь Лидия закована в корсет, мучительно стеснявший движения, она могла бы назвать целый список превосходных причин, подвергающих ее самообладание испытанию: темное тесное помещение, отсутствие возможных соратников и превеликое множество намечающихся врагов. И разоблачение само по себе, которое может в лучшем случае стать унизительным раздеванием, а в худшем – окончиться жестоким, возможно необратимым ущербом.

Да, страшно бесило зрелище драгоценностей Тамсин, украшающих самую подлую сводню в Лондоне. Да, доводила до исступления мысль о девушке, ее любимой тетушке, и что значат эти украшения.

Но нет, Лидия не собиралась опять давать выход своему характеру. Она совершенно определенно не позволит «противоречивому желанию» к презирающему женщин Эйнсвуду превратить ее в несдержанную восьмилетку.

Отогнав подальше его образ, она заставила себя хладнокровно сосредоточиться на насущной проблеме.

Колесо остановилось на двадцати одном, красном.

Крупье с каменной физиономией подтолкнул к Лидии ее выигрыш. В то же самое мгновение она услышала, как Корали разразилась потоком визгливых ругательств.

Последний час сводня упорно проигрывала. Сейчас, наконец, она отошла от стола с рулеткой.

Если Корали на мели, она может продать свои драгоценности, как другие закладывали свои ценности, пришло Лидии в голову. Она уже разнюхала, где совершаются эти сделки.

Лидия поспешно подсчитала свой выигрыш. Две сотни. Немного, по обычаям некоторых клубов – «Крокфордза», к примеру, где за минуты проигрывали тысячи – но, возможно, достаточно, чтобы выкупить рубиновый гарнитур у проститутки, охваченной игорной лихорадкой.

Лидия начала проталкиваться сквозь толпу.

Стремясь не упустить добычу из виду, она мимоходом увернулась от рыжей проститутки, которая пыталась и прежде привлечь внимание Лидии, и отпихнула локтем воришку-карманника. А вот что она не успела заметить, спеша сократить расстояние между собой и Коралли, так это башмак, преградивший ей дорогу.

О него-то Лидия и споткнулась.

Чья-то рука подхватила ее и немедленно удержала от падения. Большая ладонь зажала ее, как в тиски.

Лидия посмотрела вверх и уткнулась взглядом… в сверкающие зеленые глаза.

Виру было любопытно, что способно разбить ее безукоризненное внешнее спокойствие.

Она только моргнула разок, затем хладнокровно вытащила сигару изо рта.

– Да боже мой, это никак Эйнсвуд? Сто лет вас не видел. Как ваша подагра? Все еще беспокоит?

Поскольку он уже приметил Корали Бриз, наряду с парочкой бугаев-телохранителей, Вир не осмелился сорвать маску с мисс «Сары Сиддонс»[4] Гренвилл в этой игорной преисподней.

Она продолжала игру, а он ей подыгрывал, пока поспешно эскортировал из упомянутого помещения. Даже когда они оказались на воле, он все также продолжал крепко держать ее за руку и твердым шагом вести по Сент-Джеймс-стрит по направлению к Пиккадилли.

Она продолжала шествовать развязной походочкой, зажав в белоснежных зубах черуту – его черуту, помахивая в другой руке тросточкой.

– Это уже входит у вас в привычку, Эйнсвуд, – заявила она. – Где бы дела не шли гладко, вы заявляетесь и портите их. В том случае, если вы не заметили, я все время выигрывала. И ко всему прочему, я на работе. Поскольку доходные занятия вне пределов вашего жизненного опыта, позвольте объяснить вам основы экономики. Если писатели не станут выполнять задания редакции, то в журналах не появятся статьи. Не будет статей, читатели перестанут покупать его, поскольку, видите ли, когда они выкладывают денежки за журнал, то ждут, что там будет что-то написано. А когда не платят читатели, то журналисты не получают оплату за труды. – Она взглянула на него. – Я не слишком быстро для вас говорю?

– Вы перестали играть в рулетку до того, как я вмешался, – заметил Вир. – Потому что решились на другую игру. Пока вы следили за сводней, я наблюдал за вами. Я уже видел этот взгляд в ваших глазах и знаю, что он сулит: жди нанесения увечья.

Пока он держал речь, она хладнокровно попыхивала сигарой, всем своим видом изображая юного гуляку, как предписывал ее костюм. Вир боролся с беспричинным желанием засмеяться.

– Позвольте объяснить вам кое-что, явно вами не замеченное, – продолжил Вир. – У этой сводни парочка задиристых ребят на подхвате. Ежели бы вы последовали за ней, то эти скоты уволокли бы вас в ближайший темный переулок и порезали на маленькие кусочки.

К этому времени они достигли Пиккадилли.

Она отшвырнула остатки сигары.

– Вы ссылаетесь на Джосаю и Билла, полагаю, – произнесла она. – Хотелось бы мне представить, каким нужно быть слепцом, чтобы не заметить эту парочку уродливых горгулий.

– Вряд ли ваше зрение надежно. Меня-то вы не заметили.

Вир сделал знак наемному экипажу, стоявшему дальше по улице у реки.

– Надеюсь, вы позвали сию карету для себя, – произнесла она. – Потому что мне еще нужно завершить задание.

– Вот и завершите где-нибудь в другом месте, а не в «Джерримерз», – предупредил он. – Поскольку назад вы не вернетесь. Если я вас раскусил, то другие тоже могут. И если, как вы предполагаете, там происходит какая-либо незаконная деятельность, они, будьте уж уверены, устроят так, что Гренвилл из «Аргуса» не только не завершит задание, но о ней никто больше вообще никогда не услышит.

– Как вы узнали, что я выискиваю незаконную деятельность? – потребовала она ответа. – Задание предполагалось быть секретным.

Подъехал экипаж. Это был не один из этих новеньких кабриолетов мистера Дэвида Дэвиса, а неуклюжее перевозочное средство, которое отслужило свой срок городским экипажем джентльмена еще век назад. Сзади имелась приступочка для пары лакеев – давненько умерших и к этому времени лежащих в могиле.

– Куда вам, джентльмены? – спросил кучер.

– В Сохо, – ответил Вир.

– Да вы сошли с ума, – воскликнула она. – Я не могу туда заявиться в этом костюме.

– Почему бы и нет? – его взгляд прошелся по ней сверху донизу. – Или боитесь вашего добродушного щеночка?

– Камден-Плейс, Кенсингтон, – приказала она вознице. Вырвалась из хватки Вира, добавив пониженным тоном. – Вы своего добились. Я не собираюсь возвращаться в «Джерримерз». Если уж вы узнали меня, это может сделать любой идиот.

– Но вы же живете в Сохо, – напомнил он.

– В Кенсингтоне мое платье, – пояснила она. – И мой экипаж.

– Джентльмены, – позвал кучер. – Ежели вы не едете…

Она прошествовала к карете, дернула дверцу и забралась внутрь. Прежде чем она закрыла дверь, Вир схватился за ручку.

– Давненько я не бывал в Кенсингтоне, – произнес он. – Интересно, так ли уж сельский воздух целителен для моей подагры.

– В это время года в Кенсингтоне слишком сыро, – упрямо заявила она. – Если хотите сменить климат, поезжайте-ка в пустыню Гоби.

– По зрелом размышлении, может быть, я совершу путешествие в прекрасный теплый бордель.

Хлопнул дверцей и пошагал прочь.

Глава 5

К тому времени, как экипаж миновал ворота Гайд-парка, Лидия уже прекрасно понимала, что за разочарование, которое постигло ее этим вечером, ей стоит винить, главным образом, саму себя.

На прошлой неделе в «Голубой Сове» она заметила Эйнсвуда в то самое мгновение, как он возник на пороге. Как и следовало ожидать, покинуть сцену в сей же момент ей не позволила гордость. Будучи урожденной Баллистер лишь наполовину, по природе же своей она была представительницей этого семейства до кончиков ногтей. Лидия не могла улучить возможность прервать представление или почувствовать, по крайней мере, смущение лишь из-за того, что некий болван-герцог пялится на нее.

Все же она могла хотя бы не поддаваться чертенку, сидевшему внутри и подстрекавшему ее сделать посмешище из Эйнсвуда, а выбрать себе другую цель. Наоборот, с тех самых пор Лидия просто напрашивалась на неприятности, и ей следовало понять, что если они не последовали сразу же, то, будьте уверены, нагрянут рано или поздно. Как и она, Эйнсвуд прикидывался. Он притворно шутил, потому что не хотел, чтобы все мужчины решили, что обычная женщина может его задеть.

Все-таки Лидия задела его, и он вынужден был вернуться в «Голубую Сову» сегодня вечером, чтобы как-то сравнять счет. Видимо, кто-то из тех, кто присутствовал на последнем собрании из «Аргуса» позволил с помощью выпивки или подкупа развязать свой язык и выдал Эйнсвуду, где она находится. Его светлость заявился в «Джерримерз», чтобы просто помешать любому ее занятию – будь то работа или игра, ему было все равно. Потом, испортив все, отправиться дальше предаваться своим увеселительным и развращенным занятиям.

Вот так, благодаря своему собственному ребяческому поведению – и глупой язвительности – она потеряла возможность вернуть рубиновый гарнитур Тамсин.

Между тем, Эйнсвуд мог бы поздравить себя с тем, что поставил на место «Леди Грендель». Он, наверное, сочинит из этих событий забавный анекдот и будет потчевать им компанию в доме терпимости, куда и отправился.

Он, возможно, все еще посмеивается, обхватив могучими руками сладострастную шлюху, нюхая ее шею и…

"Неважно", – сказала она себе.

И возможно чувствительной и разумной части Лидии в самом деле было все равно, что он там делал с другими женщинами, и та часть считала: даже лучше, что он ушел.

А вот чертенку в ней это было важно, поскольку эта часть ее была необузданной, грешной и бесстыдной, как сам Эйнсвуд.

И эта часть ее души в данный момент заставила ее захотеть выскочить из экипажа, помчатся за герцогом и вырвать из объятий безымянной проститутки.

Эта сторона ее натуры выражала досаду и негодовала всю дорогу до Кэмпден-Плейс – не из-за драгоценностей Тамсин или прерванного задания, а по поводу язвительных замечаний, которыми Эйнсвуд сопровождал свой уход, и того, как он захлопнул дверцу перед носом Лидии.

Между сочинением кучи уничтожающих выпадов, которые ей хотелось высказать, и претворением в жизнь воображаемого сценария, включающего его светлость и размалеванных шлюх, после остановки кареты у Лидии заняло какой-то момент, чтобы осознать, где же она находится.

Она поспешила вылезти, заплатила кучеру и направилась в дом Хелены.

Затем Лидия застыла, ее смешавшийся ум запоздало отметил, что на глаза ей попался красивый экипаж, стоящий в нескольких ярдах от ворот.

У Хелены был посетитель.

И Лидия узнала гостя, поскольку она взяла за правило отслеживать именно это транспортное средство, чтобы избегать его владельца. Лорда Селлоуби.

Она оглядела улицу, но наемная карета уже удалилась вне досягаемости.

Лидия выругалась сквозь зубы.

Затем, бросив незаметный взгляд на окна дома, она прогулялась до экипажа Селлоуби, обменялась шуткой с его лакеем, получила указания, как пройти к ближайшему пабу, и легкой походкой отправилась, якобы, в том направлении.


Простоять на запятках древней кареты почти три мили – не самый удобный способ путешествия. Однако вид, открывшийся перед Виром в настоящий момент, возместил пробравшую до костей тряску.

Поскольку у него хватило ума соскочить до того, как карета замедлила ход, он умудрился нырнуть в тень, прежде чем показалась его добыча. Очевидным образом, у нее не возникло ни малейшего подозрения, что он последовал за ней.

Надо сказать, и у него не возникло ни малейшего подозрения, что ему придется следовать за ней до дома самой дорогой лондонской куртизанки. Когда синеглазая мегера заявила, что ее одежда и экипаж пребывают в Кенсингтоне, Вир предположил, что она оставила свой костюм на постоялом дворе, где ее мельтешение туда-сюда привлекло бы меньше внимания. И рисовал в своем воображении интересную случайную встречу в гостинице.

Впрочем, теперешняя ситуация, решил он, сулит еще более интересный поворот.

Из своего укрытия за высокой садовой изгородью, он наблюдал, как она сражается со своим сюртуком. Даже при неполной луне ему было достаточно света, чтобы лицезреть сии действия.

Сюртук был по-модному облегающим, броня, которую она натянула, чтобы скрыть свои формы, стесняла ее движения и выставляла их в комичном виде. После хорошей доли подпрыгиваний, извиваний и подергиваний, она, наконец, избавилась от сюртука и отшвырнула его прочь. Затем сняла шляпу, оказавшийся под ней парик и нашлемник, открыв приглаженные и обернутые вокруг головы белокурые волосы.

Она почесала голову.

Затаив дыхание, Вир ждал, что она вытащит шпильки из волос. Он знал, что они густые и, должно быть, достаточно длинные, чтобы упасть на плечи. И вы бы подумали, что он ведет себя, как школьник, стоявший здесь, затаив дыхание, в ожидании такого простого действа, словно не наблюдал уже сотни раз, как женщины распускают волосы и скидывают одежду.

Она все еще была полностью одета, в рубашке и панталонах, тем не менее, он накалился. Он уговаривал себя, что жар этот проистекает из порочности ситуации, в которой он оказался, прячась в тени и наблюдая за ее раздеванием.

Впрочем, она больше ничего не предпринимала: не вынула ни единой шпильки и не стала снимать больше никакой одежды. Следующее, что произошло: она подкралась к углу дома, схватилась за водосточную трубу и подтянулась.

Не веря своим глазам, Вир моргнул, потом подбежал к ней, пренебрегая хрустом гравия под ногами.

Вздрогнув от шума, она соскользнула и упала, с глухим стуком ударившись о траву. Прежде чем она вскочила, Вир схватил ее за руки, рванул вверх и поставил на ноги.

– Какого черта вы вытворяете? – зашептал он.

Она вывернулась из его хватки.

– А на что это, по-вашему, похоже? – Она потерла зад. – Чума на вашу голову, я же могла сломать ногу. Какого дьявола вы крадетесь за мной? Вам полагается быть в борделе.

– Я солгал, – произнес он. – Не могу поверить, что вы попались на этот старый трюк «отправляюсь-в-бордель» Даже в окно не выглянули, чтобы убедиться, что я ушел.

Она и не пыталась скрыть свой скептицизм.

– Я этому не верю. Не могли же вы провисеть на запятках всю дорогу.

– Да тут только три мили, – произнес он.

– Зачем? – требовательно спросила она. – Какие счеты теперь вы пытаетесь со мной свести?

Он одарил ее оскорбленным взглядом.

– Да не пытаюсь я свести никакие счеты. Просто меня снедало любопытство.

Глаза ее сузились:

– Насчет чего?

– Как вы это проделали. – Он устремил взгляд на ее «мужскую» грудь. – Вы же не обмотали ее, верно? Что вы сделали со своими грудями?

Она было открыла рот, собираясь что-то сказать, потом захлопнула его. Посмотрела вниз на себя, затем подняла на него взгляд. Сжала челюсти и процедила сквозь зубы:

– Это особым образом скроенный корсет. Перед сделан в виде мужского торса. А спина устроена, как у обычных корсетов.

– А-а. Сзади шнуровка.

– Да. Ничего интересного. Ничего такого, что бы вы не видели уже сотни раз. – Она отвернулась и снова вернулась к водосточной трубе. – Если хотите помочь, могли бы подсадить меня.

– Я не могу, – заявил Эйнсвуд. – Не могу потакать вам и поощрять ваши кражи со взломом.

– С каких это пор вы стоите на страже закона и порядка?

– С тех пор, как вы указали на мою несостоятельность показать пример высоко моральных манер, – произнес он. – Учусь, как стать святым.

– Так учитесь этому где-нибудь в другом месте. Я не собираюсь ничего красть. Только хочу забрать свою одежду.

– Если она у мисс Мартин, почему бы не войти в парадную дверь?

– У нее гости, – ответила она шепотом, в котором звучало нетерпение. – Мужчина. Она не ждала меня так рано. Моя одежда в гардеробной. Окно там открыто. – Она указала наверх. – Мне нужно только влезть и вылезть, не потревожив любовных пташек.

Взгляд Вира пробежался до окна, потом вернулся к ней:

– Далековато лезть.

– Я справлюсь, – негодующе зашептала она.

Его взгляд скользнул вниз по панталонам, с нежностью задержавшись на ее длинных стройных ногах.

– Я полезу, – заявил он. – Так будет быстрее.

Несколькими минутами и короткими яростными доводами позже, герцог Эйнсвуд втаскивал Лидию в окно гардеробной. Она не нуждалась бы в помощи, кабы не проклятый корсет, который мешал вскарабкаться с нижнего выступа.

Он сунул свои руки ей под мышки и не очень-то нежно протащил через подоконник, позволив затем свалиться кучей на пол.

Впрочем, Лидию не так-то легко было вывести из строя, и никакие пихания, таскания и падения ее не сбили бы с ног. Если бы ей требовалось деликатное обращение, она не стала бы журналисткой. Если он по-настоящему хотел навредить ей, то мог бы поступить гораздо хуже. Он мог вообще воспрепятствовать ей, поскольку она отказалась поступить согласно его замыслу.

Он полагал, что она подождет его в саду. Хотя, скорей всего, она провела бы всю ночь в ожидании, пока он в потемках выискивал ее одежду, наталкиваясь по ходу дела на двери и сбивая мебель, тем самым оповещая всех о вторжении.

И, кроме того, Лидия не верила в старания Эйнсвуда оказать любезность. Скорей всего он думал сыграть хорошую шутку, вломившись к Хелене и ее гостю. Лидия с легкостью представляла картину, как Эйнсвуд забредает в спальню, неся охапку нижнего белья.

«Извините, что прерываю, мисс Мартин, – говорит он, – но не могли бы вы сказать мне, которые из этих панталончиков принадлежат мисс Гренвилл»?

От сей картины губы Лидии дрогнули. Затем, вспомнив, кем же является гость Хелены, она пришла в себя. Стоит Селлоуби поближе взглянуть на нее, целый ворох семейного грязного белья будет вскоре выставлен на потеху публике.

Она вскочила с ковра, поблагодарив небеса, что тот оказался достаточно толстым. В противном случае, все обитатели дома услышали бы звук удара, с которым она сверзилась на пол. Лидия пошла проверить дверь в спальню.

– Что, черт вас задери, вы делаете? – донесся сердитый шепот Эйнсвуда. – Не можете вести себя потише?

Не обратив на него внимания, Лидия прислушалась к двери, потом осторожно со скрипом приоткрыла ее. Ее тревога улеглась, и она быстро закрыла дверь.

– Их нет в спальне, – тихо сообщила она Эйнсвуду. – Они в гостиной.

– Какое для вас разочарование. Будь они так любезны к другим, то прелюбодействовали бы в спальне, а вы могли бы понаблюдать.

– Хочу, чтобы вы были так любезны и заткнулись, – парировала она. – Вы что, не можете искать вещи без всего этого шуршания и сопения?

– Я ни черта не вижу. Проклятье, стойте у окна, чтобы я знал, где вы. Хотите, чтобы я о вас споткнулся?

– Почему бы вам не постоять у окна и позволить мне поискать мои вещи?

– Я знаю, каков бомбазин на ощупь, и как эта проклятая тряпка пахнет. Достаточно побывал на похоронах.

Лидия двинулась к окну, где слабый луч лунного света сделал видимым узкий прямоугольник. В плотно занавешенной и битком набитой одеждой и мебелью гардеробной была куда темнее, чем на улице.

Лидия с трудом могла различить его фигуру, тревожащие огромные очертания мужчины в кромешной тьме. Она увидела, как он нагнулся, что-то схватил, услышала, как он обнюхал это нечто.

– Нашел, – зашептал он. Он двинулся вперед и швырнул ей вещи. – Уходим.

– Идите первым, – предложила Лидия. – Я на минуту задержусь. Мне нужно… переодеться.

И она предпочитала заняться этим здесь, где было удобно и темно.

Последовало молчание.

Лидия задрала подбородок.

– Легче будет спускаться, если я избавлюсь от корсета. У меня заняло чертову уйму времени вскарабкаться сюда. А спуститься будет еще труднее.

Что, безусловно, являлось правдой.

Последовала еще более длительная пауза. Лидия надеялась, что плотный корсет заглушает неровный стук ее сердца.

– Мисс Гренвилл, кажется, вы упускаете маленькую деталь.

– Я могу лазить в юбках, – заверила она его. – Я проделывала подобное много раз.

– Корсет, – прошипел он. – Он зашнурован сзади, помните? Как вы собираетесь избавиться от него?

На мгновение в ее голове образовалась сплошная пустота. Затем жар обдал шею и бросился в лицо. Она и забыла. Одной женщине не под силу зашнуровать и расшнуровать этот корсет.

– Я спрыгну с карниза.

Она повернулась и выглянула в сад, посмотрев вниз. Земля была далеко. И слишком хорошо освещена лунным светом.

– Здесь не очень высоко.

Он пробормотал что-то себе под нос, она сомневалась, что это была молитва.

– Не смейте прыгать, – спокойно приказал он. – Отойдите от окна. Затем снимайте рубашку. В темноте. Сумеете это проделать?

– Разумеется, я…

– Прекрасно. Потом я расшнурую этот проклятый чертов корсет, если вы ухитритесь постоять спокойно пару минут.

У Лидии вспотели ладони.

– Благодарю, – взяв себя в руки, произнесла она. И очень спокойно сделала шаг от окна и отодвинулась в противоположный – самый темный – угол гардеробной.

Она услышала, как Эйнсвуд приближается. Почуяла его.

Прижав крепко одежду к животу, она тихо промолвила:

– С вашим обширным опытом, я уверена, вы расшнуруете корсет за несколько секунд.

И у нее не будет времени на какую-нибудь глупость, сказала она себе, пока непослушный разум вызывал в памяти сумасшедшие чувства, жар и силу больших, уверенных рук. Она не будет прислушиваться к своему чертенку. Не совершит ошибку, чтобы всю жизнь потом платить за нее.

Лидия принудила негнущиеся пальцы отпустить одежду. Насколько быстро позволили застывшие мускулы, она стянула рубашку.

И сглотнула, когда его пальцы коснулись ее плеча.

Герцог в то же мгновение отдернул их.

– Черт, – прошипел он. – Да у вас ничего нет под рубашкой.

– Мужчины не носят женское нижнее белье.

– Вы же не мужчина.

Она расслышала слабый резкий звук, словно он скрипнул зубами.

– Сначала мне предстоит найти шнуровку, – предупредил он ее охрипшим шепотом.

Он имел в виду, что ему придется сделать это на ощупь, поскольку ни зги не видно.

– Ниже, – направляла она. – Под правой лопаткой.

Его пальцы снова коснулись плеча и пропутешествовали вниз, оставляя дорожку жгучих ощущений.

Он довольно быстро отыскал нужное место, и, хотя руки его касались корсета, а не голой плоти, жар продолжал покалывать. Тонкая струйка влаги сбежала между грудей.

Лидия могла ощущать теплое дыхание на шее, на напряженной спине, пока Эйнсвуд распутывал шнуровку, методично продвигаясь вниз, ослабляя тесное одеяние.

Казалось, должно бы стать легче дышать, но легче не становилось.

На половине пройденного Эйнсвудом пути корсет упал на бедра, и ей ничего не оставалось делать, как подхватить его спереди и держать, прикрывая грудь.

Руки на спине замерли, а из ее легких будто выкачали воздух.

Пауза длилась не больше двух ударов сердца, прежде чем он возобновил работу, завершив ее с приводящей в замешательство деловитостью.

Потом Эйнсвуд отступил прочь.

Чувства Лидии легко было распознать, и стыд опалил ее от макушки до пяток. А что она ожидала от него? Что он сойдет с ума от страсти просто потому, что она полураздета?

Он был повесой, поборником распутства. Да он повидал сотни полностью обнаженных женщин.

Молча злясь и обзывая себя в душе идиоткой, она моментально надела нижнее белье и мужскую рубашку, а потом натянула поверх панталон юбку. Не то, чтобы из соображений скромности, когда он все равно не мог ничего увидеть и вообще дал понять, что ему и смотреть-то неинтересно. Все-таки она почувствовала себя менее уязвимой, выставляя свой зад под прикрытием юбок.

Она надела свои панталончики, затем вынуждена была снова их снять, поскольку натянула задом наперед. Выругавшись вполголоса, перевернула их, как надо, наконец, поспешно натянула и завязала нижнюю юбку.

Лидия слышала его дыхание – или точнее сопение – пока продолжала одеваться. С хрипом выдыхаемый воздух давал понять, что терпение Эйнсвуда на исходе.

Лидия быстро надела спенсер.

– Вы можете идти, – предложила она ему. – Мне еще нужно найти ботинки.

Он издал хриплый звук. Это было больше похоже на ворчание недовольной чем-нибудь Сьюзен, когда жадному животному не давали, к примеру, лишний бисквит или приказывали прекратить наскакивать на горничных.

Что-то в этом сходстве окончательно подорвало нервы Лидии. Не обращая внимания на свои ощущения, она опустилась на корточки и стала нашаривать ботинки.

Она обнаружила их поблизости под диваном, притиснутом к шифоньеру. Прежде чем она успела их достать, послышались шаги и приближающийся голос Хелены.

– Я уверена, что это соседская кошка, – говорила Хелена. – Роза, должно быть, оставила открытым окно.

Взгляд Лидии метнулся к окну, но Эйнсвуд уже убрался прочь оттуда. В следующее мгновение он очутился на ковре рядом с Лидией.

Она услышала, как поворачивается дверная ручка.

Лидия поспешно метнулась в сторону, толкнула Эйнсвуда вниз и запихала под диван. Потом совершила резкий бросок и очутилась на прежнем месте к моменту, когда дверь открылась.

Вошла Хелена.

– Кис-кис-кис, – позвала она. Потом, прикрыв дверь, понизила голос до шепота: – Это ты, Лидди?

– Да.

– Я не ждала тебя так рано.

– Я знаю. Все хорошо. Возвращайся к своему гостю. У меня все замечательно.

Замечательно Лидия себя не чувствовала. Часть чрезмерной анатомии Эйнсвуда приперла подол ее юбки. Она не могла встать, не потревожив его, и, учитывая ограниченность свободного места, она сомневалась, что он мог двинуть хоть мускулом, не перевернув при этом диван.

– Кис-кис, – повторила Хелена, чтобы ее слышали. Затем, очень тихо продолжила. – Постарайся вести себя потише. Селлоуби даром что пьян, а слышит все. Без сомнения он заподозрит, что я прячу в доме другого мужчину, и до смерти захочет выяснить, кто это. Ты же для него представляешь более приятный сюрприз. Ты уверена, что не хочешь выйти и…

– Он весь твой, – напряженно зашептала Лидия.

– Тебе нужно помочь с корсетом?

– Нет. Я почти оделась. Будь добра, Хелена, ступай, а то он еще решит выяснить, что происходит.

Наступило долгое молчание. Лидия надеялась, что Эйнсвуду хватит ума задержать дыхание. Сама она не могла говорить. Ее сердце слишком громко стучало.

– Лидия, мне лучше тебя предупредить, – в шепоте Хелены прозвучала тревожная нотка. – Селлоуби заявил, что слышал, будто бы Эйнсвуд этим вечером показывался в «Голубой Сове» на Флит-стрит. Селлоуби думает, что ты ущемила интересы его светлости. Возможно, безопаснее было бы заняться работой вдали от Лондона несколько следующих недель.

Лидия почувствовала шевеление под диваном. Еще минута, и она не сомневалась, что Эйнсвуд перевернет диван и накинется на Селлоуби, дабы подправить предположения мужчины кулаками.

– Да, конечно, но ступай же, – подстегнула Лидия. – Кажется, я слышу Селлоуби.

Это сработало. Хелена поспешно удалилась.

– Идемте, – позвала она. – Это всего лишь надоедливая кошка. Она…

Остальное Лидия не слышала. Ее внимание обратилось к Эйнсвуду, который, наконец, перевел дух. Она ожидала, что вот-вот раздастся поток ругательств, когда он выбирался из-под дивана – по ходу дела прищемив ее юбку. Вместо этого она различила более зловещий звук.

Она сказала себе, что это не может быть то, что она подумала, и постаралась сосредоточиться на том, чтобы освободить юбки от его конечностей.

Плечи герцога тряслись, грудь ходила ходуном, а издаваемые им удушливые звуки подтверждали ее первоначальные подозрения.

Она развернулась и зажала его рот рукой.

– Нет, – яростно шептала она. – Не смейте смеяться. Они вас услышат.

– Ммммммммф. Мммммммммммф. – Рот Эйнсвуда конвульсивно двигался под ее рукой. Лидия отняла ладонь.

«Пощечина», – в бешенстве подумала она. Это было бы – нет, слишком шумно – да он и не почувствует ее. Коленом в пах – нет, невозможно – она с трудом могла шевелить ногами, впрочем, да, руки ее свободны. Она выбросила кулак и стукнула в живот, провались он пропадом, сделанным словно из кирпичей. «Целься ниже», – сказала она себе.

Прежде чем она смогла осуществить свои намерения, Эйнсвуд приступил к действиям, и мгновенно она оказалась на спине, руки ее прижаты к ковру, а Эйнсвуд навалился сверху.

– Слезьте с меня, вы…

Его рот опустился на ее губы, заглушив слова и загнав дыхание обратно в легкие.

Одна рука у нее была свободна, ей следовало бы толкнуть герцога или оцарапать, но она не стала этого делать. Не смогла.

Прежде он уже целовал ее, но происходило сие на публике перед беспокойной толпой, и губы их едва встретились, прежде чем она обрела рассудок.

На этот раз не было зрителей, чтобы опомниться, сохранить трезвый ум и сосредоточенность. На сей раз только темнота и тишина, и теплое настойчивое давление его губ. Она не успела быстро оказать сопротивление, и власть захватил сидевший внутри ее чертенок.

Она не могла заставить работать свой разум и подумать о чем-нибудь еще, помимо мощного мужского вкуса и запаха. Не могла поднять свое тело на борьбу с его теплом и несгибаемой мужской силой. Эйнсвуд был таким огромным, таким восхитительно большим и теплым, а рот его имел вкус греха, дикого, темного и неотразимого.

Прижатая Эйнсвудом к ковру рука вывернулась, и этой свободной рукой, той, которой ей следовало драться, вместо того она исхитрилась крепко схватиться за его сюртук. Ее рот также тесно прилепился к его губам, молчаливо отвечая «Да», когда стоило ответить «Нет», и последовал за ним, хотя он вел ее только к одному – к погибели.

Лидия это понимала. В глубине ввергнутого в пучину сознания она знала, как отличить правильное от неправильного, осторожность от опасности, но не могла призвать на помощь свое оружие, с трудом завоеванную мудрость. В этот смутный момент она хотела только Эйнсвуда.

Это заняло лишь мгновение, а, казалось, пронеслась целая жизнь.

Он отпрянул и отодвинулся от нее, когда она с трудом начала понимать, что же ей от него надо.

Но и тогда, остро осознав свое безрассудство, Лидия все еще могла почувствовать его грешный вкус на губах и ощутить возбужденную им рябь в глубине живота. А когда его тело оторвалось от нее, она почувствовала пустоту от потери его тепла и силы, или чего-то там еще, в чем он заставил ее нуждаться. И в равной степени сожаление. Поскольку она не знала, как вернуть его с тем, чтобы выяснить, в чем же она так нуждалась и что упустила.

Издалека раздавался звонкий смех Хелены, лежавшей за две спальни от них в объятиях… другого распутника.

Как звон колокольчика, этот смех призывал Лидию к здравомыслию. Она подумала о карьере, к которой она готовилась и которую ждала так долго, о небольшом, но столь драгоценном влиянии, приобретенном ею и растущим от вложенных в него стараний. Она подумала обо всех этих женщинах и детях, чьим голосом она служила.

И напомнила себе, что он за мужчина.

Распутник, просто- напросто презирающий женщин.

Стоит нас использовать, так ценности больше не представляем.

– С вами все хорошо? – раздался хриплый шепот Эйнсвуда.

Нет, ничего хорошего. Она сомневалась, что еще долго придет в себя. Запретный плод оставил горькое послевкусие.

– Отпустите мою юбку, черт вас подери, – промолвила она. – Как я могу встать, когда вы на нее уселись?

Отношения между Виром и его совестью никогда не носили дружеский характер. За последние полтора года они с ней даже не разговаривали.

Следовательно, он был далек от того, чтобы испытывать душевные муки за намерение соблазнить Гренвилл из «Аргуса» или прислушиваться к угрызениям совести, как он достигал этих замыслов. Наоборот, он словно окунулся в старые времена веселых забав, куда забавнее, чем имевших место за долгие годы. Эти ночные приключения возвращали его память к давним эскападам, предпринимаемым вместе с товарищами по преступным проделкам, Дейном и Уорделлом.

Прошло много времени с тех пор, как Вир последний раз украдкой ездил на запятках кареты или участвовал в глупостях, имевших отношение к преследованию привлекательных девиц.

И хотя последовавшие события обернулись не так, как он ожидал, новизна впечатлений возместила приуроченное к делу раздражение. Если лазание в окно и обратно с незаконными целями было ему хорошо знакомо, то в обитель известной куртизанки он тайно проникал впервые.

Он подумал, как весело, что Мисс «Проклятье Ваших Глаз» Гренвилл, не захотела, чтобы ее шлюха-подружка узнала о пребывании в своем жилище порочного герцога Эйнсвуда. Хотя в этой части дома происходило кое-что взрывоопасное, что могло бы шокировать и Хелену Мартин.

Веселье усугублялось тем, что в доме точно также находился Селлоуби, полагавший, что Хелена прячет мужчину в то время, когда Хелена думает обратное, а драконша все время дергается и волнуется. А спрятавшийся под диваном Вир в темной, как у черта в заднице, комнате, где ее хозяйка не могла разглядеть даже собственную руку, придавал ситуации какой-то фарс.

Он чуть не умер от смеха.

А затем…

Ну, конечно же. Как он мог удержаться? После всех этих трудов, потраченных Мадам Драконихой на то, чтобы завернуться во все эти слои нижней и верхней одежды, Вир не мог удержаться, чтобы не показать ей, скольких малых хлопот составляет для него снова снять их. Вместо того чтобы волноваться, как бы не обнажиться перед ним, по его мнению, ей стоило бы подумать о чем-нибудь более интересном.

А затем дела приняли весьма странный оборот.

На Винегар-Ярде Вир едва коснулся губами ее рта. На этот раз он устроил долгую неспешную осаду в виде умопомрачительного поцелуя.

И встретился с самым большим потрясением в своей жизни.

Она не умела целоваться.

Ушло мгновение на то, чтобы эта несуразность дошла до него, и прежде чем он полностью осмыслил ее, Гренвилл быстренько уловила основы. Между тем ему с трудом удавалось отвлечься от соблазнительно извивающегося под ним тела или запаха, этой настоящей ловушки для мужчины. Он слишком быстро загорелся, чтобы спорить с собой, девственница она или нет, и полагается ли ему иметь до этого дело. И так как его не увлекли душевные искания, то странно, что он остановился. А он именно это и сделал, потому что что-то его… насторожило.

Произошло это тогда, когда он поднял голову и спросил:

– С вами все хорошо?

И совершил явную тактическую ошибку, потому что она оттолкнула его с удивительной силой, подхватила свои ботинки, вскочила с пола и сиганула в окно, пока он пытался сообразить, что же произошло.

Сейчас, однако, не составило трудов понять, что она сбежала. Выбросив все из головы, он перебрался через подоконник и быстро спустился.

Быстрый обыск сада ничего ему не принес, но он отследил ее путь через заднюю калитку. Поспешно удирая, она оставила ее приоткрытой, избавив его от хлопот и бесполезной траты времени на возню со щеколдой.

Он пробежался по проходу, ведущему на улицу, достигнув которой, услышал быстро удаляющиеся шаги.

Мелькнувшие юбки подсказали ему, что мегера только что завернула за угол.

Вир ускорил шаг и последовал за ней… и понял свою ошибку за полсекунды до того, как трость ударила его по ногам.

Он услышал треск костей, почувствовал боль, пронзившую ноги, и увидел, как земля стремительно несется ему навстречу, и все в одно мгновение.

Глава 6

Сначала он выругался.

Затем рассмеялся.

Потом снова рассыпался в проклятьях.

Сжав кулаки, Лидия стояла, свирепо уставившись на Эйнсвуда. В какой-то ужасный момент она было решила, что нанесла ему серьезное увечье. Ей следовало быть сообразительней. Понадобилось бы стадо бешеных быков, чтобы нанести хоть сколько-нибудь значительный вред этому мужлану.

– Не ждите от меня сочувствия, – предупредила она. – Можете валяться здесь хоть до Судного дня, мне все равно. Вы вынудили меня сломать мою любимую прогулочную трость, пропадите вы пропадом.

Ну, хоть не его ноги, как она боялась.

Застонав, он приподнял голову.

– Что за чертов грязный трюк, – проворчал он. – Вы устроили мне засаду.

– А не чертов ли грязный трюк вы сыграли со мной в той гардеробной? – возмутилась она. – Ведь вы же знали, что я не посмею оказать вам сколько-нибудь достойное сопротивление. И не говорите мне, что было бы достаточно просто обойтись выговором, потому что на вас никаких слов не хватит.

– Может, мы поспорим об этом позже, Гренвилл?

Изливая поток приглушенных ругательств, он с трудом повернулся на бок и приподнялся на локте.

– Могли бы подать парню руку.

– Ну уж нет.

Заглушив приступ угрызений совести, она подалась назад, оказавшись вне пределов его досягаемости.

– Вы вмешались в задание и запросто могли поставить мою жизнь на грань исчезновения, – заявила Лидия, в равной степени с ним просвещая и собственную неблагоразумную совесть. – В той же мере вы уничтожили мой шанс оказать услугу другу. Вот уже в третий раз вы все усложняете, вставая у меня на пути. Не говоря уже о том, что ваше присутствие могло бы стоить мне репутации. Если бы Селлоуби ворвался в гардеробную и застал меня в компрометирующей ситуации с самым отъявленным в Англии развратником, он бы разнес эти новости по всему Лондону. И я бы потеряла драгоценную степень уважения, которую завоевывала месяцами упорного труда. Я знаю великое множество более грязных трюков, чем этот, – добавила она, выпрямившись. – Потревожите меня снова, Эйнсвуд, и я по-настоящему причиню вам боль.

Затем, прежде чем он смог указать на изъяны в ее проповеди, она повернулась и, ни разу не оглянувшись, пошагала прочь из переулка.


– Узрите, люди добрые, вот возвращается охотник за драконами, – объявил Джейнз, когда в три часа утра, прихрамывая, в дверях появился Вир.

Трент, поспешно вышедший в холл, сжимая в руках биллиардный кий, безмолвно стоял и оглядывал Вира с головы до ног со страдальческим выражением на лице.

Вир говорил им, что собирался пойти в «Голубую Сову» этим вечером «охотиться на драконшу».

Джейнз прочитал наставления, Трент что-то пробубнил, но Вир и без слов бы все понял.

В данный момент он отчетливо видел, что выражение «я же говорил» красноречиво написано на их лицах. Сюртук и брюки его были порваны и испачканы, на лице царапины и синяки. Ведь Вир первым делом тяжело грохнулся о землю физиономией, и хотя нос его не сломался, но ощущения остались, словно тот и вправду сломан.

То же самое касалось и голеней Вира, которые дьявольски пульсировали от боли.

Он выдал ухмылку.

– Не припомню, когда я еще так развлекался, – произнес он. – Вы пропустили великолепную забаву. Когда я расскажу вам…

– Я приготовлю ванну, – заявил Джейнз тоном мученика. – И полагаю, мне все-таки лучше достать аптечку.

Вир понаблюдал, как тот удаляется твердым шагом, потом повернулся к гостившему у него другу.

– Ты никогда не догадаешься, что произошло, Трент.

– Даже не надеюсь, – грустно отозвался его гость.

Вир похромал к лестнице.

– Тогда пойдем, я расскажу тебе.


«Аргус» появился в Блейксли утром в пятницу. И еще не настала следующая пятница, как Элизабет и Эмили прибрали его к рукам.

К счастью их тетя и дядя принимали большое число гостей, которые слишком занимали горничных заботами, чтобы те могли заглянуть в спальню девочек и ни с того, ни с сего загнать их обратно в постель.

У Эмили и Элизабет была в распоряжении целая ночь, чтобы внимательно проштудировать страницы журнала. На сей раз, тем не менее, они сразу же обратились не к «Розе Фив», а к отчету мисс Лидии Гренвилл о ее столкновении с их опекуном на Винегар-Ярде.

К концу повествования они уже катались по полу, схватившись за животики, и, задыхаясь, выдавали цитаты из статьи между приступами судорожного хохота.

Когда, наконец, они снова смогли усесться, то уставились друг на друга с подрагивающими от смеха губами.

Элизабет прочистила горло.

– Забавная. Должна сказать, что она забавная.

Эмили воспользовалась случаем отточить свои способности в прекрасном подражании судейскому тону ее дяди.

– Да, Элизабет, я полагаю, что каждый мог бы извлечь отсюда здравый урок. – Личина судьи исчезла, и в глазах Эмили заплясали смешинки. – Думаю, это лучшее, что она когда-либо написала.

– Ты ведь не прочла все, что она писала. У нас никогда не было на то времени. И помимо прочего нечестно сравнивать серьезную работу с комедией.

– А я думаю, что он повлиял на нее, – заявила Эмили.

– И совершенно в безнравственную сторону, – признала Элизабет.

– Он будит в людях дьявола. Так говорил папа.

– Он и в Робине пробудил чертенка, – улыбнулась Элизабет. – Боженьки, каким непослушным он стал, когда вернулся. И как он нас смешил, бедный малыш.

Глаза Эмили наполнились слезами:

– О Лиззи, как же я скучаю по нему.

Элизабет крепко обняла ее:

– Я знаю.

– Я хочу, чтобы мы вернулись в Лонглендз, – произнесла Эмили, вытирая глаза. – Я знаю, что их там нет. То, что лежит в склепе, это не они. Но Лонглендз – наш дом, и там пребывают их души, всех их. Здесь нет ни одного Мэллори. Даже в виде привидения. Тетушка Доротея так давно замужем, что забыла, каково это – быть Мэллори.

– Я собираюсь выйти замуж за какого-нибудь младшего сына, – заявила Элизабет, – потому что младшие сыновья почти никогда не ведут себя должным образом. Раз уж дядя Вир не живет в Лонглендз, может, он нам позволит там оставаться. Я постараюсь поймать мужа в первый же мой сезон. Это всего лишь через шесть месяцев. Потом к нам приедешь ты и будешь жить с нами. И ты никогда не выйдешь замуж, так что можешь остаться в Лонглендзе навсегда. И присматривать за детьми.

Эмили согласно кивнула:

– Думаю, так и должно случиться. Только ты не обязана выходить за кого-нибудь вроде дяди Джона. Я знаю, он хороший, но предпочтительнее, чтобы ты нашла кого-то не столь нудного.

– Вроде Диабло, ты имеешь в виду?

Лиззи прижала руки к груди. Природа еще не наградила ее тем, что с полным правом можно было назвать бюстом.

– Да, похожего на Диабло.

– Ну, тогда давай изучать его описание с тем, чтобы я точно знала, кого искать.

Элизабет взяла «Аргус» и открыла страницы на «Розе Фив».


В следующую среду Вир и Берти сидели в «Мясных деликатесах», подкрепляясь после изнурительных часов последних приключений Миранды из «Розы Фив».

– Миранда обманула змей, чтобы выбраться из гробницы, – говорил Вир своему спутнику за обедом. – Она и охрану, то бишь Диабло собственной персоной, обхитрит и удерет из темницы, попомни мои слова.

Берти подцепил на вилку еще кусок мяса.

– Ну, я не знаю, – протянул он. – Думаю, они теперь с нее глаз не спустят, кабы чего не выкинула, потому что она уже раз пыталась, и ничего не вышло.

– Ты же не можешь верить, что бесполезный козырный валет Орландо вытащит ее.

Жуя, Берти потряс головой.

– Тогда как?

– Ложка, – произнес Берти. – Вы забыли о ложке. Я так понимаю, она будет рыть тоннель.

– Ложкой – выход из темницы?

Вир подхватил кружку с элем и отпил.

– Хотел добавить, она сначала ее заточит о камни, знаете ли, – разъяснил Берти с набитым ртом.

– О да, заточенной ложкой можно сделать все, что угодно. Осмелюсь предположить, она даже найдет способ пробраться сквозь решетки.

Взгляд Вира задержался на журнале, лежавшем подле локтя Берти.

Поначалу у Вира не было намерений знакомиться с этим плодом фантазий по имени Миранда. На другой же день после столкновения с прогулочной тростью он начал читать старые номера «Аргуса», взятые у Джейнза, исключительно ради того, чтобы надлежащим образом определить, каким образом работает изощренный ум мисс «Подлая Атака Исподтишка» Гренвилл. Начал он с первого же издания, в который она внесла свою лепту. На странице, представлявшей ее статью о судебном преследовании за долги, находилась иллюстрация к «Розе Фив». С картинки взгляд его сместился ниже к тексту.

И следующее, на чем он поймал себя, он уже прикончил вторую главу и роется в груде журналов, оставленных Джейнзом на столе в библиотеке, выискивая следующее по порядку издание.

Короче, его, как и половину человечества, зацепила история Сент-Беллаира. Хотя Вир и не показывал вида, этим утром он жаждал заполучить последний только что вышедший из-под пресса номер гораздо более страстно, чем Берти.

На обложке свежего номера было изображено скопище мужчин и женщин, столпившихся вокруг стола с рулеткой. Заголовок гласил: «Мисс Колесо Фортуны». К этому времени уже знакомый со стилем драконши Вир определил, что сия надпись – не ее рук дело.

Хотя она не брезговала сочинением каламбуров, но обычно не пользовалась такими банальностями. Более того, ничтожная игра слов с трудом соответствовала тонкому юмору и крайне язвительному содержанию сопровождавшей ее статьи.

В которой, кстати, герцог Эйнсвуд отнюдь не фигурировал.

В предыдущем номере его карикатурный портрет украшал обложку в виде рисунка, занимавшего две полосы. На первой полосе его изобразили простиравшим руки и сморщившим губы, как бы умолявшим драконшу о поцелуе. Она же на том рисунке сложила руки на груди, задрала нос и повернулась к Виру спиной.

На второй полосе он явился миру в виде жабы, одетой в герцогскую корону, безнадежно смотревшей вслед удалявшейся фигуре мегеры. Надпись в пузыре над ее головой гласила «Не вините меня. Это была ваша идея». А под рисунком шла подпись «Поцелуй Леди Грендель снимает чары».

Драконша написала сопроводительную статью-пародию в стиле «Беовульфа», озаглавив ее «Битва Титанов на Винегар-Ярде».

«Это просто точный образчик ее бесстыдства, – подумал Вир. – Только потому, что она держит под каблуком множество желчных писак и болванов, она воображает себя Титаном».

Потревожите меня снова, Эйнсвуд, и я по-настоящему причиню вам боль.

О да, и у него, последнего из негодников Мэллори, аж поджилки затряслись. Конечно, ему ли не бояться? Ему, выстоявшему перед Лордом Вельзевулом, перед всеми его шестью с половиной футов смертоносной жестокости. Сколько раз Дейн произносил подобные угрозы тем самым хриплым суровым тоном? Хотя те угрожающие ноты были нешуточными, чтобы заставить дрожать и Вира Мэллори.

Неужто мисс «Царь Иван Грозный» Гренвилл на самом деле считает, что может запугать его?

Замечательно, пусть себе считает, решил он. Он предоставит ей время. Недели. Пусть наслаждается своим мнимым триумфом, пока не заживут его многочисленные порезы и синяки. А по прошествии дней тщеславие ее раздуется, а бдительность ослабнет. И тогда он преподаст ей урок или два. Вроде «Погибели предшествует гордость, и падению – надменность» (Книга Притчей Соломоновых, гл. 16 – Прим.пер.), или «чем выше вознесешься, тем больнее упадешь».

Давно пора ей упасть с пьедестала, куда ее возвело тщеславие. Давно ей пора очнуться от иллюзий, что она более чем ровня любому мужчине, и что ношение брюк и подражание мужскому племени делает ее неуязвимой.

Он-то знал, что это не так.

Под маскарадными масками и бравадой скрывалась девочка, играющая в притворство.

И поскольку он находил сие забавным, точнее восхитительным, если уж на то пошло, то пока решил дать ей поблажку.

Он не станет унижать ее при всем честном народе.

А будет единственным свидетелем ее низвержения.

Каковое непременно будет включать, как он уже решил, ее падение в его объятия и прямиком в его постель.

И ей это придется по душе, она признает, что ей нравится, и будет умолять о большем. Тогда, если доведется ему испытать приступ милосердия, он снизойдет до ее мольбы. И тут…

И тут в столовую ворвался какой-то мальчишка.

– О, помогите, пожалуйста, помогите, – кричал ребенок. – Там дом обрушился, а внутри остались люди.

Не один, а целых два дома рухнули: номер четыре и номер пять на Эксетер-стрит и на Странд. Более пятидесяти человек оторвались от своей работы на соседних улицах Кэтрин и Бриджес-стрит, где рыли сточные канавы, и начали спешно разбирать завалы.

Первой жертвой, которую нашли, оказался угольщик, привезший тележку угля, когда обвалился дом. Через полтора часа рабочие обнаружили пожилую женщину, живую, со сломанной рукой. Спустя час откопали семилетнего мальчика, ужасно покалеченного, и его малыша брата, уже мертвого. Затем их семнадцатилетнюю сестру, всю в синяках. Последним спасенным был их девятилетний брат. Хотя его нашли на дне каменной кладки, он оказался жив и бессвязно что-то бормотал. Мать не пережила катастрофы. Отца не было дома.

Лидия получила большую часть подробностей от одного наемного писаки, который время от времени сотрудничал с «Аргусом». Сама она появилась на месте происшествия поздно, поскольку находилась в то время на Ламбет-роуд на дознании. Впрочем, ее приход оказался не столь поздним, чтобы ей не стать свидетельницей того, какую роль сыграл Эйнсвуд в спасении людей.

Сам он ее не видел.

Из того, что узрела Лидия на безопасном расстоянии со своего наблюдательного поста в группе журналистов, можно было заключить, что герцога Эйнсвуда занимало ни что иное, как груда камней, которую он беспощадно и настойчиво атаковал. Рядом с ним трудился Трент. Она видела, как его светлость оттаскивал прочь кирпичи и балки, расчищая путь к мальчику, потом подпер широким плечом перекладину, пока другие вытаскивали ребенка наружу.

Когда же, наконец, освободили покалеченный труп матери, Лидия заметила, как герцог подошел к дочери погибшей и сунул ей в руки кошелек. Затем протолкнулся сквозь скопление народа и спешно удрал, таща за собой Трента, словно они только что совершили нечто постыдное.

Поскольку даже не самый сильный удар Эйнсвуда мог послать средней комплекции человека на несколько футов, другие журналисты отстали от герцога и обратились к жертвам катастрофы.

Но от Лидии не так-то просто было отделаться.

Она преследовала Эйнсвуда и Трента до Странд и добралась до улицы как раз в тот момент, когда в ответ на пронзительный свист герцога к нему подъехал наемный экипаж.

– Подождите! – закричала Лидия, размахивая блокнотом. – Одно слово, Эйнсвуд. Всего лишь две минуты вашего времени.

Он запихнул замешкавшегося было Трента в экипаж и запрыгнул вслед за другом.

В ответ на приказ герцога карета сразу же тронулась, но Лидия не сдалась.

Странд была переполненной народом оживленной улицей. И создавала хлопоты для наемного экипажа, который не мог быстро ехать в скоплении транспорта и пешеходов.

– Давайте, Эйнсвуд, – кричала Лидия, преследуя карету. – Несколько слов о вашем героизме. С каких это пор вы стали таким стыдливым и скромным?

Это был экипаж новейшей конструкции с кожаными, нависавшими козырьком занавесками, защищавшими пассажиров от нежелательных моментов. Поскольку Эйнсвуд не натянул занавески, то едва ли мог притвориться, что не видит и не слышит Лидию.

Он вынырнул из-под козырька и уставился на нее. Перекрывая уличный шум – грохот колес, крики возниц и пешеходов, фырканье и ржание лошадей, лай бродячих псов – он закричал в ответ:

– Черт вас подери, Гренвилл, убирайтесь с мостовой, пока вас кто-нибудь не переехал.

– Несколько слов, – упорствовала она, все так же труся рядом. – Позвольте процитировать вас читателям.

– Вы можете сказать им от меня, что вы самый докучливый репейник в женском образе, которого я когда-либо встречал.

– Докучливый репейник, – послушно повторила она. – Да, так что там насчет тех жертв на Эксетер-стрит…

– Если вы не вернетесь на тротуар, то сами станете жертвой, и не ждите, что я буду отскребать от булыжников то, что от вас там останется.

– Могу я рассказать моим читателям, что вы учитесь, как воистину стать святым? – спросила она. – Или приписать ваши действия мимолетному приступу благородства?

– Меня заставил Трент.

Эйнсвуд снова вернулся к своему прежнему занятию: продолжил орать на кучера.

– Не мог бы ты заставить эту проклятую клячу двигаться быстрее?

Услышал возница или нет, только животное прибавило шаг. В следующее мгновение в скоплении экипажей появился просвет, в который стремглав устремилась карета, а Лидия вынуждена была отпрыгнуть на обочину позади спешившего к бреши в дорожном потоке экипажа.


– Чума ее забери, – произнес Вир, бросив назад взгляд, чтобы удостовериться, что она отстала. – Какого черта она здесь делает? Она должна присутствовать на слушании на Ламбет-роуд. И ей полагалось провести там целый день.

– Да не было разговора, как долго их дела времени займут, – произнес Трент. – И кстати о разговорах, ежели она прознает, что Джо Пурвис шпионит для вас, будет вам тогда слушание уже по делу о его трупе.

Он высунулся наружу и пристально вглядывался назад из-под козырька кареты.

– Она отстала, – сказал Вир. – Сядь на место, Трент, пока не вывалился.

Поморщившись, Трент уселся обратно.

– Теперь она ушла и снова подослала Карла Второго в мои мозги. Как, по-вашему, что это значит?

– Чуму, – произнес Вир. – Ты связываешь их обоих с чумой.

– Я вот не могу понять, почему вы сказали это ей в лицо, – продолжил речь Трент. – Она почти стала думать о вас хорошо, после того-то, что вы там раньше сделали. А почему вам понадобилось сказать ей, что это я вас заставил делать это, когда вы сами-то первым выскочили из «Аламоуд»…

– Там присутствовало наравне с нами человек пятьдесят, – вскипел Вир. – Так нет же, она не спросила их, почему они этим занимались, верно? Впрочем, в точности, как все особы женского пола, вечно хотят знать, почему «это» да почему «то», и приписывают невесть какой глубокий сокровенный смысл всему, что делает парень.

Да никакого там глубокого смысла, говорил он себе. Он не вернул к жизни девятилетнего мальчика, просто освободил его от преждевременных похорон. И такое положение мальчика не имело ничего общего ни с чем еще. Он был лишь одним из нескольких жертв. Спасти его означало для Вира не больше, чем спасти кого-нибудь другого.

Комок, застрявший в горле его светлости, – это просто пыль, от той же пыли жгло глаза, и охрип голос. И ни о чем больше он не думал таком… вроде девятилетнего мальчика, которого когда-то не смог спасти.

И не ощущал он ни малейшего стремления говорить о своих чувствах. И никакой груз не лежал у него на сердце, и уж совершенно определенно не было желания облегчить перед ней свою душу. И у него не было причины бояться, что он поддастся на уговоры просто потому, что, читая ее работы, понял: она не столь цинична и бессердечна, вовсе не похожа на разгневанного дракона, являвшегося к детишкам. И наверно, для герцога это не могло иметь значения, поскольку сам он был циничным и бессердечным во всем.

Он был последним негодником Мэллори, отвратительным, самоуверенным, бессовестным и так далее, и тому подобное. А раз так, ему она была нужна только для одного, и вовсе не для обретения сочувствующих ушей. Он не доверял никому, потому что ему нечего было доверить, а если бы и имелось, так он скорее даст привязать себя к столбу под палящим солнцем Сахары, чем доверится хоть одной женщине.

Он твердил это себе и так и эдак, пока ехал домой, и ни разу герцогу Эйнсвуду не пришло на ум, что, возможно, он уж слишком упорно протестует.


– Трент заставил его, как же, – ворчала себе под нос Лидия, шагая по холлу в свой кабинет. – Да целый полк солдат со штыками наизготовку не смог бы заставить этого твердолобого хама даже просто пересечь улицу, если бы он не захотел.

Войдя в кабинет, она бросила шляпу на стол. Затем подошла к полкам и достала «Дебретт», ежегодный справочник дворянства.

Первый ключ она нашла быстро. Затем обратилась к коллекции "Ежегодной хроники" за последние четверть века. Вытащила на свет издание 1827 года и нашла «Приложение к «Кроникл». Под заголовком «Кончины, май» она обнаружила эпитафию.

«В своем поместье Лонглендз, Бердфордшир, – прочла она, – в возрасте девяти лет достопочтенный Роберт Эдуард Мэллори, шестой герцог Эйнсвуд». И далее следовали четыре колонки необычно длинного даже для такой знати уведомления о смерти ребенка. Впрочем, история оказалась действительно трогательная, и можно было рассчитывать, что «Хроника» сосредоточится на ней, как и на других ежегодных любопытных и трагичных случаях.

Достаточно побывал на похоронах, упомянул тогда Эйнсвуд.

Так и было, как обнаружила Лидия. Обращаясь от одного источника сведений к другому, она насчитала более дюжины похорон за последние десять лет, а ведь это были только близкие родственники.

Если бы Эйнсвуд был черствым искателем наслаждений, каким его считали, беспрестанный парад смертей его бы не тронул.

Пошевелил бы пальцем черствый искатель наслаждений ради кучки нищеброда, попавших в беду, трудился бы наравне с рабочим людом с немалым для себя риском покалечиться?

Она бы этому не поверила, не увидь своими глазами. Эйнсвуд прервался лишь тогда, когда удостоверился, что спасать больше некого, и пошел прочь, изнуренный, грязный и вспотевший. И остановился лишь затем, чтобы сунуть кошелек в руки убитой горем девушки.

Глаза Лидии защипало, и на страницу, которую она читала, плюхнулась слеза.

– Не будь глупой нюней, – заворчала она на себя. Ворчание не возымело ощутимого результата.

Хотя минутой позже шум, напоминавший громоподобное приближение стада слонов, рассеял все симптомы этой так называемой глупости. Громоподобная поступь принадлежала Сьюзен. Она и Тамсин вернулись с прогулки.

Лидия поспешно вытерла глаза и села прямо.

В следующее мгновение Сьюзен ворвалась в комнату, попыталась добраться до ладони Лидии и в ответ на строгое «Лежать» взамен обслюнявила хозяйке юбки.

– Кажется, кто-то в хорошем настроении, – обратилась Лидия к Тамсин. – Что случилось? Она нашла толстого сочного малыша и закусила им? От нее пахнет не хуже, чем обычно, из чего я заключаю, что она не успела покататься по каким-нибудь экскрементам.

– Она была чудовищно непослушной девочкой, – поделилась Тамсин, развязывая ленты шляпки. – На Сохо-сквер мы встретили сэра Бертрама Трента, и она показала себя во всей красе. Лишь завидев его, она понеслась как пуля или точнее как пушечное ядро и опрокинула его навзничь на землю. Потом она стояла над ним и облизывала его лицо, сюртук и обнюхивала… ну, я даже не стану говорить, где. И совсем не прислушивалась к моим увещеваниям. К счастью сэр Бертрам добродушно все снес. Когда он наконец-то отогнал ее и встал, я попыталась извиниться, но он прервал мои попытки. «Просто шалунья, – сказал он, – и не рассчитывает своей силы». А затем Сьюзен…

– Гав! – с готовностью откликнулась на свое имя мастифиха.

– Ей пришлось показать все свои трюки, – продолжила Тамсин. – Она подала лапу. Потом вцепилась в палку, когда он играл с ней в «кто кого перетянет». Она отлично притворялась мертвой, переворачивалась на спину вверх животом, чтобы ее почесали… о, вы можете представить.

Сьюзен подсунула большую голову под ладонь хозяйки и задушевно и преданно на нее поглядывала.

– Сьюзен, ты загадка, – произнесла Лидия, лаская собаку. – Последний раз, когда ты его видела, тебе он не понравился.

– Возможно, она почувствовала, что он творил добрые деяния сегодня пополудни.

Лидия подняла голову и встретилась взглядом с девушкой.

– Трент рассказал тебе о том, что случилось? А ему довелось объяснить, что он делал на Сохо-сквер, а не в Эйнсвуд Хаузе, поправляясь после своих геракловых подвигов?

– Когда он увидел вас, то в его мозги заявился Карл Второй, так он сказал мне. Король обеспокоил его настолько, что он вышел из кареты, не доехав несколько улиц, и прошелся пешком до площади, чтобы взглянуть на статую.

На Сохо-сквер на прискорбно заброшенном клочке растительности стояла потрескавшаяся статуя Карла II.

После своей первой случайной встречи с Трентом Тамсин уже докладывала Лидии, что тот связывает Лидию с монархом эпохи Реставрации. Для Лидии это не имело смысла, да она его и не искала. Она была осведомлена, что шурин лорда Дейна не славился особой сообразительностью.

– Кстати о геркулесовых подвигах, – произнесла Тамсин, – я полагаю, вы испытали потрясение на Эксетер-стрит. Вы думаете, герцог Эйнсвуд меняется, или это было мимолетное помутнение рассудка?

Прежде, чем Лидия смогла ответить, в дверях появилась Милли:

– Мистер Пурвис здесь, мисс. У него для вас послание. Говорит, что срочное.


Этим же вечером в девять часов Лидия вошла в небольшую сплошь задрапированную комнату на Ковент-Гарден Пьяцца. Впустившая ее девушка быстро шмыгнула в противоположную занавешенную дверь. Мгновением позже вошла вызвавшая Лидию женщина.

Она была почти такой же высокой, как Лидия, но более широкой в кости. Голову ее венчал большой тюрбан. Лицо под ним щедро размалевано. Несмотря на краску и тусклый свет, Лидия различила на этом лице явные признаки изумления.

– Любопытный выбор костюма, – произнесла мадам Ифрита.

– Лучшее, что я смогла найти на скорую руку, – пояснила Лидия.

Пожилая женщина жестом пригласила Лидию присесть на стул за маленький столик около занавешенной двери.

Мадам Ифрита была гадалкой и одной из самых надежных осведомительниц Лидии. Обычно женщины назначали встречи в разумном отдалении от Лондона, потому что мадам быстро осталась бы не у дел, заподозри ее клиенты, что она делится кое-какими их секретами с журналисткой.

Поскольку был необходим маскарад, а времени переодеваться в мужской костюм не оставалось, Лидия отправилась с Тамсин в лавку подержанных вещей на Грик-стрит. Там они в спешке подобрали сомнительного вида «цыганский» костюм, который сейчас и был на Лидии.

По мнению Лидии сие одеяние пристало скорее шлюхе, чем цыганке. Хотя на ней было надето полдюжины нижних юбок разнообразных расцветок, она с трудом чувствовала себя прилично одетой. Поскольку никто из предыдущих владелиц не был похож на амазонку, подобно ей, подолы порядочно не доставали до лодыжек, выставляя их на обозрение каждого праздного гуляки в Лондоне. Но времени на то, чтобы как-то исправить положение, у Лидии не нашлось.

Те же самые трудности возникли с подбором одежды применительно к корсажу. Окончательно решено было остановиться на алом лифе, тесном, как жгут – это было лучшее, что нашлось, в противном случае грудь Лидии вываливалась бы из какого-нибудь непристойно низкого декольте. К счастью, вечер был достаточно прохладным, поэтому понадобилась шаль.

Не имея склонности рискнуть примерить подержанный парик, затасканный до того, что, должно быть, его заселили несколько форм жизней из мира насекомых, Лидия соорудила из разноцветных шарфов тюрбан. Туго завязав под него волосы и искусно задрапировавшись концами шарфов, ей не только удалось скрыть предательские белокурые пряди, но и замаскировать черты лица.

Мнимую «цыганку» не беспокоило, что кто-нибудь заметит цвет ее глаз, поскольку, во-первых, она собиралась выйти по темноте, а, во-вторых, вовсе не намеревалась позволить кому угодно подойти настолько близко, чтобы заметить, что они голубые.

Обилие румян, пудры и дешевых драгоценностей довершали кричащий костюм.

– Я думаю, что сойду за одну из ваших цыганских родственниц, – пояснила Лидия.

Мадам уселась в кресло напротив.

– Умно, – заметила она. – Я знала, что вы что-нибудь да придумаете. Примите сожаления, что спешно вызвала вас, но сведения доставили лишь сегодня днем, и, возможно, у вас очень мало времени, чтобы действовать сообразно с ними, если верить моему хрустальному шару, – подмигнув, добавила гадалка.

Способности мадам Ифриты к прорицаниям могли ошеломить легковерных зрителей. Но не производили подобного впечатления на Лидию, которая знала, что предсказатели действуют тем же способом, что и она сама, с поддержкой регулярной армии осведомителей, частью из них невольных.

Лидия так же знала, что сведения стоят дорого. Она достала пять соверенов и выложила их в ряд на столе. Потом подтолкнула один к Ифрите.

– Сегодня ко мне приходила девушка, привезенная Корали с собой из Парижа, – начала гадалка. – Аннет хочет вернуться во Францию, но боится. На то есть веские причины, как вы, возможно, знаете. Одну из беглянок Корали выловили в реке десять дней назад с порезанным на кусочки лицом и следами удушения на горле. Я поведала Аннет эту историю и еще несколько вещей, которые, как она думает, никто не знает. Потом посмотрела в волшебный шар и сказала ей, что вижу Корали, и на ней лежит проклятие. Кровь капает из ее ушей, капли опоясывают горло и запястье.

Лидия вздернула брови.

– Вы не единственная видели на мадам Бриз рубины в «Джерримерз», – уточнила Ифрита. – Тот, кто рассказал мне о них, дал почти такое же описание, как и вы.

Она чуть помолчала.

– Я слышала куда больше: как появился герцог Эйнсвуд, и повстречался с неким красивым молодым человеком, с которым, кроме него, никто больше не был знаком. Герцог разгадал вашу хитрость, верно?

– Подвела эта его проклятая чертова сигара, – призналась Лидия. – Только она и выдала меня, спорю на что угодно.

– А он сам себя выдал сегодня на Эксетер-стрит, – заметила гадалка.

– Правда?

– Имеет ли это значение?

Да, имело, но Лидия отрицательно покачала головой.

– На данный момент я хочу знать только о Корали.

И подтолкнула еще одну монету к пожилой женщине.

– Сводня забирает драгоценности, которые воруют ее любимцы, – продолжила Ифрита. – У нее слабость к сверкающим безделушкам, как у сороки. Это все глупости, так считает Аннет, не по этой причине она намеревается бежать. Она говорит, что видит плохие сны об убиенной девушке. Ту маленькую беглянку убили не первой в знак назидания. Думаю, Аннет боится, потому что видела или принимала участие в том убийстве…

– И это терзает ее чувствительную натуру, – выдала с явной иронией Лидия. – Аннет отнюдь не невинная овечка, как мы обе знаем.

– Вот почему я так сильно спешила, чтобы поговорить с вами. Если у нее кошмары, то по большей части, она видит, как ее собственное хорошенькое личико режут на кусочки, а веревка или шнур затягивается на милой шейке. Возможно, она подсмотрела то, что не предполагала увидеть. Или есть иные причины. Что бы там не заставило ее забить тревогу, оно существует. Не сомневаюсь, что она, в конце концов, сбежит. Дело в том, что она не совсем дура, чтобы устроить побег, как другие девчонки – пешком и без гроша в кармане. Она украдет все, что сможет унести.

– И тогда наймет самую быструю карету, чтобы умчаться к побережью.

Ифрита кивнула.

– Сегодня вечером она помогает Корали и ее громилам укрощать новенькую, поэтому ей не представится благоприятного случая ускользнуть. Завтра вечером она должна обслуживать особого клиента. Возможно, она сможет убежать попозже, все зависит от того, на сколь долгий срок потребует ее клиент. Единственное время, когда она может беспрепятственно обобрать Корали, это между девятью часами вечера, когда сводня уходит, и ранними утренними часами перед ее возвращением. Аннет нужно будет намного опередить их, и им труднее будет устроить погоню, если она пустится в путешествие под покровом темноты. – Гадалка помолчала. – Не могу сказать точно, прихватит ли она те драгоценности. Я сказала ей, что рубины прокляты. Но если она не сможет прибрать к рукам достаточно деньжат, то, наверно, посмотрит сквозь пальцы на проклятие.

– Тогда мне лучше добраться до драгоценностей прежде нее, – решила Лидия, не показывая виду, что встревожена. Ей как можно скорее нужно было заручиться поддержкой Хелены, а Лидия сомневалась, что Хелена придет в восторг.

Лидия подвинула еще одну монету.

Ифрита толкнула монету обратно, покачав головой.

– Осталось совсем немного досказать. Нынче Корали живет в доме номер четырнадцать по Фрэнсис-стрит, в стороне от Тоттенхем-Корт-роуд. Обычно она уезжает со своими скотами около девяти часов. Дом остается сторожить один слуга, Мик, тоже порядочная скотина. Зачастую остается также какая-нибудь девушка, чтобы развлечь его или одного из избранных клиентов.

«Хелене это определенно не понравится», – подумала Лидия. Слишком много народу в доме. Но она была единственной близко знакомой Лидии воровкой, и не было времени привлекать кого-нибудь еще с нужным опытом. Такая работа была не для дилетанта. Лидия не могла рисковать, у нее не было права на ошибку. Если ее убьют, то Тамсин, Бесс и Милли будут предоставлены сами себе и в ближайшем будущем очутятся на улице.

Нужно, чтобы все получилось как надо, и Хелена единственная, кто могла за этим приглядеть. Только ее единственную можно было уговорить, и уговоры предстояли долгие. Значит, Лидии не стоило терять время.

Несколько минут спустя она покинула мадам и поспешила уйти.

Выйдя из здания, она замедлила шаг. Хотя за несколько улиц отсюда ее ждал наемный экипаж, она не могла позволить себе нестись сломя голову.

Хотя полусвету было слишком рано выступить в полную силу, ночные обитатели уже начали собираться. Поспешный уход мог накликать преследование со стороны пьяных денди. Лидия принудила себя как бы случайно прогуливаться по площади.

Потом ступила под галерею и свернула с рынка на Джеймс-стрит. Высокая фигура вышла из тени галереи с противоположной стороны и повернула в том же направлении.

Потребовался лишь один взгляд, чтобы определить эту личность, и ровно две секунды, чтобы решить отправиться в противоположную сторону.

Притворившись, что увидела кого-то знакомого на базарной площади, Лидия устремилась в том направлении.

Глава 7

Герцог Эйнсвуд уже собирался отказаться от идеи прочесать Ковент-Гарден в поисках своей добычи. Даже если Горгона Гренвилл гуляла одна, как заявил Пурвис, это не означало, что существует хоть один единственный шанс поймать ее в ловушку. Спешить некуда, напомнил себе Вир. Он мог бы выждать время и выбрать самый благоприятный момент для урока, который намеревался преподать ей. А тем временем непохоже было, что он страдал от недостатков способов развлечь себя.

Встреча с ней днем отнюдь не породила в нем нетерпение. И вовсе он не скучал по ее надоедливому раздражавшему его обществу. Или по ее высокомерному тону. Или по ее невыносимо прекрасному лицу. Или по этому телу, явно сотворенному самим дьяволом, соблазнительному, с длинными ногами…

Мысль повисла незаконченной, он остановился на полушаге, как оглушенный, когда из темноты рынка вышла девица, покачивая бедрами. Вокруг ее стройных икр завертывались подолы юбок. Когда она повернула с Джеймс-стрит к Ковент-Гарден – очевидно шпионя за кем-то, кто привлек ее внимание – ночной ветерок поднял ее разрисованную как радуга шаль, открыв такой вид на щедро округлую грудь, от которого только слюнки текли.

Какое-то мгновение все, что мог Вир, это только ошеломленно таращиться и изумляться, как это он успел так набраться, что и сам не заметил. Впрочем, у него не было времени сегодня напиться, и зрение его пребывало в исправном состоянии.

Сие означало, что девица, прогуливавшаяся по Ковент-Гарден в середине ночи, была не кем иным, как сама «Леди Грендель» во плоти.

Он мгновенно пустился в погоню в восточную сторону рынка, лавируя между слоняющимися кучками мужчин и женщин. Вир видел, как она медленно шла, потом остановилась на проходе к кофейне Карпентера. Затем тюрбан исчез из виду.

Решив, что, должно быть, она вошла в проход, он уже поворачивал туда же, когда ему посчастливилось бросить взгляд налево.

Перед цветочницей-хромоножкой, сидевшей на перевернутой вверх дном гнилой корзине, склонилась притворщица-цыганка, держа девушку за руку и изучая ладонь.

Вир подобрался ближе. Поглощенные разговором женщины не заметили его приближения.

– Светит мне дороженька вся вкривь и вкось, верно ведь? – услышал он голосок цветочницы. – Вроде меня самой. Вся скособоченная да скрюченная. Слышала я, в Шотландии проживает врач, который мог бы помочь мне, да очень уж это далёко, а дорога стоит ох каких денег. Да и все эти модные доктора тоже ведь берут дорого, верно? Прошлым вечером какой-то джентльмен сказал, что даст мне гинею, коли пойду с ним в комнату на рынке. Я сказала ему «нет», а потом, задним числом, уж подумала, может, я сглупила? Он вечером, сказал, снова придет. Не хотела бы я, чтоб он пришел, потому как куда легче быть хорошей, когда никто тебе не предлагает денег, чтобы сбить с пути истинного. А гинея – это все ж очень много.

Виру не хотелось даже думать, что за трусливый мерзавец пытается соблазнять беззащитных калек. Так или иначе, на то не было времени. У него была только секунда на разработку своей тактики.

Тут в его голове вспыхнуло видение: изображавшая его особу в «Голубой Сове» Мастерица Мелодрамы, притворявшаяся пьяной.

– Только гинею? – воскликнул он презрительным тоном. – Да для такой красотки?

Два восхитительных испуганных личика – одно размалеванное, другое нет – воззрились на него.

Нетвердой походкой он приблизился.

– Да ради Бога, я даю… – он вытащил кошелек, -…двадцать всего лишь за честь смотреть на тебя, маленький цветочек. Вот.

Он наклонился и неуклюже сунул кошелек в руки цветочнице.

– А теперь дай-ка мне твой букетик. Жалкие творения природы совсем сконфужены, разве ты не понимаешь? Рядом с тобой они выглядят сорной травой. Неудивительно, что никто их не покупает.

Мисс «Королева Цыган» Гренвилл выпрямилась, пока маленькая цветочница все еще жалась к своей прохудившейся корзине, судорожно прижимая кошелек к животу и таращась на него во все глаза.

– Ступай-ка лучше домой, – посоветовал Вир девушке, – пока кто-нибудь, проходя мимо, не избавил бы тебя от барыша.

С преувеличенной заботой вусмерть пьяного он помог ей подняться и подал костыль. Пока мисс «Полуголая Размалеванная Шлюха» Гренвилл помогала сбитой с толку девушке прятать кошелек в одежду, он добавил:

– Пойди завтра в больницу к мистеру Хэю. Он очень хороший врач. – Потом сообщил цветочнице адрес и выудил визитку из жилетного кармана. – Отдашь это ему, и скажи, что я ручаюсь за тебя.

Мгновением позже, после произнесенных заикающимся голоском благодарностей, цветочница похромала прочь, а Вир смотрел ей вслед, пока она не завернула за юго-восточный угол рынка и не исчезла из виду.

Затем взгляд его сместился к своей добыче – или, вернее, к месту, где он последний раз ее видел, поскольку та уже улизнула.

После нескольких мгновений, когда он обыскивал безумным взглядом рынок, Вир различил пестрый тюрбан, покачивавшийся среди беспорядочных кучек праздно шатающегося народа. Тюрбан держал курс на север.

Он нагнал ее у Рассел-стрит. Преградив ей путь, он извлек пучок сложенных как попало букетиков из-под мышки, куда по рассеянности сунул их, и подал ей.

– «Прекрасное прекрасной», – процитировал он «Гамлета».

Пожав плечами, она взяла помятые цветы.

– «Прощайте», – произнесла она и пошла прочь.

– Вы неправильно поняли, – сказал он, идя следом. – Это только начало.

– Так там было, – пояснила она. – Реплика кончается на слове «Прощайте». Затем королева Гертруда разбрасывает цветы.

В подтверждение своих слов она стала раскидывать цветы вокруг себя.

– Ах, какая актриса, – выразил восхищение Вир. – Я так понимаю, сей цыганский наряд оповещает о новой пьесе.

– В лучшие времена я была актрисой, – не замедляя шага, продолжила она разговор. – Гадалкой в иные худшие. Например, как сейчас.

Снова она позаимствовала чей-то голос. На этот раз он стал выше и тоньше, чем ее собственный, с грубой речью. Не скажи ему Пурвис, что она здесь инкогнито, или будь Вир пьян так, как притворялся, она бы могла его провести.

Он не мог бы точно сказать, то ли его игра обманула драконшу, то ли она и в самом деле поверила, что он слишком пьян, чтобы распознать ее обман, или она просто продолжала представление, пока не отыщет способ улизнуть, не привлекая внимания.

Как будто ее одеяние – или то, что можно было назвать таковым – не вопило «Возьми меня!» каждому представителю мужского племени в окрестности.

– Вы пропустили неопределенное число щеголей, которые готовы были посеребрить вашу ручку, если не позолотить, – заметил он. – Еще вы остановились у дитя-хромоножки, едва ли имевшей медяк даже для собственного благословения. Я чуть по ошибке не принял вас за ангела.

Она кинула на него взгляд из-под ресниц:

– Конечно же, нет. Вы разыграли свою партию столь хорошо, что мне осталась только роль статистки.

Кинь она этот призывный взгляд на любого другого мужчину, быть ей в девять секунд в переулке, притиснутой к стене с задранными выше головы юбками. От этой картины у него застучало в висках.

– Это был самый простой способ избавиться от девчонки, – произнес он беззаботным тоном. – И привлечь ваше внимание ко мне. Видите ли, мое внимание к себе вы уже привлекли. Против воли, – добавил он, влюблено глядя на щедрую грудь. – И теперь мне требуется знать, что сулит мне судьба. Я сильно подозреваю, что моя линия любви делает поворот к лучшему. – Он снял перчатку и помахал ладонью перед ее лицом. – Не будете ли столь любезны взглянуть?

Притворщица отбросила его руку:

– Ежели вам требуется любовь, то просто нужно пошарить по карманам. Коли завалялась какая монета, так могли бы сорвать любой цветок с ночного цветника поблизости.

А в это время какой-нибудь другой распутник сорвет самый ценный куш. Нет, уж, увольте.

Глубоко вздохнув, Вир прижал к груди руку, которую она перед этим отбросила.

– Она коснулась меня, – задушевно начал он, – и я воспарил в небесные сферы. Цыганка, актриса, ангел – не ведаю, кто она, да и как мне стать достойным ее прикосновения, ибо я…

– Тронулся, увы, совсем тронулся умом! – закричала она, шарахаясь от него. – О, люди добрые, выслушайте и пожалейте его!

Ее вопль звучал так искренне, что несколько шлюх и клиентов прервали переговоры и уставились на них.

– «Безумен, как море и гроза, когда они о силе спорят в буйном исступленье», – продекламировала она. (Здесь и далее Лидия цитирует Шекспира. – Прим.пер.)

– Схожу по вам с ума, – резко выкрикнул он. Ближайшая шлюха захихикала. Ничуть не обескураженный он объявил зевакам. – В одинокую тьму моего беспроглядного существования вошла она, сияя всяким цветом, подобно Северной Авроре… (Северная Аврора – северное сияние – Прим.пер.)

– «О силы небесные, исцелите его», – запричитала она.

– И осветила меня огнем! – продолжал он с драматическим ударением. – Узрите меня жаждущим лишь улыбки с этих рубиновых губ. Узрите меня, погибающим в сладком огне вечной преданности…

– «О, что за гордый ум сражен!»

Приставив руку тыльной стороной ко лбу, она обратилась к рою смеющихся проституток.

– Защитите меня, порядочные леди. Боюсь, сей восторженный глупец перейдет к отчаянным действиям.

– Только к тем, что обычно, дорогуша, – произнесла со смехом шлюха постарше. – И это ж Эйнсвуд, ежели не знаешь, так платит он щедро.

– Прекрасная Аврора, сжальтесь надо мной, – упрашивал Вир. Он локтями прокладывал себе путь в толпе мужчин, обступивших кучку женщин. – Не убегай от меня, моя ослепительная звезда, мое солнце, луна и все прочее, моя вселенная.

– Ваша? Когда, с чего и как?

На короткое время тюрбан исчез за частоколом высоких шляп, но когда она возникла из толпы смеющихся мужчин, Вир стрелой ринулся в ее сторону.

– Велением любви, – обратился он к ней. И упал на колени. – Нежная Аврора, узри меня повергнутого ниц перед тобою…

– Не ниц вы вовсе, – укоризненно ответствовала она. – Истинное «ниц» – быть распростертым мордой вниз…

– Брякнуться, стало быть, она имеет в виду, ваша светлость, – выкрикнула какая-то шлюха.

– Мне следует сотворить хоть что-нибудь во имя моей богини, – воскликнул он, перекрывая хриплый хор предложений, поступавших от мужских представителей публики, по части различного рода действий, которые он мог бы совершить при своем теперешнем положении. Он убьет их позже, решил Вир. – Я только жду вашего позволения подняться с сей презренной земли. Только прикажите, и я воспарю душой и присоединюсь к вам в небесных сферах. Позвольте пить амброзию с медовых уст и скитаться по сладкой бесконечности вашего небесного тела. Позвольте умереть в восторге, целуя ваши… ножки.

– «О стыд! Где твой румянец?» – Жестом указывая на него, в то же время окидывая взглядом зрителей, она продолжила: – Плетет небылицы, что, дескать, боготворит, однако же послушайте его. Он смел запачкать мои уши речами о губах, о… о…, – ее передернуло, – поцелуях.

И бросилась прочь, шурша ворохом юбок.

Его захватила игра, но Вир не столь увлекся – или не столь был пьян, как она считала – чтобы позволить ей легко ускользнуть. Почти также быстро, как она сбежала, он вскочил на ноги и ринулся за ней.

Вир увидел, что грядет некое столкновение.

Гренвилл кинулась в другую сторону и помчалась к рыночным столбам, оглядываясь через плечо. А в то же самое мгновение из тени колонн ей навстречу, торопясь, вышла особа в черном сверкающем драгоценностями наряде.

Хоть он и крикнул в тот момент «Берегись!», его Аврора врезалась в женщину, швырнув ту прямо на столб.

Он настиг их прежде, чем они окончательно пришли в себя, и оттащил драконшу прочь.

– Смотри, куда прешь, жердь потаскушная, – завизжала женщина в черном.

Это была Корали Бриз. Вир бы за две сотни метров распознал эти визгливые ноты.

– Все моя вина, – быстро сказал он, удерживая взгляд на парочке громил, следующих позади нее. – Любовная ссора, знаете ли. Она так злилась на меня, что ничего не видела под ногами. Но вам ведь теперь лучше, не так ли, мое солнце, луна и звезды? – осведомился он у Авроры, поправляя ее сползший на бок тюрбан.

Она оттолкнула его руку.

– Тысяча извинений, мисс, – сокрушенно обратилась она к Корали. – Надеюсь, я не причинила вам вреда.

Вир готов был поставить полсотни соверенов, что к сводне не обращались «мисс» лет десять, если вообще когда-либо так обращались. Он также был готов поспорить, что Гренвилл прекрасно разглядела тех двух скотин и благоразумно решила пойти на попятную.

Однако мадам Бриз ничуть не выглядела смягченной, что едва ли предвещало мирный исход дела.

Все это наверняка бы развлекло Вира, поскольку он завел привычку искать неприятности, а парочка этих громил пришлась бы ему как нельзя кстати. Однако же сегодня вечером он готов был сделать исключение. Проведя полуденное время за тасканием тяжелых кирпичей, камней и балок, он бы предпочел сохранить оставшиеся силы для Ее Высочества. Кроме того, она могла бы угодить в загребущие руки кого-нибудь другого парня, пока Вир тузил бы этих обезьян.

Он вытащил жадеитовую булавку из шейного платка и бросил ее сводне. Корали ловко поймала булавку на лету. Выражение лица Мадам смягчилось, стоило ей лишь бросить беглый взгляд на драгоценную вещицу.

– Надеюсь, моя прелесть, никаких обид, – произнес он.

Он не стал дожидаться ответа, а нацелил пьяную усмешку на Гренвилл:

– Что теперь, мой павлин?

– Это особи мужского пола так красочны, – кивая резко головой, ответствовала она. – А самочки павлинов расцветки тусклой. Я не собираюсь тут оставаться, чтобы меня назвали Вашей Серостью, сэр Бедлам.

И взмахнув юбками, она развернулась и направилась прочь.

Впрочем, он тоже повернулся и подхватил ее на руки.

Она разинула от удивления рот.

– Пустите меня, – потребовала она, извиваясь. – Я слишком большая для вас.

– И слишком стара, – едко встряла Корали. – Большущая старая овца. А между тем, ваша светлость, могу предоставить вам лакомых молоденьких овечек.

Но Вир нес свою деятельную ношу в сумрак и прочь от визгливой литании сводни о юных прелестницах, работающих на нее.

– Слишком большая? – спросил герцог мнимую цыганку. – Где, мое сокровище? Взгляните только, как удобно устроилась моя голова поверх вашего плеча. – Поведя носом вдоль ее шеи, он позволил взгляду задержаться на соблазнительных холмах, расположенных пониже. – И будет ей удобнее на вашей груди, я вам ручаюсь. И могу сказать, – продолжил он, проворно сместив руку на ее зад, – тут вот совершенно достаточно…

– Опустите меня вниз, – выгибаясь, проговорила она. – Игра окончена.

"Это еще как сказать", думал он, неся ее к двери некоего учреждения, с которым он был более чем мимолетно знаком, и где комнаты на первом этаже сдавались по часам.

– Послушайте, Эйн…

Он заглушил ее речь своим ртом, пока пинком открывал дверь и вносил драконшу в тускло освещенный коридор.

Она стала сильнее извиваться и отдернула рот, и вот тут он соизволил отпустить ее, тем самым освободив свои руки. Но лишь затем, чтобы придержать ее голову, пока он снова ее целовал, по-настоящему пылко, как и хотел сделать с того момента, когда она начала дразнить его.

Он ощутил, как она напряглась, а губы сжались, отвергая его, и в душе у него зашевелилась тревога.

Она не умела целоваться, вспомнил он.

Она невинна, завопил внутренний голос.

Впрочем, то был голос совести, а он прекратил прислушиваться к нему полтора года назад.

Она разыгрывает его, подумал он про себя. Изображает непорочность. Она не неопытная девчонка, а взрослая женщина с телом, созданным для греха, сотворенным для него, для злого нечестивца, которым он и являлся.

Все же, если она желает строить из себя застенчивую девицу, он готов подыграть ей. Он смягчил поцелуй, перейдя от настойчивости и требовательности к терпеливому убеждению. Он точно также ослабил и объятия, заключив ее голову в ладони, словно держал плененного мотылька.

Вир ощутил, как по ней пробежала дрожь, почувствовал, как ее неподвижный неподатливый рот смягчился и затрепетал под его губами. И тогда на короткий миг его пронзила боль, словно кто-то вонзил ему в сердце нож.

Он списал эту боль на вожделение и обнял свою добычу. Потом притянул ее ближе, и она не оказала сопротивления. Ее рот, сдавшийся на его милость и оттого блаженно нежный, казалось, медленно загорался под его губами. И сам он горел в пламени, хотя для Вира это было целомудреннейшим из объятий.

По его разумению, заставляло его пылать не что иное, как эта новизна игры в невинность. Эта игра да нетерпеливое желание взять то, что обычно доставалось без всякого труда и даже маломальских уговоров.

Виру никогда не доводилось прилагать усилия, чтобы завоевывать женщин. Взгляд, улыбочка – и они твои – за монету или по обоюдному желанию – и всегда знают, все без исключения, что делать, поскольку опытные женщины – единственные, с кем он предпочитал знаться.

Ей же хотелось притворяться, что она ни в чем несведуща, и посему он играл роль наставника. Он учил ее, что делать, убеждая этот нежный рот открыться, мало-помалу пробуя ее, аромат обволакивал и его разум, пока аромат и вкус не смешались вместе и не закипели в его крови.

Вир сознавал, как бешено колотится его сердце, хотя он всего лишь углубил поцелуй, не более чем пощекотав прелюдию.

Безумный стук сердца вызван лишь нетерпением, порожденным ее игрой. И ради этой игры Вир позволил рукам медленно скользить вниз от безопасных просторов ее плеч вдоль гибкой линии ее спины к талии, которую он мог легко обхватить большими ладонями. Затем неспешно, ласково скользнул ниже к областям, коснуться которых мужчине было уже непозволительно и не столь невинно. И это только порочная игра вынуждала трястись его руки, когда они нежно исследовали щедрые формы ее ягодиц. И наверняка та же порочность заставляла его стонать, вжимаясь в ее рот, когда его вздыбленное естество упиралось в заковавшие ее одежды.

«Это уж слишком, – возопил резкий голос совести. – Ты заходишь слишком далеко

Не так уж и слишком, заверил бы Вир, поскольку она не вырывалась. Наоборот, ее руки скользили по нему, как бы пробуя на ощупь, словно ей впервые довелось обнимать мужчину, в первый раз ее рукам дозволялось блуждать по мускулистым плечам и спине. И все еще продолжая игру, она притворялась стыдливой и не осмеливалась путешествовать ниже его пояса.

Вир прервал поцелуй с тем, чтобы заверить ее, что ей не нужно изображать скромницу, но язык его не в состоянии был повернуться и произнести сии слова. Взамен, он спрятал свое лицо у нее на шее, вдыхая ее запах и покрывая поцелуями шелковистую кожу.

Вир ощутил, как драконша вздрогнула, услышал тихий удивленный вскрик, будто это все было для нее внове.

Но этого же не могло быть.

Она тяжело дышала, как и он, а кожа ее пылала под его губами. А когда он обхватил ладонями ее грудь, то почувствовал под ладонью затвердевший бутон под этим прискорбно скупым лифом. Ткани, чтобы скрыть ее тело, едва хватало, и он оттянул вниз все, что там имелось в наличии, и заполнил ладони женственной плотью, как мечтал об этом много-много раз.

– Красота. – Его горло болезненно напряглось. У него болело везде. – Ты такая красивая.

– О, боже, нет. – Ее тело вдруг застыло. – Я не могу… – Она подняла руки и схватила его за запястья. – Черт вас подери, Эйнсвуд. Это ведь я, вы, пьяный идиот. Это я, Гренвилл.

К изумленному смятению Лидии, Эйнсвуд в ужасе не отпрянул.

Наоборот, у нее заняло черт знает сколько времени оторвать его руки от своего бюста.

– Это я, Гренвилл, – повторила она раз пять, а герцог продолжал ласкать и целовать весьма чувствительное местечко за ушком, о чувствительности которого она до сего момента и не подозревала.

Наконец, она воскликнула «Прекратите!» твердым тоном, приберегаемым обычно для Сьюзен.

Тогда Эйнсвуд освободил ее и мгновенно преобразился из пылкого возлюбленного, приговаривавшего ей, что она красивая – и заставлявшего ее ощущать, что она самая прекрасная, самая желанная женщина в мире – в несносного грубияна, каковым он по обыкновению являлся… с добавочной долей угрюмости, которую она могла бы найти комичной, не будь так раздосадована собой.

Она ведь не выказала даже сколько-нибудь сносного подобия сопротивления.

Она же знала, что герцог повеса, и самого худшего толка – из тех, что презирают женщин – и все-таки позволяла соблазнять себя.

– Разрешите мне кое-что растолковать вам, Гренвилл, – зарычал он. – Если хотите играть в игры с мужчиной, вам следует приготовиться играть с ними до конца. Потому что в ином случае вы вгоняете парня в весьма дурное расположение духа.

– Вы уже родились с дурным расположением духа, – парировала Лидия, поддергивая вверх лиф.

– Еще минуту назад я пребывал в превосходном настроении.

Ее взгляд упал на его руки, на которые стоило нанести предупреждающие татуировки. Этими дьявольски опытными руками он легкими прикосновениями и ласками почти раздел ее. И она ни единым шепотом не выразила протест.

– Уверена, вы вскоре вновь утешитесь, – произнесла Лидия. – Стоит только выйти на дорогу. Ковент-Гарден кишит подлинными шлюхами, жаждущими поднять ваш дух.

– Если вы не хотели, чтобы с вами обращались, как с проституткой, не следовало разгуливать одетой в наряд, подобный этому. – Он бросил сердитый взгляд на ее корсаж. – Или мне следовало сказать «раздетой»? Всем понятно, что вы не надели корсет. Или нижнее белье. Полагаю, вы и о панталонах не позаботились.

– У меня весьма убедительная причина так нарядиться, – заявила драконша. – Но я не собираюсь перед вами объясняться. Вы и так отняли у меня довольно времени.

И направилась к двери.

– Могли бы, по меньшей мере, поправить одежду, – заметил он ей вслед. – Тюрбан-то съехал, а платье у вас, как бог на душу положит.

– Тем лучше, – заявила она. – Всякий будет думать, будто знает, что я что-то замышляю, а мне нужно выбраться из этого непотребного места, и чтобы мне не успели при этом перерезать горло.

Она открыла дверь, затем помедлила, оглядевшись. И нигде не увидела признаков Корали или ее телохранителей. Потом оглянулась на Эйнсвуда. Ее мучила совесть. Весьма значительно.

Он не выглядит ни в коей мере одиноким или покинутым, уговаривала она глупую совесть. Он дулся и все, потому что принял ее за шлюху, ввязался во всю эту суету, преследуя ее и соблазняя, совершенно без всякой для себя пользы.

И не будь он так омерзительно чертовски хорош в этом деле, она бы пресекла действия прежде, чем они наяву совершились, и он тогда смог бы найти кого-нибудь еще…

И обнимал бы кого-то еще своими сильными руками, и целовал бы так нежно и пылко, как какой-то Прекрасный Принц, и ласкал бы ее, и заставил чувствовать себя самой прекрасной и желанной принцессой на свете.

Но Лидия Гренвилл никакая не принцесса, заявила она своей совести, а он не Прекрасный Принц.

И вышла.

Только лишь после того, как за ней закрылась дверь, она пробормотала сквозь зубы «Мне жаль». Затем поторопилась покинуть рынок и свернула за угол на Сент-Джеймс-стрит.

Вир пребывал в таком бешенстве, что позволил ей уйти. Как она ехидно напомнила ему, Ковент-Гарден наводнен шлюхами. Раз уж он не получил, что хотел, от нее, то мог бы с таким же успехом взять желаемое у кого-нибудь еще.

Но перед его мысленным взором замаячил образ распутников, строивших ей глазки, и это видение разбудило в душе бурю неприятных ощущений, которые он не имел никакого желания определить.

Вместо того он витиевато выругался и поспешил вслед за ней.

Вир нагнал ее на Харт-стрит, на полпути к Лонг Акра.

Когда он пристроился рядом, она уставилась на него.

– У меня нет времени развлекать вас, Эйнсвуд. Меня ждут весьма важные дела. Почему бы вам не отправиться в пантомиму или на петушиные бои, или куда еще влечет вас скудный умишко?

Какой-то прохожий джентльмен задержался и бросил плотоядный взгляд на ее лодыжки.

Вир поймал ее руку и просунул себе под локоть.

– Я все время знал, что это были вы, Гренвилл, – сообщил он, шагая с ней рядом.

– Это вы сейчас так говорите, – возразила она. – Но мы-то оба знаем, что вы бы никогда не сделали… то, что делали, знай вы, что это чумная дурнушка Гренвилл, а не красивая дружелюбная потаскушка.

– Как свойственно вашей заносчивости, – заметил Вир, – воображать, что ваш маскарад столь умен, что мне никогда под ним ничего не разглядеть.

Драконша бросала на него короткие взгляды.

– Так вы только притворялись пьяным, – обвиняющим тоном произнесла она. – Это еще хуже. Если вы знали, что это я, тогда у вас могла быть лишь единственная причина для… для…

– Что ж, была только одна причина всему этому.

– Месть, – закончила она. – Вы затаили злость на то, что случилось в переулке две недели назад.

– Мне бы хотелось, чтобы вы на себя посмотрели, – сказал он. – Вы едва одеты. Какой еще нужен повод парню?

– Уж вам-то нужен куда более веский повод, – возразила она. – Вы же меня ненавидите.

– Не льстите себе. – Вир сердито взглянул на нее сверху вниз. – Вы всего лишь досадная штучка.

Это было явное преуменьшение.

Она дразнила его, всего взбудоражила и чертовски возбудила… и вынудила остановиться как раз тогда, когда они приступили к самому интересному.

А хуже всего то, что она заставила его сомневаться.

Возможно, она не притворялась.

Может, другой мужчина и не касался ее пальцем.

По крайней мере, таким вот образом.

В любом случае, ему нужно было знать. Потому что если и впрямь она новичок, то Вир не собирается снова суетиться насчет нее.

От девственниц ему ни малейшей пользы. У него никогда не было ни одной, и он не собирается с ними связываться в дальнейшем. С моральными принципами здесь ничего общего не имелось. Попросту с девственницами слишком уж много чертовой возни, а награда ничтожна. Поскольку он ни с одной женщиной не спал больше одного раза, то и не собирался тратить понапрасну время на неопытную девицу. Ввязываться во все эти хлопоты по ее обучению, чтобы какой-нибудь другой парень мог потом наслаждаться всеми вытекающими отсюда привилегиями.

Был лишь один способ утрясти это дело, раз и навсегда: спросить в лоб.

Он сжал челюсти, чуть крепче прижал своим локтем ее руку и спросил:

– Вы девственница, не так ли?

– Думаю, ответ очевиден, – ответила она, задрав подбородок.

И щеки ее запылали весьма правдоподобно, хотя он не мог ручаться в перемежающемся тенями свете газовых фонарей. Он чуть было не поднял руку, чтобы коснуться ее щеки, чтобы убедиться, то ли ей жарко, то ли она покраснела от смущения.

Тут он вспомнил, какая изумительно гладкая у нее кожа, и как она дрожала, когда он касался ее. И снова ощутил в сердце острую боль.

Похоть, сказал Вир себе. Он чувствует просто похоть. Она красавица и при щедрых формах, а как ее спелые груди заполняют его ладони, в точности, как он мечтал, и откликалась она с такой теплотой и нежностью, да и руки ее охотно путешествовали по нему… в той мере, в какой ей позволяла застенчивость.

Безумнейшее несоответствие связывать слово «застенчивость» с женщиной, носившейся как черт в экипаже по лондонским улицам, словно воин на колеснице по Колизею в эпоху Цезаря. Как же, застенчивая. Взбирается на здания по водосточным трубам, нападает на мужчин в темном переулке, замахиваясь прогулочной тростью с точностью и силой заправского игрока в крикет.

Скромная она, как же.

Девственница она.

Нелепость и безумие.

– Я вас поразила, – произнесла драконша. – Вы лишились дара речи.

Так и есть, осознал Вир. Запоздало он обнаружил, что они достигли Лонг Акра.

К тому же он осознал, что его мертвая хватка по всей видимости оставит на ее руках синяки.

Он выпустил драконшу.

Она отступила от герцога, поддернула вверх лиф, все, что там у него имелось, хотя этого едва хватало, чтобы прикрыть ее соски – и более благопристойно закуталась в шаль. Затем сунула в рот пальцы и издала такой пронзительный свист, что чуть не лопнули барабанные перепонки.

Стоявшая недалеко карета двинулась к ним навстречу.

– Я наняла его на вечер, – поясняла спутница, пока Вир прочищал уши. – Я ведь знала, что выгляжу, как проститутка, потому было лучше поостеречься далеко разгуливать в этом костюме. Что бы вы там себе не думали, я не пыталась нажить неприятности,. Я уже покидала Ковент-Гарден, когда вдруг увидела вас. И вернулась обратно к рынку затем, чтобы избежать встречи с вами. Иначе…

– Пара шагов и то слишком далеко для женщины без сопровождения, особенно в этом месте после захода солнца, – сказал он. – Вам следовало найти кого-нибудь на роль громилы. К примеру, одного из парней, с которыми вы работаете. Определенно должен же быть хоть один достаточно крупный или уродливый, чтобы держать подальше всех этих распутников.

– Громилу. – На лице ее возникло задумчивое выражение. – Крупного парня устрашающего вида, вы подразумеваете. Что ж, это то, что мне требуется.

Он кивнул.

Экипаж подъехал к тротуару, но она, казалось, не заметила. Она смерила Вира с головы до ног, словно оценивала коня на аукционе "Таттерсоллз".

– А знаете, Эйнсвуд, пожалуй, вы правы, – задумчиво произнесла она.

Он вспомнил, что драконша говорила о существовании весьма убедительной причины своему маскараду. Он не спросил, что это была за причина. Ему нет нужды знать, сказал он себе. Он задал только уместный вопрос и получил ответ, и у него нет ни малейшей причины задерживаться.

– До свидания, Гренвилл, – решительно заявил он. – Желаю приятного путешествия, куда бы вы там не собирались.

И пошел прочь.

Она поймала его за руку.

– У меня к вам деловое предложение, – произнесла она.

– Ваш кучер ждет, – напомнил он.

– Ничего, подождет, – заверила она. – Я наняла его на всю ночь.

– Меня вы не нанимали ни на сколько. – Он оторвал ее ладонь от своей руки, как какого-то слизняка.

Она пожала плечами, шаль ее соскользнула, обнажив одно белое плечико и почти полностью одну грудь, за исключением ложбинки, скрытой клочком красной ткани.

– Очень хорошо, ступайте своей дорогой, – бросила мегера. – Не собираюсь вас умолять. Может, в конце концов, с моей стороны и нечестно вас просить. Это рискованное предприятие будет слишком уж опасным для вас.

Она повернулась и пошла к карете. Потом что-то тихо стала говорить вознице. Пока они обменивались секретами, ее шаль соскользнула еще ниже.

Вир выругался сквозь зубы.

Он прекрасно знал, что им управляют.

Она показала толику плоти, произнесла волшебные слова «слишком опасно» (а любой, кто знал его, должен понять, что сии слова непреодолимое искушение для него), и ждала, что он побежит за ней.

Ну, если она думала, что может вогнать Вира Мэллори в неистовое волнение с помощью такого пустякового, избитого трюка, как этот…

…то была права, будь она проклята.

Он последовал за ней, рывком открыл дверцу кареты, твердой рукой «помог» ее соблазнительному заду очутиться в экипаже и влез следом за ней.

– И лучше пусть это окажется хорошим развлечением, – произнес герцог, шлепнувшись рядом с ней на сиденье. – И чтоб было опасно до чертей проклятых.

Глава 8

Лидия преподнесла ему сокращенную версию истории достопамятных подарков мисс «Прайс», начав с нападения и ограбления на постоялом дворе и заканчивая сегодняшними вечерними открытиями.

Настоящее имя Тамсин или прошлое Хелены в роли воровки Лидия не раскрыла. Она лишь упомянула, что собирается привлечь на помощь кое-кого еще и вернуться к изначальному замыслу, если только Эйнсвуд не предпочтет вломиться в логово убийц, которые так любят уродовать лица своих жертв до или после того, как задушат их.

Его светлость только хмыкнул.

Он сидел, сложив на груди руки, и ни единым жестом не сопроводил ее повествование. Даже когда она закончила и помедлила, чтобы дать ему время задать вопросы, каковых у него наверняка накопилось множество, он продолжал молчать.

– Мы почти приехали, – сказала она, бросив взгляд в окно. – Может вам лучше осмотреться на месте, прежде чем вы ввяжетесь в это дело.

– Я знаю эту округу, – произнес он. – Жуть как респектабельно для Корали Бриз. В сущности меня удивляет, что она может себе позволить обитать здесь. Товар, которым она торгует, едва ли высшей пробы. До мисс Мартин ей далеко. – Герцог бросил на Лидию быстрый взгляд. – Полагаю, вы довольствуетесь собственными исключительными соображениями в выборе близких друзей. По всей видимости, вы предпочитаете крайности. Одна ваша подруга высокооплачиваемая шлюха. Другая едва вышла из пансиона для благородных девиц. Вы знакомы с мисс Прайс лишь несколько недель, а уже готовы рисковать собственной шеей, чтобы возвратить ей безделушки.

– Ценность этих безделушек главным образом заключена в их душевной значимости, – пояснила Лидия. – Вам не понять.

– И даже не хочу, – подтвердил он. – Женщины вечно волнуются из-за тех или иных пустяков. Я знаю, что для них и плата за чулки – уже катастрофа. Вы соизвольте «понимать» все, что вам угодно. Меня же заботят куда более скучные вещи, вроде того, как войти и выбраться оттуда незамеченным. Ежели обстоятельства сложатся, то наверно и прикончить кого-нибудь придется, и Джейнз денно и нощно будет пилить меня. Он всегда приходит в скверное расположение духа, когда я являюсь домой с кровавыми пятнами на платье.

– Кто такой Джейнз? – моментально встрепенулась Лидия.

– Мой камердинер.

Лидия повернулась и внимательно изучила Эйнсвуда.

Его густая темная шевелюра выглядела так, словно по ней прошелся граблями пьяный садовник. Помятый шейный платок развязался. Жилет был расстегнут, а из-за пояса торчал выбившийся подол рубашки.

Ее обдало жаром при мысли, что кое-какой вклад в его помятый вид внесла и она. Она горячо надеялась, что не все было ее рук делом. Не отложилось у нее в памяти, чтобы она там что-то расстегивала или вытаскивала. Беда в том, что она больше не могла ручаться, что память ее надежней, чем сила разума или самообладания.

– Вашего камердинера стоило бы повесить, – сказала Лидия. – Принял бы во внимание хоть ваш титул, если ничего другого не может, прежде чем позволил вам выйти из дома в таком распущенном виде.

– Кто бы говорил, – возразил его светлость. – У меня, по крайней мере, хоть одежда имеется.

Эйнсвуд не соизволил даже взглянуть на свой наряд. И пальцем не пошевелил, чтобы застегнуть хоть одну пуговицу, заправить рубашку или расправить платок.

А Лидия вынуждена была крепче сцепить на коленях руки, чтобы удержаться и не проделать это самой.

– Дело в том, что вы герцог, Эйнсвуд, – напомнила она.

– Проклятье, то не моя вина.

Он отвернулся и стал смотреть в окно.

– Нравится вам или нет, но это то, кем вы являетесь по сути, – продолжила она. – Как герцог Эйнсвуд вы представляете нечто более значимое, чем вы сами: достославный род, к которому прислушивались столетия назад.

– Ежели мне захочется выслушать назидания о моих обязанностях перед титулом, то могу пойти домой и выслушать проповедь Джейнза, – отмахнулся он, все еще обозревая пробегавший мимо пейзаж. – Мы около Фрэнсис-стрит. Мне лучше выйти одному и осмотреть здание. Вы слишком бросаетесь в глаза.

Не дожидаясь ее согласия, он дал указания кучеру остановиться на безопасном расстоянии от дома.

Лишь Эйнсвуд взялся за дверь, чтобы открыть ее, как Лидия предупредила напоследок:

– Надеюсь, вам не придет на ум пытаться сделать что-то самому. Это дело нужно тщательно обдумать. Мы не знаем, сколько их там сегодня вечером, так что вам не стоит вламываться с какими-то наскоро состряпанными идеями…

– Поди уж, пора бы горшку перестать попрекать котелок сажей, – заметил он. – Я знаю, что делать, Гренвилл. Прекратите суетиться.

На том он толкнул дверцу и сошел.


В намеченный для преступных замыслов день Лидия проспала.

Отчасти потому, что накануне она вернулась домой запоздно. Она провела больше часа, споря с Эйнсвудом после его возвращения с предполагаемого места преступления. Ему в голову взбрела причудливая идея осуществить все вместе с его несведущим камердинером вместо нее, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы искоренить эту идиотскую точку зрения, прежде чем они приступили к решающему вопросу, а именно как осуществить ограбление.

В результате она не могла добраться до постели почти до трех часов ночи. Ей бы стоило быстро уснуть, на душе было легко, ибо замысел, на котором они, наконец, сошлись, был простым и незамысловатым, да и с Эйнсвудом риска предстояло явно меньше, чем вместе с Хеленой.

В равной степени и совесть Лидии успокоилась. Ей не пришлось просить Хелену подвергать угрозе все, чего та достигла (не говоря уже о риске жизнью, как таковой, и целостности конечностей) ради девушки, которую та даже не знала. Вместо нее участвовать будет Эйнсвуд, который постоянно навлекает на себя опасность и думает, что нет ничего такого особенного в том, чтобы на спор рисковать своей никчемной шеей.

Не совесть или беспокойство по поводу того, что лежало впереди, не давали спать Лидии, а все тот же ее личный чертенок.

Видения, заполнявшие ее разум, являлись не рисуемыми картинами опасности, с которой ей предстояло столкнуться предстоящим вечером, а теми, что она уже испытала: сильные руки, придавившие ее к твердокаменному телу, медленные основательные поцелуи, иссушавшие ее рассудок, и большие ладони, кравшие ее волю, скользившие по ней, и оставлявшие в ней страстное томление по чему-то большему.

Лидия спорила со своим чертенком. Желать связи с Эйнсвудом значило стремиться к собственной погибели. Он использовал и бросал женщин, и она потеряет все свое самоуважение, если угодит в постель к мужчине, который не уважает ее. В равной мере она потеряет расположение в глазах света, поскольку Эйнсвуд не преминет дать знать о них всему миру.

Она напомнила себе, как много ей тогда предстоит потерять. Даже самые передовые незакоснелые умы ее читателей станут сомневаться в ее суждениях, если не в морали, возьми она в любовники самого отъявленного распутника в Англии. Она говорила себе, что надо быть сумасшедшей, чтобы положить свое влияние, каким бы ограниченным оно ни было, на алтарь плотского желания.

Вдобавок она не могла унять своего чертенка, подзадоривавшего ее поступить согласно своим желаниям и послать к черту последствия.

В результате уже занимался рассвет, когда Лидию унесло в неспокойный сон, и был уже полдень, когда она спустилась к завтраку.

Тамсин, видевшая десятый сон, когда Лидия заявилась домой, поднялась несколько часов назад. Она вошла в столовую вскоре после того, как Лидия уселась, и начала допрос сразу же, как только Лидия сделала первый глоток кофе.

– Вам следовало разбудить меня, когда вы пришли, – принялась распекать Лидию девушка. – Я старалась не уснуть, но по ошибке взяла почитать на сон грядущий том «Комментариев к английским законам» Уильяма Блэкстона [5], что было подобно доброй порции лауданума. Так что такого неотложного хотела сообщить мадам Ифрита?

– Она нарыла кое-какую грязь на Беллуэдера, – ответила Лидия. – Если это является правдой, то у нас имеется восхитительный разоблачительный материал для следующего номера на нашего главного соперника. Прошлым вечером я проверяла, правда это или ложь.

А истина заключалась в том, что она не могла сказать правду Тамсин. Девочка поднимет немалый скандал, как это сделал Эйнсвуд прошлым вечером. И что еще хуже, Тамсин проведет всю ночь без сна, безумно переживая.

Засунув куда подальше эту большую ложь, Лидия перешла к отредактированной версии столкновения с Эйнсвудом.

Она пропустила все упоминания о преступном замысле, но включила в рассказ жаркие объятия в темном проходе рынка. Единственный способ спасти Тамсин от излишнего беспокойства. И в целом иной способ притязать на звание меньшей дурочки, чем уже есть.

– Только не спрашивай, где были мои мозги, – сказала Лидия в завершении истории, – потому что я задавала себе тот же вопрос сотни раз.

Она пыталась есть пищу, которую главным образом гоняла по тарелке, но, кажется, голод куда-то сгинул наряду с мозгами.

– Крайне неосмотрительно с его стороны, – заметила Тамсин, хмурясь при виде такого пренебрежения к завтраку, – дважды поступить благородно за один только день – сначала на Эксетер-стрит, затем с этой цветочницей – и оба раза у вас на глазах.

– Трижды, – строго поправила Лидия. – Он остановился, когда я попросила его, помнишь? Если бы он не остановился, я совсем не уверена, что сильно бы боролась за то, чтобы сохранить свою девственность.

– Видать, внутри него сидит порядочный человек, с боем рвущийся наружу, – предположила Тамсин.

– Если так, то этот порядочный парень ведет тяжелую битву. – Лидия налила себе еще чашку кофе и выпила. – Тебе удалось прошлым вечером просмотреть ту кучу книг и записей, что я оставила на моем столе?

– Да. Какое грустное чтение, особенно о последних похоронах, маленького мальчика, умершего от дифтерии – и лишь спустя полгода после его папы.

Отец мальчика, пятый герцог, умер от полученных при крушении кареты ран.

– Этот самый папа назначил Эйнсвуда опекуном троих детей, – напомнила Лидия. – Как ты считаешь, что нашло на пятого герцога, что он доверил детей первому распутнику Англии?

– Видать, пятый герцог был знаком с тем порядочным парнем.

Лидия поставила чашку.

– А может я только ищу предлог, пытаясь оправдать то, что поддалась на смазливую физиономию, статную фигуру и чары обольщения опытного повесы.

– Надеюсь, вы не выискиваете оправдания, принимая в расчет меня, – заверила Тамсин. – Лично я не буду думать о вас плохо, если вы пойдете с ним в постель. – Карие глаза за очками блеснули огоньком. – Наоборот, мне было бы чрезвычайно интересно послушать обо всем этом. Исключительно в познавательных целях, разумеется. И вам вовсе не нужно будет изображать это в лицах.

Лидия попыталась глянуть на нее свысока, но трясущиеся от смеха губы испортили все впечатление. Она сдалась и рассмеялась, Тамсин захихикала вместе с ней.

Какая она милая, подумала Лидия.

Несколькими словами Тамсин развеяла мрачное уныние Лидии, и уже не впервые. С Тамсин можно говорить о чем угодно. Она схватывала все налету, обладая при этом открытым сердечком и тонким чувством юмора.

Ее родители не ценили такое сокровище. Отец ее бросил, а мать вынудила уехать прочь, когда можно было с легкостью удержать дочь. Тамсин ведь ничего не просила. Она страстно желала быть полезной. Никогда не жаловалась на долгие часы, вынужденно проводимые в одиночестве, пока работала Лидия. Тамсин так воодушевилась, когда ее попросили помочь с документами. Самое нудное задание порыться в бумагах для нее являлось приключением. Горничные обожали ее. Как и Сьюзен.

И хотя давным-давно жизнь приучила Лидию не верить в помощь Провидения, она не могла не смотреть на свою компаньонку иначе, чем как на дар небес.

Сегодня ночью, если все обернется благополучно, Лидия в ответ сможет отплатить небольшим, но драгоценным подарком.

Именно это важно, напомнила она себе.

Она встала, все еще улыбаясь, и взъерошила волосы Тамсин.

– Вы ничего не съели, – заметила девушка. – Все же, по крайней мере, вы воспрянули духом. Хотелось бы мне, чтобы было так же легко развеселить Сьюзен.

С запозданием Лидия заметила, что в столовой не болтается псина, обычно притворявшаяся, что она на последнем издыхании от голода.

– Она воротит нос от завтрака, – сообщила Тамсин. – Дотащила меня на Сохо-сквер, потом обратно домой тремя минутами позже. Не захотела гулять. Пошла в сад, положила голову на лапы и даже не обратила на меня внимания, когда я пыталась соблазнить ее игрой в мяч. И за палочкой она не хочет гоняться. Я искала ее утку, когда вы спустились.

У Сьюзен водилось несколько игрушек. Поломанная деревянная утка со старой пружиной была ее любимой.

Хотя если у Сьюзен дурное настроение, как сейчас, вряд ли утка ее приободрит, судя по опыту Лидии.

– Либо она съела что-нибудь неудобоваримое – приблудного пекинеса, к примеру – либо в дурном расположении духа, – предположила Лидия. – Пойду-ка, взгляну на нее.

Она покинула столовую и пошла к задней части дома. Не успела она сделать и пары шагов, как услышала громоподобный стук лап со стороны кухни вверх по лестнице.

Дверь людской распахнулась, и ворвалась Сьюзен. Не разбирая дороги, она врезалась в Лидию и чуть не опрокинула ее.

Раздался стук, и из гостиной заспешила Бесс, чтобы открыть дверь.

Лидия восстановила равновесие и заторопилась за возбужденной собакой.

– Сьюзен, к ноге, – закричала она. Бесполезно.

Отпихивая горничную, мастифиха подняла у двери шум. Бесс пошатнулась и схватилась за дверную ручку. Дверь распахнулась, Сьюзен выскочила, отшвырнув Бесс в сторону, и прыгнула на стоявшего на крыльце мужчину. Лидия увидела, как тот пошатнулся под весом мастифихи за мгновение до того, как собственная нога Лидии обо что-то запнулась.

Лидия повалилась вперед, и, падая головой вниз, заметила отскочившую в сторону деревянную утку. За мгновение до того, как она очутилась на земле, ее резко дернули и прижали к большому твердому торсу.

– Чума вас забери, что ж вы даже не смотрите под ноги? – над ее закружившейся головой произнес ругательство такой знакомый голос.

Лидия подняла голову и уставилась прямо… в смеющиеся зеленые глаза герцога Эйнсвуда.


Четверть часа спустя Лидия уже сидела в своем кабинете, наблюдая, как его светлость пристально рассматривает книги и мебель словно оценщик, пришедший описать имущество за долги. Между тем, Трент – а именно его безуспешно пыталась сбить с ног Сьюзен – вместе с Тамсин и Сьюзен отправились на Сохо-сквер, поскольку Эйнсвуд уговорил их прогуляться.

– Ах, «Жизнь в Лондоне» мистера Пирса Игана [6], – произнес герцог, беря с полки книгу. – Одна из моих любимых. Это отсюда вы почерпнули свои познания в боксе, как удобней бить по башке?

– Мне скорее хочется почерпнуть, зачем вы проникли в мой дом, – холодно промолвила она. – Я ведь предупредила, что заберу вас в девять часов вечера. Вы хотите, чтобы весь мир был осведомлен, что мы знакомы?

– Весь мир уже понял это месяц назад на Винегар-Ярде. Мир являлся свидетелем нашей первой встречи. – Он не отрывал взгляда от книги. – Честно говоря, вам следовало бы взять Крукшенка своим иллюстратором [7]. Пурвис слишком подражает Хогарту[8]. Вам требуются озорные приемы Крукшенка.

– Я хочу понять, что все это значит: вы тут расхаживаете и хозяйничаете, как у себя дома, и Трента притащили с собой.

– Мне нужно было убрать с дороги мисс Прайс, вот я и привел его с собой, – пояснил он, переворачивая страницу. – Я-то думал, что это очевидно. Он займет ее выяснением тайны Карла Второго и тем самым убережет от размышлений по поводу моего неожиданного прибытия.

– Вы могли бы достигнуть той же цели, совсем не появляясь здесь, – отпустила колкость Лидия.

Эйнсвуд закрыл книгу и вернул на полку. Затем прошелся по Лидии взглядом, медленно с головы до пят. Лидия ощутила в затылке горячие мурашки, которые поползли во все стороны. Ее взгляд скользнул по его рукам. И вновь ее пронзило сильное желание, пробужденное прошлой ночью его объятиями, и она вынуждена была попятиться и занять руки уборкой на столе, чтобы не дать им потянуться к Эйнсвуду.

Хотелось бы ей, чтобы в пору ее девичества у нее имелся маломальский опыт подростковой влюбленности. Тогда бы она познакомилась с подобными чувствами и научилась их обуздывать, как сумела справиться со многими другими.

– Я попросил Трента пригласить мисс Прайс сегодня вечером в театр, – сообщил он.

Сие заявление встряхнуло Лидию и вернуло к делу. Трент. Тамсин. В театре. Вместе. Она вынудила себя задуматься. У нее должны найтись возражения.

– Джейнза не будет в наличии, чтобы обобрать Трента в бильярд, – продолжил Эйнсвуд, отвлекая ее. – И предоставить Трента самому себе я не могу. Я было подумывал вовлечь его в наши тайные делишки…

– В наши…

– …но от мысли заполучить умение оказывать помощь, присущее исключительно Тренту, как спотыкание, разбивание вещей, натыкание на двери, ножи и пули, у меня волосы дыбом встают.

– Если с ним столько хлопот, то какого черта вы его привечаете? – спросила Лидия, пытаясь при этом выбросить те нелепые красочные образы Эйнсвуда из головы и вернуться на праведный путь.

– Он меня развлекает.

Эйнсвуд отправился к камину. Поскольку кабинет был крошечным, идти пришлось недолго. Впрочем, и этого оказалось более чем довольно, чтобы выставить напоказ легкую атлетическую грацию, с которой он двигался, и ладное изящество, с которым одежда облегала его мускулистое тело.

Будь он просто красив, она бы cмогла смотреть на него отстраненно, Лидия была в этом уверена. Все дело в совершенных размерах и мощи его тела, которые она находила… интересными. Ее словно обухом по голове ударили, когда она осознала, какой он сильный и как легко управляется с ее весом. Накануне он без малейшего напряжения нес ее на руках, отчего она почувствовала себя обычной маленькой девочкой.

Таковой она себя никогда не ощущала, даже когда была девочкой.

А сейчас он точно также заставлял ее чувствовать себя глупышкой, словно ослепленную любовью школьницу. Она только надеялась, что внешне не выглядит такой идиоткой, каковой себя чувствовала. Лидия отвела прочь взгляд и уставилась на свои руки.

– Не надо быть такой несговорчивой.

Бархатный голос снова обратил ее внимание на Эйсвуда.

Герцог устроил локоть на каминной полке, подпер рукой подбородок и пристально смотрел на нее.

– Я сказал ему, что вы попросили меня помочь вам в одном трудном деле весьма личного характера, – продолжил он. – И предложил ему сводить мисс Прайс в театр, чтобы «усыпить подозрения». Он не поинтересовался, какие такие подозрения нужно усыпить или осведомился, почему поход в театр усыпит их. – В его зеленых глазах заплясали чертики. – Но впрочем, человек, который может представить девушку, выбирающейся из каменной темницы с помощью заточенной ложки, может вообразить что угодно. Посему я с этим и оставил его.

– С помощью ложки? – повторила она, моргая. – Из темницы?

– Миранда из «Розы Фив», – уточнил герцог. – Вот так она должна спастись, как верит Трент.

Лидия мгновенно очнулась от тумана, словно ее стукнули. Черти проклятые. Она поспешно осмотрела стол. Впрочем, нет, рукопись она не оставила. Или если оставила, то Тамсин, должно быть, ее прибрала куда-то. Посвятить ее в эту тайну значило оказать доверие, не говоря уже о том, что это оказалось легче, чем использовать всяческие увертки и отговорки для столь прыткой и проницательной молодой женщины в этом доме.

Тамсин также убрала прочь «Ежегодную хронику» и книгу пэров. Но заметки Лидии и фамильное древо Мэллори, которое она начала рисовать, лежали прямо посередине стола. Она как бы случайно запихнула их под экземпляр «Эдинборо ревью».

– Вы ведь не собираетесь заколоть меня перочинным ножом? – спросил Эйнсвуд. – Я же нас не выдал. Я знаю, вы хотели устроить ей сюрприз сегодня вечером. Полагаю, что какую-нибудь отговорку вы уже сочинили.

– Да, конечно.

Лидия выпрямилась и прислонилась к краю стола, задом прикрыв «Эдинборо ревью».

– Предполагается, что я раскапываю грязь на наших литературных конкурентов. Нет никакой возможности, что меня разоблачат. Мисс Прайс никогда не раскроет моих деяний.

– Тогда что же вас смущает?

Он отошел от камина и сделал круг вокруг стола. Лидия не трогалась с места.

– Полагаю, вам даже в голову не приходило, что, может статься, она отклонит приглашение Трента.

– Я слышал, у них вчера прошло интересное случайное свидание.

Эйнсвуд обогнул угол стола и приостановился в шаге от нее.

– Кажется, она довольно долго терпела скуку под бессвязные речи Трента.

Он наклонился ближе и, понизив голос, сказал:

– Может быть, он ей даже нравится.

Лидия почувствовала его дыхание на лице. И почти ощутила тяжесть его тела и возбуждающую силу его рук.

«Почти» не значит достаточно. Руки так и чесались схватить его за безупречный накрахмаленный шейный платок и притянуть к себе его голову.

– Сомневаюсь, – парировала Лидия. – Она…

Лидия запнулась, запоздало осознав, что его шейный платок и в самом деле жестко накрахмален и, сверх того, на ладно сидевшей одежде герцога отсутствовали мятые складки, морщины, дыры и пятна.

– Беда-то какая, Эйнсвуд, – негромко воскликнула она. – Что с вами стряслось? – Ее изумленный взгляд переместился выше, к его голове. – Ваши волосы причесаны! – Затем вниманию подверглось все, что было ниже головы. – И вы не спали в одежде.

Он пожал мощными плечами.

– Я думал, мы обсуждаем мисс Прайс и Трента, а не то, в чем я сплю.

Лидию не так-то легко было сбить с темы:

– Я так понимаю, вы вняли моему совету, повесили камердинера и нашли ему подходящую замену.

– Не вешал я его.

Он наклонился ближе, и Лидия уловила соблазнительный запах смеси мыла и одеколона.

– Я сказал ему…

– И запах весьма приемлемый, – сообщила она, отклоняя назад голову. – Что это?

– Я сказал ему, – упорно продолжал Эйнсвуд, – что мою манеру одеваться вы не одобрили. – Он оперся большими ладонями в стол по обе стороны от нее. – И сообщил ему, что жизнь моя отныне потеряна, утратила новизну, и с нее никакого толку.

Лидия закрыла глаза и принюхалась.

– Похоже на сосновый лес… словно издалёка… несомый ветром слабый аромат.

Она открыла глаза. Его рот находился в дюйме от ее губ.

Он выпрямился, отступил и смахнул небрежно что-то со своей манжеты.

– Я расскажу ему, что вы пришли в восхищение и разразились поэтическим восторгом. И сообщу, что вы совершенно впали в состояние, бесполезное для разумной беседы. Кроме того, вы не оспорили принятые мной меры по отношению к Тренту и вашей компаньонке, что само по себе можно расценить, как некое чудо. Что ж, тогда до вечера.

Потом повернулся и направился к двери.

– Это что, все? – спросила Лидия. – Это все, зачем вы приходили – посвятить меня в ваши замыслы касательно Трента?

– Да.

И он не оглянулся, ни на мгновение не остановился, а прошел в дверь и захлопнул ее за собой.


Гренвилл благоразумно заправила густые золотистые волосы под потрепанную шапку. Предполагалось, что брюки тоже служили разумной цели. Как было заявлено Виру, ради дела она переоделась (скорее уж разделась!): в мужскую рубашку темного расцветки, заправленную за пояс брюк и поверх двубортный камзол – никаких тебе готовых зацепиться или запутаться в чем-нибудь юбок или болтающихся подолов платья.

И посему, так как камзол был лишь немного ниже талии, а поношенные брюки протерлись на заду до основания и так тесно прилегали к этой ее раздражающей его части тела, то собственные нижние области Вира возбудились и изготовились к действию.

Самым неподобающим образом.

Сосредоточься на деле, приказал он себе, когда драконша оттолкнулась стопой от его сцепленных вместе пальцев и с размаху взлетела на уборную.

Они были позади дома Корали.

Вир приладил темный платок, скрыв лицо и оставив по примеру драконши щель, чтобы смотреть и дышать, и взобрался следом за ней. С крыши наружного нужника легко можно было добраться до выступа у заднего окна Корали. Окно было просто закрыто, не на засов, поэтому открыть его, используя как рычаг карманный нож, Виру не составило труда.

Корали не так давно покинула дом, и несколькими мгновениями раньше Вир проверил оставшихся слуг. Судя по шуму, наверху затеяла перебранку парочка слуг. Тем не менее, Эйнсвуд, прежде чем карабкаться, еще раз проверил первый этаж на признаки чьего-либо присутствия. Гренвилл последовала за ним, перебросив свои длинные ноги через подоконник.

– Светлый чулан, – пробормотала она, слова едва можно было расслышать. – Очевидно, пустой.

Что ж, неудивительно. Совсем недавно Корали направлялась по Фрэнсис-стрит.

Кабинет Гренвилл был переделан из светлого чулана, вспомнил он. Тесное помещеньице в глубине дома имело одно небольшое окошко, пропускавшее дневной свет, и игрушечного размера камин. Со столом и креслом, с книгами от стены до стены, оно откровенно напрашивалось на пожар.

Впрочем, в тот момент Вира беспокоил отнюдь не пожар. А то, как она смотрела на него, Вира. Дьявольское изумление, словно его причесанные волосы, чистая немятая одежда составляли одно из чудес света, выглядело бы комичным, не будь герцог так разгневан, что ему было не до смеха. Он изнывал от жары и неудобства, словно школьник в лучшем воскресном платье, пытавшийся произвести впечатление на предмет своей юношеской страсти.

Хотя это еще не самое худшее. Несколько мгновений спустя он обнаружил, что пара глаз цвета ледяной синевы может вызвать жар и довести мужчину до опасной точки. Вот тогда-то он и поспешил сбежать, дабы совсем не лишиться самообладания.

В спешке он позабыл оповестить ее о других изменениях в их замыслах. Он не сомневался: она еще отплатит ему одним из этих своих мерзких трюков за то, что он умыкнул ее от входа для слуг полдевятого вечера и силком запихнул в нанятую им карету.

Она сама хотела нанять экипаж. «Так незаметней», заявила она. Видимо, она считала, что он, Вир, настолько туп, что может появиться в одном из своих собственных экипажей, снабженном герцогским крестом, громко возвещавшим с дверцы о его принадлежности.

Она воистину верит в его скудоумие, размышлял Вир, прочувствовав каждый свой шаг по этой крошечной задней комнате.

Словно ее мозги были непогрешимы.

До нее не дошло, что дом Корали стоял всего лишь за пару улиц от Сохо-сквер, что привело Вира, добиравшегося издалека, к разумной мысли забрать своего товарища по преступлению по дороге, вместо того, чтобы ей ехать за ним, а потом им возвращаться тем же путем.

Говорить ей об этом просто не имело никакого смысла. Он не был уверен, что она уделила внимание хоть одному слову из двадцати сказанных ей в том кабинете. Она так увлеченно таращилась на Вира, следя за каждым движением, словно рассматривала под микроскопом.

В его растраченной впустую жизни он раздевал взглядом немало женщин. Ежели они отвечали благосклонностью, он много внимания не уделял. Сегодня же он ощутил на себе возбуждающий взгляд синих глаз, которые, мерещилось, проникали сквозь слои безукоризненно пошитой портным одежды, словно те были прозрачными.

Как и следовало ожидать, его жезл тут же ради привычки поразвлечься стал разбухать, а потом она приняла этот застывший мечтательный вид и начала поэтически выражаться… и… ну, тогда, как водится, его мозги закрыли лавочку и предоставили привилегию мыслить его плодовитому органу.

Чудо, что он не опрокинул драконшу тогда на стол и тут же на месте не освободил от девственности, раздраженно размышлял он, нащупав пальцами ручку двери. Он снова прислушался. Тишина. Осторожно он открыл скрипучую дверь.

Комнату тускло освещала небольшая лампа, отбрасывая неясные тени.

– Спальня, – понизив голос, промолвил Вир.

– Вы возьмите на себя левую сторону, я беру правую, – прошептала она.

Он проскользнул в комнату и бесшумно двинулся к противоположной двери. За ним по пятам неотступно следовала драконша. Начав от двери, они принялись искать драгоценности, каждый в предписанном ему месте.

В комнате царил хаос: повсюду были разбросаны платья, нижнее белье, обувь.

Мысленным взором Вир видел подобную сцену, но в своей собственной спальне, и в его воображении раскидана была одежда драконши: оставленный в буйном нетерпении след из сброшенных черных одеяний, завершающийся беспорядочной кучей из нижней сорочки, корсета и чулок около кровати. А на постели лежит роскошно раскинувшаяся женщина, пышущая жаром и…

– Милостивый Боже.

Взгляд Вира резко метнулся к спутнице. В какой-то унизительный момент он испугался, что свои столь непристойные мысли выразил вслух. Но нет. Ее скрытое платком лицо было обращено не к нему. Она стояла на коленях, уставившись в открытую шляпную коробку.

Он уронил юбку, которую только что выудил из-под скамеечки для ног, пересек комнату и опустился на колени рядом с драконшей.

В колеблющемся свете лампы из коробки ему подмигивали браслеты, серьги, кольца, ожерелья, цепи и броши. Сваленная, как попало, гора выглядела сорочьим гнездом, в котором одни части переплетались и спутались с другими. Однако вовсе не это перехватило дыхание и вызвало возглас у Гренвилл.

Она взяла с верха блестящей кучи предмет. Серебряную булавку для галстука. На головке булавки были искусно изображены две части тела, соединенные в той манере, которая со всей очевидностью запрещалась как церковью, так и государством.

Вир выхватил вещицу у нее из рук.

– Не ломайте над этим голову, – прошептал он. – Здесь есть вещи мисс Прайс?

– Да – наравне, несомненно, с каждым предметом драгоценностей во всем Западном полушарии. Отделить их, похоже, то же самое, что распутать Гордиев узел. Бриз нанизала кольца на цепи и ожерелья – ох, все либо прикреплено, либо спутано с другими вещами.

Драконша отползла прочь, пошарила в куче одежды и вытащила нижнюю сорочку. Потом вернулась, расстелила ее на полу и вывалила поверх содержимое коробки. Затем стянула края сорочки наподобие узла.

– Найдите мне подвязку, – попросила она.

– Вы с ума сошли? Мы же не можем взять все. Вы говорили…

– У нас нет выбора. Мы не можем торчать здесь всю ночь, пытаясь выбрать из кучи то, что нам нужно. Найдите мне… Неважно. Тут одна есть.

Она схватила валявшуюся отдельно подвязку и перевязала узел.

Вир отвел душу, в сердцах воткнув непристойную булавку в ближайшую шляпку.

Драконша принялась вставать и вдруг насторожилась.

В то же мгновение Вир тоже услышал быстро приближавшиеся шаги и голоса.

Он рванулся к ней, повалил на пол и затолкал под кровать. Потом бросил ворох платьев и нижних юбок на шляпную коробку, пихнул все в угол, и затем в тот самый момент, когда распахнулась дверь, нырнул под кровать.

Глава 9

Казалось, прошел не один час: тюфяк вовсю ходил ходуном над ними, француженка то вскрикивала от боли, то умоляла продолжить, пока ее кавалер поочередно то смеялся, то угрожал смутно знакомым голосом, который, мерещилось, полз по телу Лидии и вызывал в ее животе легкую тошноту, а в жилах от него стыла кровь.

Она не могла заставить себя прекратить прижиматься поближе к Эйнсвуду. Будь ее воля, она забралась бы под его большое тело, но теснота мешала выполнению этого непостижимо малодушного поступка. Даже распластавшись на животе, она время от времени чувствовала, как провисает над головой тюфяк. Она молила бога, чтобы он окончательно не обрушился. И только бы никто из воркующих пташек не свалился и не заглянул ненароком под кровать.

Не самое удобное положение, если потребуется выбраться отсюда и вступить в драку, да она и не сможет действенно сражаться, пока в руках у нее крепко зажата драгоценная ноша.

Дьявол их забери, да когда же они перестанут?

Наконец, минуты через две, которые ощущались, как два десятилетия, возня и крики затихли.

Убирайтесь, мысленно приказывала Лидия. Хватит, позабавились. Ступайте прочь сейчас же.

Но нет, сейчас им приспичило поболтать в постели.

– Прекрасное представление, Аннет, – произнес мужчина. – Впрочем, можешь передать своей хозяйке, что одной услужливой потаскушки недостаточно, чтобы умилостивить меня.

Тюфяк сместился, и в нескольких дюймах от головы Лидии опустилась пара мужских ног в чулках. Она почувствовала, как за ее спину скользнула рука Эйнсвуда, и он плотнее прижал ее к себе.

Лидия поняла его молчаливое послание: «Веди себя тихо».

Она оставалась неподвижной, хотя, казалось, каждый мускул в ее теле судорожно подергивался. Отсюда ей превосходно было видно, что парень устроил обыск, подобный тому, что проводили они с Эйнсвудом. Она задержала дыхание, когда он раскопал шляпную коробку, которую опустошила Лидия.

Впрочем, он отбросил коробку в сторону и выхватил шляпку.

– Здесь же моя серебряная булавка, – воскликнул он. – Теперь ты чуешь, на что это похоже? К ущербу вдобавок еще и оскорбление. После того, как твоя хозяйка спрятала вот эту вещь, хотя знала, что она моя, и солгала, когда я спросил, не оставил ли я где здесь булавку, она еще имеет наглость выставлять напоказ мою вещицу на публике, украшая свою вульгарную шляпу, никак не меньше.

– Я не знала, – донесся встревоженный голос девушки. – Никогда ее прежде не видела. Клянусь, мосье.

Ноги в чулках придвинулись к кровати, затем исчезли из виду, когда он забрался на нее, и тюфяк осел под его весом. Девица пронзительно вскрикнула.

– Тебе вот так нравится, Аннет? – спросил мужчина, в голосе слышался отзвук злого веселья. – Хочешь стать моей подушечкой для булавок на час или около того? Я могу придумать множество интересных мест, куда…

– Пожалуйста, мосье. Это не я. Я не брала ее. Почему вы меня наказываете?

– Потому что я очень зол, Аннет. Твоя хозяйка украла мою замечательную маленькую булавочку – вот такую, а вещица мне дорого обошлась. И сводня умыкнула – или увела – малышку-цветочницу, на которую я положил глаз. Хорошенькую крошку-хромоножку, совсем одну в целом свете. Прошлым вечером ее не оказалось на обычном ее месте на Ковент-Гарден, но Корали-то там крутилась, сплошные улыбочки. И сегодня вечером девчонки как не бывать.

Опять заходил ходуном тюфяк, и девица закричала.

Лидия почувствовала, как рядом напрягся Эйнсвуд. Она тоже натянулась, как струна, страстно желая вылезти и ударить бесчувственное мерзкое животное над ними. Но девушка начала хихикать, и Лидия напомнила себе, кто такая Аннет: в безжалостности и жестокости она уступала лишь мадам Бриз, именно Аннет обычно помогала Джосии и Биллу укрощать новых девочек.

Лидия нащупала руку Эйнсвуда и сжала ее, этим жестом велев ему оставаться на месте.

– Нет, тем самым ее не накажешь, верно? – говорил мужчина. – Что ей за дело, что я творю с тобой?

Ноги снова спустились на пол. На этот раз мужчина собрал одежду, так поспешно сброшенную прежде.

– Одевайся, – приказал он. – Или, если предпочитаешь, оставайся раздетой. Но ты ведь собиралась на охоту за сокровищами, Аннет, и я надеюсь ради твоего же блага, что она будет успешной.

– Но я не знаю, что сталось с драгоценностями.

Сердце Лидии чуть не выскочило через горло.

Девица знала, что драгоценности пропали. Очевидно ее клиент возвратился или неожиданно появился и прервал ее обыск в спальне Корали. Должно быть, Лидия с Эйнсвудом слышали доносившуюся снизу перебранку Аннет и этого мерзкого типа.

Мужчина засмеялся.

– Что хорошего мне в том крысином гнезде? Понадобятся недели, чтобы распутать его, и ради чего? Несколько настоящих вещиц среди непомерного множества никчемных безделушек. У Корали нет ни вкуса, ни проницательности, одна жадность. Нет, моя маленькая подушечка для булавок. Я хочу серебра, золота и банкнот. Всю коробку. Я знаю, как она выглядит, и сейчас разыскивать ее не в настроении.

– Мосье, умоляю. Она лишь мне сказала, где та коробка. Если ценности исчезнут, она обвинит меня и…

– Скажешь, что это я тебя заставил. Я хочу, чтобы ты ей все рассказала. Хочу, чтобы она знала. Так где это?

Немного помолчав, Аннет угрюмо ответила:

– В подвале.

Ее поклонник направился к двери.

– Я подожду снаружи, пока ты принесешь. Поторопись.

Тюфяк подпрыгнул, когда девушка слезла с кровати. Пробормотав что-то по-французски так тихо, что Лидия не разобрала, Аннет подхватила свою одежду и заспешила вслед за кавалером.

Лишь только за Аннет закрылась дверь, и Лидия с трудом перевела дух, как Эйнсвуд пихнул ее.

– Уходим, – прошептал он.

Лидия покорно выбралась из-под кровати не без помощи его руки на ее заду, поторапливавшей девушку вылезти. Он не стал дожидаться, когда она поднимется с пола, дернул ее вверх и подтолкнул в сторону двери, ведущей в светлую кладовую.

Им пришлось выждать у окна, пока какой-то слуга выйдет из уборной. Моментом позже, когда лакей удалился, Лидия спустилась вниз с крыши. В то же самое время Эйнсвуд достиг земли и схватил напарницу за плечо.

– Стойте здесь, – пробормотал он ей на ухо. – Мне кое-что нужно сделать. Это не займет много времени.

Лидия пыталась подчиниться приказанию, но спустя несколько напряженных минут любопытство пересилило. Она осторожно пробралась вдоль внешней стены нужника и выглянула из-за угла.

Там она увидела внушительную фигуру Эйнсвуда, прислонившегося к стене дома около лестницы, ведущей под землю. Потом оттуда стал карабкаться человек, державший в руках небольшую коробку. Он замешкался, узрев лениво расположившегося типа с маской на лице, и начал было снова спускаться, но Эйнсвуд двигался очень быстро.

Пока ошеломленная Лидия наблюдала за этой картиной, герцог вытащил человека с лестницы и припечатал к стене. В то же самое мгновение, как Эйнсвуда кулаком врезал тому в живот, коробка, издав лязганье, упала на землю. Мужчина согнулся пополам. Огромный кулак заехал снова, на этот раз по физиономии, и тип сверзился на землю.

– Ах ты, опарыш-дерьмоед, – произнес Эйнсвуд хриплым голосом с жесткими нотками, который Лидия с трудом распознала. Отвернувшись от своей бесчувственной жертвы, герцог стащил платок с лица. Он отбросил его в сторону, направляясь к ней.

Не отдавая себе отчета, она стащила собственную маску.

Эйнсвуд схватил Лидию за руку и потащил с узкого дворика на Фрэнсис-стрит.

До самой Тоттенхем Корт-роуд Лидия не могла обрести речь.

– Какого черта! Что все это значило? – задыхаясь, спросила она.

– Вы его слышали, – ответил он тем же угрожающе хриплым тоном. – Та цветочница. Ведь он хотел соблазнить ее – и, как вы можете сообразить, именно эту участь он ей все еще прочит.

Лидия приостановилась и взглянула на его руки, потом на его суровое сердитое лицо.

– Ох, Эйнсвуд, – вполголоса воскликнула она. Потом потянулась и сграбастала его за плечи. Она намеревалась потрясти его, потому что он такой плут – притворялся прошлым вечером, что выбросил деньги на девчонку единственно затем, чтобы убрать ту с дороги.

Лидия начала было трясти его. Но потом ее руки сомкнулись вокруг этих внушительных плеч, и взамен она его крепко обняла.

– Спасибо вам. Именно это мне самой хотелось сделать – врезать ему.

«И могла бы расцеловать вас за это», – подумала она, задрав снова голову и взглянув в его помрачневшее лицо.

Но просто подумать ей оказалось недостаточно.

Она все-таки его поцеловала.

Хотя она еще не окончательно выжила из ума. Согласно ее намерениям поцелую полагалось стать быстрым, кратким салютом его рыцарству. Ее губы чуть коснулись бы его щеки, олицетворяя дружеский жест за хорошо проделанную работу.

Но Эйнсвуд повернул голову и украл поцелуй с ее губ, а когда его руки крепко обхватили ее, она поняла, какой же была мошенницей, притворяясь, что рассчитывала на нечто меньшее.

Рот, сокрушивший ее губы, не был нежным, не убеждал, как прошлым вечером, а стал сердитым и настойчивым.

Ей бы отпрянуть прочь, но она понятия не имела, как противиться тому, чего желала так сильно. Так что ей оставалось только сдаться. Она обвила руки вокруг шеи Эйнсвуда и стала просто упиваться этим бешеным жаром и гневом. Словно какой-то опасный напиток заструился по ее венам, заставив ее неугомонного чертенка плясать от безумной радости.

Не стоило ей чувствовать такое счастье, будто это она покоряла, а не ее завоевывали. Но Лидия радовалась, да так лихорадочно, потому что в этих крепких объятиях ее стиснули, припечатав так, словно Вир пытался намертво вобрать ее в свое тело. Вот где ей хотелось быть: стать его частичкой, будто у него не хватало какого-то куска, и могла его возместить, идеально дополняя, только она одна.

Он посильнее прижал рот, и она раскрыла губы и задрожала от преступного наслаждения, когда его язык вступил с ее в грешную схватку. Мощные руки дерзко блуждали по ней, словно она принадлежала этому мужчине, и никаких сомнений на этот счет не возникало. И в тот самый момент ей это казалось бесспорным.

Лидия позволила своим рукам двинуться вниз и проскользнуть под его жилет, и ее вновь затрясло, когда сильные мускулы, прикрытые лишь одной рубашкой, напряглись при ее прикосновении. Тогда она поняла, что столь же властна над ним. Ее поиски увенчались победой, когда она отыскала место на груди, где он не способен был скрыть от нее правду, где она чувствовала, как под ее ладонью бешено бьется его сердце.

Лидия ощутила, как под ее ладошкой задрожал этот сильный мужчина, в точности, как и она от его прикосновений, и услышала хриплый жадный возглас, когда он дерзко сграбастал ее за ягодицы и прижал к жесткой выпуклости.

На сей раз слои нижних юбок не отгораживали ее от него, и этот изрядный ком и пульсирующий в нем жар вынуждали девушку поневоле откликаться. Пусть это было лишь мгновенное испуганное ответное действие, но Эйнсвуд, должно быть, его почувствовал, потому что отпрянул.

Он отклонил назад голову, схватил Лидию за руки и глухо промолвил:

– Проклятие, Гренвилл, здесь же публичное место.

Герцог отпустил Лидию, отступил на шаг и подхватил узел, который она неосознанно уронила. Затем свободной рукой схватил ее крепко за руку и твердой поступью повел вдоль улицы к ожидавшему их экипажу.


Аннет не полностью прикрыла дверь в подвал, когда услышала поспешный звук шагов: кто-то приближался, а не удалялся от нее. Выглядывать она не стала, а только прислушалась. И услышала звук удара о стену, возню и какое-то мычание.

В Париже Аннет доводилось работать на улицах в самых отвратительных трущобах. Ей не составило труда распознать шум потасовки, знакомый по нападениям в темных переулках. Во времена своей растраченной молодости иной раз она служила приманкой для пьяных, завлекая бедняг в засаду.

Раздался сердитый голос. Говорил англичанин и явно не ее мерзкий клиент. Потом подождала, прислушиваясь, пока удаляющиеся шаги не подсказали ей, что обладатель сердитого голоса удалился в сторону узкого дворика.

Затем она выскользнула в дверь и осторожно вскарабкалась по ступеням. Места там было чуть больше прохода, и темно, за исключением хилого света, просачивающегося из нескольких оконец откуда-то сверху. Тем не менее разглядеть, чье тело валяется на земле, света ей хватило.

Аннет подошла поближе. К ее разочарованию эта свинья еще дышала. Она поискала вокруг, чем бы его прикончить, но в пределах досягаемости не наблюдалось никакого подходящего оружия, даже отбившегося кирпича. Слишком уж чистенькое и респектабельное это место, подумала она, обманувшись в своих надеждах. Тут ее взгляд уперся в коробку. Девушка потянулась к ней. Мужчина вдруг застонал и задвигался. Аннет пнула его в голову, сграбастала коробку и была такова.


В то же самое время Вир наблюдал, как Гренвилл забирается в экипаж, и мечтал, чтобы кто-нибудь пнул в голову его.

Он хмуро зыркнул на Джейнза, сидевшего на месте кучера и нацепившего на лицо омерзительную всепонимающую улыбочку.

Подлец видел все.

Да любой прохожий на Тоттенхем Корт-роуд мог на них наткнуться. В отличие от Джейнза, впрочем, люди не распознали бы, что обхватила Вира женщина, как удав, пытавшийся его сокрушить и сожрать одновременно.

Вир бросил Лидии узел, поспешно залез внутрь и шлепнулся на сиденье.

Экипаж резко набрал ход, отчего Гренвилл бросило на герцога. Она поспешно выправилась, что по непонятной причине разгневало его.

– Оставьте это. Поздновато что-то изображать пристойность, – резко бросил он. – Эти сплетни послужат закуской на любой пирушке все последующие двенадцать месяцев. Если кто нас увидел, то завтра к полудню разнесется по всему Лондону, что, дескать, герцог Эйнсвуд имеет склонность к мальчикам.

– Сами оставьте. Поздновато что-то беспокоиться о скандале, – холодно ответствовала она. – Вы питали сплетнями бесконечное число пирушек многие годы. И вот сегодня ночью вдруг решили проявить чувствительность к общественному мнению.

И она стрельнула в него взглядом, словно швырнула горсть острых синих льдинок.

Ему не требовалось больше света, чтобы узнать эту синеву льда, или термометр, чтобы измерить степень холода.

– Нечего бросать на меня свои убийственные взгляды, – вскипел Вир. – Вы первая начали.

– Что-то я не слышала, чтобы вы кричали «Помогите», – презрительно напомнила драконша. – И не заметила, чтобы вы оказали хоть малейшее сопротивление. Или я должна поверить, что эти два тумака, которыми вы наградили того извращенца, ослабили вас настолько, что вы не смогли отразить мой штурм?

Он даже и не думал сопротивляться. Если бы не начала она, он сам бы начал, что было бы глупо, он просто растревожил бы себя по пустякам. Даже если он унизительно возбужден из-за этой бешеной высокомерной особы, то вряд ли мог утолить свою похоть посреди оживленной улицы. И нигде бы вообще не мог получить удовлетворение. Поскольку она ведь неопытный новичок.

И не особенно-то из-за нее он и возбудился, приговаривал он про себя. Все дело в обстоятельствах. Опасность-то еще как может разбудить страсть.

Еще бы его, уж как водится, не возбудили те минуты пребывания под кроватью. Он мучился от страха, пока слушал тошнотворного извращенца, и представлял все ужасы, которые могли приключиться: нож в спине Вира, дубиной по голове, и, наконец, пришедшую за ним Смерть, и в то же время Вир не мог позволить себе умереть, потому что некому будет защитить ее от мерзавца и его извращенной товарки, а уж они сотворят с его напарницей по преступлению что-нибудь страшное и гнусное. И Вир молился пылко и отчаянно: «Только позволь мне пережить это, чтоб вывести ее отсюда – только в этот раз, и я исправлюсь, обещаю».

В мозгу его мелькнул вдруг собственный образ: он держит детскую ручонку и молча умоляет, пытаясь заключить сделку со Всевышними силами. Он поспешно заретушировал эту картину и отмел в сторону боль, стеснившую грудь.

– Я не хочу вас, – произнес он.

– Лжец, – парировала она.

– Вы столь самоуверенны, – заявил Эйнсвуд, отворачиваясь. – Вы, Мисс «Девственница-Весталка» Гренвилл, воображаете, что знаете все. Вы даже не имели понятия, как целоваться, пока я вам не показал.

– Что-то не припомню, чтобы подавала прошение о том уроке, – напомнила она.

– И поэтому решили, что вы неотразимы.

– Для вас, да. Мне хотелось бы знать, к какому еще выводу мне стоит прийти, исходя из вашего поведения. И еще меня интересует, что это вы так суетитесь по этому поводу.

– Я не суечусь и желаю, чтобы вы прекратили использовать этот покровительственный тон.

– А я желаю, чтобы вы прекратили лгать, – возразила она. – Вы делаете это из рук вон плохо. И не вижу, почему бы вам не признать, что я вас привлекаю, и это вас унижает – потому что злю вас, и потому что я невежественная девственница, и какие там еще «потому что» затрагивают вашу мужскую гордость. Без сомнения, вам и в голову не приходило, что унижает именно меня. То, что я сочла вас привлекательным, не является комплиментом моему вкусу и суждению. Судьба сыграла со мной кое-какое число неприятных трюков, но этот побил их всех.

Вир обернулся и взглянул на нее.

Она сидела неестественно выпрямившись, уставившись прямо перед собой, руки судорожно сцеплены на коленях.

– Будьте вы прокляты, Гренвилл, – выругался он, сжав на своих коленях руки в кулаки. – Нет необходимости так подкусывать, вытаскивая все это на свет, будто я задел ваши чувства.

– Будто вы смогли бы, – презрительно фыркнула она. – Будто бы я вам позволила.

– Тогда что? – требовательно спросил Эйнсвуд. – Что бы вы хотели от меня? Каких действий? Затащить вас в постель? Вы дожили до таких лет…

– До двадцати восьми, – уточнила драконша, выставив упрямый подбородок. – Я не старая карга.

– Вы умудрились сберечь свою добродетель за все эти годы, – продолжил он, повысив голос. – И вы не возложите на меня такую ответственность. Не заставите поверить, что я сокрушил ваши моральные принципы.

– Мне наплевать, во что вы верите.

– Вы знаете, кем я был, когда встретил вас! Даже ваша шлюха-подружка предостерегала вас насчет меня! Она вам даже советовала уехать из Лондона, разве не так?

– Лондон – огромный город. Не было никаких причин тому, что наши пути пересекались снова и снова. – Она бросила на него косой взгляд. – Не было повода вам внезапно появляться в «Голубой Сове», которую во всем мире знают, как место паломничества журналисткой братии. Не существовало никаких причин заскакивать в «Джерримерз» или преследовать меня до дома Хелены, или гулять прошлой ночью в Ковент-Гарден, единственной ночью, когда я там оказалась одна. Или я должна верить, что это все стечение обстоятельств, и никто не шпионит для вас, докладывая обо мне? Скажете, что это не так, что это все мое тщеславие воображает ваше столь сильное беспокойство по моему поводу? – Уголок ее рта чуток приподнялся. – Тогда поясните мне другое: почему не вы, Эйнсвуд, поскольку этот номер не пройдет.

– Чума вас забери, Гренвилл, я не совершил бы этого, я же знал, что вы окаянная чертова девственница!

Она ответила не сразу, и вырвавшиеся у него проклятия, казалось, повисли в наполненном напряжением воздухе между ними.

Затем он похолодел, воистину, когда до него дошел смысл, и он понял, что натворил. Он был лжецом, как она и говорила, он лгал себе все эти недели. Жалкое глупое вранье. Она была прекрасным чудовищем, и он желал ее, и боялся представить, как сильно он ее хотел. Редко он хотел что-то столь же неистово, и уж никогда это не касалось женщин. В женщинах он находил лишь одну пользу, и ни одна из особ не стоила хлопот, когда их такое великое множество, и если не подойдет одна, то найдется с таким же успехом другая.

В нем теплилось ужасное подозрение, что на сей раз так не выйдет. Если дело не выгорело, почему бы ему не найти кого-нибудь еще? Или в Лондоне вдруг перевелись все шлюхи, а?

До Сохо-сквер было рукой подать, явно недостаточно, чтобы успеть решить, как поступить. Вид за окном подсказал ему, что они уже достигли Чарльз-стрит.

– Кажется, вы во власти одного из своих очередных приступов благородства, – произнесло прекрасное чудовище.

– Нет во мне никакого благородства, – угрюмо возразил Эйнсвуд. – Не приписывайте мне того, чего нет и в помине. Я ошибся, вот и все, что неудивительно, со мной частенько такое случается. Не я ли принял жену Дейна за шлюху? Будь рядом с вами кто-то, как рядом с ней, чтобы вколотить мне истину по первое число, и ничего этого не случилось бы. Прошлым вечером я был готов отступиться, как только понял свою ошибку. И ведь именно вы позвали меня обратно и попросили о помощи. Если бы вы тогда держались от меня подальше, я бы сам не распускал руки. Но вы же не можете ожидать…

Он прервал речь, красноречиво проследовав взглядом вниз по длинным ногам, заключенным в грешно облегающие их штаны. Затем взгляд скользнул снова вверх, очертив совершенные линии бедер и талии (сию талию легко бы обхватили его большие ладони) и восхитительные выпуклости ее груди, вызывающие в нем страстную вспышку похоти, рвущую на клочки гордость и накопленный за всю жизнь цинизм.

И тогда, когда его взгляд добрался до ее прекрасного надменного лица, он начал понимать, хотел он того или нет, что именно не давало покоя его сердцу.

– Понимаю, – откликнулась дракониха. – Выходит, я вас разочаровала. Вы могли бы отмести в сторону личную неприязнь, будь я опытной женщиной. Но необходимость выносить мою одиозную личность, и при этом еще играть в наставника – слишком много от вас требует. – Она посмотрела в окно. – Это не ваш долг, как вы сказали. Просто потому что вы что-то начали, непредумышленно, вы не обязаны это заканчивать. Просто потому что вы посвятили меня в пропущенную часть моего образования, мне не стоит рассчитывать на то, что вы завершите мое обучение. Сей предмет вряд ли тайна за семью печатями, известная лишь избранным. Так что я смогу найти кого-нибудь еще, кто с тем же успехом продолжит уроки.

– Кого-нибудь еще? Кого, дьявол вас забери, вы… Впрочем, вы шутите.

Он издал смешок, некстати вспоминая при этом, как Хелена Мартин пригласила свою подругу выйти и устроить «весьма приятный сюрприз» для Селлоуби, этого повсеместного сплетника.

– Желающим несть числа, – заверила драконша. – Многие мужчины наслаждаются моим обществом.

– Скопище пьяных низкопробных писак, вы имеете в виду, – съязвил он. – Ладно, позвольте объяснить вам кое-что насчет мужчин, Мисс «Мессалина» Гренвилл. Вовсе не вашу личность они ценят. Или ваш ум.

– Мы въезжаем на Фрид-стрит. – Она отвернулась от окна. – Думаю, у вас ни минуты не осталось. Все же, могу ли я надеяться, что вы сможете стерпеть мою благодарность? Я весьма рада, что этой ночью со мной были вы. Как выяснилось, меня тот тип чрезвычайно обеспокоил. Весьма отрадно было знать, что вам не составит хлопот отправить его по назначению. Как вы и показали.

Карета остановилась перед ее домом.

Вир все еще пристально таращился на нее, это «кто-нибудь еще» трубило в его голове наподобие охотничьего рожка, в то время как сердце выводило бешеную барабанную дробь.

– Не будет никаких «еще», – сдавленным голосом произнес он, когда в груди у него раздавался рев. – Вы просто говорите это, чтобы заставить меня… – Никакая это не ревность, нелепо ревновать к мужчине, существующему лишь в воображении Вира. – Заставить меня поступить согласно вашим желаниям. Вы тем же способом ловко подцепили меня прошлым вечером. Это дерзкая насмешка, вот и все.

Дверь кареты распахнулась. Джейнз, будь он проклят, мог быть весьма проворным, когда ему то было выгодно, а это обычно случалось в наименее удобные моменты для Вира. Впрочем, Джейнз ужасно спешил добраться до дома, прежде чем какой-нибудь знакомый заметит его в постыдной роли кучера.

– Прошу прощения, – крайне учтиво сказала она. – Я не собиралась дразнить вас. Не соблаговолите ли вы выйти из экипажа, ваша светлость? Или вы предпочитаете, чтобы я переползла через вас?

Джейнз стоял тут же и ловил каждое слово, что было видно по тому, как его черные брови взлетели чуть ли не до линии волос.

Вир бросил на камердинера грозный взгляд и выбрался из кареты. Прежде чем герцог успел подать ей руку, Гренвилл проворно выпорхнула и без промедления поспешно устремилась к двери.

– Подожди, – бросил Вир Джейнзу, затем поспешил за ней.

– Что это вы за байки рассказываете? – требовательно обратился к ней Вир, пока она выуживала ключ из кармана спенсера. – Я, стало быть, испортил ваши моральные принципы, Гренвилл? – Он загородил ей дверь. – Именно это я сделал?

– Не будьте смешным, – парировала она. – Я не леди, а журналистка, а все знают, что у нас отроду не водится моральных принципов. – Изящная рука, державшая ключ, махнула нетерпеливо. – Прочь с дороги, Эйнсвуд. Я вас ни в чем не обвиняю. Нет нужды устраивать сцену.

– Не обвиняете меня? – Он повысил голос. – О, нет, конечно же нет. Я всего лишь завлек вас на дорогу к погибели. Никакого вреда не причинил, нет, в самом деле. Только то, что вы вбили в свою пустую маленькую головку…

– Сбавьте тон, – предупредила она. – Вы огорчите собаку. Она не любит, когда незнакомцы кричат на меня.

– Дьявол забери вашу проклятую псину! Вы не смеете пугать меня этим вашим «кто-нибудь еще»…

– Я не… Ох, ну вот, вы своего добились.

Вир различил приглушенный топот откуда-то из глубины здания, а затем безошибочный лай мастиффихи, пребывающей явно не в дружелюбном настроении. Шум, кажется, раздавался из недр преисподней. Хотя от псины Вира отделяли стены дома, он смог почувствовать, как заклацали от сотрясения его зубы. И задребезжали оконные стекла.

– О, разумеется, добился. – Вир отступил на шаг от двери и прокричал, заглушая грохот, производимый животным. – А ты слишком опаздываешь, Сьюзен. Я это начал, и сейчас ее ничем не удержишь. Тебе лучше добраться до неких незнакомцев, потому что…

– Будьте вы прокляты.

Гренвилл вставила ключ в замок и открыла дверь. Затем схватила его за руку, втащила в дом и захлопнула за ними дверь.

Следующее, что услышал Вир, был бешеный рык.

Все случилось в одно мгновение, от которого кровь застыла в жилах. Он увидел, как собака прыгнула на них – смертельный, мощный бросок, обнаженные клыки – и попытался столкнуть Гренвилл с дороги. Но она сама стремительно кинулась к нему и загородила своим телом.

– Сьюзен, фу, – закричала она.

– ФУ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ! – гаркнул он набросившемуся чудовищу.

Вир прижался спиной к двери, крепко обхватив руками свою предполагаемую спасительницу, выжидая, когда сердце вновь забьется, а узел, стянувший внутренности, ослабнет.

Он увидел, что собака протрусила в холл, где ее за ошейник схватила взволнованная горничная. Бросив извиняющийся взгляд на парочку у двери, горничная увела Сьюзен.

Недавний вопль хозяйки, а, может, громкая команда Вира, явно проникли в одержимые убийством мозги Сьюзен, и они оба, Эйнсвуд с драконшей, кажется, наконец, обрели свои конечности.

Вир не понял, как эта псина умудрилась остановиться на середине атаки. Он не присматривался, поскольку занят был тем, чтобы извернуться и принять на себя тяжесть нападения.

Он понимал мастиффов. В Лонглендзе он рос вместе с ними. Они не были злыми или легко возбудимыми по своей природе. Если с ними не обращаться дурно, то они, в общем-то говоря, спокойного нрава. Им можно доверить детей. Все же они были собаками, и когда у них кровь взыграет, то они не поддавались разуму и были глухи даже к командам хозяина.

Его горгона могла быть покалечена… убита.

Что за проклятая дурость: встать на пути взбешенной мастиффихи.

Чтобы защитить его.

Вир поднял руку, провел по ее затылку и зарылся пальцами в ее волосы. Когда она ринулась к Виру, шапка, сбившаяся на бок, упала на пол.

– Вы меня в могилу сведете, Гренвилл, – устало прошептал он.

Она отвела назад голову, ее синие глаза вспыхнули.

– Если бы вы сохраняли спокойствие, Сьюзен бы не пыталась свалить вас. – Она подняла руку и толкнула его в грудь. – Она только пыталась вас отпугнуть. – Она снова толкнула. – Вы меня совсем сдавили, Эйнсвуд.

Ишь ты, сдавил он ее. Да Вир потерял десять лет жизни за ту ужасную секунду, когда прыгнула собака, и наверняка при этом еще обзавелся великим множеством седых волос.

Его руки скользнули на ее плечи. У него возникло желание хорошенько потрясти ее. И он уже было начал. Но глаза ее сверкнули, рот открылся, приготовившись произнести какое-нибудь ругательство, и он наклонился и сомкнул свои губы на нем, чтобы только не слышать, что бы это ни было.

Она все еще толкала его в грудь, а другой рукой била снизу по ребрам: запоздалые, жесткие сердитые удары… один раз, другой, третий. Но даже при этих попытках ее рот смягчился под его губами, и она ответила на поцелуй, медленно, чувственно уступив, так, что у него ослабели колени. Мозги расплавились наравне со всеми накопленными им оправданиями: дескать, от девственниц одни хлопоты, а эта особо заносчива, упряма и мнит себя ровней любому мужчине, она «синий чулок», самая отвратительная разновидность женской породы, et cetera, et cetera.

Он же не святой. И никогда не обучался, как сопротивляться соблазну. Сейчас он держал этот соблазн в руках, и никакой разум или сила воли не действовали.

Драконша обводила язычком его язык, и прижимала к нему свое спелое тело, поколачивая Вира кулачком, на этот раз по спине.

Или он слишком хорошо обучил ее, или она очень хорошо понимала его. Дверь, за которой пряталось его сердце, была толстой, требовалось стенобитное орудие, чтобы добраться до него.

Она задела Вира и порядком, пока предлагала себя ему.

Он понятия не имел, как от нее загородиться.

Вир схватил ее за размахивающие руки, опустил их и прижал к своему поясу, вынуждая успокоиться. Медленно, по мере того, как поцелуй становился глубже, кулаки разжались. И тут ее руки отправились странствовать, сначала по талии, затем вверх по спине, и вниз до его ягодиц и бедер, и снова вверх.

Смущение покинуло ее, и эти робкие прикосновения жгли Вира сквозь ткань одежды и обжигали кожу. Отказываясь сгорать в одиночестве, он ласкал ее в той же неторопливой манере, поглаживая ладонями по ее гордой спине вверх и вниз до талии, которую эти ладони так легко обхватывали, и проводя еще ниже по этим соблазнительным формам. Его сердце билось в задаваемом ею чувственном ритме, посылая кровь по венам в том же пульсирующем темпе.

В отдаленном уголке собственного разума вспыхнул тревожный сигнальный огонь, но не смог проникнуть сквозь густую пелену желания.

Вир хотел ее. И ничего не имело значения. Он желал вдыхать ее аромат, пробовать на вкус ее с этой шелковой безукоризненной кожей, с роскошными линиями этого длинного тела. Желание билось в нервах и мускулах, в каждом волоске, эта лютая, как кующий молот, жажда, словно долбила его со всей силы.

Вир водил по драконше руками, будто довольно было его ласк, чтобы поставить навечно его клеймо на каждом клочке ее тела.

Когда же она, наконец, прервала поцелуй, снова зажегся сигнальный огонь, только, чтобы медленно погаснуть по мере того, как ее рот обошел его скулы и спустился к шее. В ответ Вир ставил метки ртом вдоль ее гладкой щеки и ниже на шелковистой выгнутой шее. Он упивался ею, ароматом ее кожи, в котором смешались запах дыма, лилий и чего-то еще.

– Вот он, драконий аромат, – бормотал он. – Моя прекрасная драконша.

Она переместилась, и он почувствовал, как ее руки рванули пуговицы на его жилете.

Без всякого стыда, даже и близко его не было.

Драконша выпростала рубашку Вира и приложила руку к его сердцу, там, где правду от нее не спрячешь, не утаишь его бешеное биение.

Скрыть эту правду было за пределами его желания, даже если бы он знал, как. Он с трудом вообще был способен на что-то разумное.

Безотчетно он расстегнул пуговки, очертившие на спине драконши ткань, согретую ее жаром. Ткань зашелестела, когда он отвел ее прочь. Под одеждой Вир обнаружил жаркую шелковистую кожу и стал дразнить себя, чуть поглаживая выпуклости женской груди, большим пальцем поигрывая ее напряженным соском и слушая попутно, как перехватывает у драконши дыхание, и позволяя ему закончится слабым вскриком, который она была не в силах сдержать.

Она прижималась теснее, пока ее таз не стал давить на жезл, весь жаждущий и чересчур взбухший, чтобы суметь приноровиться.

Тревожный сигнальный маячок разгорелся было сильнее, но Вир погрузил лицо в углубление ее шеи и втянул ее аромат в легкие. Сигнальный огонь потух, погашенный ощущениями. Под щекой Вира кожа ее была гладкой, теплым шелком струилась она под его губами.

Он осознавал обжигающее прикосновение ее рук, вытягивающих его рубашку, а после опаляющих его кожу.

Сам он слишком был занят поисками на ее брюках пояса, пуговиц, отворота ширинки. Он нашел, что требовалось, и в то же самое мгновение от локтя до плеча его пронзила острая боль.

На секунду боль привела его в сознание. Он тупо заморгал, как нагрузившийся до ручки пьяница. А в следующий мгновение сосредоточился и увидел, что просто стукнулся локтем о дверную ручку, которая прилагалась… к двери.

Черт возьми, дверь.

Он чуть не поимел драконшу прямо перед растреклятой входной дверью.

– Черт возьми.

Он поднял голову, втянул воздух в легкие, потом еще раз и еще.

Потом ощутил, как руки ее скользнули прочь, услышал ее прерывистое дыхание.

– Гренвилл, – начал Вир, еле ворочая распухшим языком.

Он увидел, как метнулись к одежде ее руки и неловко стали застегивать то, что он успел расстегнуть.

– Не говорите ни слова, – приказала она, голос ее был таким же хриплым, как у него. – Я сама начала. Я беру всю вину на себя, ответственность, все что хотите.

– Гренвилл, вы…

– Я выжила из ума, – продолжила она. – Это как пить дать. Полагаю, мне следует быть благодарной. Только я пока не могу. Я понимаю теперь, что вы имели в виду прошлым вечером насчет плохого настроения. – Она зажмурила глаза и вновь открыла. – Вы не упоминали, что кое-кому напрасно причинили боль. Впрочем, именно того этот кто-то заслужил тогда, верно?

– Проклятие, Гренвилл, только не говорите, что я задел ваши чувства.

И голос его прозвучал слишком резко и громко. Вир попытался сказать спокойным тоном:

– Да ради Бога, мы же не можем устраивать представление перед входной дверью.

Драконша оттолкнулась от пресловутой двери, подхватила узел и стала подниматься по лестнице.

Эйнсвуд потащился за ней.

– Вы же на самом деле не хотите меня, – продолжил он. – Это все минутная страсть. Возбуждение. Пробужденное опасностью. Вам и за милю нельзя ко мне подходить, Гренвилл. Я плохо влияю. Спросите любого.

– Я, знаете ли, тоже не образчик добродетели, – парировала она. – Иначе бы меня ни за что не привлек такой никчемный дегенерат, как вы.

Она подчеркнула сие утверждение, ткнув локтем ему под ребра.

– Убирайтесь прочь, – заявила она. – И там и оставайтесь.

Тут Вир остановился и позволил ей удалиться. Он наблюдал, как она решительной походкой чеканит последние шаги до кабинета, выпрямив спину и покачивая заносчивым задом.

Потом открыла кабинет и, не оглянувшись на Вира, вошла и захлопнула дверь.

Он стоял, не двигаясь с места, испытывая неуверенность, в голове крутилась мешанина из мыслей, как обычно в присутствии драконши. На сей раз омут мыслей замутили эти «кто-нибудь еще» и все то вранье, что он твердил себе, и невесть откуда приблудившиеся частицы правды, умудрившиеся выжить в адской бездне, представлявшей собой его мозги.

В этой бурлящей преисподней он разглядел одну ослепительную истину, самую унизительную. Что «кого-нибудь еще» он не потерпит.

Это была самая что ни на есть неприглядная истина касательно нее, но тут уж ничего нельзя поделать. На свою беду драконша перешла ему дорогу, а еще большее несчастье для нее, что она уязвила его самолюбие, и теперь…

Ему не стоило даже думать подобное, потому что из всех неправедных дел, которые он когда-либо совершал или замысливал сделать, то, что он обдумывал в этот момент, превзошло все ожидания.

Все же он был последним негодником Мэллори, отвратительным, самоуверенным, бессовестным, et cetera, et cetera.

А что считалось самым преступным в жизни, посвященной грехам и моральному произволу?

Эйнсвуд направился к двери в кабинет, толкнул ее и вошел.

Он обнаружил драконшу, занятую вываленным на стол содержимым женской сорочки.

– Я же сказала вам, убирайтесь, – возмутилась она. – Если в вас есть хоть крупица разума…

– Нет. – Он закрыл дверь. – Выходите за меня, Гренвилл.

Глава 10

Эйнсвуд маячил перед дверью, выглядя при этом так, словно потерпел кораблекрушение. Сюртук, равно как и жилет, помятые и грязные, были расстегнуты, и полы болтались. Шейный платок он потерял, наверно не без помощи Лидии, а рубашка распахнулась, являя миру мощную линию шеи и плеч, и привлекая внимание к мускулистой груди, соблазнительно видневшейся в V-образном вырезе. Облегающие брюки все были в пятнах, а башмаки имели изношенный вид.

– Выходите за меня, – повторил он, снова притягивая ее взгляд к своему лицу. Глаза его потемнели, и лицо приобрело упрямое, доселе невиданное ею выражение. Это значило, что разум свой он запечатал наглухо, и она с таким же успехом могла бы говорить с дверью, которую герцог подпирал.

Лидия совершенно не могла взять в толк, что за блажь стукнула ему в голову – жениться, но могла только догадываться: запоздалый приступ совести, ложное представление о долге, или просто мужское желание господствовать. Больше похоже, что это было случайным образом сложившаяся смесь из всех трех причин с долей милосердия и, возможно, добавились некоторые другие вредоносные ингридиенты.

Как бы то ни было, невзирая на то, что он там имел в виду под сим предложением, она знала, что женитьба означает мужское господство – со всей безусловной поддержкой от всех форм общественной власти: закона, церкви и Короны. Проще говоря, над любой, за исключением господствующего рода, женщиной, чей восторг по поводу сложившейся ситуации менялся от сильного (среди немногих заблудших) до несуществующего (среди просвещенных, свободных от предрассудков). Среди последних в пору ранней юности заняла свое место и Лидия, и с тех пор не сдвинулась с этой позиции.

– Благодарю, но замужество не для меня – заявила она Эйнсвуду со всей возможной холодностью и самым безоговорочным тоном

Он отошел от двери, чтобы встать напротив нее, где их разделял только стол.

– Нет, не говорите мне, – произнес он. – У вас наверняка припасено некое высокопарное правило против брака.

– Собственно говоря, так и есть.

– Полагаю, вы никак не возьмете в толк, с какой стати женщина должна вести себя отлично от того, что делает мужчина. Не понимаете, почему бы вам просто не переспать со мной и бросить меня. В конце концов, так поступают мужчины, так почему не можете вы?

– Женщины тоже такое проделывают, – напомнила она.

– Не женщины, шлюхи. – Он оперся о край стола, повернувшись к ней боком. – Сейчас вы укажете мне, что их незаслуженно называют шлюхами. Дескать, почему женщин чернят за те деяния, в которых остается безнаказанным мужчина?

В общем, она именно так и думала и собиралась высказаться в таком духе. Лидия кинула на Эйнсвуда настороженный взгляд. Он отвернулся. Выражение его лица.

она не могла прочесть.

В ней росло беспокойство. Она могла бы побиться об заклад, что он не имеет ни малейшего понятия, о чем она думает или во что верит.

Ему и не полагалось иметь представление обо всем, что приходит ей в голову. Он должен был рассматривать всех женщин, как объекты различной степени привлекательности, которые лишь на одно годятся, тем самым полностью оправдывая свое существование служением лишь одной цели.

– Мне хотелось бы знать, почему я единственная женщина, которая обязана выйти за вас замуж, – произнесла Лидия, – просто затем, чтобы вы получили то, за что платите другим особам. Тысячам других женщин.

– Оставьте этот тон. Не делайте вид, будто вас выбрали, чтобы покарать жестоко и бесчеловечно, без сомнения, – возмутился Эйнсвуд. Он оставил в покое стол и отошел к камину. – Вы думаете, я порченный товар. Или, что более похоже, даже хуже: не я конкретно, а мужчины вообще. – Он взялся за угольное ведро и стал подбрасывать уголь в умирающий огонь, пока говорил. – Вы так ослеплены презрением к мужчинам в целом, что не видите никаких преимуществ брака со мной в частности.

Будто она не провела большую часть жизни, собственными глазами наблюдая так называемые преимущества супружества, подумала Лидия. Словно не она видела почти ежедневно женщин, заключенных в брачной тюрьме, где царят разбитые сердца, безвыходность, непостоянство и слишком уж часто чудовищное насилие.

– Что за такие особые преимущества у вас на уме? – спросила она. – Ваше великое богатство, вы имеете в виду? У меня есть все денежные средства, что мне требуются, и даже отложено кое-что на черный день. Или ссылаетесь на привилегии, которые дает титул? Такие, как одевшись по последней моде, участвовать в великосветских делах, где главное развлечение: Опорочь Ближнего Своего? Или вы подразумеваете доступ ко двору, чтобы я могла кланяться и расшаркиваться ножкой перед королем?

Он не отрывался от своего занятия, а тянул время, на сей раз мешая угли кочергой, раздувая мехи, чтобы заставить вспыхнуть эту груду.

Он управлялся с этим со знанием дела, словно человек, который проделывал эту работу долгие годы, хотя это было непритязательным занятием, ниже достоинства простого кучера, не говоря уже о королевском пэре.

Взгляд Лидии блуждал по его широким плечам, вниз вдоль мощной спины, сужающейся к стройным бедрам и ногам.

Она ощутила поднимающуюся волну желания. И нещадно задавила ее.

– Или, возможно, вы назовете привилегией обязанность жить в крайне узком своде правил, диктующих, что я могу, а что не могу сказать, сделать или подумать?

Герцог, наконец, поднялся и повернулся к ней, на лице читалось убийственное спокойствие.

– Вы могли бы принять во внимание мисс Прайс, ради чьих драгоценных безделушек вы рисковали своей жизнью, – произнес он. – Как герцогиня Эйнсвуд, вы могли бы дать ей приданое, чтобы она могла выйти замуж за свою симпатию.

Лидия открыла было рот, чтобы указать на ошибочность предположения, что, дескать, мисс Прайс нуждается в женихе не больше, чем сама мисс Гренвилл. Но тут подняла голову ее совесть и пронзительно захохотала: Да откуда тебе знать? И Лидия поймала себя на том, что молча пялится на Эйнсвуда, а в голове ее царит сумятица.

Что, если Тамсин питает склонность к Тренту? Всякий знает, что его средства весьма ограничены. Если они поженятся, им не на что будет жить. Впрочем, нет, Трент не интересует Тамсин с этой стороны, начала спорить со своей совестью Лидия. Он человек странный, а девочка испытывает любопытство и больше ничего, как ко всему и всякому на свете.

«Тогда каково будущее Тамсин? – мрачно вопрошала совесть. – Если ты подхватишь неизлечимую болезнь или с тобой приключится несчастный случай со смертельным исходом, что станется с ней?»

– Вы постоянно пишете о лондонских несчастных, – продолжил Эйнсвуд, пока она все еще билась над разрешением затруднений Тамсин. – В основном о несправедливости. Я полагаю, вам и не приходило на ум, что герцогиня Эйнсвуд может, если отдаст этому предпочтение, иметь в своем распоряжении значительное политическое влияние. У вас есть благоприятный случай застращать любого члена Парламента, чтобы протащить закон Пиля о столичной полиции, например. – Он подошел к книжной полке и стал рассматривать ее коллекцию «Ежегодной хроники». – Затем еще есть вопрос детского труда. Ведь это одна из ваших излюбленных тем. Наравне с санитарными условиями для народа и ужасным состоянием трущоб. И содержанием в тюрьмах. «Рассадники порока и болезней», как вы их назвали.

Лидия вспомнила Сару в поношенном и залатанном переднике, играющую в зловонных переулках, и детишек, с которыми она играла, с гораздо худшей участью.

Лидия вспомнила тюрьму Маршалси: вонь, грязь, болезни, неудержимо распространявшиеся из-за бедности…

Болезнь, добравшаяся до ее сестренки и убившая ее.

У нее перехватило горло.

– Образование, – продолжал его глубокий голос словно плетью сдирать живьем кожу. – Медицина. – Он повернулся к ней. – Вы знакомы с кузиной Трента, невестой графа Роунсли, которая строит больницу в Датмуре? (см. «Невеста сумасшедшего графа». 1995)

Учеба в школе… которую так сильно желала Лидия когда-то, книги, которые жаждала прочесть. Что бы сталось с ее образованием, кабы не Куид? Благодаря ему она получила знания и нашла свой путь в жизни, стала независимой. Но Лидия-то была сильной и решительной. А что с теми, кто иного склада? Теми, кто слаб, нездоров, нуждается в медицинской помощи, врачах, больницах?

– Вы могли бы что-то делать, вместо того, чтобы просто писать о несправедливости, – искушал Эйнсвуд.

Проведи он годы в изучении ее больных мест, он не смог бы точнее попасть в цель или метнуть свои словесные дротики с более разрушительной силой.

Лидия не понимала, когда и каким образом он успел так хорошо изучить ее. Она только знала, что в данный момент чувствовала себя самой эгоистичной женщиной в мире, отказывающейся от власти и богатства, преподносимых ей, чтобы с их помощью творить добро. И все только затем, чтобы сохранить личную свободу.

Где-то в его чудовищной рассудительности должен быть изъян, говорила она себе. Наверняка существовал ответ, который она могла ему дать, благопристойно осадив. Потому что не мог же он быть полностью прав, а она совсем не права. Она знала, что ответ – дорога к отступлению – была где-то там, в ее голове, где царила сумятица. Она почти могла…

От тяжелого удара в дверь неуловимые обрывки мыслей разлетелись в стороны. При втором ударе они улетучились прочь. Лидия уставилась на дверь, перебирая мысленно все знакомые ей ругательства.

– На кухню, – произнесла она строгим приказным тоном. – Ступай на кухню, Сьюзен.

Собака за дверью начала скулить.

– Думаю, Сьюзен требует свою мамочку, – высказал предположение Эйнсвуд. И направился к двери.

– Лучше не надо, – предупредила Лидия, когда он взялся за ручку.

– Я не боюсь собак, – заявил он. И открыл дверь. Сьюзен рванула мимо него, словно его не существовало, и кинулась к Лидии.

Собака понюхала руку Лидии, потом облизала ее.

– Ты не обязана быть милой, – приговаривала Лидия, набираясь терпения. – Ты не виновата, что он расстраивает тебя.

– Я тебя разве расстроил, Сьюзен?

Взгляд Лидии снова метнулся к герцогу.

Нахмурив брови, опустив уголки грешных губ вниз, он наблюдал за собакой:

– Уж слишком ты великоватая зверюга, чтобы толкаться на маленькой кухне такого крошечного домишки. Ничего удивительного, что ты такая нервная.

– Вовсе она не нервная! – возмутилась Лидия. – Все знают, что мастиффы…

– В Лонглендзе она бы бегала и резвилась на просторе. И играла бы с другими мастиффами. Хотела бы этого, Сьюзен? – ласково спросил он. Потом наклонился. – Хочешь завести дружков и носиться по обширным лугам и полям в компании других собак?

И издал негромкий мелодичный свист.

Сьюзен навострила уши, но отказалась повернуться.

– Сью-зен, – тихо пропел он. – Сью-ю-зен.

Сьюзен сделала круг вокруг хозяйки, замешкалась и остановила на нем взгляд.

«Гр-рр-рр», – прорычала она.

Лидия знала такое ее рычание. По крайней мере, угрожающим оно не было. Сьюзен просто ворчала.

Не смей, молча скомандовала Лидия. Не поддавайся ему тоже.

– Иди сюда, Сьюзен. – Эйнсвуд похлопал по колену. – Разве ты не хочешь подойти и откусить мне голову? Твоя мамочка хочет, чтобы ты покусала меня. Сью-ю-зен.

«Гррр-рр-рр», – отвечала Сьюзен.

Впрочем, она лишь притворялась, что ей трудно подойти, обманщица эдакая. Через мгновение, она как бы между прочим направилась к нему, сделав сначала вид, что ее заинтересовал угол стола, затем изучая угол ковра. Собака тянула время, но шла к нему.

Лидия наблюдала за ней с совершеннейшим отвращением.

– Я думала, у тебя есть вкус, Сьюзен, – пробормотала она.

Собака коротко оглянулась на Лидию, затем начала обнюхивать его светлость. Он застыл, согнувшись, с якобы успокаивающим выражением на лице, пока Сьюзен обнюхивала его лицо, уши, шею, расхристанную одежду и – конечно же – промежность.

Шея Лидии горела, и жар пополз во все стороны по телу. Сьюзен была крайне заинтригована, потому что запах ее хозяйки был на нем повсюду, так же как сама хозяйка пахла им. Эйнсвуд явно осознавал сей факт. На это указывало веселье в его глазах, когда они с Лидией встретились взглядами.

Она уже вся пылала. Проблеск юмора в зеленых глазах лишь раздул уже тлевший костер вспыльчивости.

– Мне хотелось бы знать, с какой стати вдруг вас озаботили несчастные, включая мою прискорбно испорченную собаку, – раздраженно заявила она. – С каких это пор вы стали Святым Эйнсвудом?

Он почесал Сьюзен за ушами. Сьюзен ворчала и отворачивалась, но голову подставляла.

– Я просто указал на несколько преимуществ, о которых вы не дали себе труд задуматься сами, – невинно произнес герцог.

Лидия обошла вокруг стола и решительно прошагала к камину.

– Вы играете на моих симпатиях, словно они струны арфы. Вы…

– А что вы от меня ждали? – отрезал он. – Честную игру? С женщиной, которая устанавливает свои собственные правила, когда ей выгодно?

– Я жду, что вы примете «нет» за ответ!

Эйнсвуд распрямился:

– Мне следовало знать, что вы испугаетесь.

– Испугаюсь? – повысила она голос. – Испугаюсь? Кого? Вас?

– Думаю, единственная причина вашего отказа от благоприятной возможности сделать пригодным мир по вашему разумению, это страх, что не сможете справиться с мужчиной, предлагающим эти возможности.

– Вы смогли выдумать всего лишь единственную причину, потому что ум ваш слишком узок, чтобы вместить в него что-то еще. – Она взяла кочергу и помешала угли. – С тех пор, как я призналась, что я девственница, у вас развился опасный случай рыцарства. Поначалу вы решили благородно отречься от меня. – Она выпрямилась и сунула кочергу на место. – А сейчас вы решили спасти меня от погибели, что было бы малость забавно, не будь вы таким окаянным упрямцем и не поступай так коварно.

– Вы находите мое поведение малость забавным? – переспросил он. – И как мне, по вашему мнению, поступить, услышав от Мисс Королевы Театральных Актрис, Мисс Притворщицы Века обвинение меня в «коварстве»?

Она отвернулась от каминной полки.

– Что бы я не сделала, я не использовала низкие трюки и притворство, чтобы заставить вас следовать за собой. Это именно вы шпионили за мной, словно собака-ищейка, идя по моему следу. Затем, когда я уже была готова отдать вам то, чего вы хотели, так нет же: вы решили, что этого вам мало. Я еще обязана отказаться от своей свободы, карьеры, своих друзей и поклясться в непоколебимой вам преданности, пока смерть не разлучит нас.

– В обмен на богатство, титул и власть вершить то, что вы так или иначе пытаетесь делать, – нетерпеливо продолжил он.

Сьюзен посмотрела него, потом на Лидию. Потом подбежала к хозяйке и понюхала ее ногу. Лидия не обратила на собаку внимания.

– Цена уж слишком высока! – в ярости воскликнула она. – Мне не нужны ваши…

– Вы ведь нуждались во мне сегодня ночью, верно? – прервал он ее. – Именно это вы признали, или уже забыли?

– Это не значит, что я хочу быть привязанной к вам вечно!

Сьюзен, ворча, улеглась перед камином.

Скрестив на груди руки, Эйнсвуд прислонился спиной к двери.

– Вы могли бы не выжить, ввязавшись в смелое предприятие сегодня ночью, не будь я поблизости, – спокойным тоном произнес он. – Вы могли бы не выжить, прогуливаясь по Ковент-Гарден прошлым вечером, и если бы я не вытащил вас из «Джерримерз», прежде чем Корали и ее излюбленные головорезы раскусили ваш маскарад. И не проходи я мимо Винегар-Ярда, один из ее бандитов мог бы всадить вам нож в спину, пока вы бросали вызов и обуздывали остальной свет. Не говоря уже о том, что вы могли убить Берти Трента, не окажись я вовремя на месте и не столкни его с вашей дороги.

– Я никогда и близко не была к тому, чтобы пытаться убить его, вы, ничтожный…

– Вы правите лошадьми в бездумной своевольной манере, как и все, что вы творите.

– Да я научилась править давным-давно и ни разу ничегошеньки не повредила ни одному животному или человеку, – холодно заметила она. – Чего нельзя сказать о вас самом. Те безумные сломя голову скачки, устроенные вами на день рождения монарха, закончились гибелью двух прекрасных животных.

Стрела угодила в цель.

– Не моих животных!

Он резко оттолкнулся от двери.

Обнаружив наконец у Лорда Самодовольного Самца больную мозоль, Лидия беспощадно использовала свое преимущество, продолжив на нее давить.

– Это лично ваше деяние, – возразила она. – По словам Селлоуби, те сумасшедшие скачки на Портсмут-роуд были вашей идеей. Он поведал Хелене, что вашим приятелям бросили вызов вы…

– Это была честная скачка! – Он стал темнее тучи. – Не моя вина, что этот неуклюжий идиот Креншоу жестоко обращался со своим скотом.

– Ах, так он оказался неумехой, несмотря на принадлежность к надменному мужскому роду. Помимо прочего, считается, что меня нельзя признать способным кучером еще просто потому, что я женщина.

– Кучером? Вас? – захохотал Эйнсвуд. – Неужели вы воображаете себя… кандидатом на вступление в члены Клуба Четверки?

– А вы воображаете, что я не достойный соперник вам или вашим болванам приятелям? – возразила она.

– Если попытаетесь править своим манером, то приземлитесь в канаве на втором же этапе.

Рассердившись, Лидия покрыла расстояние между ними в три шага.

– Ах, так? – насмешливым тоном вопросила она. – Сколько вы готовы поставить на кон?

Зеленые глаза вспыхнули:

– Все, что хотите.

– Все?

– Назовите цену, Гренвилл.

Лидия быстро прикинула в уме, оценивая его предыдущие нападки на ее неразумную совесть. И нашлось решение.

– Пять тысяч фунтов для мисс Прайс, – сказала она, – и тысяча фунтов на каждую из любых трех благотворительных миссий, которые я назову… и вы согласитесь посетить Палату лордов и использовать свое влияние, чтобы провести закон о столичной полиции.

Он стоял, сжимая и разжимая кулаки.

– Или подобная ставка слишком высока для вас? – издевалась мегера. – Возможно, в конечном итоге, вы не так уж уверены в моей неспособности?

– Хотелось бы мне знать, насколько вы уверены в моей, – парировал он. – Что поставите вы, Гренвилл? – Он шагнул вперед и навис над ней, насмешливый взгляд зеленых глаз скользнул презрительно сверху, словно она была маленькой, вроде козявки какой-то. – Как насчет вашей драгоценной свободы? Насколько вы уверены в себе, чтобы рискнуть?

Еще до того, как он закончил фразу, Лидия поняла, что натворила: позволила гордости и норову загнать себя в угол.

Она лишь на мгновение замешкалась, снося удар, но и этого Эйнсвуду хватило, чтобы предположить, что ее одолевают сомнения, и самая снисходительная улыбочка в мире искривила его рот, и самое несносные на свете искры смеха зажглись в его зеленых глазах.

Да уж, слишком поздно было идти на попятную. Внутренний голос рассудка не чета реву гордости Баллистеров, подпитываемой столетней историей участия рода Баллистеров в покорении, уничтожении и особенно вколачивания смиренной покорности во всякого, кто попадался им на пути.

Для Лидии назад пути не было. Ей нельзя было ничего сказать или сделать без того, чтобы это не выглядело нерешительностью, поскольку это было то же самое, что признаться в слабости или, Боже упаси, в трусости.

– Значит, моя свобода, – задрав подбородок, хрипло, с трудом произнесла упрямица. – Если я не побью вас, то выйду за вас замуж.

Они условились отправиться от Ньингтонских ворот точно в восемь часов на следующее утро в среду, невзирая на погоду, хворобу, парламентские акты или волю Господню. Отмена по любой причине будет сродни проигрышу с соответствующими последствиями. Каждый возьмет одного спутника, чтобы предупреждать сторожей на заставах, конюхов и уплачивать пошлину. Они будут управлять одноконными упряжками, начав первый этап на собственных лошадях. Конечным пунктом назначили постоялый двор «Якорь» в Липхуке.

Заняло меньше полутора часов, чтобы утрясти все пункты. И лишь малую толику времени потребовалось Виру, чтобы понять всю чудовищность его ошибки, но тогда было уже слишком поздно идти на попятную.

Те июньские скачки были для него больным вопросом. Сама упрямая Судьба вложила в уста драконши эти подстрекательские слова. И он, сам в равной степени превосходный провокатор, позволил себя поймать на удочку. Дав волю нраву, он потерял самообладание и тем самым выпустил все из рук.

В июне по крайней мере его извиняло то, что он был в стельку пьян, когда бросил вызов полной комнате джентльменов, подбив их воспроизвести древние римские гонки на колесницах по оживленному английскому лошадиному тракту. К тому времени, когда он пришел в чувство, другими словами, протрезвел, наступило уже следующее утро, и он уже восседал на своем фаэтоне у стартовой отметки с почти дюжиной других экипажей, выстроившихся по обе стороны от него.

Гонки вылились в истинный кошмар. Пьяные зрители наравне с участвующими в гонках причинили вред имуществу в общей сложности на несколько сотен фунтов; четыре соперника заработали сломанные конечности, разбились два экипажа, двух лошадей пришлось пристрелить.

Вир расплатился за все и уж точно не он заставлял своих приятелей идиотов ввязываться в гонки. Однако газеты, политики и проповедники возложили лично и исключительно на него всю ответственность – не просто за отдельные скачки, а, призвав на помощь свое непомерное красноречие, – за падение цивилизации в целом.

Эйнсвуд прекрасно осознавал, что громогласный, грубый и рубящий с плеча, он первейшая мишень для реформаторов и иных набожных лицемеров. К сожалению, он в той же степени был осведомлен, что не устроилось бы той безумной скачки и в итоге публичной шумихи, держи он свой болтливый рот на замке.

В настоящий момент Эйнсвуд даже не мог все свалить на пьянку. Трезвый, как стеклышко, он распустил свой глупый язык и несколькими идиотскими словами погубил то, что так тщательно выстраивал, пока копошился с камином: разумный и поистине неотразимый – для нее – аргумент в защиту супружества.

А сейчас он вряд ли мог видеть трезво, не говоря уже о том, чтобы мыслить здраво, поскольку его разум вызвал в воображении картины раздолбанных экипажей, покалеченных тел и пронзительное ржание лошадей, и на сей раз то был ее экипаж, ее страдающая лошадь, ее изувеченное тело.

Кошмарные видения сопровождали герцога, когда он покинул кабинет и спускался в холл. Громкий треск и пронзительные вопли звучали в его голове, когда он рывком распахнул дверь… и чуть было не сшиб Берти Трента, который уже поднял руку, чтобы схватиться за дверной молоток.

В то же самое мгновение Вир услышал позади тяжелый топот мощных лап и поспешно отпрянул в сторону, чтобы его не отшвырнули с дороги, и дал Сьюзен прыгнуть на своего любимчика.

– Хотел бы я знать, чем он так неотразим, – пробормотал себе под нос Вир.

Мастиффиха встала на задние лапы, положив передние на грудь Берти, и попыталась облизать ему лицо.

– Черт бы тебя побрал, Сьюзен, ну-ка, слезь с него, – раздраженно скомандовал его светлость. – Фу.

К его изумлению, она повиновалась, оставив Берти так резко, что тот перелетел бы через порог, если бы мисс Прайс не схватила его за руку и резко не дернула, чтобы он выправился.

– Ох, послушайте, премного обязан, – улыбнулся ей Берти. – Клянусь Господом, ну и сильная же у вас хватка для такой маленькой особы женского пола – хотел сказать, не маленькой, точнее, – поспешно добавил он, согнав улыбку. – То есть… – Он прервал свою речь. Взгляд его остановился на Вире, кажется, запоздало узнав его. – О, послушайте. Не знал, что вы были здесь, Эйнсвуд. Что-то неладно?

Вир схватил за ошейник Сьюзен и оттащил назад с прохода, чтобы пара смогла войти.

– Ничего дурного, – натянуто произнес он. – Я как раз ухожу.

Он отпустил Сьюзен, пожелал спокойной ночи несомненно заинтригованной мисс Прайс и спешно удалился.

Когда он дернул за ручку дверь кареты, то услышал, как Берти просит его подождать.

Вир не хотел задерживаться. Ему хотелось без промедления завалиться в ближайшую таверну, напиться и продолжать пить до тех пор, пока не наступит утро среды. Впрочем, он не был способен ни на что, чего ему случалось хотеть, с того дня, как он впервые столкнулся с Мисс «Немезидой» Гренвилл, и посему подумал, что пора бы уже к этому привыкнуть, и только подавил вздох и подождал, пока Берти распрощается с мисс Прайс.


Лидии показалось, что только Эйнсвуд вышел вальяжно из кабинета, как туда торопливо вошла Тамсин со следовавшей за ней по пятам Сьюзен.

При виде брюк Лидии у девушки поползли вверх брови. Затем пытливый взгляд метнулся к куче на столе.

– Боже правый, что это? – Она наклонилась, поправила на носу очки и присмотрелась. – Пиратские сокровища? Что за причудливый… О, вот это да! – Она удивленно замигала, обратив взгляд на Лидию. На лице сменялись выражения. – О, д-дорогая.

Тамсин сглотнула и прикусила губу, но не удержалась и всхлипнула разок, другой. Потом бросилась к Лидии и крепко-крепко обняла.

Лидия обняла ее в ответ. У нее перехватило горло.

– Ради Бога. Не устраивай суеты, – приказала она, когда девушка принялась рыдать. – Всегда мечтала стать воровкой драгоценностей. Это был единственный способ провернуть дело более или менее законно. – Она погладила Тамсин по спине. – Своровать украденное – это не преступление.

Тамсин отстранилась и уставилась на Лидию, ее полные слез глаза стали большими, как у совы.

– Вы хотели стать воровкой драгоценностей?

– Я думала, это так захватывающе. Так и оказалось. Пойдем, и я расскажу, как все было. – Она поманила сбитую с толку девушку. – Ты захочешь чаю, а я ужасно голодна. Эти сногсшибательные затянутые перебранки с тупоголовыми аристократами возбуждают аппетит.

Ахая и охая от изумления, Тамсин слушала историю. Она кивала и качала головой, улыбалась в нужных местах, но Лидия была уверена, что ее компаньонка не совсем в себе.

– Надеюсь, я не потрясла тебя до одури, – с тревогой высказалась Лидия, когда они взбирались по лестнице, покинув кухню.

– Нет. Это сэр Бертрам заговорил меня до одури, – призналась Тамсин. – Он взбаламутил мои мозги Карлом Вторым. Этот король вечно всплывал в разговоре по пути в театр, во время антрактов и всю дорогу домой. Уверена, что я упомянула все значительные события царствования его величества, но бесполезно. Мы не нашли связь, и теперь я не могу заставить свой ум заняться чем-нибудь еще. Пожалуйста, простите меня, Лидия.

Они достигли коридора.

Там она снова поблагодарила Лидию за вновь обретенные памятные подарки, еще раз обняла и поцеловала ее на сон грядущий, потом отправилась в свою комнату, что-то бормоча под нос.


Корали отнюдь не была счастлива, когда Джосия и Билл приволокли в дом избитого Фрэнсиса Боумонта, которого незадолго до рассвета они обнаружили валяющимся рядом с уборной.

Когда-то давным-давно она работала на него в Париже, управляла борделем, являвшимся частью его дворца изощренных наслаждений «Двадцать восемь». Весной их вынудили спешно бежать из Парижа, и переезд в Англию значил для нее понижение статуса. Боумонт был мозгом, стоявшим за всеми деяниями в «Двадцать восемь». И нынче сей мозг гнил от непомерного потребления опиума и выпивки, и, похоже, от сифилиса тоже.

Посему эта гнилушка не интересовала Корали. Она учитывала только итог, а итогом для нее служил не великий дворец наслаждений в Лондоне, а более работящая и менее оплачиваемая юная плоть, торгующая собой на улицах города.

У самой Корали не хватало ума построить великое предприятие по своему почину. Ее умишко был невелик и прост. Не испорченный учением, не расширенный опытом, не способный к усвоению знаний на примерах, он был слишком бесплоден, чтобы поддержать чужеродные ей формы жизни, такие, как совесть и сострадание.

Она бы с радостью прикончила Фрэнсиса Боумонта, приносившего нынче одни неприятности, если была бы уверена, что ей это сойдет с рук. Неоднократно она вершила казнь непокорных служащих – но то были обычные шлюхи, по коим никто не будет скучать или скорбеть. В глазах властей они все являлись неопознанными трупами, выловленными в Темзе, служили поводом для большой бумажной работы и лишними хлопотами в виде нищих похорон, тратой времени и трудов без возмещения убытков хлопочущим.

С другой стороны, у Боумонта имелась знаменитая жена-художница, вращавшаяся в аристократических кругах. Ежели его обнаружат мертвым, тотчас же назначат расследование и назначат награду за сведения.

А Корали не верила, что кто-то из работающих на нее устоит перед соблазном вознаграждения.

Вот почему она не встала позади сидевшего, развалившись, в кресле Боумонта и не затянула на его шее свой особый шнурок.

Оставить его в живых было ошибкой. К сожалению, ошибкой совершенной другими людьми, и на сей раз, как в предыдущих случаях, эта оплошность имела трагичные последствия.

К тому времени, как Боумонт не без помощи бутылки джина восстановил свои способности к злодеяниям, Корали пребывала в дурном настроении, ей хотелось визжать. Она обнаружила своего домашнего слугу, Мика, бесчувственным на полу в кухне, ее спальню обыскали, а Аннет вместе с коробкой денег и драгоценностями сбежала.

Она послала в погоню Джосию и Билла, приказав поймать и привести ее живой, с тем, чтобы Корали сама имела удовольствие медленно прикончить мерзавку.

Лишь мальчики удалились, как от Боумонта последовала ремарка, что, дескать, это напрасная трата времени, поскольку Аннет исчезла несколько часов назад – с собственным сутенером, который легко сотворит из Джосии и Билла начинку для пирога.

– И ты только сейчас об этом подумал? – пронзительно визжала Корали. – Ты не мог открыть свою пасть пораньше, пока они были здесь? Но нет, тебе же требовалось присосаться к бутылке, верно?

– Вот уже второй раз за полгода я вынужден был отведать хорошего тумака, – поморщился от боли Боумонт. – То же самое проделал со мной в Париже Дейн, помнишь? Не знай я, что он в Девоне, мог бы поклясться, что меня поприветствовал он. Крупный парнище, – пояснил он. – Бесспорно больше шести футов росту.

Его затуманенный взор устремился к жадеитовой булавке, прикрепленной к корсажу сводни.

Безотчетно Корали прикрыла ее рукой.

– Французская проститутка украла мою булавку вместе с остальным твоим сорочьим гнездом, – соврал он. – Я заберу твое новое приобретение в счет возмещения убытков. Это довольно маленькая плата в свете того, что меня чуть не убили, когда я пытался остановить эту сучку и не дать ограбить тебя. Ты украла мою булавку. И из-за тебя пропала та цветочница. В какой бордель ты ее сдала? Или малышка-калека отбилась от твоих бандитов своим костылем и сбежала от их нежного внимания?

– Я и близко не подходила к этой маленькой горбунье, – завопила Корали. – Разве тебе никто не рассказал, что случилось прошлой ночью? Да все потаскушки Ковент-Гарден обсуждают эту новость – как Эйнсвуд раскидывался деньгами и гонялся за какой-то долговязой шлюхой-цыганкой…

– Эйнсвуд? – переспросил Боумонт. – С высокой особой женского пола?

– Разве я не так сказала? Это он дал мне булавку. – Она шлепнула по украшению. – В плату за то, что она толкнула меня на опорную колонну.

Расквашенный рот Боумонта скривился в безобразной улыбке.

– Так это же та дылда, за которой он гоняется несколько недель кряду. С тех пор, как она его сбила с ног на Винегар-Ярде. Разве ты не помнишь, как она украла маленькую чернявую цыпочку у тебя из-под носа?

– Век ту суку не забуду, – произнесла Корали. – Но ведь она-то была во вдовьем наряде. А вчерашняя из тех грязных цыганок-воровок – родственница тем жирным свиньям, которые притворяются, что могут предсказать судьбу.

Боумонт сначала пялился на нее, затем потряс головой, подобрал бутылку джина и приложил к распухшим губам. Когда бутылка опустела, он поставил ее.

– Должен признать, что глупее тебя нет женщины во всем христианском мире, воистину так.

– Однако ж хватило мне ума, чтобы не дать расквасить мою физиономию, ведь так?

– Но не хватило ума увидеть, что именно Эйнсвуд помог твоей маленькой французской шлюхе ограбить тебя, слепоту эдакую, прошлой ночью.

– Герцох-то? Да чтоб обчистил? Когда у него деньжищ столько, что он не знает, куда их девать, и бегает по Лондону, и раздает кошельки, полные монет, словно они сожгут его, ежели он подержит их слишком долго в кармане?

– Что мне в тебе нравится, Корали, так это твоя непорочная свобода от всех разновидностей работы ума. Попытайся ты сложить два и два, это бы чересчур повредило тебе голову, не так ли, моя маленькая чаровница?

Корали было невдомек, что он имеет в виду, словно он разговаривал с ней на латинском, греческом или китайском. Она перестала обращать на него внимания, подошла к шкафчику и достала другую бутылку джина, открыла ее и налила в грязный липкий стакан.

Наблюдая, как она пьет, Боумонт продолжил:

– Не могу придумать, с какой стати мне стоит тебя просветить. Блаженны неведающие, как говорят люди.

В сущности удивительно, зачем он вообще пытается разговаривать, когда от этого одна сплошная боль. Беда в том, что когда Боумонт страдал или был несчастлив, или испытывал что-либо в любой степени неприятное, его любимым времяпрепровождением, обычно вкупе с опиумом и\или алкоголем, являлось сделать кого-нибудь столь же несчастным, как и он сам.

Следовательно, он посчитал необходимым просветить Корали.

– Позволь, догадаюсь, – продолжил он. – В том крысином гнезде скопленных тобой побрякушек наряду со всем, что было также не твоим, какие-то вещицы принадлежали той чернявенькой крошке, от которой тебя освободила мисс Лидия Гренвилл.

Корали с размаху шлепнулась в кресло, глаза ее затуманились.

– Да, и какая прелесть они были. Рубины и еммифисты. – На руку, сжимавшую бутылку джина, шлепнулась слеза. Сводня наполнила еще стакан. – А сейчас у меня только и осталось, что булавка герцоха, да и то ее хочешь прикарманить.

– Аметисты, а не еммифисты, ты, корова безграмотная, – поправил Боумонт. – И они, должно быть, настоящие драгоценные камни, а не фальшивка, иначе никто бы не побеспокоился их забрать. Не видишь, что ли? Дылда подговорила Эйнсвуда помочь их вернуть своей любимой маленькой цыпочке, и они наняли Аннет. Она бы никогда не осмелилась поступить по собственному усмотрению. Она уже угостила Мика лауданумом, когда я заявился сюда, и не слишком-то была рада увидеть меня на час раньше уговоренного. Мне, в сущности, пришлось волочь ее наверх за ноги. Когда я узрел, что она сотворила с твоей комнатой, я понял что к чему. Тогда она ударилась в панику и сбежала – я погнался за ней и наткнулся прямо на Эйнсвуда. Спорю на что угодно, что они поделили добычу и помогли ей выбраться из Лондона. И теперь герцог и мисс Лидия Гренвилл до одури смеются над тобой. Еще бы. Они украли у тебя двух девиц, все твои драгоценности и деньги.

Опустошив бутылку и заметив, что Корали ревностно удерживает другую, мистер Боумонт оставил сводню поразмышлять над тем, что только что сказал.

В любом случае он не был склонен наблюдать, как прорастают посеянные им ядовитые семена. Ему этого и не требовалось. Боумонт точно знал, что сказать, какие выбрать замечания согласно природе развесившего уши. И оставить слушателя удобрять ядовитый садик и пожинать зло, посеянное им, Боумонтом.


В пятницу Элизабет и Эмили предавались чтению страниц «Сплетника» о героическом поведении своего опекуна на Эксетер-стрит, которые включали весьма интересную подробность, что мисс Гренвилл гналась за ним до Странд.

В субботу, когда вся семья собралась за завтраком, пришло срочное письмо из Лондона. Не успели девочки распознать чрезвычайно плохой почерк Эйнсвуда наравне с его печатью, как лорд Маркс вышел из-за стола, взял письмо и удалился с ним в свой кабинет. Леди Маркс последовала туда вслед за ним.

Несмотря на толстые стены кабинета, ясно послышались визгливые вопли. А моментом позже туда поспешила горничная с нюхательной солью.

Тем же субботним вечером появилась старшая из трех сестер Дороти с мужем. А в воскресение – остальные две со своими супругами.

К тому времени Элизабет и Эмили уже успели прокрасться в кабинет к дядюшке, прочитать письмо и выбраться обратно.

Используя многочисленные изобретательные уловки, Элизабет и Эмили умудрились довольно много подслушать в течение дня, чтобы ухватить суть семейного скандала. После обеда им потребовалось только приоткрыть окно своей спальни и, спрятавшись за шторой, послушать, о чем беседуют на веранде мужчины, отправившиеся туда покурить и, судя по звукам, откликнуться на зов природы. Ветеран брачных уз лорд Багнигг, будучи хорошо навеселе, продержался дольше всех.

– Как ни прискорбно, – вещал он, – но кто-то ведь должен подумать о Лиззи и Эм. Выступить единым фронтом, вот что желательно. Нельзя выказывать одобрение случившемуся. И так уже разразился скандал. Нельзя принять в этом участие, став наблюдателями. Провались он пропадом, этот мальчишка! Это ли не в его духе? Девица-то без роду, без племени, что и говорить, или, наверно, неподходящих кровей, каких и упоминать не стоит, ежели кто о них к этому времени слышал. А скачки? Он будет выигрывать ее в скачке, словно она кошелек какой-то. Бедная Лиззи. Готовится выйти в свет, и как она будет держать свою голову? Известная писака, побежденная в скачке, – герцогиня Эйнсвуд, не больше, не меньше. Даже этот старый развратник, папаша Чарли, должно быть, переворачивается в гробу.

Элизабет оттащила сестру от окна.

– Они не собираются передумать, – зашептала она.

– Это неправильно, – сказала Эмили. – Папа бы поехал.

– Кузен Вир приезжал ради папы, когда нужно.

– И ради Робина он был здесь, когда никто даже не осмелился.

– Папа его любил.

– Он сделал Робина счастливым.

– Одно маленькое одолжение. Кузен Вир всего лишь попросил поприсутствовать на его свадьбе. – Глаза Элизавет сияли. – И мне наплевать на ее родню. Мне все равно, даже будь она хоть блудницей вавилонской. Если он хочет на ней жениться, значит, она и мне подходит.

– И мне тоже, – поддакнула Эмили.

– Тогда нам лучше это прояснить, верно?

Глава 11

Среда, 1 октября


Из-за горизонта с трудом выкарабкивалось солнце. Оно пробивалось сквозь клубившийся над рекой туман, изредка проблескивало сквозь дымку, а затем снова погрязало в серой трясине облаков.

Благодаря утреннему туману да попытке – и напрасной – в последнюю минуту отговорить Тамсин сопровождать ее, Лидия появилась у Ньюингтонских ворот с запасом лишь в четверть часа.

Невзирая на ранний час, не все в небольшой скопившейся здесь толпе принадлежали к простому люду. Наряду с, само собой разумеется, репортерами, негодяями разного толка и проститутками Лидия отметила дюжину мужских представителей бомонда – все, как пить дать, надравшиеся. Их сопровождали аристократки среди шлюх – за исключением Хелены, которая простудилась и предпочитала лучше пойти на виселицу, чем появиться на публике с покрасневшим носом.

Большая часть сторонников Эйнсвуда, по всей видимости, будет ждать в Липхуке. По сведениям Хелены, Эйнсвуд разослал всем своим приятелям приглашение помочь отпраздновать его победу.

– Селлоуби заявил, что его светлость получил специальную лицензию и приготовил кольцо, и на постоялом дворе будет ждать священник, чтобы провести церемонию, – сообщила в субботу Хелена.

С тех пор Лидия так и кипела.

Сейчас, однако, она размышляла, не пустил ли Селлоуби по своему обыкновению пустой слух.

Было уже без четверти восемь, а Эйнсвуд все не появлялся.

– Возможно, он пришел в чувство, – высказалась Лидия, ставя экипаж на позицию. – Видимо, кто-то напомнил ему о его положении и обязательствах. Если его окаянная семейка сколько-нибудь заботится о нем, она не позволит ему учинить над собой столь нелепый спектакль. Только подумайте о тех двух девочках, его подопечных, и как, должно быть, оскорбили их его способы обзавестись женой – выиграть ее в скачке. Он не понимает, как старшая из них должна посмотреть в глаза светскому обществу, когда состоится ее дебют весной. Он никогда не задумывается, как его скандалы отражаются на других, ведь они, в конце концов, всего лишь женщины, – ядовито добавила Лидия. – Сомневаюсь, что он даже помнит их имена.

Элизабет и Эмили. Семнадцати и пятнадцати лет, соответственно. Они жили со своей тетей по отцу, леди Марс, в Блэксли, в Бедфордшире. Лорд Маркс являлся одним из самых ярых сторонников Пиля.

Лидии не хотелось думать о тех двух девочках, о старшей, стоявшей на пороге вступления в свет со всеми его ловушками. К несчастью, Лидия уже открыла ящик Пандоры в прошлую среду, когда прочла справочник дворянства «Дебретт».

К настоящему моменту она собрала почти столько же сведений о семействе Мэллори, как и о семье своей матери. Пока Лидия работала над «Розой Фив», статьями и обзорами, требующимися к следующему выпуску «Аргуса», Тамсин продолжила то, что начала Лидия. После издания «Дебретта», «Ежегодной хроники» и обычных печатных средств, касающихся генеалогии, Тамсин обратилась к многочисленным светским публикациям.

Тамсин не ограничилась исследованием лишь семейного древа Мэллори.

Она также приступила к изучению всего, что касалось семьи Трента.

Вначале Тамсин старалась разглядеть событие или людей, в прошлом и настоящем, способных пролить свет на его одержимость Карлом Вторым. По ходу дела она открыла, что в семействе Берти значилось полным-полно необычных личностей. Она нашла их очаровательными и пичкала Лидию историями о них во время совместных трапез.

Эти истории отвлекали Лидию от семьи Мэллори, но всегда ненадолго. Ее мысли постоянно возвращались к Роберту Эдварду Мэллори, молодому герцогу. И она вдруг понимала, что горюет по маленькому мальчику, которого никогда не встречала. Мало-помалу ее размышления перекидывались на его осиротевших сестер, что было гораздо хуже, поскольку она частенько ловила себя на том, что волнуется за них, словно знала их лично и каким-то образом несла за них ответственность.

Какой вздор – беспокоиться о них, пыталась урезонить себя Лидия. То, что у лорда и леди Маркс собственная большая семья, вовсе не значит, что подопечными Эйнсвуда пренебрегают, что они несчастливы, и о них не заботятся.

Лидия говорила это себе бессчетное число раз. Умом она понимала, а сердце не слушалось.

Она вынула карманные часы покойного дяди Сти и помрачнела.

– Меньше десяти минут до стартового времени. Провались он пропадом, если он решил отступить, то мог бы, по меньшей мере, послать весточку. Беллуэдер объявит, что я сама все это устроила. Он назовет это позорным домогательством публичной славы. – Она убрала часы. – Как будто не Эйнсвуд первым разболтал о скачках всем своим идиотам дружкам. Словно я пожелала, чтобы весь мир узнал, что я позволила этому твердолобому снисходительному животному вынудить меня поставить себя в дурацкое положение.

– Нехорошо со стороны его светлости втянуть и меня в это, – пожаловалась Тамсин, расправляя перчатки. – Неважно, каким расстроенным он был, ему не следовало быть таким беспринципным, не говоря уже о полном отсутствии здравого смысла, он не должен был воспользоваться вашим столь добрым отношением ко мне. Всякий бы попытался его понять, но всему есть предел, так я и сказала сэру Бертраму. – Она позволила себе выказать вспышку нетерпеливого раздражения. – Приданое, скажете тоже. Я прекрасно могу понять, почему вы так гневаетесь на его светлость, для сэра Бертрама же принципы разногласий полностью выше его понимания, и мне очень хотелось надрать ему уши. Карл Второй или не Карл Второй, но он мог бы усвоить простую и очевидную истину, что я могу заработать на свое содержание. Но они еще увидят. Они еще наглотаются нашей пыли, Лидия, а эти нелепые пять тысяч будут истрачены на тех, кто действительно нуждается в помощи, к каковым я совершенно точно не отношусь.

Когда Тамсин очухалась от вечера с Берти Трентом в компании с Карлом Вторым и от потрясения, что нашлись драгоценности, от которых она было смиренно отказалась, считая потерянными, то она изволила обидеться на часть пари, связанную с ней. Должно быть, с той же самой простодушной решительностью, которая привела ее из корнуоллской глубинки в Лондон, она настояла на том, чтобы сопровождать Лидию. Более того, она продолжала досадовать на Трента с самой пятницы, когда последний раз беседовала с ним.

– Кажется, упомянутые джентльмены решили позавтракать чем-то другим, а не нашей пылью, – заметила Лидия. Она снова взглянула на часы. – Еще несколько минут и…

Какофония выкриков и свистков, раздавшаяся в толпе, прервала ее речь. Мгновением позже изящный тильбюри (легкий открытый двухколесный экипаж, распространенный в первую половину 19 века – Прим.пер.) с запряженной в него резвой гнедой влетел в ворота и устремился к стартовой отметке. Поравнявшись с Лидией, Эйнсвуд приподнял шляпу – ибо на сей раз она у него имелась – и ослепил девушку кривой ухмылкой.

Лидия пожалела, что не расположила свой экипаж поближе к краю дороги, тогда бы герцог встал справа от нее. В этом случае его заслонила бы от нее крупная фигура Трента.

А так между ними находилась только Тамсин, и поверх ее головки Лидия легко разглядела нахальную уверенность в непоколебимом спокойствии Эйнсвуда, порочный блеск зеленых глаз, надменно задранную челюсть. С тем же успехом от нее не укрылось, что элегантная одежда облегала его, как статую. Лидия почти чуяла запах крахмала, шедший от его шейного платка, чуть ли не чувствовала на ощупь выглаженные жесткие складки… и еще слишком живо помнила тепло и силу его мощного сложения, как бугрились его мускулы, когда она проводила по ним, как билось его сердце под ее ладонью.

Лидия ощутила, как дрогнуло в груди ее собственное сердце. Затем хлынул он, поток неуместных воспоминаний: мальчик, которого герцог потерял… две осиротевшие девочки… дети, спасенные им на Эксетер-стрит… маленькая цветочница… холодная бешеная ярость, когда он расправился с мерзким гадом в два жестоких удара кулаком… большое крепкое тело… сильные руки, которые могли поднять ее, словно она была не девушкой, а маленьким недоразумением… хриплый шепот «Ты такая красивая».

Однако она удостоила его лишь кивком, щелкнув крышкой, закрыла часы и убрала их прочь.

– Не терпелось меня увидеть, а, Гренвилл? – голос герцога перекрыл приветствующие их свист и вопли толпы.

– Что, поджилки затряслись, потому задержались, а, Эйнсвуд? – парировала Лидия.

– Ага, я трясся, – не остался он в долгу, – от предвкушения.

– А я предвкушаю встречу с вами – на финишной отметке, – тут же заявила она. – С вашим опозданием в милю.

В сторонке мошенники, осаждающие любое состязание, принимали в последний момент ставки, но из-за сумятицы в голове Лидия не могла разглядеть, в чью пользу перевес.

Все же, испытывала она смятение чувств или нет, а дороги назад не было. Лидия не могла отказаться от всего, ради чего работала – ради своей личности, вот чего она всегда добивалась – без битвы. А Лидия Гренвилл ни за что не вступит в схватку, ежели не намерена одержать победу.

– Внимание, – перекрыл рев толпы чей-то голос.

И зрители замолчали.

Собственное волнение Лидии улеглось.

Кто-то поднял наизготовку платок. Она сосредоточила на нем взгляд, крепко схватив хлыст. Затем раздался колокольный звон приходской церквушки, и белый полотняный квадрат, затрепетав в воздухе, упал на землю. Лидия щелкнула хлыстом… и они понеслись.


Старая Портсмут-роуд начиналась от Лондон-Бридж, тянулась через Саутворк мимо тюрьмы Маршалси и тюрем при Суде королевской скамьи, в направлении Ньюингтона и застав Воксхолла вплоть до тюрьмы Уондзуорт, и через Путни Хит до Робин-Худ-гейт.

Эту дорогу выбрала Лидия, приведя несколько разумных доводов. К восьми часам медлительные кареты на Портсмут уже проедут, миновав свой обычный маршрут, и образуется менее заполненный перерыв. Между тем быстрые экипажи, отправлявшиеся в тот же час от Пикадилли, поспешат приобрести преимущество над всадниками, совершающими маневры по землям приходов Ньингтона и Лэмбета. В результате на Робин-Худ-гейт, где намечена первая смена лошадей, и в месте, где сходятся медленные и быстрые экипажи, будет меньше опасности столкновения, подумала Лидия,

Неспешное движение на дорогах также подходило Клео, вороной лошади Лидии, которая привыкла преодолевать препятствия городских улиц, и можно было не опасаться, что она ввяжется в драку или налетит на какие-нибудь экипажи или людей, бросившихся ей под копыта.

К несчастью, выходило так, что выносливая бесстрашная Клео была не чета мощному мерину Эйнсвуда. Хотя тильбюри был почти так же тяжел, как и кабриолет Лидии, а вес мужчин служил компенсацией для их чуть более легкого транспортного средства, Эйнсвуд немного опережал Лидию на Воксхоллской заставе и быстро увеличивал разрыв в дальнейшем. К тому времени, как Лидия сменила лошадей на постоялом дворе «Робин Гуд», тильбюри уже скрылся из виду.

Лидия поймала брошенный на нее обеспокоенный взгляд Тамсин, когда они проезжали мимо Ричмонд-парк.

– Да, выглядит не многообещающе, – ответила Лидия на невысказанный вопрос. – Впрочем, не так уж безнадежно. Мне только требуется минута или около того удостовериться в этом животном, и мы приноровимся друг к другу.

Запряженная гнедая не была столь покладиста, как Клео, и шарахалась от каждой тени. Все же, к тому времени, как они миновали Кингстон-Маркет-сквер, воля животного вынуждена была покориться Лидии. Оказавшись в стороне от города, Лидия приказала компаньонке держаться крепче.

Резкого щелчка хлыста – на волосок от того, чтобы задеть лошадь – было довольно, чтобы гнедая, грохоча копытами, проскакала следующие четыре мили во всю прыть.

После быстрой смены на Эшер, Лидия бросилась в следующий этап, и, наконец, они завидели вдали на Кобхем-гейт тильбюри.


Трент крепко цеплялся за борт тильбюри, поглядывая назад на дорогу.

– Клянусь Юпитером, она снова там, – глухим голосом возвестил он. – Пропади оно пропадом, Эйнсвуд, не похоже, что они собираются сдаваться.

Вир посмотрел на небо. Над головами клубились тяжелые серые облака, и тот же бешеный поток, что гнал грозовые тучи, бил ему в лицо. Ветер, гулявший по просторам Пайнс Хилл, срывал увядшие листья с деревьев и нес их в сумасшедших вихрях по холмистой сельской местности.

Герцог уже выжал все из двух коней на пределе их выносливости и опережал соперницу достаточно, чтобы лишить силы духа любого трезвомыслящего человеческого существа.

Однако ж Гренвилл не только не отступила, а мало-помалу приближалась к нему.

Между тем, прямо как из преисподней, надвигалась гроза, а худший участок пути лежал впереди.

В тысячный раз за эти пять дней Вир клял себя на чем свет стоит за то, что вдохновил ее на эту треклятую скачку – или позволил втянуть себя. Он все еще не мог в целом решить, кто кого спровоцировал, хотя бессчетное число раз проигрывал в уме их ссору. Все, что он знал: он на пустом месте потерял терпение и полностью провалил дело. Хотелось бы ему, чтобы в тот момент она кинула в него чем-нибудь или стукнула хорошенько. Тогда бы и ей полегчало, и, может быть, тумаками вбила бы в него малость здравого смысла.

Но слишком поздно предаваться размышлениям. Эти раздумья всего лишь внесли последний свежий вклад в длинный ряд всяческих «если бы да кабы».

Позади за ними остался Окхем-парк, и под зловеще потемневшим небом показались широко раскинувшиеся дома Рипли. Усилился ветер, и Виру хотелось верить, что поэтому он и ощущал такой холод.

Но заблуждался.

К погоде он сроду был невосприимчив. Знойная жара, арктический холод, ливень, дождь со снегом и снежная метель не причиняли ему неудобств. Он их попросту не удостаивал внимания. Болезни его не брали. Не важно, как он издевался над своим телом, неважно, как пренебрегал здоровьем, неважно, какой заразе подв…

Он погнал прочь непрошенные мысли, пока они не зазвучали в полную силу, и сосредоточился на сопернице и простирающейся впереди дороге.

Им предстояло покрыть еще двадцать пять миль по самой предательской местности при обещавшей стать самой наихудшей погоде. Он уже ясно видел перед глазами с полудюжины мест, где драконша могла попасть в беду… а он будет слишком далеко, чтобы спасти ее.

Слишком далеко, как всегда, когда в нем нуждались.

Он въехал во двор постоялого двора «Талбот» и несколько минут спустя выехал снова со свежей запряженной лошадью, и все время в голове у него похоронным звоном звучал рефрен.

Слишком далеко. Слишком поздно.

Он щелкнул кнутом над лошадиной головой, и животное рвануло и помчалось, грохоча копытами, по широкой деревенской улице.

Не такой ли дорогой не так уж давно ехал он по сельской сторонке и деревенскими улицами…

Впрочем, не думал бы ты сейчас о том, о весне, что заставила тебя ненавидеть с тех пор весеннюю пору и проводить это цветущее время мертвецки пьяным.

Они пролетели мимо Кландон-парк и въехали на протянувшийся участок Меро Коммон – почти пустынный с их стороны, и Вир продолжал гнать сильнее прежнего и молиться, чтобы его соперница пришла в чувства. Не могла же она надеяться на победу. Он слишком опережал ее. Должна же она отступиться.

Трент снова обернулся назад.

– Она еще там? – спросил Вир, страшась ответа.

– Нагоняет нас.

Они ворвались в Гилфорд, громыхая по булыжной мостовой и замедляя ход на подъемах.

Кабриолет подобрался еще ближе.

Проехали Ривер Уей, и, преодолевая крутой подъем на Сент-Кэтрин, лошади замедлили ход и порядком выдохлись, чтобы прибавить шагу, когда дошла очередь пересечь Пис Марш Коммон.

И все это время кабриолет неотступно приближался, и Вир почти ощущал, как ее лошадь дышит ему в спину.

Но в большей степени он осознавал бешеный ветер, мрачные небеса, тревожащий грохот в отдалении. Вир думал об отвратительной предстоящей впереди дороге: двадцать миль крутых склонов и предательских спусков, готовых вызвать крушение. Он шестым чувством почуял, как шторм обрушивается на них… испуганные лошади, визги, переворачивающийся в придорожную канаву экипаж… и кабриолет разносит в щепки.

Он пытался убедить себя, что она сдастся, но с каждой пролетающей милей росли его сомнения.

Он когда-либо видел, чтобы она отступала?

Спасая мисс Прайс на Винегар-Ярде… дубася Креншоу перед «Крокфордз»… высмеивая Вира в лицо в «Голубой Сове»… переодеваясь мужчиной, чтобы попасть в «Джерримерз»… взбираясь по стене дома Хелен Мартин… прогуливаясь полуголой по Ковент-Гарден… разыгрывая из себя воровку на Фрэнсис-стрит… Гренвилл вступала в игру ради чего угодно, не боясь ничего. А что до гордости, то Вир мог вспомнить лишь одну личность, которая могла сравниться с ней по части ее чистейшей воды высокомерной заносчивости. Лорда Вельзевула собственной персоной.

При этой мысли он стал осознавать нечто, поманившее его в дальние уголки памяти – след образа, воспоминание. Такое возникало и прежде неоднократно, и на сей раз тоже исчезло, как и в предыдущих случаях, как это бывает иногда, когда слово или фраза вертятся на языке, но никак не даются в руки. Он позволил ускользнуть этому нечто, поскольку воспоминания, прошлое не были так важны, как происходящее в настоящий момент.

В данное время он не мог больше убеждать себя, что эта женщина уступит, случись хоть сорокадневный потоп или апокалипсис. Не в ее натуре было отступать, как и в его тоже. Разница лишь в одном: случись с ним что-нибудь, оно не имело никакого значения.

К тому времени, когда Божьим промыслом он подъехал к постоялому двору, Вир принял решение.

Кабриолет следовал за ним по пятам.

Тучи брызнули холодными каплями, и угрожающие раскаты стали громче.

– Нам не опередить грозу, Гренвилл, – обратился он к ней, перекрывая шум конюшего двора. – Давайте объявим остановку – и никакого проигрыша. Мы так близки к ничьей, что разницы уже никакой.

– Слава Богу, – пробормотал рядом Берти. Он вытащил платок и промокнул лоб.

Гренвилл лишь уставилась на Вира в той хладнокровной и непреклонной манере, которую он находил невыносимо подстрекательской. Даже сейчас, когда он опасным образом пребывал на грани паники, его так и подмывало схватить ее и потрясти.

– Сдали нервы, а? – парировала она холодным и ровным, как этот досадный взгляд, тоном.

– Я не позволю вам убить себя из-за моей ставки, – заявил он. Конюх вывел ее коня. Это был огромный черный мерин с бешеным взглядом.

– Уведите этого зверя обратно, – заорал Эйнсвуд на конюха. – Любому идиоту ясно, что он с норовом.

– Запрягайте, – приказала Гренвилл.

– Гренвилл…

– Присматривайте лучше за своим животным, Эйнсвуд, – отрубила она. – Увидимся в Липхуке.

– Ничья, я же сказал, будьте вы прокляты! Никакого проигрыша не будет. Вы что, глухая, женщина?

Она лишь пронзила его еще одним убийственным, как у Медузы Горгоны, взглядом и повернулась, чтобы поднять откидной верх кабриолета.

– Вам не придется выходить за меня замуж! – крикнул он ей. – Дело сделано, разве вы не понимаете? Все кончено. Вы доказали, что способны править.

– Мне вот ясно, что кое-что я не доказала, черт вас подери. Вы, там, – позвала она рабочего. – Подсобите с этим верхом. И нечего рот разевать.

Пока Вир таращился на нее в немом изумлении, не веря своим глазам, откидной верх натянули и с трудом впрягли в кабриолет брыкающееся исчадие ада.

И прежде чем Вир смог призвать на помощь здравый смысл, выпрыгнуть из тильбюри и стащить ее с сиденья, черный мерин рванул вперед, отбросив в сторону испуганного конюха и швырнув мисс Прайс назад на спинку сиденья. В следующее мгновение кабриолет вылетел со двора. Сквозь крики и проклятия конюхов Вир услышал смех Гренвилл.

– О, Боже, Лидия, это животное обезумело, – еле вымолвила, ловя ртом воздух, Тамсин. Она судорожно вцепилась в края экипажа обеими руками – весьма разумный поступок, учитывая, как, сломя голову, несся мерин.

– Ты боишься? – спросила Лидия, не отрывая от дороги глаз. Ей попалось, без сомнения, весьма горячее животное и достаточно сильное, чтобы вознести их на Хиндхед Хилл добротной рысью, но за ним водилась вредная привычка тянуть вправо.

– Нет. Просто чересчур волнующе, – Тамсин наклонилась вперед и выглянула из-за откидного верха. – Они снова нагоняют. У сэра Бертрама лицо побагровело.

Над Витли Коммон раздались раскаты грома. Лидия в отдалении увидела промелькнувшую вспышку света. За ней через короткое время последовал еще один громовой удар.

Тамсин снова уселась на место.

– Не могу себе представить, как вам удалось призвать силу воли и отказать его светлости. Он был так сильно оскорблен. Я знаю, что он ужасно взбесился, но мог бы предложить ничью более тактично…

– Он считает, что я такая пустоголовая и безответственная, что готова пойти на самоубийство – и забрать тебя с собой, – напряженно произнесла Лидия. – Вот почему он раздражен, и вот что невыносимо.

Краем глаза она уловила еще одну яркую стрелу. Вслед пророкотал низко гром.

– Будь его воля, я бы закончила тем, что сидела бы смиренно возле него, – продолжила Лидия. – С обожанием уставившись в его коварную физиономию. Но не превратить ему меня в свое личное имущество и не привязать к себе, пока смерть не разлучит нас, уж я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Они уже преодолели больше половины длинного подъема. Черный мерин замедлил ход, впрочем, не выказывая ни малейшего желания отдохнуть.

– Неплохо бы заполучить в ответ такой же обожающий взгляд, – заметила Тамсин.

– А вот это хуже всего, – не согласилась Лидия. – Обожающие взгляды Эйнсвуда могут быть просто смертоносными. Помнится, был случай на Ковент-Гарден. Его светлость, на коленях, с почтением взирающий на чье-то личико, – поразительное зрелище, убивающее наповал.

– Хотелось бы мне увидеть это.

– А мне хотелось бы не иметь такого счастья, – возразила Лидия. – Мне пришлось сосредоточиться на мысли о Сьюзен и ее задушевных взглядах, вызванных собачьими потребностями, как то: пища, игра или ласка. Иначе я бы просто растаяла и растеклась лужицей.

– Бедняжка Сьюзен. Как мерзко со стороны герцога использовать ее против вас.

– Вот уж в самом деле, бедная Сьюзен. Ее поведение – просто позор.

– Может, она просто чувствует к нему сострадание, – предположила Тамсин. – Вы же знаете, как она сочувствует, когда кто-то нездоров или выбит из колеи, или страдает. Только вчера Милли расстроилась, поскольку подпалила фартук. Так Сьюзен подошла к ней и положила к ногам мячик, лизнула руку, словно бы… О, Боже мой, там же виселица.

Они почти достигли вершины горы. В стороне маячила Хиндхедская виселица. Дождь со свистом бил в поднятый верх экипажа, а пронзительные завывания ветра зловеще смешивались с бренчанием виселичных цепей. Где-то на краю Чаши Дьявола блеснула молния, в отдалении прокатился гром, присоединив свой предвещающий беду грохот к этому сатанинскому концерту.

На гребне холма Лидия, натянув поводья, остановила мерина, ибо он покрылся пеной и явно нуждался в отдыхе. Впрочем, не прошло и несколько минут, как он заволновался, натянул вожжи, и стал выказывать нетерпение скакать дальше.

– Бог ты мой, да ты любишь поиграть, а? – заговорила с ним Лидия. – Стой, мой славный парень, ты же не понесешь нас, сломя голову, вниз с горы.

Она услышала позади себя – почти рядом – грохот колес и лязгающий стук копыт.

Впереди вниз простирался опасный склон с колеями с обеих сторон от вьючных лошадей столь глубокими, как девонширский тракт. Единственным признаком жилья на этой продуваемой всеми ветрами земле значился клубившийся дымок над постоялым двором «Семь Колючек», отвратительном местечке, в котором просить приюта она не имела никакого желания.

Благодаря грозе, на обычно оживленной Портсмут-роуд не было ни души. Потому сейчас со всей очевидностью не то время и не то место, где стоило угодить в несчастный случай.

По козырьку сердито барабанил дождь, который благодаря ветру вымочил их чуть ли не до нитки. Но у Лидии не было сил размышлять о неудобствах, поскольку руки ее были заняты, и все внимание сосредоточено на мерине. Он боролся с ее усилиями замедлить его бег, пока упорно – в типично саморазрушительной манере, свойственной всем существам мужского рода – норовил свернуть на обочину.

К тому времени, когда они достигли подножия холма, руки ее разламывались от боли, а мерин не выказывал ни малейшего признака усталости.

Лидия виновато поглядывала на Тамсин. Юбки девушки намокли, а сама она тряслась от холода.

– Еще две мили.

Лидия вынуждена была повысить голос, чтобы Тамсин ее расслышала в шуме ливня и раскатах грома.

– Я просто промокла, – выдавила стуча зубами Тамсин. – Не растаю.

«Боже, прости меня», – подумала Лидия, испытывая угрызения совести. Ей ни за что не стоило брать Тамсин, не следовало соглашаться на эту дурацкую скачку. Во всяком случае, стоило принять предложение Эйнсвуда о перемирии. Если Тамсин подхватит смертельную простуду…

Вспышка молнии чуть не сбросила Лидию с сиденья экипажа, а последовавший тут же удар грома, казалось, сотряс под ними дорогу. Мерин встал на дыбы, дико заржав, и Лидия чуть ли не содрала кожу до мяса, натягивая поводья, чтобы заставить его опуститься и убраться подальше от края дороги, пока он не опрокинул их в канаву.

В одно мгновение мир потемнел, затем снова вспыхнул ослепительный свет, когда сопровождаемая оглушительным грохотом молния ударила над пустынной местностью.

И в ту же секунду вдруг донеслись посторонние звуки: крики, пронзительное ржание коня не то от страха, не то от боли, громыхание колес экипажа.

Затем она увидела его самого, пронесшегося вниз по дороге в нескольких дюймах от ее колес. Лидия направила кабриолет немного влево, увидела, как тильбюри безумно дернулся вправо, прогромыхав мимо и чуть не задев ее. В очередной раз вспыхнула молния, и Лидия разглядела напряженный силуэт Эйнсвуда, как он натягивает поводья за мгновение до того, как обрушился удар грома, и в следующую секунду куда более ужасающее крушение: тильбюри круто занесло далеко в сторону от дороги.

Лидия осознавала шелест дождя, сверкание молний, как дрожала земля от грома, и голоса, но только словно откуда-то издалека, из другого мира, существующего где-то в бесконечности.

Весь мир для нее сосредоточился в этот момент в слишком неподвижном теле рядом с обломками крушения, и, казалось, прошла вечность, прежде чем Лидия пробралась через вырытые колеи к нему.

Она упала на колени, прямо в грязь, туда, где он лежал лицом вниз.

Узри меня повергнутого ниц перед тобою.

Она вспомнила, как он бросился тогда перед ней на колени на Ковент-Гарден, воскресила в памяти интонации его театрально умоляющего голоса и искорку смеха в его плутовских глазах, разоблачавшую его истинное душевное выражение.

Внутри Лидии вздымался, рос ужасный безумный хохот. Но ведь она же никогда не впадала в истерику.

Лидия потянула его за сюртук.

– Вставай, будь ты проклят. Ну, пожалуйста.

Она не плачет. Это дождь заливает глаза. Это от холода болит горло. Боже, как же холодно, а он такой тяжелый.

Она раздирает сюртук, стараясь перевернуть его на спину, не может она позволить ему валяться тут дальше в грязи и потому дергает из всех сил за лацканы, пытаясь поднять.

– Очнись, ты, глупая упрямая скотина, – плакала Лидия. – Очнись, ну, пожалуйста.

Но он не приходил в себя, а у нее не хватало сил поднять его. Она смогла лишь баюкать его голову и вытирать грязь с его лица, и приказывать, и ругаться, и умолять, и обещать все, что угодно.

– Только не умри тут у меня, ты, чудовище, – задыхалась она, слова обжигали горло. – Я ведь постепенно… привязалась к тебе. Давай, очнись. Я такого не хотела… Я буду ведь так несчастна. Как ты мог, Эйнсвуд? Это несправедливо… ты же игрок. Очнись. Ты же победил. – Она трясла его. – Слышишь меня, ты, тупоголовый шут? Ты победил. Я согласна. На кольцо. На священника. На всю чертову церемонию. На герцогиню. Твою герцогиню. – Она снова встряхнула его. – Ты ведь этого хотел? Приди в себя. Сейчас или никогда, Эйнсвуд. Это твой последний шанс. Очнись, черт ты эдакий, и ж-женись на мне. – Лидия подавила рыдание. – Или я брошу тебя тут, где нашла. – Она в отчаянии склонила голову. – Прямо здесь. В грязи. В канаве. Я знала, что ты… п-плохо кончишь.

Виру было очень паршиво. Безнадежный случай.

Ему следовало открыть глаза еще несколько возгласов назад, но он ужасно боялся проснуться и обнаружить, что это всего лишь сон: его девочка-драконша бранит его на чем свет стоит и убивается над ним.

Не сон то был, впрочем, и она наверняка промокла до нитки, а он, должно быть, величайшая скотина во всем подлунном мире, что из-за его никчемной личности она рискует заболеть.

И тогда Вир поднял руку и притянул ее прекраснейшее упрямое лицо поближе к себе.

– Я умер, и мне явился ангел, или то всего лишь вы, Гренвилл? – прошептал он.

Она было пыталась отпрянуть, но он не был столь слаб – или великодушен – чтобы позволить ей избежать поцелуя. Он ладонью накрыл ее затылок, притянул ее голову пониже, и драконша, как водится, в одно мгновение уступила. Тогда он окончательно понял, что ему не снится сон.

Ни в каком сне не попробуешь такую сочную сладость, как у ее нежных пухлых губ. И он наслаждался ими, углубляя и продлевая поцелуй. Вокруг бушевала буря, а он упивался своей девочкой…

Когда же он отпустил ее – неохотно, настолько против желания, что ему следовало поставить себе при жизни памятник за подобное самоотречение – правда прорвалась за его выставленные баррикады, и он сиплым голосом спросил:

– Ты желаннее, злая девчонка, чем все вместе взятые ангелы на небесах. Возьмешь меня, милая? Ты ведь это имеешь в виду?

Она судорожно вздохнула:

– Да, именно это, чума тебя забери. И я не милая. Вставай, ты, великий притворщик.


Берти не впервые было попадать в неприятности. Однако такое случилось впервые, когда экипаж разбился вдребезги, а правил им не он. Все же, как он втолковывал мисс Прайс несколько минут спустя после того, как мисс Гренвилл спешно бросилась к Эйнсвуду, даже самый искусный кучер не смог бы предотвратить этот несчастный случай. Испугавшись молнии, лошадь рванула с такой силой, что сломала одну оглоблю тильбюри. Другая треснула, когда экипаж перевернулся. Лошадь дала деру, волоча за собой остатки порванной упряжи.

Сам Берти, вовремя сообразив, выпрыгнул на дорогу. Он бы бросился к месту, где свалился Эйнсвуд, не останови свой кабриолет мисс Гренвилл и не сделай то же самое раньше его. Потом первой мыслью Берти стало «сначала леди», и он поспешил на помощь мисс Прайс, которой оставили на попечение явно ретивого мерина.

Как объяснил ей Берти, если Эйнсвуд умер, то ему уже никто не поможет. Ежели нет, то, похоже, понадобится подмога, чтобы вытащить его из канавы и доставить в Липхук. Раз тильбюри валяется в обломках, а кабриолет не сможет увезти четверых, то Берти махнет на нем с мисс Прайс попросить помощи в деревне.

Времени это заняло не так уж и много. Постоялый двор «Якорь» находилась не далее мили от места происшествия и был битком набит приятелями Эйнсвуда, с нетерпением ожидавшими исхода скачки. За считанные минуты снарядили чью-то карету и отправились в спасательную экспедицию.

Берти точно не был уверен, чья это оказалась карета, потому что к тому времени впал в состояние глубочайшего безумия.

Замешательство началось по пути в гостиницу, когда Берти приметил дорожный указатель, оповещавший путников о направлении и расстоянии до ближайших по соседству селений.

– О, гляньте, – моргая, произнес Берти. – Блэкмур. Вот оно что.

До сих пор мисс Прайс была несколько сурова, хотя значительно дружелюбней, чем когда он последний раз беседовал с ней в пятницу. Тогда она рассердилась на что-то, за что он казнил бы себя, имей он представление, за что именно.

Когда он взялся править кабриолетом, она не казалась такой уж раздосадованной, хотя, в общем, и не была такой разговорчивой и дружелюбной, как обычно ей свойственно.

Однако стоило ему упомянуть Блэкмур, она повернулась к нему и посмотрела более ему привычным острым изучающим взглядом.

– Вы узнаете это селение?

Берти помотал головой.

– Нет. Это портрет. Карл Второй, только не его, а его друга, уж не знаю, чем он заслужил такое звание, потому что их длинные бледно-желтые локоны вызывали у меня удивление: зачем парню хотелось бы выглядеть, как особа женского рода. И в тот момент я слушал только краем уха, но он именно тот, кого я искал. Понимаете, совсем не короля.

Какое-то мгновение мисс Прайс таращилась на него.

– Длинные белокурые локоны, – повторила она. – Друг короля Карла Второго. Роялист, скорей всего. Вы видели портрет придворного, друга короля.

– И он никак не может быть братом мисс Гри, – продолжил Берти, уже останавливая кабриолет перед входом в гостиницу. – Только он не мог, будучи в могиле несколько столетий. Первый граф Блэкмур, которого моя окаянная сестрица любит больше всех мужчин на портретах, по ее словам, потому что… Клянусь Юпитером, он тут, никогда бы не подумал, что он явится после столь позднего уведомления, и только молю, чтобы он не взял мою сестрицу с собой.

Мисс Прайс обратила свои огромные карие очи в сторону входа в гостиницу «Якорь», где собственной персоной стоял маркиз Дейн и метал свои знаменитые убийственные взгляды, которые были хорошо знакомы Берти, ибо ему доводилось испытывать их на себе, что вошло уже в привычку.

Мисс Прайс явно такой привычкой не обладала, потому что она воскликнула «О, Боже мой!» и упала в обморок. Вот в этот-то момент Берти и впал в состояние безмерного отчаяния.

Глава 12

– Конечно, я поддержу вас, – говорила Тамсин, ловко закалывая шпильками волосы Лидии. – Я совершенно пришла в себя. Это все волнение вкупе с голодом, вот от чего я ослабла. Но я ни в малейшей степени не чувствую себя плохо. Это самый волнующий день в моей жизни, и я решительно отказываюсь пропустить хоть минуту его завершения.

Обе дамы вели разговор в одной из спален на постоялом дворе «Якорь».

Лорд Дейн и Селлоуби появились в личном экипаже, когда Лидия и Эйнсвуд уже отправились месить грязь в направлении к Липхуку. Мужчины упомянули об обмороке Тамсин – от испуга при виде Дейна, как объяснил это Селлоуби – но Лидия была в сильном душевном смятении, чтобы еще волноваться за свою компаньонку.

Ее смятение не было связано исключительно с Эйнсвудом, ведь ее мягкосердечие – или размягчение мозгов, это как посмотреть – привело к тому, что она дала согласие на свадьбу, и сие согласие явилось причиной немалой суматохи. Но вместе с тем в большое замешательство ее привел и Дейн.

Хотя предположительно Лидия и являлась зеркальным отражением отца лорда Дейна, ни присутствующий маркиз, ни Селлоуби не выказали ни малейшего проблеска признания сего факта на протяжении короткого путешествия к постоялому двору или в те мгновения, когда все вошли в дом, и было решено, что свадьба состоится, как только невеста и новоиспеченный жених умоются и переоденутся. В то время Лидия была неспособна собраться с силами и выразить любой мало-мальски связный протест стремлению герцога незамедлительно надеть на них оковы.

Даже теперь после ванны и чаепития, очутившись в заботливых руках Тамсин, Лидия чувствовала себя суденышком, несущимся без парусов в огромном море. В ощущении того, что мир перевернулся с ног на голову, в том, что пошатнувшийся порядок вещей вышел из подчинения, было мало приятного.

– Мне следовало, по меньшей мере, настоять на том, что нужно отдохнуть, – пожаловалась она. – Но Эйнсвуд… ох, он так настойчив и нетерпелив и с ума сходит от беспокойства, когда кто-то говорит «нет».

– Имеет ли хоть малейший смысл откладывать свадьбу, когда он все приготовил, – заметила Тамсин. – Не поразительно ли, насколько он может быть деятельным, имея сильные побудительные мотивы?

– Скорее уж довольным собой и самоуверенным, – поправила Лидия. – Однако он все держит в руках, и друзья его уже собрались, и посему, кажется, и мы могли бы скорее со всем этим покончить.

Тамсин отступила на шаг, чтобы полюбоваться на изящную прическу, сотворенную ее же руками.

Лицо Лидии обрамляли несколько мягких волнистых локонов, а узел, который она закалывала обычно у основания шеи, был искусно забран вверх.

– «Когда конец кончал бы все, – так просто! Все кончить сразу!» – с улыбкой процитировала Тамсин «Макбета». – Леди Дейн заметила, что чем дольше мужчина вынужден ждать, тем более он вгоняет себя в неразумное состояние. Она рассказывала, что такое случалось с лордом Дейном, и с ним почти невозможно было иметь дело к тому времени, когда они поженились. Недели свадебных приготовлений почти свели ее с ума, как она мне говорила, хотя она не из тех, кого легко расстроить.

– Устроение той свадьбы, должно быть, было подобно битве при Ватерлоо, – пробормотала Лидия. – Свадьба получилась грандиозной. Церковь набилась битком, а еще больше народу присутствовало на свадебном завтраке.

– По словам ее светлости, у нее дорогие вкусы.

– Ну, уж такими грандиозными нам не бывать. – Лидия изучила свое отражение в зеркале. – Кроме прически. Какой ты меня сделала изящной – выше шеи.

Но и это всего лишь видимость, подумала она. Сейчас она даже не уверена, кто она на самом деле.

«Воображаешь себя высокородной леди

С какой издевкой спросил отец тогда, много лет назад. Очевидно, это было лишь фантазией жившей в ней частички матери, что она Баллистер по крови, вот и все. В ином случае Лидия наверняка что-то да обнаружила бы – удивление, досаду, может даже удовольствие – в мрачном выражении лица Дейна. А все, что он сделал – взглянул на нее мельком, приберегая внимание для своего давнишнего школьного приятеля Эйнсвуда.

По всей видимости, когда после свадьбы Дейна Селлоуби обронил свои замечания насчет тайного наблюдения за особой женского пола, словно сошедшей с портрета в галерее Аткорта, он просто издалека уловил смутное сходство, решила Лидия. При более близком взгляде, должно быть, сходство оказалось в самом деле весьма отдаленным, раз сегодня он, кажется, не более был впечатлен ее чертами, чем сам Дейн.

Могло быть вот что. Видимо, мама увидела предыдущего лорда Дейна в процессии или выходившим из кареты. Издалека она вообразила сходство с Лидией и позднее сочинила из этого длинную историю. Собственное вдохновение по поводу написания «Розы Фив» снизошло на Лидию после прочтения статьи из любившей посплетничать газетенки, описавшей обручальное кольцо леди Дейн, большой рубиновый кабошон в окружении бриллиантов.

– Не думаю, что герцогу есть дело до того, как выглядят ваши волосы, – заметила Тамсин, возвращая Лидию в настоящее. – Убеждена, что он женился бы на вас тут же на месте, не взирая на то, какой вы были: с мокрыми волосами, испачканным лицом и шляпой, мокрым комом свисавшей с вашей шеи.

– Да он сам далеко не Красавчик Браммел, – парировала Лидия, поднимаясь со стула перед туалетным столиком. – В любом случае он промок больше меня, и ему грозила простуда, если бы он выстоял церемонию в насквозь промокшей одежде. Я не хотела бы провести первые дни супружеской жизни, ухаживая за больным легочной лихорадкой. – Она повернулась и встретилась с Тамсин взглядом. – Ты считаешь, что я схожу с ума, или, по меньшей мере, капризничаю.

– Думаю, было бы ошибкой считать ваши чувства к нему «влюбленностью школьницы» или «супружеской привязанностью», или «иступленной похотью», как это делаете вы, – чуть хихикнула Тамсин. – У меня такое ощущение, что в вас все больше начинает расти к нему истинное расположение…

– Как плесень, ты имеешь в виду.

– И не пытайтесь притвориться, что вам до него нет дела, – продолжила Тамсин. – Я видела, как вы безрассудно выпрыгнули из экипажа, не думая ни о грозе, ни об этом бешеном мерине, а лишь о герцоге Эйнсвуде. – Она хмыкнула. – Это было куда как романтично.

– Романтично. – Лидия нахмурилась. – Мне плохо.

– Это предсвадебная лихорадка.

Тамсин направилась к двери.

– Полагаю, он в худшем положении, чем вы, и испытывает адские муки. Лучше позволим священнику положить конец вашим с ним страданиям.

Лидия задрала подбородок.

– Я не подвержена нервным припадкам, Мисс Нахалка. И никаким страданиям. Я совершенно спокойна. – Она величавой поступью проследовала к двери. – Скоро я стану герцогиней Эйнсвуд и тогда, – она взглянула на Тамсин, – лучше поберегитесь, прочие смерды.

И гордо удалилась, сопровождаемая смехом Тамсин.

Благодаря Дейну, Селлоуби и Тренту, Вир был на прямом пути к тому, чтобы сойти с ума. Ни один из них и полминуты не мог придержать язык и дать парню подумать.

Они собрались в небольшой обеденной гостиной, предназначенной для свадьбы.

– Говорю вам, странное это дело, – бубнил Трент, – и как вы не видите, это и от меня ускользало только, может, и так, учитывая, что она попала под дождь и вымазалась в грязи так, что родная мать ее бы не узнала…

– Конечно, я ее узнал, – перебил Селлоуби. – Видел ее снаружи церкви после венчания Дейна. Трудно не заметить красивую молодую женщину такой величественной стати. Она казалась прекрасным цветков среди сорных зарослей писак. Не говоря уже о том, что такая редкость – женщина-бумагомарака, а, значит, ей могла быть лишь «Леди Грендель». Ее внешность производит сильное впечатление даже издалека.

– Вот что я имею в виду, – настойчиво упорствовал Трент. – Высокий парень с золотыми кудрями, которого я видел…

– Я бы не назвал их золотыми, – вмешался Дейн. – Скорей льняными. И никаких локонов с виду.

– Бледного золота, – согласился Селлоуби. – Напомнили мне…

– Того парня, кавалера, которого моя сестрица…

– Графа Эсмонда, – продолжил Селлоуби. – Хотя глаза не похожи. Ее синие глаза светлее.

– И она не может быть француженкой, – добавил Дейн.

– Я и не говорил, что она француженка, а только то слово, которое они используют для тех, кто как-то связан с лошадьми, мисс Прайс говорит, был шевал… (здесь путаница основана на том, что слово cavalier имеет много значений: кавалерист, шевалье, кавалер и роялист, то есть сторонник Карла Второго – Прим.пер.)

– Судя по дошедшим до меня слухам, – продолжил Дейн, словно бы не слыша своего шурина, – она родилась в болотах Борнео и воспитывалась крокодилами. Полагаю, тебе неизвестны обстоятельства ее происхождения, а, Эйнсвуд? Я не уверен, что на Борнео водятся крокодилы.

– Какого дьявола меня должно заботить ее происхождение? – резко ответил Вир. – А вот знать бы хотелось, когда же этот окаянный священник примется за дело, и соизволит ли невеста спуститься на венчание когда-нибудь в этом столетии.

Ему понадобилось полтора часа, чтобы принять ванну и переодеться, при этом он все время ворчал на Джейнза. И его светлости только и оставалось следующие полчаса сидеть, как на иголках, и ждать свою будущую герцогиню, и терзаться все это время мыслью, не заболела ли она и не тихо ли угасает от больного горла, пока его приятели болтали о точном описании цвета ее волос и глаз, а также есть ли крокодилы на Борнео.

– Может, она передумала, – предположил, издевательски ухмыляясь, Дейн. У Вира зачесались кулаки от желания стереть это заносчивое выражение с физиономии друга. – Возможно, она согласилась на свадьбу в состоянии потрясения, а теперь пришла в чувство.

– Я согласилась выйти за него из жалости, – раздался с порога холодный женский голос. – И из чувства долга перед обществом. Мы не можем позволить ему носиться, как безумному, по оживленным дорогам, разбивая экипажи и пугая лошадей.

Четверо мужчин разом повернулись к ораторше.

Драконша Вира стояла в проеме двери, с головы до пят облаченная в черное и застегнутая на все пуговицы до конца жизни. Когда она вошла, бомбазин завораживающе зашелестел.

Следом на ней шла мисс Прайс, а замыкал шествие священник.

– Я лучше отыщу свою жену, – произнес Дейн, направляясь к двери. – И не вздумайте начинать без нас. Я должен вести невесту к алтарю.

Брови Гревилл поползли вверх.

– Они тянули жребий, – пояснил Вир. – Трент шафер, а на Селлоуби возложена ответственность охранять двери и сдерживать толпу шумливых пьяниц.

Толпа собутыльников сгрудилась в большой общей столовой, где они развлекались тем, что горланили непристойные куплеты и пугали путешественников, которые имели несчастье заглянуть сюда на огонек укрыться от грозы.

– Вашим друзьям было отказано в развлечении засвидетельствовать ваш впечатляющий финиш, – высказалась его драконша. – Не могу поверить, что вы намереваетесь лишить их еще и этого представления.

– Уверяю вас, Гренвилл, они не в состоянии его оценить, – заверил ее Вир. – На сей момент половина из них не смогла бы отличить жениха от бочки с вином – и большинство из них охотнее оказалось бы в обществе этой самой винной бочки.

– Это священное событие, – назидательно добавил святой отец. – К вступлению в святое положение супружества не относятся пренебрежительно или… – смешавшись, он оборвал речь, когда Гренвилл вперила в него взгляд ледяной синевы. – То есть. Ладно. – Он ослабил воротничок. – Наверно, мы могли бы занять наши места.

Навязчивая смутная мысль или воспоминание, или нечто такое снова засвербело у Вира в голове. Но в следующее мгновение появились Дейн с женой, и лорд Вельзевул взял все в свои руки, как по своему обыкновению он вечно делал, и стал давать указания, чтобы один стал вот здесь, другой вон там, кто-то делал это, иные – то. И спустя мгновение началась церемония, и потом Вир мог думать только о женщине, стоявшей рядом с ним, о том, что она станет его, безоговорочно… и навсегда.


Невеста и сопровождающие ее лица удалились еще несколькими часами ранее, но было уже за полночь, когда приятели Вира позволили ему спастись от послесвадебной оргии, и то сие произошло потому, что кто-то – то ли Каррутерс, то ли Толливер – приволок компанию шлюх. На этом Дейн решил, что женатые джентльмены вольны по своему выбору покинуть собрание. Хотя Трент не являлся женатым человеком, он отбыл вместе с ними, все еще пытаясь заставить Дейна выслушать некую малопонятную теорию или историю, или чем бы там не являлось повествование о Карле Втором и придворных, и кавалерах, и только Люцифер знает, о чем еще.

– Я знаю, это было в твоем поместье, – втолковывал Трент зятю, пока трое джентльменов взбирались по лестнице. – В портретной галерее, которая, должно быть, в милю длиной, и он в алькове, а Джесс говорила, что он ее любимый…

– Галерея длиной сто восемьдесят футов, – поправил Дейн. – Эйнсвуд подтвердит. В день похорон моего папаши я установил один из портретов предка на подставку и устроил стрельбу из лука. Помнишь, а, Эйнсвуд? Ты тогда заявил, что использование портрета моего отца в качестве мишени лишь подтверждает мою незрелость. Ты заверил меня, что мне доставит большее удовлетворение ублажить эту рыжую чертовку, Чарити Грейвс, в хозяйской спальне. Вкусив ее сам, ты посчитал, что она будет стоить моих усилий. – Он хлопнул Вира по спине, когда они достигли верха лестницы. – А, ладно, дружище, те деньки миновали. Не делить нам больше одну шлюху на двоих. Мы должны теперь заняться своими женами, и каждый, разумеется, собственной.

Дейн повернулся к Берти:

– Спокойной ночи, Трент. Счастливых сновидений.

– Я тебе толкую, Дейн, но ты…

Мрачный убийственный взгляд Дейна заставил его замолчать.

Берти потянул за шейный платок.

– То есть. Ладно. – Он отступил от Дейна. – Значит так, мои поздравления, Эйнсвуд, и спокойной ночи, и премного обязан, знаете ли – шафер. Большая честь.

Он потряс руку Виру, кивнул Дейну и ретировался в свою комнату.

На задворках разума Вира что-то неясное вновь дразняще замаячило, но взглядом его завладела последняя по коридору дверь, за которой его ждала его же герцогиня, и обдавшее жаром понимание стерло ту досаждающую призрачную мысль.

– Миледи ждет наследника в феврале или марте, – сообщил Дейн, привлекая к себе внимание Вира. – Потребуются крестные родители. Возможно, ты и твоя новобрачная согласитесь занять их место.

Секунду Вир не верил своим ушам, затем до него дошло, что ему предложили. В горле встал комок. Несмотря на разлуку, расстояния, непонимание и кулачные бои, они с Вельзевулом все еще оставались друзьями.

– Так вот почему ты так жаждал увидеть меня женатым, – дрогнувшим голосом произнес он.

– Я жаждал по нескольким причинам, – поправил Дейн. – Но не буду тебя держать здесь и заставлять выслушивать свои доводы. У тебя есть… обязанности. – Он чуть улыбнулся. – Не буду отвлекать тебя от них.

К своему ужасу Вир почувствовал, как краска бросилась ему в лицо.

– Ты покраснел, Эйнсвуд, – заметил Дейн. – Воистину сегодня день чудес.

– Ступай к дьяволу, – проворчал Вир и пошел по коридору.

Позади раздался хриплый смешок Дейна.

– Если зайдешь в тупик и не будешь знать, что предпринять, Ваша Светлость, не стесняйся и стучи в мою дверь, – посоветовал Дейн.

– Право слово, скажешь тоже – зайти в тупик, – не оборачиваясь, бросил Вир. – Я научил тебя всему, что ты знаешь, Вельз, и вполовину не всему, что знаю я сам.

Он услышал сатанинский грохот, который мог сойти за смех, потом, как открылась и захлопнулась за Дейном дверь.

– Постучать в его дверь, – бормотал под нос Вир. – Изумительно. Очень забавно. Будто не я был старше его и не привел ему первую в его жизни шлюху.

Он нетерпеливо постучал в дверь своей комнаты.

– Проклятый чертов всезнайка. Всегда таким был. И вечно будет. Я разобью его огромный клюв о…

Его новоиспеченная женушка открыла дверь.

Он смутно отметил, что она все еще полностью одета, но ни на мгновение этому не удивился. Вир вошел, пинком захлопнул за собой дверь, схватил ее в свои объятия и крепко-накрепко прижал к себе.

Потом зарылся лицом в ее шею. Мягкие густые волосы щекотали ему щеку, ее аромат завладевал им, и он с жадностью вдыхал его.

– О, Боже, Гренвилл, – бормотал он. – Думал уже никогда не отделаюсь от них.

Она подняла руки и обвила вокруг него, но как-то чопорно, а ее длинное тело задрожало от напряжения. Вир поднял голову и взглянул на нее. Лицо ее было бледным и замкнутым. В глазах он увидел свое отражение и что-то еще. Нечто мрачное и тревожащее.

– Ты устала, – посочувствовал он, ослабив свою медвежью хватку. – Что ж, день был трудный и утомительный.

– Я не устала. – Голос драконши дрожал. – Я поднялась сюда и тотчас уснула, лишь стоило коснуться головой подушки. – Она высвободилась из его рук. – Я проснулась час назад основательно отдохнувшей. И у меня было время подумать.

– Но этого времени не хватило на то, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее для брачной ночи, – заметил он, решительно не обращая внимания на чувствительные уколы совести. Он стремительно вовлек ее в брачные узы. Он воспользовался ее минутной слабостью. Ну что ж, очень хорошо. Он бессовестный – наравне с испорченностью, несносностью и другими «et cetera». Такова уж его натура. – Все замечательно. Я буду счастлив помочь тебе избавиться от брони.

И потянулся к самой верхней пуговице.

– Я не готова вступить в супружеские отношения, – сухо заявила она.

– Разумеется. – Он расстегнул верхнюю пуговку. – Я тебя подготовлю.

Она шлепнула его по рукам.

– Я серьезно, Эйнсвуд. Нам нужно поговорить.

– Гренвилл, ты же знаешь, мы и двух минут не можем побеседовать, чтобы не поссориться, – напомнил он. – Давай на сегодня отставим разговоры, что скажешь?

И приступил ко второй пуговке.

Она схватилась его за запястье холодной рукой.

– Совесть не позволяет мне оставаться твоей женой, – заявила она. – Я хочу аннулировать брак.

– Твоя совесть выжила из ума, – сказал он. И поцеловал прямой надменный нос. – Это просто из-за свадьбы сдают нервы.

– Я не нервозная барышня. – Драконша повысила сильнее задрожавший голос. – И не истеричка, и нечего со мной так снисходительно обращаться. Я просто пришла в себя и все. – Она помедлила, сжала челюсти и подняла подбородок. – В общем-то, я ведь не благородного происхождения, и даже наполовину не леди. Ты герцог Эйнсвуд. И должен жениться на леди. Ты в долгу перед своей семьей.

– Я сейчас женат на тебе, – нетерпеливо возразил он. – И не желаю никакую леди. Да я бы не знал, что с ней делать. – Он сгреб ее за плечи. – Надеюсь, ты не испытываешь на мне эти ваши женские жеманные штучки.

– Мы не можем лечь в супружескую постель. – Два розовых пятна появились на ее щеках. – Ты не должен плодиться и размножаться со мной. Я не позволю тебе так рисковать.

– С какой стати?

– Из-за моей семьи. – Она с трудом выговаривала слова. – Ты понятия не имеешь о моей семье. Мне бы следовало рассказать тебе раньше, но я была в таком потрясении, так напугана, что ты разбился, и потом… – Она отстранилась. – Это так нелепо. Я хотела сделать тебя счастливым, а ты твердо решил венчаться без проволочек. Я не знаю, с чего я захотела осчастливить тебя, с какой стати возомнила, что мне это удастся.

– Меня так легко сделать счастливым, Гренвилл. Все, что тебе нужно, просто снять твое…

– Мама слабела с каждым днем после рождения сестры. – Слова так и сыпались из нее. – И она умерла, когда мне было десять лет. Младшая сестренка подхватила чахотку и умерла спустя три года. Отец был всего лишь никудышным актеришкой, игроком и пьяницей. У него не водилось ни одной оправдывающей его черты характера. – Она подошла к камину и сплела пальцы. – У меня плохая наследственность. Твоя семья заслуживает лучшего. Ты обязан считаться со своими родственниками – с родословной, которую ты представляешь.

– Черт бы побрал мою родословную, – заявил Вир, но без особого жара. Она явно расстроена и на грани истерики. Сказывается тяжесть последних событий. Вир подошел к ней. – Помилуй, Гренвилл, ты только послушай себя. Ты еще худший сноб, чем Дейн. Родословную я представляю, ну да, разумеется. Что сталось с Мисс Liberte, Egalite, and Fraternite(свобода, равенство, братство – фр.)? Что произошло с Мадам Борьба за Права Женщин? Куда подевалась моя драконша?

– Я не драконша, – возразила она. – А просто писака с низким происхождением и дрянным характером.

– Как погляжу, тебе не хватает веселости в нраве, чтобы прислушаться к разумным доводам, – вздохнул он. – Что ж, уладим это, как принято у мужчин.

Вир отступил от нее и скинул с плеч сюртук. Затем развязал шейный платок. Рывками расстегнул несколько пуговиц на жилете. Потом стянул жилет и отбросил его в сторону. В следующее мгновение он скинул башмаки.

И выставив кулаки, принял боксерскую стойку.

Она уставилась на него.

– Ударь меня, – предложил он. – Даю тебе три попытки. Если не достанешь меня, я беру три попытки.

– Ударить тебя? – переспросила Лидия, по всей видимости, придя в замешательство.

Он опустил руки.

– Гренвилл, если ударю тебя я, ты замертво свалишься на пол, – страдальчески уточнил он. – Кой черт тогда мне с тобою делать? Думай своей головой. – Он снова встал в бойцовскую стойку. – Если не сможешь побить меня, у меня будут три попытки уложить тебя в постель и свести с ума от страсти.

Воинственный огонек зажегся в ее синих очах.

– Да будь ты проклят, Эйнсвуд, неужели ты ни слова не слышал из того, что я тебе сказала? Неужто не можешь отвлечься от своих детородных органов хоть на секунду и подумать о своем будущем – и своих предках – о своем положении?

Он потряс головой.

– Прости. Я не столь благороден. Давай, Гренвилл. – Он подставил подбородок. – Неужели у тебя руки не чешутся свернуть мне челюсть? А как насчет носа? – Вир указал на свой нос. – Не хочешь ли разбить мне нос? Не то, чтобы у тебя есть надежда, но будет забавно увидеть, как ты пытаешься.

Она сердито уставилась на него.

Он чуточку пританцовывал, выбрасывая вперед то правый кулак, то левый.

– Ну, давай, чего ты боишься? Вот твой счастливый случай поставить мне пару фонарей, как обещала тогда на Винегар-Ярде. Или все одно только бахвальство? Или боишься слишком поранить свои маленькие ручки, мой нежный цветочек? Значит, ты усвоила урок?

Удар прилетел невесть откуда. Блестяще молниеносный и низкий, ее кулак нацелился прямо ему в пах.

Он отскочил в сторону как раз вовремя.

– Не туда, Гренвилл, – возмутился он, чуть не подавившись от изумления. – Подумай о наших детях.

Драконша отступила назад, сузив глаза, прицениваясь, смерила его с ног до головы взглядом, выискивая изъяны в его оборонительной позиции.

– А ты не говорил, что я должна драться честно, – напомнила она.

– Если бы посмела, вряд ли добилась бы успеха, – насмешливо продолжал подзуживать Эйнсвуд.

Она вытянула вверх руки, держа их под странным углом, а тело ее начало раскачиваться из стороны в сторону, словно у кобры, готовившейся к броску. Волосы распустились и упали на плечи. Великолепное зрелище, и ему до боли захотелось запустить в них пальцы. Но он не мог позволить своим мыслям блуждать невесть где. В ее репертуаре значился целый набор трюков, и она дьявольски непредсказуема. Не говоря уже о том, насколько быстрая.

Он ждал, приготовившись встретить атаку, гадая, откуда придет удар, и сознавал, что драконша играет с ним, своим танцем отвлекая его и ожидая, что он откроется.

Он уловил ее выпад в долю секунды перед тем, как она напала: снизу просто-напросто мелькнул какой-то отблеск. Она резко выбросила ногу, зацепившись юбками, но он в то же самое мгновение успел отпрянуть в сторону. Мисс потеряла равновесие и начала падать. Безотчетно он потянулся к ней и тут же отскочил назад, прежде чем ее острый локоть врезался в его пах.

– Милостивый Боже, – задохнулся он. Не столько испугавшись, сколь ошеломленный. Будь он капельку медленней, она бы заставила его спеть самую высокую ноту «си».

Он подождал, насторожившись, не смея хоть на секунду расслабиться, хотя драконша уже отвернулась и в данный момент тщательно проходилась по всему списку имевшихся на свете ругательств.

– Три попытки, Гренвилл, – напомнил он. – Теперь моя очередь.

Она резко повернулась лицом к нему.

– Что будет, если ты… когда ты потерпишь неудачу? – потребовала она ответа.

– Получишь еще три попытки. Потом я. До тех пор, пока кто-нибудь из нас не победит. Победитель получает то, что захочет.

«И я до чертей проклятых уверен, что ты хочешь того же, чего желаю я», – мысленно добавил он.

Она сложила на груди руки и задрала подбородок.

– Очень хорошо. Давай, поквитайся.

Он смерил ее взглядом снизу доверху, оценивая, как она прежде поступила с ним. Потом начал описывать круг вокруг нее. Она оставалась на месте, только поворачивая голову и следя за ним настороженным взглядом. Он подошел близко и задержался позади нее.

Долгое мгновение он просто стоял у нее за спиной, заставляя ждать. Напряжение росло. Потом наклонился и легонько прочертил извилистую дорожку от уха до шелковой щечки полуоткрытыми губами.

– Какая нежная, – бормотал он, едва касаясь пальцами ее рук, проводя ими по груди и ниже по бокам. – Кожа твоя как лепестки роз.

Она резко втянула воздух.

– Это раз, – произнесла она напряженным голосом.

Он прижался щекой к ее щеке.

– Я люблю этот аромат, люблю, как пахнет твоя кожа. – И дотронулся до плеч, провел руками так нежно – едва касаясь одежды – дальше вниз, минуя щедрую грудь, к талии, а потом еще ниже, ласково нажал на живот, прижимая ее спиной к себе так, что ягодицы в точности пришлись к переду брюк, под которыми его страждущий жезл уже возвышался и был готов приступить к делу.

Ее глаза закрылись, и она сглотнула.

– Это два.

Он замер, позволяя длиться мгновению, оставаясь неподвижным, щека к щеке, руки на животе. Его прикосновение оставалось легким как перышко, чтобы лишь удержать ее на месте и неотвратимо дать знать о присутствии его возбужденного мужского естества, да позволить ощутить его жар.

Ее начало трясти.

Он все еще ждал. Для него это было сродни убийству, но страстное напряжение в той же степени обволакивало и ее. Он мог это ощутить сам, эту борьбу внутри нее, рассудок вел жестокую войну с чувством, абстрактный принцип люто сражался за превосходство над природой материального и чувственного.

Драконша выгнулась, совсем чуть-чуть, прижавшись капельку теснее и став на малую долю ближе.

Его рот мягко скользнул к уголку ее губ.

С тихим стоном она отклонилась назад, поворачивая голову навстречу его дразнящему поцелую.

Вир неспешно вовлекал ее в поцелуй, то легко и лениво касаясь, то теснее прижимаясь к полным сочным губам.

Она накрыла его руки своими ладонями, безотчетно удерживая его.

– Это три, – хрипло прошептал он. – Теперь твоя очередь.

– Ты чудовище, – зашипела она. – Ты же знаешь, что я не могу с тобой бороться.

Она попыталась повернуться к нему, но он этого не позволил, прижимая ее к чреслам, в каковом месте он в сей момент испытывал муки от соприкосновения с ее сладчайшей частью тела.

– Ах, нет, не так быстро, драконша. – Он укусил ее за ушко и прижал теснее. – Я думал провести все для тебя полегче – ведь это у тебя в первый раз и все такое – но это попахивает снисхождением, верно? Ты ведь не боишься сражаться со мной – и не стыдишься того, куда целишься, как я заметил. Обходиться с тобой деликатно – только напрасно тратить силы.

Он крепко обхватил ее одной рукой за талию, чтобы не вырвалась, а другой принялся расстегивать длинный ряд пуговок.

Потом стянул верхнее платье до талии. Рукава связывали ей локти, поймав в ловушку руки.

Нежная плоть сливочного цвета маняще выглядывала из складок белья и корсета. Вир устлал ковром торопливых поцелуев благоухающую кожу шеи и плеч драконши. Ее же трясло, как в лихорадке.

Затем расстегнул петельки и крючки, освободил руки из рукавов и стянул платье до бедер. Оно скользнуло на пол, образовав кучу смятой ткани у ее ног. Он заставил ее переступить через сваленное платье и немедленно приступил к корсету, его пальцы проворно управлялись с тесемками. Наконец, жесткая вещица расстегнулась, скользнула вниз на бедра. Вир стащил ее и откинул в сторону.

Потом подхватил драконшу на руки и отнес в кровать. Там отпустил, и она шлепнулась на тюфяк. Она выругалась и собралась было вскочить и наброситься на него, но он успел навалиться на нее сверху. Тут он запустил пальцы в ее волосы и удержал на месте, прижав рот к ее губам и принявшись неистово целовать их.

Она трепыхнулась, но секунду спустя уступила, как всегда, ей уже к этому моменту стоило понять, что она должна так и сделать.

– Никакого аннулирования, – прорычал он, когда наконец отпустил ее рот. – И никого «еще». Никогда. Даже выкинь из головы.

– Ты идиот.

Голос у нее охрип. Она схватила его за рубашку и рывком притянула его к себе. И принялась мстить, своими полными губами зажигая в нем пламя, а язычком превращая его нутро в адски кипящее варево.

Вир перевернулся на спину, потянув драконшу за собой, прильнув голодным ртом к ней, смяв ногами ворох ее нижних юбок.

Потом задрал пышные как пена юбки вверх и застонал, когда пальцами дотронулся до чулок и провел руками по гладким очертаниям бедер. Выше края чулок была только теплая шелковая кожа… и далее только простирались выпуклости до грешно выгнутой поясницы.

Ее совершенно неприкрытые голые ягодицы.

– Милостивый Господи. – Голос прозвучал хриплым шепотом. – Где твои панталоны, бесстыжая девица?

– Забыла прихватить с собой, – задыхаясь, произнесла она.

– Забыла.

И это было последнее членораздельное слово, которое произнес Вир, последняя ясная мысль, посетившая его голову.

С низким звериным рыком он махом перевернул ее на спину. Понадобилось лишь всего несколько торопливых секунд, чтобы сорвать с нее последнее из ее платьев. Не успело то упасть на пол, а он уже развязал ленточки ее лифа.

Присобранная горловина распустилась, и он стянул ткань вниз. Кожа драконши бледно сияла, как лунный свет, вот оно, чудо из нежной плоти и щедрых форм. Он провел ладонями по словно прозрачным выпуклостям грудей, поиграл их розовыми вершинами, напрягшимися еще до того, как его пальцы коснулись их.

С нежным стоном она выгнулась, задвигавшись в его объятиях, схватив его за плечи, когда он наклонился и взял в рот розовую жемчужину.

Драконша запустила пальцы в его волосы, прижимая его к себе, пока он исторгал из нее беспомощные тихие вскрики, заставлявшие его сердце колотиться, а нутро сжиматься и страдать.

Ласкающим движением он провел по ее животу, чувствуя, как тот напрягся при его прикосновении. Но ткань нижних юбок щекотала его. Он нетерпеливо стянул их и отшвырнул прочь. Тут он позволил себе сделать передышку и насладиться зрелищем ее тела, столь совершенного, тела его прекрасной амазонки. Затем дал волю рукам и рту смело касаться и пробовать, чего душе угодно, наслаждаться вовсю ее жаркими ответными ласками, издаваемыми ею тихими возгласами изумления и удовольствия.

Она была сотворена для него и предназначена ему, каждый гладкий, как бархат, пахнущий драконшей кусочек. И когда его пальцы воровски прокрались в нежный холмик между ног, он почувствовал крошечный отклик и понял, что она готова принять его.

Она была уже влажной, его страстная драконша, и его первая мягкая ласка в этом потайном месте заставила ее выгнуться навстречу его руке.

В его власти. Подчинившись ему. Наконец-то.

Он хотел выждать, довести ее наслаждением до безумия, прежде чем насладиться самому. Хотел сделать ее необузданной и беспомощной. Вир обещал себе, что заставит ее умолять, и у него сейчас имелся гораздо больший повод после того, как она протащила его через события этого проклятого дня.

Но ее мгновенный страстный отклик на его прикосновение сжег в аду все эти посулы и желания.

Его мужской гордости не по силам соперничать с нуждой, бушующей в крови, подобно жидкому адскому пламени.

Вир погладил свою драконшу, раздвинул ей ноги и одним махом ворвался в нее… и она пронзительно закричала.

Глава 13

То, что для более нервничавшего, чем он бы признался, новобрачного прозвучало, как пронзительный вопль, было всего лишь слабым испуганным возгласом.

Когда по этой причине он резко остановился, собственная нервозность Лидии смешалась со смущением.

Она открыла глаза. Его же глаза потемнели, черты резко обострились.

– Что? – спросила Лидия. – Что я сделала не так?

– Я причинил тебе боль?

Смущение отступило. Лидия помотала головой.

– Я слишком поспешил. – Голос его охрип. – Ты была не готова.

– Я не знала, чего ждать, – призналась она. – И удивилась.

Она чуточку сменила положение, приподняв колени немного вверх. Он резко втянул воздух. Она же со своей стороны задохнулась от странного ощущения внутри.

Его часть внутри нее была не только огромной, но и, казалось, жила своей собственной жизнью, пульсируя и распространяя волны жара.

– О, – прошептала Лидия. – Я и представить не могла.

Черты лица Эйнсвуда смягчились.

Ее мускулы тоже стали расслабляться, приспосабливаясь под его размеры.

На самом деле он не сделал ей больно. В первое мгновение возникла жгучая боль, и она почувствовала досадное трение и тесноту. Сейчас же ей было более удобно, во всяком случае, телесно.

– Я такая дурочка, – призналась Лидия. – Я думала, что со мной что-то не так, и ты не поместишься.

– С твоим телом все в порядке.

Он подвигался внутри нее, и у нее снова перехватило дыхание.

Нет, ничего неправильного в ее теле не было. С Эйнсвудом она не чувствовала себя великаншей. Но ее тело – это все, на чем кончалась ее уверенность.

Она не являлась леди, даже наполовину. В ее жилах не текла кровь Баллистеров. Лидия больше не была уверена, кто она такая, что она такое.

Эйнсвуд наклонил голову.

– Гренвилл.

– Терпеть не могу, когда не знаю, что делать.

Его рот накрыл ее губы.

Она потянулась и запустила пальцы в его шевелюру.

Лидия хотела его. Тут уж у нее никаких сомнений не было. Она просто упивалась его грешным вкусом, вдыхала его запах.

Она училась, как целовать его, как прекратить думать и взамен с головой окунуться в ощущения.

Она узнала, как это легко – отбросить самообладание и позволить страстному желанию занять его место.

Она постигла, как глубже проникает это страстное желание, словно вонзающийся в сердце кинжал.

Она до боли жаждала мужа, хотя он был уже внутри ее, частью ее. И ей было больно, потому что она понимала, кто он такой, и знала, что глупо надеяться, что он изменится. Она знала, что тоскует по большему, чем он способен ей когда-либо дать.

Лидия вновь стала осознавать, что он, лаская, водит по ней руками, опускаясь до того места, где сливались их тела. Он касался ее в том месте, как делал это прежде, чтобы подготовить ее. Хотя в этот раз он уже был в ней, и поглаживания его пальцев вкупе с биением потаенного жара внутри нее, заставляли ее выгибаться. Мучительная жажда завладевала всем ее телом и билась в ней, как биение сердца.

Лидия почувствовала, как Эйнсвуд подался назад.

– Нет, погоди, – взмолилась она. И вцепилась пальцами в его плечи, чтобы удержать.

Мускулы под ее ладонями вздулись и натянулись, как канаты, и тогда он сделал резкий выпад. Наслаждение отдалось в крови и тесной плоти.

– О, Боже, – задохнулась она. – Господи милосердный.

Эйнсвуд снова толкнулся, и на сей раз она против воли выгнулась ему навстречу. Жажда нарастала, смешиваясь с удовольствием, которое захлестывало ее подобно жаркому подступающему приливу. Еще один выпад, и вот она встретилась с этим приливом. И столкнулась вновь и вновь, пока наслаждение не затопило все сомнения вкупе с отчаянием и не унесло их прочь.

И тогда Лидия уступила телом, душой, волей – всем – ему, своему мужу. Она цеплялась за его скользкое от пота тело, неслась с ним, пока ритм неумолимо становился все быстрее и сумасшедшей, словно та буря, что настигала их во время скачки.

И в этот момент Лидию врасплох застигло освобождение. Она услышала хриплый вскрик мужа, скорее уж рык животного, почувствовала, как он ухватился пальцами за ее ягодицы и приподнял. Она ощутила последний сильный удар… и наслаждение, как молния, ослепительная и жгучая, пронзило ее. А потом еще и еще, пока она не разлетелась, как взорвавшаяся звезда, и темнота не поглотила ее.

Позже Лидия еще целый век лежала не в силах пошевелиться.

Долго еще она не могла овладеть речью. Нечему удивляться, когда она и разум не сумела обрести.

Когда же, наконец, она с усилием подняла не желающие открываться веки, то уперлась прямо в пристальный взгляд Эйнсвуда.

Прежде чем она успела прочесть его выражение, Вир моргнул и отвел взгляд. Осторожно он вышел из нее. Потом перевернулся на спину и улегся, молча уставившись в потолок.

Какое-то время Лидия тоже молчала, уговаривая себя, что глупо чувствовать себя такой одинокой и отвергнутой.

Ничего личного, напомнила она себе. Он просто такой, какой есть. Хелена предупреждала ее. Стоит нас использовать, так ценности больше не представляем.

Хотя ценности она не представляла лишь для него. Она вовсе не была ничего не стоящей женщиной, твердила себе Лидия, и нечего так расстраиваться только потому, что он отодвинулся и не удостаивает ее взглядом.

– Это не моя вина, – взорвалась она. И села. – Жениться на мне – это все твоя идея. Ты мог бы просто затащить меня в постель. Я ведь тебе сама предлагала. Совершенно неразумно теперь дуться, когда я предоставила тебе все благоприятные возможности изменить свое решение.

Тут он приподнялся с подушек, крепко обхватил ладонями ее лицо и страстно поцеловал.

Лидия мгновенно растаяла и обвила вокруг мужа руки. Он опустился на подушки, увлекая ее за собой, и пристроил рядышком. Потом опутал ее своими длинными ногами, продолжая осушать сомнения и чувство одиночества глубокими поцелуями, от которых у нее все смешалось в голове.

Тогда до нее дошло: что бы там ни было не так, оно не имело ничего общего с утолением его желания. Он с ней еще не закончил. Когда же, наконец, он оставил в покое ее рот, то все еще продолжал водить руками по ее телу, лениво поглаживая.

– Если ты и сожалеешь, то, полагаю, ты слишком упрям, чтобы это признать, – произнесла Лидия.

– Это ведь ты болтаешь о своей непригодности, – напомнил он. – И именно ты ищешь отходные пути.

Никаких отходных путей Лидия нынче не искала. В горе или радости она привязана к нему. И она не отказалась бы постичь, что такого хорошего могла бы внести в его жизнь.

И не допускала мысли, что он мог чем-то ей навредить. Она могла бы выдержать это, чем бы оно ни было. Жизнь научила ее, что она может вынести все, что угодно.

Лидия отодвинулась, приподнялась на локте, чтобы получше рассмотреть длинное худощавое мускулистое тело мужа.

– Я просто буду вынуждена извлечь все возможное из данной ситуации, – заявила она. – С телесной стороны, по крайней мере, мне не на что жаловаться.

Она не понимала, насколько он был напряжен до сего момента, когда выражение его лица смягчилось, а рот медленно скривился. Такую улыбку она до сих пор еще не видела. Если бы увидела, то непременно запомнила.

Кривая, обезоруживающе мальчишеская, как сказала Хелена: улыбка, от которой зацветут розы и в ледяной пустыне.

Лидия ощутила, как улыбка омывает ее, словно теплое солнышко. Сердце ее, вернувшееся, наконец, к своему обычному состоянию, снова забилось, и она воистину почувствовала, как размякает рассудок, готовый поверить, чему угодно.

– Знаешь, что, Гренвилл? – заявил он. – Думаю, ты сходишь по мне с ума.

– Какая выдающаяся проницательность, – заметила она. – Думаешь, я вышла бы иначе за тебя замуж? Будь я полностью в своем уме?

– Так ты в меня влюблена?

– Влюблена? – Лидия уставилась на него. Она была писательницей, и слова – ее хлеб насущный. «Сходить по кому-то с ума» и «влюбиться» отнюдь не являлись синонимами.

– Любовь? – скептически повторила она.

– Там, в канаве, ты заявила, что привязалась ко мне.

– Я привязана и к своей собаке, – напомнила она назидательным тоном школьной учительницы. – Я принимаю в расчет недостаточную воспитанность Сьюзен и балую ее в пределах разумного. Я бы расстроилась, случись с ней что-нибудь. Следует ли отсюда, что я влюблена в нее?

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Гренвилл, но она ведь собака.

– Кроме моей веры – основанной на опыте – что мужской ум, по всем наблюдениям, работает тем же путем, что и собачьи мозги…

– Ты слишком предубеждена против мужчин, – проворчал Вир, все еще улыбаясь.

– Любовь включает сердце и ум – душу, если тебе угодно. «Сходить с ума» – лишь показывает измененное положение телесного существования, подобное тому, что вызывается чрезмерным злоупотреблением горячительными напитками. Как и…

– А ты знаешь, Гренвилл, что ты так очаровательна, когда становишься педантичной?

– Как и одержимость, так и опьянение – суть телесные состояния, – упрямо продолжала она. – Оба ведут зачастую к величайшим ошибкам в суждении.

– Или, может, сочетание «педантичной» с «обнаженной».

Взгляд его зеленых глаз медленно прошелся от лица до кончиков пальцев на ногах, и она с трудом удержалась от того, чтобы не поджать их.

«Раз уж он не послушал бы никакую женщину при обычных обстоятельствах, то уж нелепо ждать, чтобы он сосредоточился на том, что вещает голая женщина», – сказала она себе.

С другой стороны во взгляде его царило восхищение, а Лидия в общем-то была в достаточной степени женщиной, чтобы наслаждаться этим. Она улыбнулась в ответ, вознаграждая и поощряя это восхищение. Позже, поскольку она отвернулась, выбираясь из постели, то не увидела ни как растаяла его улыбка, ни как сомнение, словно тень, набежало на его лицо.

– Куда это ты собралась, Гренвилл?

– Помыться.

Она направилась к умывальнику, стоявшему за складной ширмой.

– А знаешь, герцогиня, – задумчиво произнес он, – вид сзади по-своему великолепен, не хуже, чем спереди. У тебя…

Его голос приглушился, когда она зашла за ширму.

Хотя Лидия с охотой бы дослушала комплимент, но, тем не менее, она обратила свое внимание к насущным делам.

Она почти совсем не кровоточила, что было неудивительно для любой атлетически развитой женщины, да и, по большому счету, она – особа осведомленная более чем предписывает господствующая просвещенность. Все же нашлось несколько слабых пятен, и Лидия, конечно же, была липкой. От его семени.

Она вымылась, отчетливо понимая, что некое количество зарождающихся Мэллори пролились в нее, и им не требовалось какой-то особой пахоты, чтобы дать росток новой жизни.

Однако Лидия предупредила своего герцога, что происхождением она не блещет. Не то чтобы от него можно было ждать, что он задумается о последствиях. Какими получатся его дети, его беспокоило не больше, чем заботил хаос, который он внесет в ее существование, если она позволит себе влюбиться в него.

– Гренвилл.

– Я буду через минуту, – предупредила она.

Наступила тишина, нарушаемая лишь всплесками воды в тазу.

– Гренвилл, что это у тебя на заду?

– У меня… – И тут она вспомнила. – О, ты имеешь в виду родимое пятно. Я знаю, оно выглядит, как татуировка, но это просто пятно.

Лидия быстренько завершила свои омовения и вышла из-за ширмы… и столкнулась с твердым колоссом в лице высокого обнаженного представителя мужского племени.

– Повернись-ка, – потребовал он. Голос звучало ласково, а по выражению на лице нельзя ничего было прочесть.

– Знаешь, Эйнсвуд, после интимной близости ты становишься даже больше раздражающим, чем обычно. Мне бы следовало…

– Пожалуйста, повернись.

Она вздернула подбородок и сделала то, что он просил, хотя ей пришлось не по нраву, что ее исследуют, словно любопытный образчик природы. Она твердо решила, что при ближайшем благоприятном случае, расквитается сполна. Сию же минуту начнет.

– Я так и думал, – пробормотал он. Он коснулся ее плеча и мягко повернул ее к себе лицом. – Милая моя, знаешь ли ты, что это такое?

Подобная ласка ее насторожила.

– Родимое пятно, я же сказала. И весьма неприметное. С трудом различимое. Надеюсь, ты не страдаешь патологическим отвращением к…

– Ты прекрасна, – прервал он ее. – А эта отметина… прелестна. – Он провел ладонью по ее упрямому подбородку. – Так ты представления не имеешь, что это, верно?

– Я вся в нетерпении узнать, что это значит для тебя, – произнесла она, все ее природное чутье насторожилось, чувствуя какой-то подвох.

– Ничего. – Эйнсвуд отступил. – Совсем ничего. Ничего такого, о чем тебе стоит тревожиться. – Он повернулся и направился прочь. – Я просто собираюсь убить его, и больше ничего.

Эйнсвуд вернулся к кровати. Бормоча что-то себе под нос, он подхватил одежду с пола у столбика кровати и набросил на себя. Как и ее, его одежда была аккуратно сложена поверх постельного белья. Но в пылу их любовных игр соскользнула на пол. Ее же одежда смятой кучей застряла между тюфяком и столбиком кровати.

Лидия даже не попыталась прояснить, что с Эйнсвудом такое, а подбежала к кровати и рванула халат, высвобождая из кучи. Пока она натягивала его, герцог уже прошагал к двери, рывком распахнул ее и вихрем вылетел вон. Лидия поспешила за ним, завязывая на ходу пояс.


– «Обстоятельства ее происхождения», – ворчал себе под нос Вир. – Крокодилы на Борнео. А ведь Трент пытался мне сказать.

– Эйнсвуд, – раздался позади голос жены.

Он остановился и повернулся к ней. Она стояла в дверях их спальни.

– Иди в постель, – приказал он. – Я с этим разберусь. – И повернувшись, вновь зашагал прочь.

Остановился он у дверей спальни Дейна, поднял кулак и со всей силы грохнул им раз, другой, третий.

– Лорд Всемогущий Всезнайка. Портрет его предка. «Помнишь, а, Эйнсвуд?». Очень смешно. Весе…

Тут дверь открылась внутрь, и проем заполнили шесть с половиной футов мрачного высокомерного наполовину итальянца, так называемого друга.

– А, Эйнсвуд. Пришел за указаниями, а? – рассматривал Вира Вельзевул с насмешливой улыбкой.

Ее улыбкой. И как же он раньше-то не заметил?

Вир соизволил в ответ состроить такую же улыбочку.

– «Не назвал бы их золотыми», да? «Не может быть француженкой», да? Крокодилы на Борнео. Ты знал, ты, ублюдок, итальяшка с огромным клювом.

Темный, как туча, взгляд Вельзевула сместился от Вира влево. Таким образом, нетерпеливый блеск в глазах Дейна подсказал Виру, что его женушка не отправилась мирно в постель, а поспешно приближается к ним. К своему ужасу он обнаружил, что она вышла босиком. Она же простудится до смерти.

– Гренвилл, я же предупредил, что сам разберусь, – напомнил он ей, чувствуя досаду под насмешливым взглядом Вельзевула.

Новобрачная лишь поравнялась с ним, встала рядом, сложив на груди руки, сжав рот и сузив глаза.

Тем временем, локтями проложив себе дорогу, рядом с супругом возникла леди Дейн.

– Дай догадаюсь, – сказала она ему. – Ты не посвятил Эйнсвуда, хотя клятвенно обещался, прежде чем…

– Чума вас забери! – взорвался Вир. – Так уже весь мир знает? Да будь проклята твоя дьявольская душа, Вельз. Я не против шутки – но ты мог бы взять в расчет ее чувства. Бедная девочка…

– Надеюсь, ты не имеешь в виду меня, – ледяным тоном прервала его Гренвилл. – Не понимаю, что за блажь проела твои мозги, Эйнсвуд, но…

– Ах, вы не знаете, – вмешался Дейн. – Новобрачный мечет гром и молнии, не удосужившись объяснить, что же ввергло его нутро в такое волнение? Боюсь, это так свойственно ему. У Эйнсвуда есть прискорбная склонность сначала бросаться, сломя голову, а потом уж думать. Это потому что в его твердолобой башке не может держаться больше одной мысли за раз.

– Слушайте, слушайте, – фыркнув, провозгласила как глашатай, леди Дейн. – Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала!

Дейн повернулся к ней:

– Джессика, марш в постель.

– Только не сейчас, – ответствовала она. – Ни за какие коврижки. – Ее взгляд переместился к Виру. – Мне до смерти хочется знать, как вы докопались до истины.

– Это было чрезвычайно трудно, – встрял Дейн. – Мы с Селлоуби только раз тысячу обронили намеки промеж безумного бреда Трента насчет графа Блэкмура – долгового советчика, приближенного лизоблюда Карла Второго и роялиста с золотыми локонами.

Вир услышал, как его жена коротко ахнула.

Дейн обратил на нее все свое внимание.

– Вы имеете сильное сходство с моим предком. Если бы Трент увидел портрет моего родного папаши, то его замечания могли бы стать более осмысленными. Прискорбно, но более поздняя живопись имела несчастье встретиться с Дьявольским Отродьем – моим сыном Домиником – и произошло наихудшее, – пояснил он. – Когда Трент наносил визит, портрет был на реставрации. Ежели бы Берти увидел его, то быстрее бы пришел к примечательному обстоятельству, что будь мой ближайший безжалостный предок женщиной, то ему следовало бы иметь ваш облик… кузина.


Обычно Берти спал так, что его и пушкой не разбудишь. Но сегодня сон его был неспокойным, изобилующий образами крокодилов, хватающих за соблазнительные ножки девиц в очках, которые, в свою очередь, пытались сбежать от коварных кавалеров, а на тех кавалерах не было ничего, кроме золотых, свернутых колбасками локонов, копной покрывавших их головы и плечи.

Вот почему гам, раздавшийся из коридора, проник в его сознание, заставил резко оторваться от подушки и тотчас же подняться с кровати.

Он нашарил халат и домашние туфли и, благопристойно прикрывшись, открыл дверь в тот самый момент, чтобы расслышать замечания Дейна по поводу семейных портретов и последнее интригующее слово: кузина.

Прежде чем Берти смог переварить полностью эти открытия, шумный квартет гуськом двинулся в спальню Дейна, и дверь за ними захлопнулась.

Берти уж было собрался удалиться в свою комнату и поразмышлять над подслушанным, как уловил краем глаза мелькнувшее нечто белое в углу коридора у верхушки лестницы.

И мгновением позже из-за угла появилось обрамленное белыми рюшами личико некой фемины в очках. И его поманила белая ручка, столь же утопающая в оборках.

После секундного внутреннего колебания Берти отправился туда, куда его призывали.

– Что случилось? – осведомилась мисс Прайс – это конечно же была она в сбивающем с толку ворохе белых рюшечек. Немыслимая пена кружевного ночного чепца покрывала ее темные кудряшки. Рюши болтались вокруг шеи и спускались ниже, развеваясь по краям рукавов и по подолу халата, который как облаком полностью скрывал ее, оставляя на милость воображения совершенно все, кроме личика и пальчиков.

– Я не совсем уверен, – произнес Берти, жмурясь от сего ослепительного видения. – Я только слышал последнее. Однако, похоже, мы были на правильном пути, но шли не в том направлении. Это был не парень кавалер, а отец Дейна. Только Дейн назвали ее «кузина», тут меня и осенило. Я понял, что они были его сестрой – хочу сказать…

Лицо его зарделось, а рука потянулась ослабить шейный платок. Тут он обнаружил, что такового не имеется, и от этого открытия покраснел еще больше.

– Хочу сказать, единокровной сестрой, только без благословения священника, если вы понимаете, что я имею в виду.

Мисс Прайс пристально смотрела на него по его подсчету секунд двадцать.

– Не роялист, – растягивая слова, произнесла она. – Который был графом Блэкмуром, вы имеете в виду. Взамен его – отец лорда Дейна. Так ведь?

– С виду она похожа на него, – добавил Берти.

– Мисс Грен… герцогиня Эйнсвуд, я имею в виду, имеет сходство с предыдущим маркизом.

– И Дейн сказали «кузина». Вот и все. Потом они вошли в его комнату.

Берти показал жестом, куда.

– Все они. Как это понимать? Если Дейн узнали ее, то почему до сих пор молчали? Или это была шутка, как вы думаете, которой я еще не понимаю, поскольку ежели они не хотели знать ее, они бы не сказали «кузина», ведь так?

Острый взгляд ее карих глаз рассеянно проследовал в сторону двери спальни Дейна.

– Шутка. Ну, это бы объяснило. Я различила сходство – этот поразительный пристальный взгляд – но подумала, что воображение сыграло со мной шутку. – Ее внимание вновь вернулось к Берти. – Какой немыслимо волнующий день. И какое великолепное его завершение, вы не находите? Что мисс Гренвилл – то есть надо говорить «ее светлость» – оказалась родственницей хорошего друга герцога.

– Лучшего друга, – поправил Берти. – Вот почему я так был удивлен, когда Дейн заявили, что я буду шафером, а не он, и сказали Эйнсвуду, дескать, мы тянули жребий, когда мы ничего подобного не делали. Это были Дейн, которые решили, что поведут сами невесту, а никто с ними обычно не спорит – кроме Эйнсвуда, но их не было там в тот момент.

За очками огромные глазищи мисс Прайс ужасно засияли.

– Я думала, у нее никого нет, и она одна-одинешенька в мире, но ведь это нет так? Ее родственник стал посаженным отцом. – Она несколько раз моргнула и сглотнула комок. – Я рада, не знаю как. Я, должно быть, сейчас пролью море слез. Это так… трогательно. Такой широкий жест – повести ее к алтарю. И знаете, она этого заслуживает. Она самая добрая, с-самая великодушная… – Ее голос надломился.

– Ох, да что вы, – таращился на нее в тревоге Берти.

Она извлекла платок откуда-то из обширных складок своего одеяния и поспешно вытерла слезы.

– Прошу вашего прощения, – дрожащим голоском извинилась она. – Просто я так за нее счастлива. И… испытываю облегчение.

Берти тоже испытывал облегчение – что она прекратила лить слезы.

– Ну, да, как вы говорите, то был волнующий день, и, полагаю, вам можно бы немного отдохнуть. Не говоря уж о том, что тут сквозняк. И даже если вам не грозит простуда, то не след вам бродить в не упомянем что в такой час. Большая часть парней в подпитии в самой что ни на есть не малейшей мере, не говоря уж о том, какие идеи им могут взбрести в голову.

Она какое-то мгновение таращилась на него, затем уголки губ у нее поползли вверх, ее ротик открылся, и раздался тихий смех.

– О, вы такой забавный, сэр Бертрам. Идеи в их голове. Да этим подвыпившим джентльменам грозит упасть в обморок от истощения, вздумай они найти меня во всех этих ярдах и ярдах… не упомянем что, – закончила она, еще раз издав смешок.

Берти в подпитии не был, и не сомневался, что смог бы ее легко отыскать, учитывая, в пределах какой досягаемости она стояла. В данный момент глаза ее лучились смехом, словно он был самый остроумный парень на свете, щечки зарумянились, и он думал, что как раз она самая хорошенькая девушка на свете. Тогда, осознав, что он тот, кому в голову полезли всякие идеи, он приказал себе повесить на них замок.

Только двинулся он наяву не в том направлении, и как-то так вышло, что вся эта белая гора пенных кружев оказалась в его объятиях, и нежные губы коснулись его рта, и вокруг головы вдруг заплясали цветные огоньки.


В то же самое время Лидия испытывала непреодолимое искушение выбить у кузена искры из глаз. Он привел ее в сильное замешательство.

– Дейн может неделями читать лекцию на тему о своей семье, – говорила леди Дейн. Наполнив бокалы шампанским, они с Лидией уселись в креслах у камина.

– Он притворяется, что находит эту темой весьма скучной и вечно шутит по ее поводу, но это его любимый конек.

– Да мне никак нельзя избавиться от нее, – заявил Дейн. – У нас вереницы и вереницы книг, ящиков с документами. Баллистеры никогда бы не осмелились выбросить что-нибудь имеющее хоть маломальское историческое значение. Даже мой папаша не смог заставить себя совершенно искоренить существование вашей мамы из записей. Однако мы с Джесс не удосужились бы в них заглянуть, не разбуди наше любопытство Селлоуби. Он выделил вас в толпе на свадьбе и приметил сходство с моим отцом и его предками. Хотя Селлоуби написал нам уже после того, как ваша схватка с Эйнсвудом на Винегар-Ярде породила вокруг слухи. Все, что он услышал вкупе с то и дело мелькавшей Гренвилл из «Аргуса», склонило его заподозрить связь с Барристерами.

– Если бы вы только знали, какие усилия я предпринимала, чтобы избегать Селлоуби, – призналась Лидия. – И все напрасно. Клянусь, в нем, должно быть, есть доля ищейки.

– Боже, Гренвилл, так вот почему ты взбиралась на второй этаж жилища Хелены вместо того, чтобы войти через дверь, как все нормальные люди? – с легким скептицизмом произнес Эйнсвуд. – Ты рисковала своей шеей, чтобы всего лишь избежать Селлоуби?

– Я не хотела ворошить прошлое, – оправдывалась Лидия.

Выражение острой озабоченности на их лицах подсказало ей, что они ждут более подробных объяснений, но она не могла вынести дальнейших разговоров. Те, кто знал о тайном бегстве ее матери и его постыдных последствиях, умерли и похоронены. Энн Баллистер принадлежала к скромной младшей ветви семейного древа. В высшем свете в сущности их не знали. Ее грустная история началась и закончилась вне подмостков бомонда и без его пристального ока, где большая часть чувствительных пьес разыгрывалась более важными актерами – по большей части принцем Уэльским – и приковывала внимание света.

Лидия решительно хранила этот секрет, потому что не хотела, чтобы безрассудный поступок ее матери навязывался этому театру, а ее падение служило темой застольных бесед.

– Кое-что из этого выйдет наружу прямо сейчас, – заметил Эйнсвуд. – Я удивлен, что Селлоуби так долго держал язык за зубами. Мы не можем рассчитывать, что он заткнется навечно.

– Ему неизвестны подробности, – пояснил Дейн. – Гренвилл вряд ли можно считать известной фамилией. Достаточно сказать, что ее родители поссорились с семьей, и никто не знал, что с ними сталось, и до сих пор никто не имел ни малейшего понятия, что у них была дочь. Даже этих сведений больше, чем заслуживает этот свет.

– Мне хотелось бы кое-что прояснить, – обратилась леди Дейн к Лидии. – Мы все еще не поняли, как его светлости удалось сделать свое поразительное открытие.

– Это последовало сразу же после того, как он обнаружил мое родимое пятно, – сообщила Лидия.

Губы ее милости дрогнули. Она взглянула на Дейна, который неподвижно застыл.

– Это невозможно, – сказал он.

– А что я говорил, – подхватил Эйнсвуд. – Я не мог поверить своим глазам.

Мрачный взгляд Дейна метнулся от кузины к другу:

– Ты уверен?

– Да я бы узнал эту метку за милю, – заверил Эйнсвуд. – «Метка Баллистеров», говорил ты еще в школе – самое неопровержимое доказательство, что твоя мать не надула отца. И когда Чарити Грейвс начала приставать к тебе с этим сорванцом Домиником, именно я приехал, чтобы удостовериться, что он твой, а не мой. Метка была в том же месте, тот же маленький коричневый арбалет.

Он сердито взглянул на Дейна.

– Я понятия не имел, что моя кузина таскает эту метку, уверяю тебя, – оправдывался Дейн. – У меня создалось впечатление, что такое родимое пятно появляется только у мужчин в этой семье. – Он чуть улыбнулся. – Жаль, мой дорогой папаша не узнал этого. Символ принадлежности к Баллистерам, появившийся в семье на женщине – следствие союза между неизвестно кем и молодой женщиной, чьему вечному изгнанию из семьи он, без всякого сомнения, посодействовал. Да его бы удар хватил, лишь только он услышал бы – а я к своему удовольствию остался бы юным сиротой. – Дейн повернулся к герцогу. – Ну как, ты прекратил грызть удила из-за моей маленькой шутки? Или тебя повергает в ужас известие, что ты породнился со мной? Если не хочешь, чтобы Баллистер была твоей женой, мы будем счастливы ее забрать.

– Черта с два. – Эйнсвуд осушил бокал и поставил его. – Не затем я подвергся пяти неделям немыслимых в своем ужасе испытаний, чтобы только вернуть ее тебе, давно потерянному семейству. Что касается тебя, Гренвилл, – сварливо добавил он, – хотелось бы мне знать, почему это ты не предлагаешь расквасить его огромный нос. Он точно также сделал из тебя дурочку – совсем недавно ты ведь так расстроилась, что твоя крестьянская кровушка загрязнит мою. А тут принимаешь все весьма хладнокровно.

– Я могу вынести шутку, – произнесла Лидия. – Я ведь вышла за тебя замуж, верно? – Она отставила свой почти опустевший бокал и встала. – Мы не можем держать леди Дейн на ногах всю ночь. Будущим матерям требуется приемлемое количество сна.

Леди Дейн поднялась.

– Нам едва ли выпал благоприятный случай поговорить. Никто не может надеяться вести разумную беседу в присутствии двух шумных самцов, спорящих за превосходство. Вы должны вернуться с нами в Аткорт завтра.

– Конечно, вы должны, – подхватил Дейн. – В конце концов, это же родовое гнездо.

– У меня тоже имеется родовое гнездо. – Эйнсвуд по-хозяйски обнял Лидию за плечи. – Она только твоя кузина, да и то дальняя. И сейчас она Мэллори, а не Баллистер, не важно, чем ее там пометили…

– Возможно, в другой раз, – учтиво вмешалась Лидия. – Нам с Эйнсвудом нужно уладить одно важное дело – и мне нужно закончить работу для «Аргуса», которую…

– Да, как ты сказала, еще есть важное дело, которое нужно уладить, – сказал ее супруг напряженным тоном.

Он спешно пожелал спокойной ночи, и они уже было отправились к своей спальне, когда леди Дейн окликнула их. Они задержались. Леди Дейн догнала их, сунула небольшой удлиненный сверток в руки Лидии, поцеловала ее в щеку, затем быстро удалилась.

Лидия подождала, пока они не войдут в свою комнату, и развязала сверток.

И издала короткий испуганный всхлип.

Она услышала встревоженный голос Эйнсвуда:

– Милостивый Боже, что они…

И она очутилась в его сильных, теплых, надежных объятиях.

– Дневник моей мамы.

Слова прозвучали глухо в складках его халата.

– Они вернули мне дневник мамы.

Голос ее сорвался, а с ним рухнуло и все ее хладнокровие, которое она так решительно сохраняла в присутствии своей новоприобретенной семьи.

Уткнувшись лицом в грудь мужа, она зарыдала.

Глава 14

Дневник Энн Баллистер


Я едва могу поверить, что наступил мой девятнадцатый день рождения. Кажется, миновало лет двадцать, как я оставила отчий дом, а не двадцать месяцев.

Интересно, помнит ли отец, какой сегодня день? Он и его кузен лорд Дейн по обоюдному согласию вычеркнули мое существование из своих жизней всеми доступными средствами, исключая разве что убийство. Но стереть память не столь легко, как имя в семейной библии. Не составляет труда ввести за правило, чтобы больше никогда не упоминалось имя дочери; все же память не подчиняется воле, даже память Баллистеров, имя и образ настойчиво хранятся еще долго после смерти, буквальной или фигуральной.

Я жива, отец, и хотя, да, твое желание чуть не осуществилось, когда родилась моя дорогая малышка. У меня не имелось дорогого лондонского акушера, чтобы наблюдать за родами, а рядом была простая женщина не старше меня, родившая уже троих детей, и снова пребывавшая на сносях. Когда придет время рожать Эллис Мартин, я отблагодарю ее тем, что тоже сыграю роль повитухи.

Настоящее чудо, что я выжила после родовой горячки – с этим дружно согласились все сведущие матроны нашего скромного прихода. Я же со своей стороны знаю, что сие было вовсе не чудом, а следствием одной лишь моей силы воли. Не могла я покориться Господу, как бы сильно он не настаивал. Я ни за что бы не оставила свою малышку лживому себялюбцу, за которого вышла замуж.

Нисколько не сомневаюсь, что сейчас Джон сожалеет, что мы обе, Лидия и я, выжили. Он вынужден принять выпавшую ему любую роль, какой бы незначительной и маленькой она не была, и заставить себя испытывать отмеренное ему судьбой. Я устроила так, что его заработки попадают прямо в мои руки. С другой стороны, каждый фартинг его маленького дохода потратился бы на пьянки, женщин и карточную игру, а моя Лидия голодала бы. Он горько жалуется, что я лишаю смысла его существование, и проклинает тот день, когда он решил завоевать мое сердце.

Со своей стороны, мне до глубины души стыдно, что он преуспел, и я оказалась такой совершенной дурочкой. Однако же, я ведь была несмышленой девочкой, когда сбежала из дома. Хотя моя родня принадлежала лишь к незначительной младшей ветви рода Баллистеров, меня баловали и пестовали, как какую-то дочь герцога, и в результате воспитали не менее наивной. Для красивого и сладкоречивого повесы, вроде Джона Гренвилла, я была слишком легкой мишенью. Как мне удалось бы распознать, что его волнующие речи и слезные объяснения в любви всего лишь… актерская игра?

Однако же мудрости ему не хватило. Он смотрел на меня, как на билет, призванный обеспечить бы ему жизнь в богатстве и без забот. Он верил, что понимает английскую аристократию, поскольку воплощал дворян на сцене. Ему было невдомек, что такая гордая семья, как Баллистеры, скорее бросят в нищете и упадке дочь, не знавшую ни дня забот в свои семнадцать с половиной лет. Он воистину верил, что они примут его: человека, которого ни в какой степени нельзя наградить титулом «джентльмен» и приумножившему свою дурную славу принадлежностью к недостойной породе, отмеченной актерским ремеслом.

Знай я о заблуждениях Джона, мне следовало бы его просветить, хотя сама я была сбита с толку и невежественна. Но я предполагала, что он понимает, как и я, что мое тайное бегство порвет все связи с Баллистерами, воссоединение невозможно, и мы должны будем следовать своим путем.

Я довольствовалась бы малым, живя с ним в шалаше, столько, сколько потребуется, мысли мы одинаково и прилагая общие усилия улучшить нашу судьбу. Но труд незнаком его природе. Сейчас я сожалею, что меня не учили выгодной торговле. Мои соседи платят мне за то, что я пишу за них письма – здесь едва ли найдется хоть один, способный накарябать свое собственное имя. Еще я понемножку шью. Но с иголкой я обращаюсь не очень искусно, а кто поблизости может позволить себе, не говоря уже о понимании значения этого слова, гувернантку? Кроме случайно то тут, то там перепадающих грошей, я целиком завишу от Джона.

Тут я должна остановиться – да и в добрый час, поскольку вижу, что написала мало чего, кроме сожалений. Лидия зашевелилась во сне, скоро начнет лепетать сама с собой на смешном младенческом языке. Мне бы следовало вместо того написать о ней, какая она красавица и умница. Какой у нее ангельский характер – она чудо и само совершенство среди младенцев. Как я могу сожалеть о чем-то, когда у меня есть она?

Да, сладкая, я слышу тебя. Мама идет.


Лидия сделала паузу в конце первого вступления, поскольку ей снова отказало самообладание, голос задрожал и сорвался на высокие ноты. Она сидела на кровати, опершись спиной на подушки. Их подставил Эйнсвуд. Он также придвинул к постели столик, собрав и расставив на нем большую часть имевшихся в спальне свечей, чтобы ей было лучше видно.

Сам же Эйнсвуд стоял у окна, глядя во двор. Когда она стала читать вслух, он, удивившись, обернулся и взглянул на нее. Лидия тоже изумилась, когда осознала, что делает.

Лидия торопливо продолжила чтение про себя, молча переворачивая страницы и скользя по ним взглядом. С жадностью глотая слова, которые она читала давным-давно, с трудом тогда понимая, и сейчас уже еле-еле помнив их. Фразы выстраивались, не потому что она помнила слова, а потому что ее увлекла манера речи родной матери. Она будто слышала голос мамы так же ясно, как временами другие голоса звучали в ее ушах, хотя говоривших не было и в помине рядом. Лидия только открывала рот, а ее голос становился чьим-то голосом. Она не пыталась делать это преднамеренно. Просто так случалось.

И посему она, должно быть, на время забыла об Эйнсвуде или слишком погрузилась в прошлое, чтобы думать о настоящем. Успокоенная и уверенная, что она, эта маленькая история была вся здесь, Лидия вернулась к первой странице и стала читать снова, сопровождаемая голосом, потерянным для нее так много лет назад и вернувшимся сейчас – неожиданный дар, обретение вновь сокровища, которое она считала навеки сгинувшим.

Да, сладкая, я слышу тебя. Мама идет.

И она всегда слышала, всегда приходила. Сейчас как наяву Лидия отчетливо все вспоминала. Ее мама бы поняла, что чувствовала Мэри Баттлз к своему ребеночку: чистую, сильную и непоколебимую любовь. Лидия знала: такая любовь существует. Она сама жила в этом самом безопасном на свете убежище, любви ее мамы, десять лет.

У Лидии перехватило горло. Она уже не могла различить слов сквозь пелену, застлавшую глаза.

Потом Лидия услышала, как подошел Эйнсвуд, почувствовала, как прогнулся тюфяк, когда он забрался на постель.

– Боже, что за дурацкий способ так провести твою б-брачную ночь, – дрожащим голосом произнесла она. – Слушать тут мои р-рыдания…

– Тебе дозволяется проявлять человечность время от времени, – заверил он. – Или у Баллистеров против того существует закон?

Рядом с ней под боком примостилось теплое мужское тело, мускулистая рука Эйнсвуда скользнула ей за спину и притянула поближе. Лидия понимала, что это не сравнимо с «самым безопасным на свете убежищем», хотя на секунду так показалось. И она решила: великого вреда не приключится, если притвориться, что так оно и есть.

– Она души во мне не чаяла, – поделилась с ним Лидия, не отрывая затуманенного взгляда от страницы.

– А как же иначе? – подхватил он. – В своей собственной чудовищной манере ты очаровательна. К тому же сама будучи из рода Баллистеров, она могла оценить даже самую ужасающую твою черту характера, на что не был бы способен какой-нибудь сторонний наблюдатель. Так же, как смог и Дейн. Кажется, он не верит, что с тобой что-то не так.

Эйнсвуд изложил последнее со скорбным изумлением, как будто впредь его друга следует рассматривать признанным сумасшедшим.

– Нет ничего такого неправильного во мне. – Она указала на страницу. – Тут написано черным по белому: «чудо и само совершенство».

– Да ладно, мне хотелось бы услышать, что еще она соизволила написать, – парировал он. – Возможно, она предложит какой-то ценный совет, как управляться с таким «чудом и самим совершенством». – Герцог пихнул ее своим плечом. – Давай, читай, Гренвилл. Если это ее голос, то он самый что ни на есть успокаивающий.

Что ж, верно, признала Лидия. Саму ее тоже успокаивали его близость, поддразнивание и сильные руки, крепко обнимавшие ее.

Она продолжила чтение.


Неясный утренний свет смешался с тенями в углах комнаты, когда Гренвилл наконец закрыла книгу и, сонная, вернула Эйнсвуду позаимствованные у него подушки, прежде чем упасть на свои. Она не повернулась к мужу, даже и не собиралась, но Вир сам устроился поудобнее, притянув ее поближе и пристроившись в позе ложки. К тому времени, когда он приткнулся к ней так уютно, как хотел, она уже заснула и ровно задышала во сне.

Хотя ему и привычно было оставаться в постели, когда все добропорядочные граждане уже просыпались, если уже не вставали и принимались за работу, он чувствовал усталость, давившую на него большим, чем обычно, грузом. Даже для человека, привыкшего к жизненным трудностям, жаждущего волнений и опасностей со всеми их атрибутами, трамбующими разум и тело, этот нескончаемый день и последовавшая за ним ночь показались бы излишне утомительными.

Теперь, когда воцарилась тишина, и, как следствие, наступил покой, он ощутил себя одновременно капитаном и командой на судне, выброшенном на скалы после дня и ночи сражения с яростным штормом.

Он мог бы умудриться достигнуть безопасной гавани, кабы не та маленькая книжица.

В ней содержалось больше подводных камней, чем, казалось, нагромоздил он сам.


По меньшей мере, дюжину раз, пока он слушал этот голос – голос его жены, и в то же время не ее – ему хотелось вырвать дневник из ее рук и бросить в огонь.

Это было ужасно – слышать спокойное мужество и холодную иронию, с которыми Энн Гренвилл описывала тот ад, который представляла собой ее жизнь. Ни одна женщина не должна нуждаться в таком бесстрашии и беспристрастности; ни одной женщине не следовало испытать жизнь, требовавшую столь многого. Энн жила день за днем, не ведая, когда ее могут выселить, или ей доведется увидеть, как ее нехитрые пожитки заберет в счет проигрыша какой-нибудь оценщик, или любая вечерняя трапеза может оказаться последней. Эта женщина еще изволила подшучивать над нищетой, обращая низкие и постыдные поступки мужа в сатирические анекдоты, словно насмехаясь над Судьбой, которая так грубо обошлась с ней.

Только раз, в самом конце, она написала нечто, похожее на прошение о снисхождении. Даже тогда оно было обращено не ради нее. Эти последние еле различимые строчки, написанные за несколько дней до ее смерти, были выведены твердо и четко отражали ее мысль, словно выжженную в мозгу железом: Господи милосердный на небесах, спаси и сохрани моих девочек.

Вир пытался стереть ее историю, как изгонял многое из своих мыслей, но она застряла и пустила там корни, подобно упрямому утеснику, что рос на негостеприимных торфяниках, на которых ее предки Баллистеры построили свой дом.

Слова женщины, умершей восемнадцать лет назад, разъедали его, как слова некоторых других людей, и заставляли ощущать себя презренным трусом. Она переносила свою долю храбро и весело… тогда как он не смел повернуться лицом к тому, что случилось в его брачную ночь.

Вир ухватился за повод затеять ссору с Дейном, с рвением направив на него свой гнев, чтобы стереть из памяти другое.

Будто то, что он должен был вынести, одно неприятное осознание, являлось самым мучительным на свете.

Чего не было и в помине. Просто он остался в дураках, вот в чем дело.

Он хотел Гренвилл, разве не так? Как ни одну женщину в мире. Отчего же тогда ему следует изумляться тому, что когда он, наконец, заполучил ее в постель, этому бы не быть похожим на то, как спать с любой другой женщиной?

С другими он просто совокуплялся.

Жене он дарил любовь.

Она писательница. На его месте она нашла бы множество метафор, чтобы описать сие действия, на что это похоже, чем отличается.

Он же метафорами не владел. Впрочем, распутником-то он был, и опыта имел поболее, чем следовало бы иному джентльмену. И такового опыта хватало, чтобы почувствовать разницу. И довольно ума, чтобы понять, что затронуто его сердце, и догадаться, каким словом это называется.

«Так ты в меня влюблена?» – улыбаясь, спросил он, словно сама такая возможность забавляла его. И он вынужден был продолжать улыбаться, поддразнивать, покуда осознавал, что же такое колет ему сердце и почему оно, это сердце, заболело, хотя никакого телесного повреждения не имелось, когда жена не дала тот ответ, который он желал услышать.

Боль, вот и все. От любви, вот от чего.

Не ради любви ли терпела Энн Гренвилл такую боль? Боль из-за того, что вытерпела ее дочь?

Не говоря уж о том, что он услышал лишь крупицу рассказа. Тонюсенький томик едва умещался на его ладони.

Эти несколько страниц содержали столь мало – по большей части ужасы – с большущими пробелами во времени между очередными записями. Вир уверен, что дневник поведал лишь малую толику этой истории.

Не хотел он знать больше, не желал чувствовать себя еще больше униженным, чем уже ощутил.

Униженным и мелочным, себялюбивым и ничтожным.

Впрочем, если Гренвилл смогла все это пережить, что бы из себя эта жизнь ни представляла, он точно мог бы выдержать, слушая описание этой самой жизни.

Только не от нее. Она не хотела ворошить прошлое, так она сказала, а он не собирался заставлять ее переживать заново это прошлое.

Дейн наверняка больше знает об этой истории, и он расскажет, нравится ему или нет. На многие вопросы у него есть ответы. По меньшей мере, это он мог бы сделать: ответить на некоторые из них. Лорд Всеведающий Всезнайка.

Перво-наперво он разыщет Дейна, решил Вир, и, если понадобится, выбьет из него сведения.

Имея перед мысленным взором сие приятственное зрелище, герцог Эйнсвуд наконец-то погрузился в сон.

Так уж случилось, что Виру не пришлось разыскивать Дейна. В середине дня, узнав от Джейнза, что хозяин с хозяйкой встали и пребывают в здравии, Дейн появился, чтобы утащить Вира в уединенную столовую, пока их леди наслаждались поздним завтраком в покоях Дейна.

– Джессика прямо сейчас взорвется, – делился Дейн, пока они спускались по лестнице. – Ей не терпится устроить тет-а-тет с моей кузиной, чтобы поделиться опытом в искусстве, как пытать мужей. Трент повез мисс Прайс в Портсмут купить несколько безделушек, без которых, по настоятельному утверждению моей леди, твоя леди ну никак не может обойтись, поэтому он не будет докучать нам своей невнятной болтовней, и мы поедим спокойно. Мы с Джесс заберем эту парочку с собой в Аткорт. Тебе требуется изменить свой быт, чтобы приспособиться к жене, и тебе не нужен болтающийся поблизости Трент. Не то что бы я ему рад, но ему не придется излишне болтаться под ногами – по крайней мере под моими ногами. Ему предстоит сопровождать мисс Прайс и хоть раз в жизни выказать степень разумности, по уши влюбившись в единственную в мире особу женского пола, которая имеет представление, как понимать его.

Вир задержался на ступеньках.

– Влюбившись? – переспросил он. – Ты уверен?

– Вообще-то нет. Откуда мне знать? По мне, так он говорит и выглядит по-прежнему идиотом. Но Джессика уверяет меня, что он сосредоточил свои крошечные мозги на мисс Прайс.

Они продолжили разговор, при этом Дейн громогласно подсчитывал сумму, которую он уплатит мисс Прайс, если та сжалится над Трентом и выйдет за него замуж, в то время как в голове Вира эхом отдавалось: «влюбившись», и он размышлял, не заметила ли леди Дейн где еще признаки подобного нездоровья.

– Ты что-то странно притих, – заметил Дейн, когда они устроились в креслах. – Мы вместе прошагали целых пять минут, и ни единого задиристого замечания не слетело с твоих уст.

Тут вошел слуга, и они дали ему указания, что принести. Когда тот ушел, Вир сказал:

– Я хочу, чтобы ты поведал мне все, что тебе известно о Гренвилл.

– Так уж выходит, что именно это я и намеревался сделать, хочешь ты слушать или нет, – признался Дейн. – Я уже приготовился избить тебя до бесчувствия, привести в чувство и снова впихнуть твою побитую шкуру в это кресло. В этом славном, способном к восприятию положении ты бы внял этой истории и, возможно, даже ненароком проскользнувшему намеку на совет.

– Любопытно. Нечто подобное я держал на уме в отношении тебя в случае, если ты предпочтешь свою обычную раздражающую манеру.

– На сей раз я буду с тобой милосерден, – предупредил Дейн. – Ты сделал мою кузину герцогиней, вернув ей надлежащее место в этом мире. Более того, ты пошел с ней под венец, если не из благородных побуждений, то, по меньшей мере, не совсем уж из подлых мотивов. Я совершенно искренне тронут, Эйнсвуд, твоим невозмутимым равнодушием к ее происхождению. – Едва заметная насмешливая усмешка играла на губах Дейна. – Возможно, «невозмутимый» не совсем то слово, что я хотел сказать. Все же я впечатлен, если не сказать, глубоко изумлен, свидетельством твоего вкуса впервые за всю твою ублюдочную жизнь. Она поразительно красивая девушка, верно? Они все потрясающе привлекательны, большая часть Баллистеров. Она унаследовала внешность от деда по материнской линии, знаешь ли. Фредерик Баллистер и мой отец в юности были как две капли воды. Но позднее Фредерик переболел оспой, и болезнь изуродовала его. Видимо по этой причине Энн Баллистер сравнивала свою дочь с моим отцом, а не с собственным. Она, должно быть, не ведала, что Фредерик из красавцев Баллистеров. Мы еще не раскопали портрет Энн. Но будь уверен, если таковой существует, то Джессика непременно его найдет. Она страшно гениальна в поисках подобных штучек.

Виру было известно, что одной из таких «штучек», найденных леди Дейн, был незаконнороженный сын Дейна, Доминик. Она отыскала его и заставила Дейна его содержать. Это воспоминание вызвало волну холода в темных глубинах разума Вира, дальних берегах, где толпились сиротливо изгоняемые мысли.

Он приписал это ощущение голоду и нетерпеливо посмотрел в сторону двери.

– Где этот чертов слуга? – возмутился он. – Сколько нужно времени, чтобы принести кружку эля?

– Да слуги все сбились с ног, прислуживая сегодня утром гостям, – пояснил Дейн. – Или скорее подбирая трупы, что больше соответствует действительности. Когда я первый раз спустился в разгар дня, общая столовая была усеяна телами. Напомнило мне наши славные денечки в Оксфорде.

Появился слуга, а следом за ним ступал еще один. Оба сгибались под тяжестью подносов, хотя еды несли для двоих человек. Однако эти двое были крупными мужчинами с соответствующими запросами.

Следовательно, прошло еще какое-то время после ухода слуг, прежде чем Дейн начал свое повествование. Однако он не стал вдаваться в подробности, присовокупляя литературные красоты или, того хуже, вдаваясь в сантименты. Он рассказывал так, как того хотел услышать Вир: по-мужски скупо, придерживаясь голых фактов и изложив их по порядку, не разбрасываясь на различные «почему» и «для чего», а также на самое бесполезное из всех отклонений от темы – гадание «а что, если бы».

Все же, как Вир и ожидал, история была неприглядная, и он потерял вкус к еде раньше, чем опорожнил тарелку от первой порции, поскольку к тому времени повествование добралось до тюрьмы Маршалси.

Вир отставил тарелку.

– Она говорила мне, что ее сестра умерла, вот и все. Ни в коей мере не упоминала, как это произошло. Она ничего не рассказывала о долговой тюрьме.

– Баллистеры по природе никому не доверяют, – предположил Дейн. – Лидия явно похожа на большинство представителей нашей породы. «Не хотела ворошить прошлое» – вот ее объяснение, почему она никому ничего не рассказывает о родственниках. Знаешь, что она ведь была на моей свадьбе – чуть ли не на ступенях церкви – и ничем себя не выдала? Что, черт возьми, она думала? Что мне не наплевать на то, что сделала ее мать? – Он сердито посмотрел на свою кружку. – Да моя собственная мать сбежала с заезжим купцом. А сорванец, которого я прижил с первостатейной дартмурской шлюхой, живет в моем доме. Эта девчонка думала, будто я воображу, что она недостаточно хороша для нас?

– Меня не спрашивай, – отозвался Вир. – Я не имею ни малейшего понятия, что творится в ее голове.

Хмурый взгляд переместился на Вира.

– Я прекрасно осведомлен, что твой интерес лежит в другом месте. Ты женился на ней не ради ее ума. Ты и вообразить не в состоянии, что она – да и любая женщина – им обладает. Ладно, позволь кое-что сказать тебе. Эйнсвуд. Ум у них имеется. Они думают всегда, женщины, то есть, и если ты не желаешь, чтобы тебя обхитрили при каждом удобном случае, я советую тебе применить свои тупые и вялые мозги, чтобы понять, что в голове у твоей жены. Знаю, тебе это трудно. Размышление нарушит тонкое равновесие твоей конституции. Я постараюсь облегчить сие действие, поделившись всем, что мне ведомо. Мы, джентльмены, должны держаться вместе.

– Ну, так рассказывай дальше, почему бы и нет, – предложил Вир. – Ты только что похоронил ее сестру.

Дейн продолжил историю с того места, на котором остановился, но многого не рассказал о жизни Гренвилл с тех пор, как ее отец отправился в Америку, а она перешла жить к дяде и тете. Отец умер от побоев, заработанных в драке. Он пытался сбежать с одной богатой американской наследницей. На сей раз их поймали, и братья девушки спасли ее и учинили свое собственное правосудие над Джоном Гренвиллом.

– Кажется, моя кузина путешествовала за границей со Стивеном и Юфимией Гренвилл, – продолжал Дейн. – Прошлой осенью они умерли. Я выведал имя одного из их слуг, живущего ныне в местечке Маразион в Корнуолле, и собирался с ним поговорить, как вдруг мы получили приглашение на твою свадьбу.

Дейн поднял кружку и опустошил ее одним глотком.

Поставив кружку, Дейн мрачным взглядом окинул тарелку Вира.

– Я пошлю мистера Хэрриарда к твоему поверенному в Лондоне. Надеюсь, ты не откажешь мне в малом деянии запоздалой мести моему отцу. Назло дорогому покойничку мне хотелось бы выделить Лидии приданое, и можно рассчитывать, что Хэрриард вовлечет тебя в соглашения достаточно безмерные и запутанные, чтобы удушить любые крики твоей мужской гордости. Лидия, разумеется, способна в полной мере позаботиться о себе, что она и доказала. Однако я убежден, что она бы не возражала, если бы будущее ее отпрысков было бы обеспечено.

– Если она возмутится, я пошлю ее ссориться с тобой из-за этого, – предупредил Вир. Разумеется, отпрыски будут, сказал он себе, и Дейн не попросил ничего выходящего за рамки принятого. Приданое и брачные соглашения ясно и законно связаны с наследниками и предусматривают степень материального обеспечения на будущее. Ежели иные стороны будущего беспокоили Вира, и если у него возникало больше трудностей, чем обычно в вычеркивании из памяти недавно возникших забот, только его нутро – в настоящий момент в надоедливом состоянии морской болезни – делало намеки и то исподтишка, в душе, куда Дейн не мог заглянуть.

– Ты не оставишь меня безоружным, – произнес Дейн. – Я рассказал тебе все, чего ты не знал. Теперь твоя очередь удовлетворить мое любопытство. У меня есть версия Селлоуби о недавних событиях, но даже он, кажется, не знает всего. Мне не терпится услышать, что там за дела с лазаньем на второй этаж дома Хелены Мартин. Селлоуби там присутствовал в то время?

– Длинная история, – отговорился Вир.

– Я закажу еще эля, – заверил Дейн.

Позвали слугу, наполнили высокие кружки, и Вир взял слово, рассказывая историю с самого начала, с Винегар-Ярда. На самом деле, всего-то он не рассказал и превратил свое повествование по большей части в шутку – чем это и являлось на деле, и так ли уж важно, что шутку-то сыграли с ним?

Он не первый мужчина, который ринулся слепо в брак, не задумываясь, во что ввязывается. Это скорее, как лаконично определил Дейн, похоже на то, как открываешь дверь в темноте. Уж Дейн-то точно знал. Он сам когда-то входил в такую же дверь.

И поскольку сам там побывал, Дейн без зазрения совести смеялся над ошибками друга, его поражениями и проигрышами, и чуть ли не называл его «великим кретином» и другими подобными ласковыми прозвищами. Дейн был безжалостен, но с другой стороны, они всегда относились друг к другу беспощадно. Всегда обменивались оскорблениями и тумаками. Вот так они общались. Именно таким путем выражали привязанность и понимание.

И поскольку все было как всегда, то Вира вскорости отпустило напряжение. И если тревога не исчезла навсегда, то он ее позабыл на время, пока сидел в столовой и вел дружескую беседу.

Все это так напоминало старые денечки, что Вира можно было извинить за то, что он упустил из виду: те времена миновали. Ему было невдомек, что за полгода супружеской жизни, Дейн пришел к тому, что стал лучше понимать себя, и без труда применял эти отточенные знания во всяком другом месте.

В результате Лорда Вельзевула одолевало страстное желание взять Вира за грудки и бить головой об стену. Он устоял перед соблазном, хотя позже заявил жене следующее.

– У него есть Лидия, – сказал Дейн. – Вот пусть она теперь делает это.


– О, Лиззи, мне так жаль, – простонала Эмили.

– Тебе не за что извиняться, – поспешно заверяла Элизабет, промокая лоб сестры прохладной салфеткой. – Будь это что похуже расстройства живота, тогда тебе пришлось бы извиняться, потому что я напугалась бы до смерти. Но я не боюсь обычной рвоты, пусть и чрезмерной.

– Я слишком много съела.

– Ты долго ждала, когда наступит следующее время для еды, а пища была плохо приготовлена. Меня и саму тошнило, но, видать, мой желудок крепче твоего.

– Мы ее пропустили, – посетовала Эмили. – Мы пропустили свадьбу.

Так и было. Наступил уже вечер четверга. Они занимали спальню на постоялом дворе около Эйлсбери, за много миль от их истинной цели. Они смогли бы добраться до Липхука и вовремя успеть на свадьбу, не стань Эмили весьма плохо через полтора часа после совершенной наспех трапезы в середине дня в среду. Они вынуждены были высадиться на следующей остановке. Эмили так заболела и ослабла, что гостиничному слуге пришлось отнести ее в спальню.

Они путешествовали как гувернантка и ее подопечная. Элизабет нарядилась в одно из своих старых траурных платьев, поскольку черный цвет делал ее старше. Она ко всему прочему «одолжила» очки для чтения, обнаруженные в библиотеке Блэксли. Приходилось смотреть поверх очков, поскольку в них она ничего не могла разглядеть, но, по заверению Эмили, они придавали ей исключительно суровый вид.

– Перестань переживать о свадьбе, – увещевала Элизабет. – Ты же не нарочно заболела.

– Тебе следовало поехать без меня.

– Ты, должно быть, в бреду говоришь такое. Мы вместе это затеяли, леди Эм. Мэллори держатся друг друга. – Элизабет взбила сестре подушки. – Скоро принесут бульон и чай. Ты должна сосредоточиться на том, чтобы набраться сил. Потому что, как только ты придешь в себя, мы отправимся дальше.

– Только не в Блэксли, – мотая головой, заявила Эмили. – Мы не вернемся до тех пор, пока не проясним свое отношение. Он должен знать. Что мы старались.

– Мы можем написать письмо.

– Он письма никогда не читает.

Слуги Лонглендза время от времени общались с теми, кто служил в Эйнсвуд-Хаузе, а экономка Лонглендза писала каждые три месяца леди Элизабет и Эмили. Следовательно, девушки были осведомлены, что герцог полтора года не вскрывал личную переписку. В Лонглензе с деловой перепиской его светлости имел дело управляющий. В Эйнсвуд-Хаузе та же обязанность возлагалась на дворецкого Хаула.

– Мы можем написать ей, – предложила Элизабет. – А она может сказать ему.

– Ты уверена, что они женаты? Новости разносятся быстро, но не всегда точны. Может, она выиграла гонку, и он постарается еще что-нибудь придумать.

– Об этом напишут в завтрашних газетах, – сообразила Элизабет. – Тогда мы решим, что делать.

– Я не собираюсь возвращаться в Блэксли, – твердо заявила Эмили. – Никогда не прощу их. Никогда.

Раздался стук в дверь.

– Принесли твой обед, – произнесла Элизабет, поднимаясь со стула. – Как нельзя вовремя. Может, твое настроение улучшится, когда что-нибудь будет в твоем желудке.


Хотя Лидия и Эйнсвуд появились в Эйнсвуд-Хаузе очень поздно в четверг, все домочадцы их ждали.

К тому моменту, когда экономка освободила Лидию от верхнего одеяния, остальные слуги выстроились внизу в холле и стояли – все внимание, или изображая таковое.

Лидия понимала, что чувствовал Веллингтон перед Ватерлоо, обозревая свою «покрытую позором армию» – потрепанный сброд, с которым ему предстояло одолеть Наполеона.

Она заметила помятые фартуки и пятна на ливреях, неровно сидевшие чепцы и парики, кое-как выбритые подбородки и большое разнообразие выражений на лицах – от ужаса до презрения, от смущения до отчаяния.

Тем не менее, она проглотила замечания и сосредоточилась на том, чтобы запомнить имена и положение каждого. В отличие от Веллингтона, у нее имелась впереди целая жизнь, чтобы сотворить удовлетворительное домашнее войско из этого павшего духом сборища.

Что же касается впечатления от дома в целом: даже при беглом взгляде она поняла, что он пребывал в еще более жалком состоянии, чем прислуга.

Ничего удивительного. Эйнсвуд редко проводил много времени в резиденции и, по примеру большинства собратьев по полу, ему недоставало способностей воспрепятствовать запустению, грязи и беспорядку.

Только спальню хозяина прибрали, и там было относительно чисто. Без сомнения, заслуга Джейнза. Ранее днем она открыла, что в противовес наружности – следовало уточнить, наружности Эйнсвуда – Джейнс был чрезмерно суетлив и внимателен до мелочей. Он просто имел несчастье служить у субъекта, который отказывался идти ему навстречу.

Поскольку Эйнсвуд нетерпеливым раздраженным жестом отпустил слуг, лишь только дворецкий и экономка, мистер Хаул и миссис Клей, всех представили, то именно Джейнзу выпала участь показать Лидии ее покои. Ее апартаменты примыкали к комнатам Эйнсвуда. Выяснилось, что там давным-давно никто не жил.

Эйнсвуд явно не хотел заходить к ней. Когда Джейнз открыл дверь в апартаменты ее светлости, герцог направился в противоположную сторону в свою гардеробную.

– Получив известие в столь короткий срок, полагаю, миссис Клей не успела позаботиться о моих комнатах, – спокойно заметила Лидия, лишь Эйнсвуд оказался вне пределов слышимости.

Джейнз огляделся, с оскорбленным видом поджав губы, когда увидел паутину, висевшую в углах на потолке, мутной пленкой подернутые зеркала и стекла, толстый, как пепел Везувия в Помпее, слой пыли.

– Она могла бы сделать хоть что-то, если бы осмелилась, – произнес он

Лидия заглянула в мрачную, затянутую паутиной пещеру, которую Джейнз представил ей как гардеробную:

– Я так понимаю, что холостяки – некоторые холостяки – не любят, когда их беспокоят по пустякам.

– Многие слуги служат здесь еще со времен четвертого герцога. Кое-кто из семей, которые служили Мэллори многие поколения, – сообщил Джейнз. – Преданность – прекрасная вещь, но когда ты изо дня в день ничего не делаешь из-за того, что не знаешь, чем заняться и не осмеливаешься… – Он прервал себя и замолчал, сжав рот.

– Тогда будет легче приучить слуг к моему порядку, – оживленно рассуждала Лидия. – Мы начнем с чистого листа. Никакие экономки не встанут на их пути. Никакие свекрови не будут вмешиваться.

– Да, ваша светлость, – согласился Джейнз. Затем вновь сжал губы.

Лидия не могла утверждать, что он прямо разражался откровениями. Хотя ее снедало любопытство, она, однако, знала протокол, не позволяющий ей поощрять Джейнза. Она заметила, что он не так сдержанно себя вел непосредственно с хозяином. Ранее днем она слышала ворчание камердинера – и не всегда под нос – пока он помогал его светлости привести себя в порядок.

– В любом случае, любые перемены лучше подождут до завтра к их же пользе, – заметила Лидия, возвращаясь обратно в коридор и направляясь к двери, ведущей в хозяйские покои.

– Да, ваша светлость. – Джейнз шел за ней по пятам, когда она вошла в спальню. – Но вам понадобится горничная. Я лучше спущусь…

– Вот ты где, – выходя из гардеробной, заговорил Эйнсвуд. – А я гадаю, не значит ли это, что ты остался сплетничать с миледи на всю ночь. Что к дьяволу ты сотворил с моей одеждой?

– Ваша одежда в гардеробной, сэр.

Джейнз еще что-то добавил про себя вполголоса, но Лидия не смогла разобрать.

– Да не эта одежда, ты самодовольный плут, – вскипел Эйнсвуд. – Одну я надевал вчера. Одна в моих сумках. Все, что я могу найти – чертовы рубашки и шейные платки. Где мой жилет?

– Жилеты, что вы носили вчера, в моем жилище и ждут чистки, – отвечал Джейнз.

– Черт тебя побери со всеми потрохами! Я не опустошил карманы!

– Да, ваша светлость. Я позволил себе эту вольность. Вы найдете – э – содержимое в лакированной шкатулке на… То есть, будет лучше, если я найду это для вас, сэр.

Джейнз направился в гардеробную.

Эйнсвуд встал в дверях, преградив ему путь.

– Неважно. Я смогу найти проклятую шкатулку. Я ведь не слепой.

– В таком случае, если вы извините меня, сэр, я спущусь и поищу одну из горничных. Я бы позвонил, но никто не поймет, кому прийти и зачем.

Эйнсвуд, который было собирался снова скрыться в гардеробной, обернулся:

– Горничную? На кой дьявол мне понадобится горничная?

– Ее светлости требуется…

– Не в моей комнате.

– Покои ее светлости не годятся для…

– Уже середина ночи, проклятье на твою голову! Мне не нужна тут суетливая и кудахтающая стая женских особ, чтобы они ворошили здесь все.

Наконец, Эйнсвуд, кажется, вспомнил о существовании Лидии. Он вперил в нее сердитый взгляд.

– Пропади оно пропадом, Гренвилл, мы что, должны устраивать эту чепуху сегодня ночью?

– Нет, мой дорогой, – ответила она.

Сверкающий зеленью взгляд вернулся к Джейнзу:

– Ты слышал, что она сказала. Ступай спать. У тебя завтра будет весь день, чтобы подхалимничать.

Еще сильнее поджав губы, Джейнз кивнул и удалился.

Лишь только за ним закрылась дверь, выражение лица Эйнсвуда немного смягчилось.

– Я могу помочь тебе раздеться, – хрипло произнес он.

– «Могу» не то же самое, что «хочу». – Она подошла к нему и поправила свисающую на лоб прядь каштановых волос. – Полагаю, сие удовольствие тебе наскучило. Ты уже раз его проделал.

Он отодвинулся назад, настороженно глядя на нее зелеными глазами:

– Гренвилл, уж не собираешься ли ты быть… – Он отвел взгляд, мысленно подбирая нужное слово. – Любезной, – произнес он и нахмурился. – Снисходительной. – Судя по насупленным бровям и это слово не удовлетворило его. – Хотел бы я знать, о чем вы говорили с леди Дейн. Дейн заявил, что это должно иметь отношение к науке, как мучить мужей.

– А о чем вы с Дейном говорили?

– О тебе. – Он попытался усмехнуться. – Я должен встретиться с адвокатами и вопреки своей натуре принять приданое.

– Леди Дейн рассказала мне. Я собиралась обсудить этот вопрос с тобой по дороге домой.

Вместо этого она проспала большую часть пути.

Усмешка исчезла:

– Боже, Гренвилл, мы собираемся что-то обсуждать? Так вот почему ты шутишь со мной? Если так, то напрасная трата времени. Насчет этого спорь с Дейном.

Она изучала его. Он сбросил сюртук, жилет и развязал шейный платок без помощи Дженйза. Что, видимо, означало, что эти предметы одежды валяются в данный момент на полу в гардеробной. Вместе с башмаками. Левая манжета была застегнута. На правой отсутствовала пуговица, и огромная дыра объясняла ей, почему. Она схватила его за запястье и показала дыру.

– Если тебе трудно расстегнуть, почему не позвал погромче на помощь? – спросила она. – Мы же находились рядом, в соседней комнате.

Эйнсвуд стряхнул ее руку:

– Не приставай со своей заботой. Я в ней не нуждаюсь.

Ее нрав вспыхнул. Она тут же обуздала его и отступила на шаг.

– Нет, и в жене ты тоже не нуждаешься, в чем я совершенно уверена. – Лидия отошла к окну. – Вот будет интересно – понаблюдать за тем, как ты станешь пытаться понять, что же со мной делать.

Эйнсвуд протопал обратно в гардеробную и хлопнул дверью.

Глава 15

Десять секунд спустя раздался обратный топот, и дверь с треском распахнулась.

– Мне и в голову не пришло! – заорал Эйнсвуд. – Теперь ты довольна? Я признаю. У меня мысли не на месте после этой брачной ночи. А сейчас ты намереваешься все перевернуть верх дном и – тут еще какие-то горничные собираются шнырять туда-сюда по моей комнате – и мне не светит ни минуты покоя!

– Все верно, – невозмутимо признала Лидия. – Я собираюсь перевернуть этот дом сверху до низу и вдоль и поперек, с подвала до чердака. Поскольку дом этот просто позор. Беспорядка я не выношу. И терпеть его не буду. – Она сложила руки на груди. – И что ты намерен сделать? Застрелить меня? Выкинуть в окно?

– Разумеется, ничего подобного! Проклятие, Гренвилл… – Он промчался к камину, хлопнул ладонью по каминной полке и уставился на огонь.

– Даже если бы я могла вытерпеть грязь и беспорядок, – упорствовала она, – это весьма плохо с моральной точки зрения. Это прекрасный дом. И стыдно, что он простаивает и приходит в упадок, а с ним и хорошая прислуга. Тут уж не жди от меня уступок, Эйнсвуд. Нравится тебе это или нет.

– К черту.

– Наверно мне лучше сразу развеять все твои иллюзии, – произнесла она. – Вряд ли я способна пойти вообще на любое соглашение. И совсем не уверена в наличии у себя такого таланта.

Эйнсвуд поднял голову и коротко взглянул на нее.

– Ты вышла за меня замуж. Это ли не соглашение? Со всеми твоими проклятыми чертовыми принципами.

– Это было не соглашение, а полное ниспровержение моих принципов, – поправила Лидия. – Я могу вернуть себе душевное равновесие единственным образом – привести все строго в порядок, как тому следует быть.

Он снова воззрился на нее: во взгляде царило осуждение.

– Ты же сказала, что хочешь сделать меня счастливым.

Она было открыла рот, чтобы возразить, но тут же захлопнула его.

Вместо того она стала мерить ногами комнату. Спальня имела достойные размеры, потому минуты текли. Он не говорил ничего. Просто стоял, выпрямившись, у камина, следил за женой и все.

У нее возникли кое-какие соображения, в чем был камень преткновения, и поскольку у нее имелась привычка прямо смотреть в лицо трудностям, то ее невольным ответным действием стало противостоять мужу.

Беда в том, что в характере Эйнсвуда не значилось свойство прямо противостоять своим трудностям, иначе бы у него с самого начала не возникло бы теперешних затруднений.

Придется Лидии тщательно подбирать слова.

Она еще раз прошагала по комнате из конца в конец. Потом подошла к окну и выглянула в сад. Начал накрапывать дождик. Она скорее услышала его, чем увидела. Залитый лунным и звездным светом мир за окном мог с таким же успехом представлять собой какую-нибудь бездну.

– Бес меня попутал, – нарушил молчание сердитый голос. – Ты не виновата, что я не учел последствия. Ты предоставляла мне все возможности.

Она отвернулась от окна. Эйнсвуд стоял недалеко от камина, позади стула, спинку которого сжимал рукой. Сам герцог уставился на свои руки, на хмуром красивом лице словно застыла маска смерти.

– Дейн предупреждал меня, что я должен буду изменить свой быт, чтобы приспособить его к жене, – продолжил он. – На что он мне, к дьяволу? Будто я придаю, черт возьми, какое-то значение этой проклятой громадине.

Со всей очевидностью, ему было наплевать. Он просто желал, чтобы этот дом не существовал вовсе, предположила она. Если захотеть, то и дальше лучше всего притворяться, что наследства просто нет, что ничего не изменилось, и сам Вир не стал герцогом Эйнсвудом. Он закрыл глаза на этот унаследованный им дом и на слуг, а вместе с этим отринул все обязанности, связанные с титулом герцога.

«То не моя вина» – так с горечью заметил он не так уж и давно, когда Лидия напомнила ему о титуле, который он носит.

– Мудрейшее замечание, – сказала она вслух, направляясь к кровати. – Раз уж ты не придаешь тому значения, черт возьми, то не имеет смысла тебе рвать и метать из-за того, что я сама займусь домом. Если ты решишь, что преобразования действуют тебе на нервы – а я признаю, что суеты и явной неразберихи будет порядком возможно еще недели две – то не лучше ли тебе страдать своими припадками где-нибудь в другом месте? Вне дома.

– Вне…

– Я не хочу, чтобы ты срывался на слугах. Как можно ожидать, что они с воодушевлением примутся за работу – не говоря уже об их хозяйке – если ты топчешься рядом, рычишь и ругаешься на всех?

– Ты вышвыриваешь меня из моего собственного дома?

Она встретила его грозный взгляд. И предпочла этот яростный суровый взгляд с негодованием отмести.

– Ты и так редко бываешь дома. И тебе все едино, что с ним станет. Я бы подумала, что ты счастливо проводишь время где угодно, только не здесь.

– Проклятье, Гренвилл, мы только вчера поженились, и… и ты уже выгоняешь меня?

Эйнсвуд оставил кресло, подскочил к Лидии и сграбастал за плечи.

– Я женился на тебе, черт возьми. Я твой муж, а не какой-то любовник, которого ты можешь выкинуть после одного кувыркания в постели.

И обрушил рот на ее губы.

Их накрыло молниеносное свирепое и опустошительное любовное неистовство, страстная жажда, какую Лидия никогда и не стремилась утаить.

Она отведывала на вкус гнев и силу, но более всего грех, дьявольское осознание всего этого, то, как Эйнсвуд творил слова любви, вторгаясь в ее рот своим языком

Муж отпустил ее раньше, чем она была к тому готова. Не устояв на ногах, Лидия схватилась за его рубашку.

– Милостивый Боже, Эйнсвуд.

Несколько невыразительных слогов, вот и все, что она смогла выдавить.

– «Вир», – прорычал он. – Ты говорила мое имя, когда мы приносили клятвы. Скажи его, Лидия.

– Вир. – Она потянулась, обхватила его лицо ладонями и притянула к себе. – Сделай так снова.

– Ты не выгонишь меня, – повторил Вир. Одним щелчком он освободил верхнюю пуговицу на ее лифе. С искусной уверенностью пианиста, исполняющего на концерте арпеджио, расстегнул остальные.

Она опустила руки, беспомощно свесив их по бокам.

– Ты все неправильно понял, – говорила она.

– Я расставлю все по местам.

Он расстегивал крючки и развязывал ленточки с тем же безжалостным искусством.

Еще мгновение, и ее черное одеяние кучей свалилось на пол. Вир отшвырнул его ногой.

И уставился на ее белье.

– Я никогда не утверждала, что не хочу тебя, – попыталась объяснить Лидия.

– Ты хочешь меня недостаточно сильно. – Он помедлил, прошелся пальцами по кружевам и шелковым ленточкам. Его угрюмое выражение чуть смягчилось. – Прелесть какая.

– Подарок от леди Дейн.

Он наклонил голову и провел языком по замысловатой, легкой, как паутинка, кружевной кромке корсажа.

Лидия задержала дыхание, вцепившись пальцами в каштановую шевелюру и пытаясь остановить мужа.

– Что ты вытворяешь?

Она расслышала в своем голосе неуверенность и тревогу. Лидии это не понравилось, но она ничего не могла с этим поделать. Вир был повесой. И поднаторел в греховных действиях, в которых она была совсем неискушенной и каковые еще едва могла вообразить.

Он повернул голову и укусил жену за предплечье.

Она отпрянула.

– Ты надела такие восхитительные новые штучки только для меня, – заметил он. – Как мило.

Верно, «штучки» были восхитительны. И без сомнения, ужасно дорогие. Впрочем, было неучтиво отказаться от подарка леди Дейн, даже если та зашла слишком далеко и снабдила Лидию таким ворохом непристойного белья, что можно было бы нарядить дюжину шлюх.

– Значит ли это, что ты больше не сердишься? – осторожно спросила она.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Она увидела мерцающий зеленью потемневший взгляд.

– Я сердился? Совершенно не помню.

И тут же расцвел той потрясающей улыбкой, от которой плавились кости, и тело превращалось в желе. Этот смертоносный ленивый изгиб губ принадлежал распутнику, о чем Вир прекрасно был осведомлен. Неудивительно, что он презирал женщин. Ему довольно было улыбнуться им таким вот образом, и они снопами падали к его ногам.

В душе она тоже пала ниц, в то время как на деле притянула его к себе за голову и впилась губами в этот порочный рот.

Вир просто позволил жене творить, что хочется. Не двигаясь, не отвечая. Руки его покоились у нее на талии, там, где устроились секундой раньше.

Лидия провела языком по его губам точно также поддразнивая, как он проделал это с кружевом ее корсажа.

Виру пришлось крепче ухватиться за ее талию.

Она прикусила его нижнюю губу, как он кусал ее руку.

В ответ он тоже укусил, и тут же присоединился к жене.

Долгий, глубокий и на этот раз свирепый, поцелуй был подобен падению в пропасть.

И пока Лидия падала, то же самое проделал ее корсаж, соскользнув так легко, что она едва почувствовала, когда это произошло. Большие ладони мужа прошлись по ней подобно стремительному потоку, и ленточки с пуговками сдавались на милость, а крючки теряли предназначенные им петли.

Белье каскадом низверглось к ее ногам, образуя шелестящую горку. Вир преклонил колени и бережно отодвинул шелка и кружева. Потом положил ладонь жены себе на плечо, снял с Лидии башмаки и поставил их рядом в стороне.

Он протянул Лидии руки, и она приняла их и опустилась на колени на ковер рядом с ним.

– Самый прелестный корсет, который я когда-либо видел, – прошептал он. – Слишком красив, чтобы снимать его грубо и поспешно. Повернись-ка, Лидия.

Корсет и впрямь был очарователен, расшитый виноградными вьющимися лозами и крошечными листьями. Стоя за ее спиной, Вир провел пальцами по переднему краю корсета, где кружевная сорочка, как вуалью, прикрывала грудь. И стал ласкать грудь и живот поверх одеяния, целуя затылок и плечи.

Лидия уже ослабела от сильного желания. Все, что она могла делать – поглаживать изумительно порочные руки Вира и тонуть в ощущениях.

Наконец, он снял с нее корсет. И она услышала, как муж резко втянул воздух.

– О, Лидия, это же… вот дьявол.

Вир перешел на хриплый шепот. И чуть коснулся сорочки на спине.

Сорочка была пошита из нежно розового шелка, тончайшего, как крылья бабочки,

– Повернись, – попросил Вир.

Лидия повернулась, борясь с соблазном прикрыться. Он ведь уже видел ее голой, разве нет?

– Такой много не скроешь, верно? – заметила она, подавляя нервный смешок.

– Я прощаю тебя, – глухо произнес муж. Его взгляд зеленых глаз томительно долго задержался на ее груди.

– За что же?

– За все.

Он притянул жену к себе и увлек вместе с собой на ковер.

Вир прощал ее страстными дикими поцелуями, низвергающими ее с обрыва и возносившими из пропасти обратно. Он прощал ее ладонями, творившими поочередно то бурные, то нежные ласки.

Лидия уже не владела собой. Это медленное раздевание пробудило в ней что-то более глубокое и потаенное, чем то, что она прежде называла похотью и одержимостью.

Большой и сильный, красивый и опытный, как сам дьявол. Каждой частичкой его тела, все, что в нем было – она хотела владеть этим безраздельно.

Завоевывать и овладевать – это у нее было в крови, крови Баллистеров. И крови страстной, дикой и жадной.

У Лидии не хватило терпения дождаться дальнейшего раздевания, и она оттолкнула его руки, взявшиеся было за шнурки ее панталон. Тут же опрокинула его на спину и стащила с него рубашку. Он издал хриплый смешок, перешедший в стон, когда она расстегнула его брюки. Только действовала Лидия не так медленно и нежно, как муж, зато гораздо быстрее. Она стянула их и отбросила в сторону и уселась на его бедра.

Пред ней предстал во всей красе великолепный мужчина со стройным и мускулистым телом.

Широкая грудь переходила в узкую талию и сильные бедра. Лидия провела ладонями по темным шелковым волосам, покрывающим грудь, и ниже, там, где они дорожкой спускались к паху и приобретали более светлый рыжеватый оттенок.

– Прошлой ночью мне не хватило ума рассмотреть, – осипшим голосом произнесла она, пока ее пальчики пробирались, подобно воришкам, к запретному месту.

– Смотри и трогай, – позволил муж, подавив смешок.

Она крепко сжала его стержень, вздыбленный и горячий. Тот пульсировал под ее ладонью. Вир издал низкий возглас, словно от боли.

– Ты же сказал, я могу трогать, – напомнила ему Лидия.

– Конечно, я же обожаю пытки.

Она наклонилась и коснулась его языком.

– Боже всемогущий.

Вир отодвинул ее руку и подтащил ее всю поближе. Потом нашел просвет в панталонах, запустил пальцы и пригоршней обхватил нежное местечко.

Освобождение застало ее врасплох. Она задрожала от ударов его пальцев, когда ее пронзило, как копьем, приступом резкого наслаждения, разразившегося последовавшими за ним сладкими толчками.

Еще раз и еще… и тогда Вир резко толкнулся в нее, и она помимо воли поднялась и тут же опустилась, глубоко приняв его.

– Да.

Отрывистый триумфальный крик, который она не смогла удержать в себе.

Вир наклонил ее к себе. Она захватила в плен его рот, проникла языком и бесстыдно стала повторять им яростные выпады мужа.

Он перевернул жену на спину, прервав ее жадный поцелуй, резким движением оторвал ее руки от своей шеи и пригвоздил к ковру. И держал ее так, вперив в нее взгляд, в ответ Лидия пристально смотрела на мужа, пока последние отголоски бури сотрясали ее тело. Потом закрыла глаза, и перед ними заплясало пламя. И спустя долгую трепетную минуту она услышала приглушенный возглас, в котором прозвучало ее имя, и поверх нее упал обессиленный Вир.


В половине одиннадцатого в тот же день в кабинете мужа ее светлость встретилась с миссис Клей.

А в полдвенадцатого разверзнулся ад.

Кажется, тысячи горничных и лакеев высыпали из дверей, вооруженные тряпками, щетками, швабрами, метлами, ведрами и прочим устрашающим инвентарем, который Вир даже распознать не смог бы.

Он спасся бегством в бильярдную только затем, чтобы попасть в засаду, устроенную другим сонмом слуг.

Он сбежал в библиотеку и только лишь обнаружил, что ему просто наступают на пятки и дышат в спину.

Так Вир ходил из комнаты в комнату в поисках убежища, но раз за разом сталкивался с вторжением.

Наконец, он прокрался в свой кабинет, закрыл дверь и припер ее креслом.

– О, мой дорогой, – раздался позади голос жены, в котором проскакивали нотки веселья. – В этом нет необходимости.

Вир развернулся на голос, лицо его пылало. За столом сидела Лидия, с трудом удерживаясь от смеха.

– Они там повсюду, – упрекнул он.

– Сюда они не войдут, – успокоила Лидия. – Я предупредила миссис Клей, что мне нужно работать.

– Работать? – вскричал Вир. – Да они разносят дом на кусочки. Их же тысячи. Они выдергивают ковры прямо из-под ног. Они сваливают шторы – карнизы и все такое – мне на голову. Они…

– Вот как? – Лидия улыбнулась. – Значит, миссис Клей устроила основательную уборку. Я так и думала, что ей это по силам.

Она отложила карандаш и сложила на столе руки.

– И ты весьма довольна собой, – проворчал Вир. Он начал было отодвигать от двери кресло, но потом передумал и оставил все, как есть. Потом подошел к столу, отодвинул в сторону поднос с почтой – видимо той, что он пренебрегал – и уселся на угол вполоборота к жене. – Они так тебя бояться, что едва ли замечают мое присутствие.

– А что ты там делаешь? Или вернее, здесь. Я думала, что ты давным-давно с воплями сбежал из дома.

– Я все не мог решить, куда отправиться, – поделился он. – Китай слишком далеко. Впрочем, может, более подходит Новый Южный Уэльс как ссыльное место для каторжников и все такое.

– Могу я предложить Бедфордшир? – спросила Лидия.

Он не вздрогнул, ни единым мускулом не пошевелил. Взгляд как был, так и остался сосредоточенным на сваленной в кучу горе писем и карточек, пока сам Вир мысленно воскрешал в уме картину, как они полусонные, лениво любили друг друга сегодня утром под шум тихо барабанившего в окна дождя… и как она оставила постель раньше Вира, а он дремал, потом просыпался от ее запаха – на подушках, простынях, на своей коже – и мускусного аромата от их совокупления.

– Ладно, хорошо, я и не ждала, что ты возжаждешь тут же воспользоваться этим предложением, – призналась Лидия. – Но я не могу ходить, как по стеклу, вокруг этого вопроса. Приличия требуют, чтобы ты представил меня новоприобретенному семейству. Я подумала, что мы могли бы убить двух зайцев сразу: спастись от этого переворота и ввести меня в семью.

– Занимайся своим делом, – очень тихо и весьма прохладно произнес он, между тем воскрешая в памяти предыдущую ночь и все те дьявольские женские вещички, и как у него рот пересох, словно у мальчишки, впервые увидевшего обнаженную женщину – у него, который повидал их сотнями.

– Я просто завершаю обязательства перед Макгоуэном и «Аргусом», – пояснила Лидия. – Теперь я герцогиня Эйнсвуд. И я принимаю сей статус с намерениями нести все связанные с тем обязанности. Один из нас, как видишь, намерен расхлебывать последствия.

– Тогда делай, что хочешь. – Вир слез со стола и направился к двери. Бесшумно и спокойно он отодвинул кресло. – В Бедфоршир я не собираюсь.

Потом отворил дверь и вышел.

Лидия быстро скинула башмаки и поспешила в холл. Вир быстрым шагом направлялся к выходу.

Она на цыпочках кралась за герцогом, не обращая внимания на пораженные взгляды слуг, возившихся в холле.

Потом схватила бадью и опрокинула содержимое на мужа, лишь только он открыл парадную дверь.

И услышала всеобщий вздох.

Затем в холле наступила гробовая тишина.

Мгновение Эйнсвуд стоял, не шевелясь, пока с головы и плеч стекала грязная мыльная вода, тонкими ручейками струясь по сюртуку и капая на порог.

Затем очень медленно Вир повернулся.

– Ой, – сказала она.

Взгляд зеленых очей прошелся по слугам – горничным, прикрывающим ладошками рты, изумленно таращившимся лакеям – по живописной картине всеобъемлющего потрясения.

Осмотрел свою промокшую одежду, потом поднял взгляд на Лидию.

Затем открыл рот и разразился смехом, резко, словно выстрелил из пистолета. И далее смех перерос в оглушительный хохот, эхом отразившийся в голом холле. Вир прислонился к дверному косяку, плечи его тряслись, он попытался что-то вымолвить, но только закашлялся.

Затем, наконец:

– С-спасибо тебе, дорогая, – выдавил он. – В-весьма освежающе.

Потом выпрямился и обвел взглядом слуг, которые в достаточной мере обрели разум, чтобы начать растерянно переглядываться друг с другом.

– Что ж, такой способ прекрасно успокаивает, я так думаю, – сказал герцог. – Похоже, меня ждут перемены.

«И я верю, что они ждут тебя», – подумала Лидия, глядя, как он неспешной походкой, мокрый, проходит мимо нее к лестнице и поднимается наверх.

Этим же днем герцог Эйнсвуд с подозрительно ангельским смирением сносил ворчание и сарказм своего камердинера.

После того, как вымылся и заново переоделся, его светлость очень долго изучал свое отражение в зеркале.

– Не стоило тебе так уж утруждаться, – произнес он. – Все равно все придет в негодность, когда я полезу в окно.

– Могу ли я осмелиться внести некое предложение, ваша светлость? – спросил Джейнз. – Парадная дверь в превосходном рабочем состоянии.

– Я уже имел счастье заработать одно обливание, – напомнил хозяин. – Даже представить не могу, что она вытворит в следующий раз.

– Если бы я мог выразить свое мнение, сэр, то сильно сомневаюсь, что ее светлость имеет какие-либо возражения по поводу вашего выхода из дома.

– Тогда зачем она остановила меня?

– Она не пыталась остановить вас. Просто выказывала раздражение.

Герцог одарил Джейнза взглядом, в котором сквозило сомнение, сцепил руки за спиной и подошел к окну.

– Если бы я мог говорить откровенно, – что Джейнз в основном и делал, – вы невыносимы.

– Я знаю.

– Если она умерщвлит вас во сне, никто ни в малейшей степени не удивится, и во всей Великобритании не найдется присяжного, который мгновенно не оправдает ее. Наоборот, ее наградят высочайшими королевскими почестями.

– Я знаю.

Джейнз ждал намека на то, что же послужило поводом для выражения гнева герцогини. Но хозяин просто продолжал осматривать окно.

Подавив вздох, Джейнз оставил его и прошел в гардеробную, чтобы забрать карманные часы герцога и небольшую шкатулку, содержавшую разного рода причудливые мелочи, которые хозяин носил с собой в ущерб карманам своего превосходно пошитого платья.

Когда Джейнз вернулся в спальню две минуты спустя, окно было раскрыто, а герцога и след простыл.

Наклонившись, Джейнз поймал проблеск каштановой шевелюры среди высокого кустарника.

– Как обычно, без шляпы, – проворчал Джейнз. – Впрочем, оно и к лучшему. Все равно он бы ее только потерял.

Он поставил шкатулку и положил часы на широкий подоконник. Потом закрыл окно, поскольку день был прохладный и мокрый, и намечался дождь.

«Думаю, случится чудо, если самым худшим в его положении окажется промокнуть под дождем, когда он вернется домой».

Поглощенный мыслями о всевозможных одинаково ужасных сценариях Джейнз вышел из спальни, напрочь забыв о вещицах, оставленных на подоконнике.


Известная контора Ранделла и Бриджа имела достойный опыт обращения с высшими кругами, включая в первую очередь его королевское величество, и ее приказчики не выказали ни единого признака смятения или тревоги при виде входившего устрашающе огромного джентльмена, тащившего на буксире черного мастиффа размером с небольшого слона.

– Брось, Сьюзен, – уговаривал Вир, – ты же можешь двигаться куда проворнее, когда поблизости Трент.

Он дернул за поводок, и ворчавшая Сьюзен соизволила пересечь порог дома номер 32 на Лудгейт-Хилл.

Затем она присела, опустила голову на передние лапы и издала страдальческий вздох.

– Я тебя не заставлял увязываться за мной, – произнес Вир. – Ты сама начала скулить, и пришлось тебя пожалеть.

Очевидно, собака появилась – предположительно вместе с Бесс и Милли – в какое-то время после того, как Вир поднялся наверх, чтобы вымыться и переодеться. Она бродила по саду с грифелем в пасти, когда он обнаружил ее. Вир ее погладил и направился к воротам. Сьюзен побежала за ним. Когда он попытался закрыть перед ней ворота, она принялась скулить.

– Ты загораживаешь дверь, – увещевал он сейчас. – Вставай, Сьюзен. Ну-ка, встань.

Хор мужских голосов заверил его светлость, что собака вовсе не перегородила путь.

– Да не в том дело, – пояснил герцог. – А в том, что она устраивает это специально назло мне. Можно подумать, она бежала всю дорогу от Сент-Джеймс-сквер, а не ехала в наемном экипаже, дрыхнув на моих ногах.

Самый юный служащий выступил из-за прилавка.

– Это ведь мастиффиха ее светлости? – уточнил он. – Я видел эту собаку прежде. Думаю, она всего лишь охраняет дверь, сэр. Защищает вас.

Вир посмотрел на Сьюзен, потом на приказчика.

Молодой человек поклонился.

– И, если простите меня за вольность, ваша светлость, примите мои самые сердечные поздравления по поводу вашего недавнего бракосочетания.

Нестройный хор вторил сей речи.

Шейный платок показался Виру слишком тугим, и, казалось, в лавке стало чрезмерно жарко. Он буркнул в ответ, сам не зная что. Затем, сосредоточив взгляд на знатоке собачьей натуры, Вир произнес:

– Я хочу купить какие-нибудь безделицы. Для миледи.

Хотя слово «безделицы» никак в точности не объясняло, что же хотелось герцогу, юный продавец не выказал ни признака недовольства.

– Конечно, ваша светлость. Будьте так добры, пройдите сюда.

И препроводил Вира в отдельную комнату.

Десять минут спустя туда вторглась Сьюзен и мешком свалилась у ног Вира.

А через два часа, когда у него уже онемели пальцы на ногах, герцог покинул магазин с небольшим свертком в кармане жилета.

Вир не заметил некую особу, отпрянувшую от витрины магазина и юркнувшую в переулок. И не знал, на кого зарычала Сьюзен, или же она просто рычала на всех подряд, потому что опять сердилась, что ее потревожили и заставили идти, после того как она, наконец, с такими удобствами устроилась.

Ему было невдомек, что из-за угла в переулке выглядывала Корали Бриз и таращилась ему вслед еще долго после того, как он скрылся из виду. И поэтому не мог подозревать о смертоносном бешенстве, клубившемся в ее груди, лишь стоило ей представить сверкающие безделушки, купленные им, и что она сделает с той, для которой они были куплены.


Вечер только вступал в свои права, когда Лидия нашла некую шкатулку.

К тому времени Лидия уже знала, что Эйнсвуд ушел и забрал с собой собаку. Милли, вышедшая в сад, чтобы попытаться уговорить Сьюзен поесть – та снова пребывала в дурном настроении – увидела, как Эйнсвуд вышел в садовые ворота, держа в руках поводок, и отправился куда-то в сопровождении мастиффихи.

Для обеда Лидия выбрала хозяйскую спальню, поскольку это была единственная часть дома, покрытая не столь толстым слоем грязи и не подвергшаяся атаке. Еду принесла Бесс. И именно Бесс сообщила весть, что его светлость вылез через окно спальни.

– А мистер Джейнз куда как раздосадован, мисс – то есть ваша светлость – учитывая, что на хозяине был новый сюртук, только что от портного. – Поймав хмурый взгляд Лидии девица торопливо добавила. – Только он сказал мне это наедине, не при всех, и сказал, что я могла бы упомянуть это вам, но больше ни одной душе, поскольку ему не свойственно сплетничать о хозяине, но вам-то не мешает знать, в случае, если его светлость вернется тем же путем и напугает вас среди ночи.

После того, как Бесс удалилась, Лидия подошла к окну. Тут нелегко карабкаться, и она удивлялась, где Эйнсвуд нашел опору для ног среди хорошо пригнанных кирпичей. Если шел дождь, когда муж уходил через окно, то он легко мог соскользнуть и сломать шею.

И тут ее внимание привлекла шкатулка, сверкающая черным лаком на фоне подоконника, выкрашенного в желтый цвет.

Лидия припомнила ту суету, которую поднял Эйнсвуд прошлой ночью вокруг содержимого своих карманов.

Она была журналисткой, и совать нос в чужие дела являлось ее обычным занятием.

К тому же она была женщиной.

И потому открыла шкатулку.

В ней лежали огрызок карандаша, черная пуговица, шпилька и обломок черного дерева.

Лидия резко захлопнула шкатулку, поспешно поставила на место, затем снова схватила ее и прижала к сердцу.

– О, Эйнсвуд, – прошептала она. – Грешный ты, грешный человек. Носишь памятные безделушки.


– Ты самая надоедливая женская особь из всех когда-либо живших на свете. Ну что здесь хорошего? – Вир наклонился к собаке. – Идет дождь, Сьюзен. Какого черта тебе приспичило лежать тут под дождем, когда можешь топать по огромному, теплому, сухому дому, опрокидывать лакеев и нагонять ужас на всех горничных? Там мама, ты же знаешь. Хочешь увидеть свою мамочку?

Ответом ему был продолжительный унылый собачий вздох.

Вир подобрал свертки, которые рассыпал, когда Сьюзен резко легла на землю, и пошагал в дом.

Лишь только он вошел внутрь, как проорал имя Джейнза.

– Проклятая собака не собирается входить, – сообщил герцог, когда в холле, наконец, неслышно, как привидение, возник камердинер.

Оставив Джейнза разбираться со Сьюзен, Вир взбежал по лестнице и отправился в спальню.

Он сбросил свертки на кровать. Стянул влажный сюртук. Повернулся, чтобы бросить его на кресло, и тут увидел свою жену, сидевшую на ковре перед камином, обхватив руками колени.

Сердце Вира забилось с утроенной силой.

Избегая ее взгляда и стараясь выровнять дыхание, он преклонил колени рядом с ней. Подбирая слова и глядя куда угодно, только не ей в лицо, он увидел шкатулку, которую сжимали ее запятнанные чернилами пальцы.

Нахмурившись, он долго таращился на вещицу. Потом вспомнил. Джейнз. Лаковая шкатулка.

– Что у тебя там, Гренвилл? – якобы беспечно спросил он. – Яд для несносных мужей?

– Сувениры на память.

– Никакие это не памятные сувениры, – решительно заявил Вир, прекрасно осознавая, что его ярко покрасневшее лицо с головой выдает ложь. – Мне нравится держать всякий хлам в карманах, потому что это бесит Джейнза. Ты упростила эту задачу, поскольку вечно оставляешь после себя какой-то мусор.

Лидия заулыбалась:

– Ты такой очаровательный, когда смущаешься.

– Я не смущен. Человек, который провел полдня, беседуя с собакой, выше смущения. – Он протянул руку. – Отдай это мне, Гренвилл. Тебе не полагается совать нос в личные вещи парня. Тебе должно быть самой стыдно. Ты ведь ни разу не видела, чтобы я исподтишка подсматривал за твоей спиной в следующую главу «Розы Фив», разве не так?

Вир скорее почувствовал, чем увидел, как шкатулка выпала у нее из рук, поскольку взгляд его впился в ее лицо. Он на мгновение поймал в глазах Лидии испуг, прежде чем она моргнула и отвела взгляд.

– Я же ведь не непроходимый тупица, – продолжил Вир. – Я видел кольцо леди Дейн, великолепный рубин, поразительно похожий на описание камня «Роза Фив». У меня и прежде возникали подозрения, кем на самом деле является мистер Сент-Беллаир – интересно, не так ли, как можно переставить буквы, чтобы составить «Баллистер»? – но кольцо все прояснило. Сегодня я обнаружил – тем же путем, что и ты, как я полагаю – откуда взялся рубин леди Дейн. Был ли он и в самом деле украден из гробницы какого-нибудь фараона, никто не может утверждать. Но ювелир-продавец приобрел его в Египте.

Весьма похвально, что Гренвилл не пыталась притвориться, будто ей невдомек, о чем он говорит.

– Ты подозревал прежде? – Ее взгляд ледяной синевы потеплел от удивления. – Как ты догадался? Ни единая душа не подозревала. Даже мисс Прайс, которая пугающе проницательна, целую минуту таращилась на меня, открыв рот от изумления, когда я призналась ей.

– Ты выдала себя в последних двух опубликованных частях, когда Диабло начал по описанию подозрительно походить на меня.

Она просто взвилась на ноги в вихре шелестящего бомбазина. И принялась мерить комнату шагами в точности, как прошлой ночью.

Он опустился на ковер и лег на спину, подложив руки под голову, лишь поворачивая ею из стороны в сторону, когда следил за женой взглядом. Нравилось ему наблюдать за ее уверенной поступью, которая выглядела бы мужской, не сопровождайся она этим высокомерным покачиванием великолепного зада. Совершенно по-женски.

Вир прекрасно представлял, что это не более чем временная передышка, и весьма непродолжительная. Пока что он явно удобно полеживал, и в его мозгу наступали и отступали образы, подобно качающимся на волнах жертвам кораблекрушения.

Он водил Сьюзен в Маршалси, располагавшейся в Саутуорке. И видел там детей, одних куда-то спешивших – по поручениям родителей, которые не могли покинуть тюрьму – других уже возвращавшихся, вяло ступавших, еле волочивших ноги по мере приближения к воротам тюрьмы.

Среди таких ребятишек побывала и его жена, и он понимал, что же Маршалси украла у нее.

чтобы ты представил меня новоприобретенному семейству.

Он в точности знал, что хотела найти в Бедфордшире Лидия.

– О, это просто возмутительно! – Лидия бросилась в кресло. – Мне никогда не справиться с тобой. – Она поставила локти на подлокотники, подперла подбородок кулаками и укоризненно уставилась на него. – Ты подкапываешься под меня и побеждаешь меня на каждом шаге. Всякий раз, когда я хочу, чтобы ты сделал что-то, что ты считаешь неприятным – а это почти все – ты находишь способ растопить мое сердце. Что ты сделал: прочел каждое когда-либо написанное мной слово, исследовал его и разобрал по буквам?

– Именно. – Вир обратил взор к потолку. – И знай я, что этого достаточно, чтобы заставить таять твое сердце, то мог бы спасти себя от огромных трат сегодня – не говоря уже о том, что уберег бы себя от несносной компании Сьюзен.

Наступило молчание, которое свидетельствовало, по его предположению, что наконец-то ее внимание привлекли свертки на кровати.

– Грешный ты человек. – Голос Лидии прозвучал тихо и не совсем уверенно. – Ты купил мне подарки?

– Взятки, – уточнил он, исподтишка бросая на нее взгляд. Лидия встала с кресла, подошла к кровати и остановилась, рассматривая свертки. – Чтоб не послали ночевать в конюшню.

После Ранделла и Бриджа, после Маршалси, он водил Сьюзен от лавки к лавке, лишь раз прервавшись на обед в уединенной столовой на постоялом дворе.

– Возможно, ты не так уж хорошо читаешь мои мысли, как я себе вообразила, – заметила Лидия. – В них сроду такого не водилось.

Вир встал и подошел к жене.

– Разверни, – предложил он.

Там обнаружились тетради, чьи страницы из дорогой бумаги, были затянуты в кожу, мягкую, словно масло. Имелся и цилиндрический пенал, изящно отделанный серебром, с чернильницей, привинченной с одной стороны к трубке. К ним прилагался небольшой ящик для письменных принадлежностей, предназначенный для путешествий, разрисованный сценами из древнегреческой мифологии. В отделениях ящика помещались карандаши, чернильницы и песочница, а выдвижные ящички содержали печати, бумагу и серебряный перочинный нож. Вдобавок ко всему был там и серебряный письменный прибор с коробкой для карандашей из папье-маше, полной этих самых карандашей.

– О, – время от времени тихо восклицала Лидия, разворачивая обертку и открывая очередное сокровище.

И «О, благодарю тебя» сказала она в конце, когда оберточной бумагой уже была усыпана кровать и пол вокруг нее. На коленях Лидия держала ящик для письменных принадлежностей, открывала и закрывала крошечные ящички, поднимала крышечки отделений, вытаскивала содержимое и вновь складывала обратно словно ребенок, завороженный новой игрушкой.

Она и в самом деле почувствовала себя ребенком. Сти и Эффи ей когда-то дарили подарки на день рождения или на Рождество, и тоже очень хорошие: ботинки, платья, шляпки, иногда серьги или браслет.

Но здесь было совершенно иное. Это были орудия ее ремесла, и она, чьим ремеслом значилось слово, обнаружила, что украден ее словарный запас наряду с ее сердцем.

– Спасибо, – прошептала она снова, как-то беспомощно глядя в его красивое лицо и оставляя все надежды когда-либо вернуть себе разум.

Удовольствие засветилось в зеленых глазах Вира, а губы сложились в улыбку, которая низвела ту кашу, в которую превратилось ее сердце, до теплого сиропа. Ох уж эта его мальчишеская улыбка, наполовину озорная, наполовину смущенная.

– Вижу, мои скромные подношения угодили Ее Величеству, – заметил он.

Лидия кивнула. Даже если она смогла бы связать сейчас несколько слов, то все равно не осмелилась попробовать, боясь, как бы не начать реветь.

– Тогда я так понимаю, что ты в достаточной мере подготовлена для завершающего удара, – заявил Вир. Он полез в карман жилета и вытащил еще один сверток.

Этот он открыл сам, отвернувшись, чтобы она не подсмотрела, что там.

– Закрой глаза, – попросил он. – И оставь в покое чертов ящик. Я не собираюсь его отнимать.

Она отставила дорожный ящик для писчих принадлежностей и закрыла глаза.

Вир взял жену за руку и надел на безымянный палец перстень. Она поняла, что это кольцо, гладкое и прохладное, и почувствовала, как задрожала ее рука.

– Можешь взглянуть, – разрешил он.

Это оказался василькового цвета сапфир, прямоугольный, простой огранки и такой огромный, что на любой другой женской ручке он выглядел бы безвкусно и кричаще, но не на ее руке, которая была не столь изящна, как остальное ее тело. По обеим сторонам сапфира сверкали бриллианты.

Лидия ощутила, как в уголках глаз закипают слезы. «Не будь дурочкой», – приказала она себе.

– Как… мило, – вымолвила она. – И… и я не скажу тебе, что не стоило этого делать, потому что совсем не чувствую в себе такого желания. Я ощущаю себя принцессой из сказки.

Вир наклонился и поцеловал ее в макушку.

– Я отвезу тебя в Бедфордшир, – объявил он.

Глава 16

Вир сидел в своем кабинете за столом, почти погребенный под ворохом смятых листов бумаги. Было субботнее утро, и он пытался сочинить письмо лорду Марсу. Казалось бы, чего уж легче, но Гренвилл предупредила его, что тут нужна дипломатия… что бы ни значило это слово.

Вир уже был готов пойти и поискать Лидию, и потребовать уточнений, когда та открыла дверь.

– Здесь лорд Марс, – сообщила она, – и судя по его виду, это отнюдь не светский визит.

Несколько секунд спустя они встретились с его милостью в библиотеке.

Лорд Марс был заляпан дорожной грязью, небрит и дрожал от усталости.

– Они удрали, – заявил он, лишь только появились Вир с Лидией. – Пожалуйста, ради Бога, скажите, что они здесь. Что им ничего не угрожает. Девочкам, то есть. Элизабет и Эмили.

Побледнев и похолодев, Вир уставился на лорда Марса.

Гренвилл поспешила к подносу с графинами и наполнила бокал, который тут же подала гостю.

– Сядьте, – приказала она. – Возьмите себя в руки.

– Их здесь нет. – Его плечи опустились. Он упал в кресло. – Этого я больше всего и боялся. Все-таки была надежда.

Боялся. Надежда. Скажите, что они здесь. Им ничего не угрожает.

В одно мгновение комната потемнела, стены сузились и снова встали на место. Что-то холодное и тяжелое поднялось в душе Вира.

– Тысяча чертей, – процедил он сквозь зубы. – Вы не смогли их уберечь?

– Уберечь? – лорд Марс поднялся, лицо его стало бледным, как мел, и застыло, как камень. – Да эти дети мне столь же дороги, как собственные. Но, несмотря на мои любовь и заботу, все оказалось напрасно, потому что я не вы. – Он вытащил смятую записку из кармана и швырнул ее на стол. – Вот. Прочтите сами, что они пишут. Этими девочками вы пренебрегли. От вас ни словечка. Ни одного визита. Даже письмеца. Что же касается вас, они с таким же успехом могли лежать в каменном склепе со своими родителями и братьями. И все-таки девочки оставили приют моего жилища, где их любили и о них нежно заботились – нежно. Они покинули его, потому что их любовь и верность предназначены вам.

– Пожалуйста, сэр, успокойтесь, – сказала Лидия. – Вы расстроены. Эйнсвуд тоже.

Она заставила лорда Марса сесть и снова всучила ему бокал.

Вир прочел записку. В ней значилось всего лишь несколько строк, и все они – как кинжалы в сердце. Он взглянул на жену.

– Они хотели побывать на нашей свадьбе, – произнес он.

Она забрала листок и быстро пробежала глазами.

Лорд Марс отпил немного. К нему вернулся румянец. И джентльмен стал говорить. Девочки, должно быть, сбежали на рассвете в понедельник, рассказал он. Лорд Марс с зятьями начали поиски в разгар утра. Несмотря на то, что прошло всего несколько часов, девочек и след простыл. Никто их не видел – ни на постоялых дворах, ни на сторожевых заставах. До Липхука они не смогли добраться, поскольку дядя прочесал деревушку и ее окрестности вдоль и поперек.

Лорд Марс вытащил две миниатюры и положил их на стол.

– У них незаурядная внешность, – произнес он. – Как могли их не заметить?

Вир стоя взглянул на маленькие овальные портреты, и не пошевелил пальцем, чтобы взять их в руки. От стыда у него стало кисло во рту, а на сердце лежал холодный камень. Да, Вир бы девочек опознал, увидел бы сходство с Чарли. Хотя опекун их и не знал совсем. Ему не были знакомы их голоса, потому что он с ними почти не разговаривал, никогда их не слушал, не уделял им внимания.

И еще девочки убежали от любви и покровительства, чтобы увидеть его свадьбу, потому что, как написала Элизабет: «Мы должны заявить, что желаем ему счастья, как сделал бы папа. Папа бы поехал».

До Вира стал доходить голос жены.

– Ты приготовься, пока лорд Марс передохнет немного, – говорила она, – хотя, думаю, он того не желает. Разошли записки всем своим закадычным дружкам. Тебе потребуется как можно больше пар глаз, сколько сможешь привлечь. Возьми с собой половину слуг, со мной отправится вторая половина, чтобы обшарить окрестности Лондона. Тебе обязательно нужно взять с собой несколько горничных. Женщины замечают такие вещи, которые не видят мужчины. Я же свяжусь со всеми своими осведомителями.

Она обернулась к лорду Марсу.

– Вы должны послать жене весточку, успокоить ее, что дело взяли в руки. Я знаю, что вы бы хотели подождать, пока не появятся хорошие новости, но для нее нет ничего ужаснее, чем ждать, пребывая в неизвестности.

– Вы так великодушны, – заявил Лидии лорд Марс. – И заставляете меня устыдиться.

Герцогиня подняла брови.

– Мы сомкнули ряды против вас, – пояснил он. – Поскольку вы не знатного рода. К тому же из-за скандала.

– Она Баллистер, – возмутился Вир. – Кузина Дейна. Ты оскорбляешь Баллистеров, ханжа и сноб ты этакий.

Лорд Марс устало кивнул.

– Именно такое и я слышал. И приписал пустым слухам. Однако же вижу, что ошибался. – Его руки тряслись. – Я малость сонный. Поначалу я решил, что меня обманывают глаза. Подумал было, что явились привидения. – Он попытался улыбнуться, но не очень в этом преуспел. – Если быть точным, третий маркиз Дейн. Вы необыкновенно похожи на моего старинного врага, мою Немезиду в палате лордов.

– Ну, так моя жена станет нашей Немезидой, если мы не найдем девочек, – резко бросил Вир. – Я провожу тебя наверх в спальню. Тебе лучше освежиться, что-нибудь поесть и умудриться вздремнуть, если сможешь. Я хочу, чтобы мозги у тебя пришли в рабочее состояние.

Он взял лорда Марса под руку.

– Тогда пойдем. Позволим Гренвилл построить войска. Не дай бог встать у нее пути, когда она собирает армию.


Аткорт, Девон


– Говорю же, мисс Прайс, вы обладаете ловкостью не попадаться на глаза, но не то, чтобы это так трудно в такой громадине. Я удивляюсь, почему Дейн для удобства не держит почтовую карету, чтобы доставлять леди из одного конца этого места в другой. Но по правде никто бы не винил парня за мысли, что вы избегаете меня, который, – добавил Берти, мрачно глядя перед собой, – не такой поворотливый, особенно, когда он прочесывает судно вдоль и поперек, и вы знаете, что я хочу сказать, верно?

– О, Господи, – откликнулась мисс Прайс, заламывая руки.

– Я знаю, что вы не морочили мне голову, потому что вы не из таких, – говорил Берти. – Вы же не скажете мне, что вы так поступали, и я вам не нравлюсь даже чуть-чуть, так ведь?

Ее личико густо порозовело.

– Вы мне чрезвычайно нравитесь, – произнесла она как-то грустновато, чем сбивала с толку.

– Ну, тогда, – сказал он, смущенно, но бесстрашно. – Нам лучше всего сковать себя, как вы думаете?.

Тамсин беспомощно оглядела музыкальную комнату в Аткорте, где Берти, наконец, сумел загнать ее в угол. Было воскресенье, а он пытался застать ее одну со вчерашнего дня, когда они приехали. Второй день подряд он все намеревался сделать его, тогдашнее предложение, где бы они ни были, и кто бы не находился поблизости. И не решался, несмотря на то, что ничего из разразившегося на этом свете не могло потрясти ни Дейна, ни Джессику.

– Может, мне следует встать на колени и произнести речь, как вы думаете, мисс Прайс? – Берти скривился. – Я так понимаю, мне следует сказать, как чертовски я люблю вас, хотя это ясно любому слепом