Проклятая книга (fb2)


Настройки текста:



Дарья Иволгина Проклятая книга

Глава первая. Горят ли рукописи?

Время было круглым. Время начиналось ранней осенью, когда первая седина чуть трогала листья, и внезапно в душе расцветало странное чувство: в нем было и щемящее сожаление по ушедшему лету, и таинственный восторг перед надвигающейся парчовой роскошью осени. Начало времени называлось «бабьим летом», и оно бывало молодым или старым, в зависимости от наступления этих волшебных скоротечных дней.

Затем, неуклонно двигаясь к Покрову, время наливалось зрелым золотом. К наступлению злых осенних ветров, обнажающих ветви и стучащих ставнями, в доме делалось все уютнее, все больше хотелось затвориться там и не высовываться — зарыться в теплую нору на всю зиму.

И просидеть там до мокрой затяжной весны…

— Странно, — сказала Наталья Фирсова, теперь Флорова, — я даже не помню, сколько мне лет!

— Ничего удивительного, — отозвался ее старый друг Вадим Вершков. — Женщина не должна помнить такие вещи.

— Все куртуазничаешь! — Она вздохнула и приблизила к лицу полированное зеркало, в котором могла разглядеть себя лишь смутно, как сквозь дымку.

Давно ушли те времена, когда к ее услугам были косметические салоны града Питера. Впрочем, Наталья никогда их не посещала. Ну что это такое — «Салон красоты „Афродита“», размещенный в какой-то подозрительной подворотне, в полуподвальном помещении! Какая там может быть «Афродита»? Разве что из тех, что с известной целью бродит по улице. Так думала Наташа Фирсова, студентка филологического факультета, она же — темный эльф, и скептически поджимала губы. Она была молода и не нуждалась ни в каких ухищрениях, чтобы выглядеть привлекательной.

К тому же, ни один салон не понимает, что такое «темный эльф» и как он (то есть, в нашем случае — она) должен выглядеть.

Сколько же лет прошло с тех пор, как Наталью с двумя друзьями (по слухам, почти весь полигон, несколько команд ролевиков, выехавших на природу помахать мечами и побыть воинами, целительницами, преданными женами и суровыми правителями!) забросило в хмурые времена Иоанна Грозного? Уже и дети начали подрастать…

Детей было трое. Один — у Натальи. Мальчик. Назвали его Иваном — Ванечкой, но дома именовали домашним прозвищем «Забелка», потому что удался он у Натальи-галки беленьким, как сметана. Дитенок родился хилый; поначалу думали, что не выживет.

Наталья даже поверить не могла, что такое спокойно обсуждается! Как это — не выживет? Нет, она, конечно, слышала разные ужасные вещи про детей, которые умирают во младенчестве и при родах. Рассказывали ей подруги (любительницы смаковать жуткие истории про выкидыши, бесчувствие врачей и прочие гинекологические страсти), например, как крестили в роддоме новорожденных. Пришел батюшка — простой и старенький. Вынесли ему пять кульков, перевязанных бантами разного цвета. Размотали кульки, обнаружили там дрыгающихся младенцев. Только начал крестить — один ребеночек посинел и давай помирать. Потащили младенца в реанимацию. Прочих покрестили, но батюшка не уходит, ждет. Чего ждет?

Посидел-посидел, встал, прокрался к реанимации. Там мамаша бегает, лицо белое, по щекам скачут пятна, с ног падают тапочки. Увидела священника, дико заморгала — что за странное явление!

— Ну что, докрещивать-то будем? — спросил батюшка невозмутимо.

— Будем, — пролепетала мамаша.

— Вот и хорошо, — спокойно сказал батюшка, — а то как помрет — и отпевать нельзя будет…

Этот случай Наталья не раз потом вспоминала. Поначалу — как свидетельство бесчувствия служителя Церкви. Мало того, что врачи так относятся — так еще и поп подлил масла в огонь! Никакой деликатности, никакого такта! Женщина и без того на взводе, а он — «помрет, помрет…»

Впоследствии, прожив с Флором не один год, Наталья начала менять свое мнение. Близнецы, Флор и Лавр, дети новгородского разбойника, а ныне — один купец, другой монах, — приютили «приключенцев», попавших из неуютного, ядерного века в век железный, век кровавый, но почему-то куда более уютный. Если бы не близнецы, плохо бы пришлось ребятам. Во всяком случае, куда более тяжко.

Наталья обвенчалась с Флором через два года после начала их знакомства. Сперва ей требовалось убедиться в том, что после всех приключений — в жизни женщины, в принципе, совершенно лишних! — она не беременна от какого-нибудь ненужного человека. Вроде палача, который ее изнасиловал, когда она находилась в застенке по ложному обвинению в колдовстве. И не больна какой-нибудь гадостью.

Но все обошлось, раны — и телесные, и душевные — зажили, и Наталья Фирсова сделалась Флоровой. А затем на свет появился Иоанн Забелка, мальчик Ванечка — государь-батюшка в локоть длиною, плаксивый и диатезный.

Вспомнился тот попик в роддоме, так спокойно и трезво относившийся к возможной смерти младенца. Совсем иначе подумала о нем Наталья. И все равно, ужасной несправедливостью ей все это казалось. Столько трудов — девять месяцев носи во чреве, когда тебя тошнит и никак не лечь поудобнее, чтобы заснуть послаще! Потом рожай — не очень-то это приятное занятие, хотя (как оказалось) вовсе не такое кошмарное, как живописали «опытные приятельницы». И все напрасно? Нет уж!

Наталья не спала ночами. Пыталась кормить грудью. Это получалось у нее плохо, молока не было. Мальчишка заходился ревом днем и ночью. Но пока не помирал — и на том спасибо.

К счастью, спустя две недели после Натальи родила Настасья Вершкова-Глебова.

Настасья, дочь боярская, была полной противоположностью «темному эльфу». Во-первых и в-главных, она была «местная». То есть родилась и выросла при Иоанне Грозном. Ее родители погибли, неправедно обвиненные в изготовлении фальшивых монет, и Настасья осталась на попечении брата-подростка, который счел за лучшее выдать ее замуж. После всех перенесенных ими испытаний мальчик — глава семьи Глебовых — не стал противиться желаниям сестры и отдал ее за того, кого она сама полюбила всей душой. За Вадима Вершкова.

Вадим был давним приятелем Натальи и одно время даже пытался за ней ухаживать. Но как обыкновенному, пусть даже очень привлекательному и начитанному молодому человеку, завоевать сердце «темного эльфа», никем не понятого, израненного, страдающего и, в принципе, неприспособленного для жизни среди людей? Правильный ответ: никак. То-то же. Никак.

И Вадим смирился. Они стали «просто друзьями», о чем никогда не пожалели. И когда в жизнь Вадима вошла Настасья, ему не пришлось переживать тяжелых минут расставания с ненужной женщиной — ради той, единственной.

Это был брак по любви. В приданое Настасье достался большой дом. Ее брат Севастьян жил пока там же. Он собирался вскоре отправиться к царю на Москву и поступить на военную службу, поэтому и решил новгородские хоромы оставить зятю с сестрой. Севастьяну оставалось всего несколько лет до возраста юношеского, когда он сможет взять в руки оружие и занять свое место в рядах воинства государева.

Настасья родила дочку — Анну. Этот младенец, розовый и толстый, не плакал и не жаловался, он непрерывно улыбался беззубым ртом и иногда забавно чмокал. Молока у Вершковой-Глебовой было через край, поэтому она решила помочь Наталье. Ваня сразу начал спать по ночам и сделался более пухленьким.

В этих заботах проходили дни. А время все вертелось по кругу, и когда вернулась осень, Наталья вдруг обнаружила, что Ванечка уже кушает кашку с ложечки, и что-то впервые звякнуло о край посуды… Зуб! Начали резаться зубки!

Через осень Настасья подарила мужу вторую дочь — Елизавету. Вторая девочка была точной копией первой. Вадим Вершков приобрел важный и вместе с тем несколько растерянный вид, что ужасно забавляло его друзей. Они уверяли, что это — характерное выражение лица отца нескольких дочерей.

— Погоди, когда их будет семь, — сказал Сергей Харузин, «лесной эльф», «побратим» Наташи Фирсовой. — Тогда ты сможешь играть с ними в увлекательную игру «семь разумных дев».

— Ну тебя! — отмахивался Вадим. — Что за комиссия, Создатель!

— …Быть взрослой дочери отцом, — заключил Харузин. — Да они еще не выросли. Что ты заранее огорчаешься? Сейчас — не времена Фамусова. Выдашь их за кого повыгодней, они и не пикнут. Будешь в пятьдесят лет толстый, солидный, породнишься с каким-нибудь важным купчиной… И пусть купеческие сыновья твоих дочерей воспитывают и их капризы удовлетворяют.

— У них Домострой, — сказал Вадим. — Здесь капризы не удовлетворяют. Здесь, по идее, не капризничают…

— Это по идее, — сказал Харузин. — А на самом деле — очень даже. Человеческая натура всегда найдет себе лазейку.

— Умеешь ты утешить, Харузин, — сказал Вершков. — А еще лесной эльф!

— Мы, лесные эльфы, — сказал Харузин, — никогда не отличались политкорректностью. Если мы видим отца двух дочерей, мы так и говорим: «вот, мол, папаша двух дочек — у него будет интересная жизнь».

— Просто ты завидуешь, — надулся Вершков.

— Может, и завидую, — легко вздохнул Харузин. — Настасья замечательная и малышки твои вырастут хорошенькие. Что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость?

Они были молоды и смеялись над возможностью постареть. Но время, обманчиво вертевшееся в кругу, незаметно смещалось вперед. Поначалу это было заметно только по детям. Вот они начали ходить… разговаривать… Вот у Анны выпал первый молочный зубик…

Настасья глядела на жизнь безмятежно, немного сонно. Ее всегда окружало облако почти неземного покоя. Любой человек, оказавшийся в «поле притяжения» Настасьи, как будто погружался в блаженную тишину.

А вот Наташа Фирсова была другой. Резкой, решительной, дерзкой. Кое-какие глупости, мучившие ее в пору ранней юности, она выбросила без сожаления — как рваные туфли на помойку. Но время от времени все равно накипало в душе желание бросить все и погрузиться в пучину странных, пряных эмоций, какие дает только опасное приключение. И даже Ванечка не мог заменить для нее весь мир и сделаться средоточием всех ее устремлений.

И сейчас Наташа-Гвэрлум (таково было ее ролевое имя) рассматривала себя в зеркало и пыталась понять, сильно ли она постарела.

— Эльфы не стареют, — поддел ее Харузин.

Она отложила зеркало, глянула на своего «названного брата» с нескрываемой злостью.

— На себя посмотри! — фыркнула Гвэрлум.

Харузин поднял брови. Он жил в том же доме, что и Наташа с Флором, на правах «чудаковатого дядюшки», как он сам это определял. Читал книги, пытался рисовать. Иногда делал узоры для женского рукоделия, не считая это для себя зазорным. Настасья Вершкова подарила ему несколько расшитых ею рубашек в знак признательности. По нескольку раз в году Харузин ездил в Волоколамский монастырь — навестить Лавра и пожить монашеской жизнью. Это и привлекало его, и отталкивало.

— Я тебя не понимаю, — сказала ему как-то раз Наталья. — Если ты теперь у нас такой богомольный, шел бы в монастырь насовсем. Будет у нас еще один свой молитвенник.

Она подумала немного, поняла, что брякнула лишнее, и добавила поспешно:

— Я не к тому, что ты мне мешаешь… Это в маленькой квартире все друг другу мешают, а у Флора дом большой…

— Угу, — сказал Харузин.

— Просто вдруг тебе это неудобно, — заключила Наталья и покраснела.

Сергей удивленно смотрел на нее. Она смутилась! Вот так дела! Что-то раньше не замечал «побратим» за Натальей-Гвэрлум такой способности.

— Я тебе как на духу скажу, Наталья, — отозвался он наконец. — Поживу в миру, тянет в монастырь. А поживу в монастыре — и спустя месяц тошнить начинает. От всей этой непрерывной святости, что ли. Не знаю, как и сформулировать… Не могу я там подолгу жить. Плохо мне делается. Лучше уж я в миру останусь — пока.

— Ладно, — милостиво махнула Наталья, — чудаковатые дядюшки — необходимый и весьма полезный элемент общества. — И снова уткнулась в зеркало. — Нет, ты мне скажи, я сильно постарела?

Харузин рассматривал ее сбоку и вдруг понял, что время действительно прошло. Гвэрлум перестала излучать непобедимую молодость, которую, казалось, не могло нарушить ничто — ни испытания, ни лишения, ни яркое солнце, ни морозная зима. Ее кожа теперь была свежей только в условиях хорошего ухода. И в углах глаз появились морщинки, которые уже никогда не исчезнут. «Эльф» постепенно уходил, уступая место земной женщине, вполне привлекательной, но — увы! — уже не юной.

Сергей подумал о судьбе десятков эльфов, которых он знал по ролевому движению. Юные, неотмирные, с тонкими телами, с узкими лицами и удивленно глядящими на сей грубый мир чуть раскосыми глазами… Странно, но эти ребята, «этнически» совершенно разные (кто из Сибири, кто из Москвы, иные имеющие среди предков евреев, мордву, татар, а то и чисто русские) — все они внешне выглядели так, словно действительно принадлежали к одному народу. Находились среди них и дерзкие — ухитрялись вписывать «эльф» в графу «национальность» в паспорте.

Они оставались вечно юными и дивными на протяжении нескольких лет. А потом истинная, человеческая природа брала свое. И вот уже менестрель, девочка-мальчик, существо без пола, возраста, судьбы, существо, на миг заглянувшее к нам из параллельного измерения, превращается в откормленную тетку, хорошо устроенную в этой, вполне земной, жизни. И вот уже дивный эльф, принц в изгнании, таинственное создание, окруженное восторженными (и всегда отвергнутыми) поклонниками, обретает облик обиженной старой девы… И новые эльфы слетают с небес, новые юноши и девушки с узкими лицами и сияющими глазами, и новое поколение, оттесняя прежних, воцаряется в ролевой среде с наивным убеждением, что уж они-то не состарятся никогда, что уж они-то ни за что не поддадутся времени…

Самое мудрое, что может сделать стареющий эльф в такой ситуации, — это стать человеком.

Так думал Харузин, посматривая на своего «побратима» — бывшего рокового «темного эльфа», а ныне — «верную супругу и добродетельную мать».

* * *

Незнакомец пришел один. Ни слуги с ним не было, ни спутника. Кажется, даже любопытный взор соседа — и тот на нем не задержался, скользнул, как по пустому месту. Оно и к лучшему. Не для того явился человек этот, именем Тенебрикус, в Новгород, чтобы его кто-нибудь заметил.

Тенебрикус было, разумеется, не настоящим его именем. Кто назовет дитя таким словом — «темный», «мрачный», «преисподний»? Да и святого с таким именем нет. Хотя в мире, окружавшем Святую Русь, не обязательно было давать человеку имя в полном соответствии со святцами. И многие остались известны под прозвищами, а христианское имя, имя Ангела-хранителя, так и осталось в тайне — одному Богу ведомое.

Тенебрикус не любил рассказывать о себе. Те, кому он служил, впрочем, и не допытывались. Много неприметных, темных — точнее, серых, сумеречных — людей служило той неведомой, безымянной организации, которая простирала свою незримую власть над всем христианским миром и время от времени засылала гонцов в дальние языческие края, вплоть до сердца Африки, Индии и Китая…

Теперь Тенебрикусу было поручено разыскать Флора и живущих у него людей. Имя Флора прозвучало в Волоколамском монастыре, куда поначалу явился со своей миссией Тенебрикус.

Волоколамский монастырь, основанный преподобным Иосифом Волоцким, был связан с важнейшей проблемой — искоренением ереси на Святой Руси, И шире — с искоренением ересей вообще.

Идеология преподобного Иосифа включала в себя активное отношение к здешнему, земному миру. Конечно, созерцание, безмолвие, уединенная молитва и самоусовершенствование в добродетелях — вещь наиважнейшая. Но кто-то должен принести себя в жертву, чтобы другие могли спокойно углубляться в «клеть внутреннюю» — то есть, в собственную душу, в ту «комнату», которая находится внутри всякого человека.

Увы, наша Церковь, земная, — Церковь воинствующая, а не торжествующая. Нас окружают враги. Не наши враги — с этими просто, этих надлежит прощать. Нет, хуже — нас окружают враги Господа. И разве не сказано, что надлежит положить душу свою за други своя? Что есть «душа»? Святые отцы толкуют, что в этом стихе говорится о жизни. Но не только жизнь, но и самой душой иногда приходится рисковать. И это тоже находит оправдание в Писании. Не говорил разве апостол Павел, что готов быть сам отлучен от любви Господа, лишь бы спаслись его сродники по крови?

Говорил.

Поэтому Тенебрикуса приняли в монастыре хоть и тайно, но с большим уважением. Доложили настоятелю, и тот имел с гостем продолжительный разговор, а после, поразмыслив, предложил идти в Новгород и разговаривать с Флором и его товарищами. Все — люди надежные, крепкие в вере и отнюдь не суеверны, их обычными угрозами не запугать. Они и привидений не боятся, и на кладбище ночью войдут бестрепетно…

Тенебрикус совету последовал в точности. Он мало спрашивал, много слушал и все услышанное мотал на ус.

Флор впустил его в дом уже в сумерках. Не задавая вопросов, провел в горницу, усадил там за стол, сам принес кваса, чтобы до поры не тревожить жену.

Тенебрикус был высокого роста, загорелый, с очень морщинистым лицом. Заметно было, что морщины эти — не от возраста, а от множества перенесенных невзгод. Был гость Флора как старая скала, над которой прошлись все бури и ветры, как говорится в псалме. Солнце выжигало на коже свои отметины, ветер резал свои, сухой песок застревал в углах глаз, заставляя их гноиться, вечная влага засела в костях, искривляя их — незнакомец кособочился, что особенно бросалось в глаза, когда он садился или вставал.

— Еще мужчины в доме есть? — спросил Тенебрикус.

— Приживал мой, Сергий, — сказал Флор. — Монашеского настроения человек.

— Пусть придет, — устало приказал Тенебрикус и прикрыл глаза.

Он говорил тихо и совсем буднично, но ослушаться его было невозможно, столько сознания собственной правоты и властности звучало в его хрипловатом голосе. За плечами Тенебрикуса почти зримо вставала та организация, которая создала его, которая им пользовалась, не давая ему ни отдыха, ни пощады, которая когда-нибудь убьет его и, убив, будет прославлять. И все это — втайне, вдали от людских глаз, начертанное в анналах, которые никто и никогда не прочтет. Никто — кроме таких же, как Тенебрикус.

И Флор понял это без лишних объяснений и напоминаний. Просто встал, поклонился и отправился звать Харузина.

«Лесной эльф» читал. Книг в доме Флора было немного, все написаны — естественно! — на церковнославянском языке, но тем интереснее было разбирать эти витиеватые буквы, нарисованные тщательно, но не всегда с полным пониманием.

Харузин делал свои заметки, пытаясь кое-что переводить. Его скоропись вызывала у Флора странные чувства — неприязнь в смеси с восхищением. И хоть Харузин объяснил ему, что это — секулярное, то есть светское письмо, которое развилось из того же церковного устава и полуустава, — а все равно диковинно выглядели эти сплетенные вместе буковки. Точно паутинка тянется или нитку у хозяйки запутал котенок.

— Идем, — велел Флор своему «приживалу» (хоть это и было чистой правдой, а все же хорошо, что Харузин не слышал, как легко и естественно отнес к нему Флор это обидное определение!).

Книга, которую читал Харузин, была «Физиолог, или Слово и сказание о зверех и птахах». Забавно, как наши предки думали, например, о такой незатейливой пташке, как дятел:

«Дятел — пестра птица есть, живет же в горах и ходит на кедры и клюет носом своим: да где найдет мягко древо, ту творит гнездо свое. Тако и дьявол борется с человеки: да в нем найдет слабость и небрежение молитвы, войдет в него и вогнездится; в нем если же обрящет бодрость — бежит от него».

Странный ход мыслей! Сравнение, которое никогда не придет в голову современному человеку, думал Харузин, делая себе пометку. Он сам не знал, для чего выписывал некоторые мысли (эх, мешок золота отдал бы сейчас за обыкновенный блокнот, вроде тех, что замусолил без счета и толка, рисуя там рожи преподавателей, выдергивая листки для дурацких записок и «самолетиков»!). Возможно, когда-нибудь сам напишет книгу… Только о чем?

«Орел живет лет сто и растет конец носа его. И слепнут очи его, да не видит и не может ловить. Да возлетит на высоту, свержет себе на камень, и уломится конец носа его, и купается во злате озере. И сядет напротив солнца, да когда согреется, спадут чешуи с него, и паки птенец будет».

Этот отрывок из «Физиолога» особенно удивлял Харузина. Он даже заучил его и ездил с этим в монастырь, надеясь, что Лавр истолкует непонятное. Какую практическую пользу можно извлечь из столь странного описания орла? Конечно, просмотр сериалов ВВС «Живая природа», где в каждой новой серии неутомимый британский зоолог Дэвид Эттенборо то катается на слоне, то забирается в невероятные джунгли и любуется лемурами, тоже особой практической пользы не приносит. Но все-таки, как говорит Шариков в «Собачьем сердце», «слоны — животные полезные». Интересно бывает что-то узнать о слоне.

Но эти фантастические «нравы» орла? К чему сие?

Лавр посмеялся над недоумением своего любознательного друга.

— Все написанное пишется к пользе душевной, а не ради удовлетворения праздного любопытства, — назидательно произнес он. — Любопытство — чувство греховное, толку от него немного. Кроме того, оно возбуждает фантазию, а пустое фантазирование для ума — то же, что блудное осквернение для тела.

Харузин покраснел. Он любил фантазировать на самые разные темы. Еще одна причина, почему в монастыре ему жилось трудно и он спешил удрать на волю. Фантазии в этих стенах приходили неохотно и в мозгах ворочались так, словно у них, фантазий, легкокрылых и забавных, неожиданно вздулись животы и отекли ноги.

Не заметив смущения приятеля, Лавр продолжал:

— Описание орла — это символ, и нужно это понимать. Смотри. Рост конца носа — это рост наших грехов; слепота глаз — духовная слепота от грехов. Потому что чем больше ты грешишь, тем меньше ты понимаешь, какой ты великий грешник. Это духовный закон, понимаешь? Вроде этого… как ты их называл?

— Законы Ньютона, — сказал Харузин.

— Вот-вот, — махнул рукой Лавр. — От нашего произволения это не зависит.

— Это называется «объективная реальность», — опять вставил Харузин. Ему хотелось быть хоть чуть-чуть, хоть в чем-то умнее Лавра.

Лавр это сразу понял и прищурил один глаз.

— Какой ты умный, Сванильдо, — проговорил он.

Эльвэнильдо (он же просто Сергей) закрыл лицо руками и затрясся от смеха, чтобы скрыть смущение.

— Ладно, продолжаю, — смилостивился Лавр. — Орел означает человека, освобождающегося от грехов и стремящегося на духовную высоту. Сам полет в высоту — это… Ну? Каковы два крыла у аскезы?

— Пост и молитва, — пробормотал Харузин, не отнимая рук от лица. Теорию он усвоил гораздо лучше практики. Всякий раз некстати всплывал в памяти шекспировский дядюшка Тоби: «Если ты такая ханжа, то что же — не должны существовать на свете ни пирожки, ни пиво?» Эх!

— Продолжаю, — говорил между тем Лавр. — Камень — это Церковь и вера, злато озеро — святое причастие, согревание на солнце — праведная жизнь, а Солнце — Господь Иисус Христос. Понял теперь, для чего этот рассказ?

— Понял, — сказал Харузин.

Теперь, вернувшись в дом Флора в Новгороде, он пытался разобраться со следующим отрывком — про благоухающую пантеру:

«Пантера имеет такое свойство: из всех животных самое любезное и враг змею; многоцветна, как хитон Иосифа, и прекрасна, молчалива и кротка весьма. Когда поест и насытится, спит в логове. На третий день восстает ото сна и громким голосом кричит. От голоса же ее исходит всяческое благоухание ароматов. И следуя благоуханию голоса пантеры, звери приходят к ней».

«С какой целью звери, привлеченные голосом пантеры, приходят к ее логову? — раздумывал Харузин, снова и снова перечитывая отрывок и разглядывая странную пантеру с хвостом в виде покрытых цветами и листьями гибких веток и цветущим же языком, нарисованную в книге. — Почему она враждует со змеем? Если змей — это дьявол, то пантера — нечто… праведное. Тогда благоухание должно означать благоухание добродетели…»

И вот, в разгар этих душеполезных размышлений, входит Флор и говорит «пойдем». И Харузин откладывает книгу и свои заметки на мятых берестяных листках, встает и идет вместе с хозяином дома в горницу, где сидит странный гость, этот самый Тенебрикус, терпеливо ждет, глядя в сумерки неподвижным взглядом.

При виде этой фигуры Харузин вздрогнул. Так выглядел бы какой-нибудь классический «андэд», «не живой — не мертвый» из настольной ролевой игры. Гуль, например, — несимпатичное существо, которое предпочитает обитать на кладбище и в полночь лакомиться там сгнившими трупами. Или лич — мертвый маг, чрезвычайно злое и невероятно мощное существо. На полевых ролевых играх такие персонажи почти не отыгрываются. Потому что примитивный способ — вытаскивать из сумки заклинание, написанное на бумажке, — работает плохо. Ребята, конечно, делают вид, что испугались, но… но они не пугаются! А лич должен быть по-настоящему жуткий.

Случались, конечно, эпизоды. Скажем, тот же знаменитый «Ангбанд» на одной из Хоббитских игр. Но там большую помощь переодетым, раскрашенным и соответственно себя ведущим оркам оказывали сами пленные эльфы, которые ждали ужаса — и его же нагнетали. Ужас несвободы, ужас быть окруженным злом… Сильнейшие эмоции, которые заставили многих назвать «Ангбанд» центральным событием ролевого движения за много лет.

М-да. Но если отвлечься от «Ангбанда», то перед Эльвэнильдо сидел самый настоящий «не живой не мертвый». Без всякой вампирской тематики, без боевой раскраски, одетый серенько и простенько. И манеры самые сдержанные.

Но — страшный. Жуть исходила от самой его позы, от самого его присутствия в комнате.

Эльвэнильдо остановился на пороге и потихоньку перекрестился.

«Андэд» засмеялся. Еле слышно. Но Эльвэнильдо услышал.

Все еще смеясь, Тенебрикус повернул к нему лицо — морщинистое, обветренное, с яркими синими глазами. Белки этих глаз были пронизаны густыми красными жилками, а углы — гноились. Но синева горела победно, яростно.

Сухие темные губы растянулись в самой настоящей улыбке. Не притворной.

— У тебя хорошее чутье, — сказал Тенебрикус очень спокойно. — Ты сразу почувствовал…

— Ты не дьявол, — сказал Харузин, чуть успокоившись. Он прошел в комнату и присел на лавку.

— Нет, конечно, — согласился Тенебрикус. Я — человек, как и ты. Ну, может быть, чуть-чуть от тебя отличаюсь… Но у нас много общего.

— У нас нет ничего общего только с дьяволом, — сказал Харузин.

— Заладил — «дьявол, дьявол»! — досадливо поморщился гость. — Видел я твоего дьявола, знаю… — Тут из его глаз потек ледяной, прямо-таки арктический холод. И Харузин, заленедев, понял: гость не ради красного словца брякнул. Он действительно что-то видел. И, раз еще жив и может сидеть тут и разговаривать, победил увиденное.

Лич? Гуль? «Андэд»?

Или просто человек… особенный человек?

Харузин на всякий случай решил пока не задаваться подобными вопросами. В конце концов, для таких дел есть хозяин. Пусть Флор и разбирается, пусть Флор решает. А он, Харузин, с удовольствием подчинится.

Разговор не спешил начинаться. Вертелся вокруг того, другого. Гость пожелал знать, чем занимается «приживал». Он не употребил этого слова, однако Харузин хорошо понял, какой смысл заключает в себя этот вопрос. Рассказал о чтении «Физиолога».

— Скоро, если Бог даст, повидаешь иные страны, — сказал гость. — Если хозяин наш решит, что так следует поступить… Лавр вот утверждает, что эту загадку Флору распутать под силу. Тем более, что друзья у Флора, мол, хорошие — верные и бесстрашные. Так ли это — покажет время.

— А я и географию вашу изучал, — похвастался Харузин, дурея от всего происходящего. Еще несколько минут назад ему хотелось спать. Думалось: «Вот дочитаю этот кусок про пантеру — и на боковую… Буду думать о ее многоцветной шкуре и ароматном голосе… Надо же такое придумать — ароматный голос!..» И вот сна ни в одном глазу. Вместо этого он, Харузин, стоит перед каким — то незнакомым человеком самой зловещей наружности и, как школьник, похваляется тем, что прочитал какую-то книжку по географии.

Незнакомец чуть сблизил гноящиеся веки. Харузин вдруг заметил, что ресниц у него нет. «Сгорели? — подумал он смятенно. — Ну конечно, сгорели на пожаре. Попал в какую-то беду и обгорел… Поэтому и гноятся…»

— Как книга называлась? — спросил он. И опять улыбнулся. Улыбался он не одними только губами, но всем естеством, искренне. Улыбка наполняла светом каждую морщину на лице, глаза начинали искриться. Так мог бы выглядеть очень добрый и много пострадавший человек. Близкий, любимый. Дедушка. Но в следующее мгновение улыбка гасла, и Тенебрикус снова становился ледяным и жутким.

— «Описание о дивиих людех», — сказал Сергей. И процитировал: — «…се же все бысть яко да явить в них дела и помышления их, зане многолукавны быша на Бога Творца своего, и заблудиша делы своими. Сего ради преподобишася зверем и скотом»… Это когда они хотели построить Вавилонскую башню, — пояснил Сергей. — Не только разделились языки, но и самый человеческий облик у иных был отнят… И разбрелись они, «человецы злообразны» по всей Вселенной: иные с песьими главами, а иные без глав, «а в грудех зубы; а иные о двух лицех, — а иные о четырех глазех, а иные по шести рог на головах носят»…

— Интересно, — заметил гость. И снова обратился к Сергею, как будто тот заинтересовал его даже больше, чем сам хозяин дома. — Стало быть, ты книги любишь?

— Люблю, — не стал отпираться Сергей.

Он привык любить книжки. В них заключалось нечто большее, чем просто полезное знание. Полезное знание и из интернета можно выкачать. Но в книге жила эмоция, самый ее облик как будто согревал и что-то рассказывал такое, помимо текста… и не о том, что в тексте, но о людях, которые эту книгу брали в руки, прятали под подушку, чтобы почитать ночью с фонариком, о людях, которые капнули на страницу вишневым соком (о, давнее, забытое, давно укатившееся лето какого-нибудь 1931 года, когда было посажено это пятно! о, давнее, чудесное, влившееся в Вечность лето 1975 года, когда погиб между страниц этой книги плоский комар!).

Правда, Харузин знавал людей и более сумасшедших, чем он — в том, что касалось книг. Так, однажды некий человек узрел целую гору книжек кришнаитского содержания. Книжки лежали кучей возле помойки. То ли устарели они, то ли какой-то ревностный христианин их скупил и выкинул (последнее, конечно, наименее вероятно), то ли какие-нибудь адепты этой диковатой веры взбунтовались, а вернее всего — поработали хулиганы православного устроения: атаковали бедных девочек в сари, отобрали у них агитлитературу и надругались… Во всяком случае, налицо была гора совершенно ненужной данному человеку литературы.

Да… но — книги! И он подобрал с десяток. И потом долго не знал, что с ними делать. Читать — невозможно; тем более, что все десять были одинаковые. Раздавать друзьям — нехорошо: получается, что он агитирует за кришнаизм, а это верование, что ни говори, земле Российской несколько чуждо… Вот и пылились книжки-бедняжки на полке среди старой обуви… Для чего?

Не мог человек выбросить книгу! Не мог — и все тут…

Нет, не в информации дело, совсем не в информации. Информацию человек на худой конец и запомнить может. В городе Франкфурт-на-Майне на площади черными камнями выложено пятно, где немецкие нацисты жгли книги… золотыми буквами перечислены имена авторов. Что, сильно помогло фашистам, что сожгли они эти книжки? Вообще не помогло! И «рукописи не горят», как известно, тем более — книги, вышедшие большими тиражами…

Часть из этого бессвязного потока мыслей Харузин сделал достоянием гласности.

Тенебрикус слушал его очень внимательно.

А затем, когда Харузин, красный от волнения, иссяк и замолчал, проговорил, усмехаясь:

— Вот здесь ты неправ. Мы как раз для того и существуем на свете, друг мой, чтобы сжигать книги. И они очень хорошо горят, можешь мне поверить. Без остатка.

Глава вторая. Англичанин и магическая книга

На всем протяжении истории человечеству сопутствуют «проклятые книги». Владение ими приносит неисчислимые бедствия — прежде всего владельцу фолианта и той стране, где она находится. Но самая мысль о том, чтобы проникнуть в запретные тайны, оставалась заманчивой для «грехопадшего человека». И «проклятые книги» продолжали существовать.

Их владельцев преследовали церковные и светские власти. Но одновременно и параллельно с церковными и светскими властями, которые были у всех на виду, появилась и еще одна — тайная. У нее не было названия. Иногда ее называли «священным союзом», иногда — «орденом святой Марии Белого Меча», иногда — «Черным орденом».

Цель этого ордена формулируется одной-единственной фразой: затруднить человеческое познание в определенной области. Книги, заключающие в себе это знание, уничтожались из века в век, с непреклонностью и непреложностью.

Книги. Не знания — знания то и дело всплывали то тут, то там, Но книга, которая содержит в себе нечто большее, чем просто знание, опаснее этого знания. Она даже более опасный носитель знания, чем человек.

Адепты черной магии по обыкновению льстят себе, говоря, что именно из-за этих запретных знаний погибли предшествующие земные цивилизации. Но гораздо вероятнее другое.

Запретные знания людьми не берутся у Хозяина — Творца Вселенной, который готов в нужный момент поделиться со своими добрыми созданиями абсолютно любым знанием, если только это пойдет им на пользу. Просить? Даже у Творца? Никогда! Так рассуждают эти гордые люди.

Вместо этого они призывают в помощь дьявола. И тот является, и притворяется, будто состоит у них на побегушках, и охотно лезет туда, куда его просят слазить, и таскает у Творца Вселенной знания — так, как озорник и лакомка таскает из кладовки своей матери варенье, чтобы съесть его, не дожидаясь дня рождения.

«Орден Святой Марии Белого Меча» — невидимый и вездесущий — выслеживает такого «озорника» и в конце концов наносит ему удар.

Иногда — смертельный. Эти люди появляются у одра умирающего и требуют, чтобы тот отдал им все имеющиеся у него книги и рукописи. Эти люди приходят к писателю и настоятельно просят его прекратить работу над той или иной темой. Эти люди останавливают ученого, который стоит на пороге смертоносного открытия.

Эти люди считают себя Удерживающими. Иногда между человечеством и антихристом остается только тонкая их прослойка.

* * *

Аббат Тритемий, создатель одной из таких «проклятых» книг, родился в 1462 году в Тритенгейме, в Германии. Он учился в Гейдельберге и там вместе с двумя товарищами основал общество по изучению астрологии, магии чисел — нумерологии, древних и мертвых языков и математики, которая в те времена рассматривалась как ключ ко многим магическим тайнам. В частности, предполагалось, что «музыку сфер» — гармоническое взаимодействие небесных тел, планет и звезд, можно вычислить с помощью математических формул.

Это знание завораживало, опьяняло. В жизни больше ничего не хотелось — только узнавать и узнавать, все больше и больше…

Друзья назвали свое общество «Кельтским братством». В возрасте двадцати лет Тритемий — это было не настоящее его имя, а псевдоним, точно так же, как псевдонимом был «Тенебрикус» — поступил в бенедиктинский монастырь Святого Мартина. С годами он стал настоятелем этого монастыря, и его христианское благочестие заслужило ему всеобщее уважение.

Именно твердость веры помогла Тритемию удержаться от многочисленных искушений, когда он увлекся алхимией и магией. Он не стремился ни к обогащению, ни к власти. Дьявол почти не имел лазейки к его душе. Только любопытство, «праздные фантазии», отворяли ему дверь во «внутреннюю клеть» аббата.

В монастыре Святого Мартина Тритемий собрал самую богатую в Германии библиотеку рукописей. Он не любил недавно изобретенного книгопечатания. В этом Тритемий был не одинок: даже в начале XVII века богатые аристократы, славящиеся своим изысканным вкусом, предпочитали рукописные книги «этому плебейскому нововведению». Книга должна быть единичной, неповторимой. Книга должна быть создана от руки, она должна дышать дыханием мастера-писца, художника. Тритемий заплатил за библиотеку почти полторы тысячи золотых дукатов — он отдавал за книги собственные деньги, вкладывая в них каждый грош, который только попадал ему в руки.

Одновременно с тем Тритемий занимался весьма странными изысканиями. Например, он создавал способ, позволяющий гипнотизировать людей на расстоянии посредством телепатии и с помощью специального языка. В его трудах причудливо смешивались лингвистика и математика, каббалистика и парапсихология.

В результате многолетних трудов на свет появилась огромная книга, заключавшая в себе тайны беспредельной власти. Она называлась «Стеганография».

Об истории создания своей «Стеганографии» Тритемий сам рассказывает в письме человеку, которого считал своим другом. «Я так долго мечтал о том, что раскрою наконец неведомые тайны! — восклицал аббат в конфиденциальном послании. — Наконец я убедился в тщетности своих усилий и отправился спать, стыдясь своего безрассудства. Кто я такой, чтобы совершить невозможное?

Однако ночью, во сне, мне явился некий человек. Он назвал меня по имени. „Тритемий, — сказал он, — не считай все эти мысли безрассудством. Пусть, вещи, к которым ты стремишься, ни тебе, ни кому другому не удастся осуществить в полной мере, однако они возможны!“ — „Так научите же меня! — отозвался я. — Как мне добиться этого?“ И он открыл мне тайну и показал, что ничего не может быть проще…»

Первая книга из восьмитомника содержала описания более сотни способов тайнописи, не вызывающей ни малейших подозрений. Аббат учит, как зашифровывать сведения и мысли, причем пользуясь совершенно любым из известных языков. И все это можно сделать, не прибегая к иносказаниям и не испытывая страха или сомнения, что секрет когда-нибудь разгадает кто-либо, кроме того, кто владеет той же наукой. Поскольку все слова и выражения в этой тайнописи выглядели совершенно простыми, знакомыми, не вызывающими ни малейшего подозрения, то ни один человек не может собственными силами проникнуть в секрет Тритемия.

Во второй книге говорилось о способах надежно и точно передавать свою волю на расстоянии. Прочие тома были в том же роде. Все они были уничтожены. Сохранились только жалкие остатки. Но и эти клочки могли представлять серьезную опасность. Поэтому даже спустя полвека после смерти аббата Тритемия «орден Святой Марии Белого Меча» продолжал охотиться за ними.

* * *

Антверпен нравился Джону Ди. Прошло совсем немного времени после того, как его освободили из английской тюрьмы. Свобода не пьянила бывшего узника— она вносила в его душу странное успокоение. Когда он находился в Тауэре, сырые каменные стены не просто давили на него, они его тревожили, беспокоили, доводили до истерики. Теперь стены исчезли, кругом расстилались плоские ухоженные поля Нидерландов. Можно было протянуть руку и коснуться лишь влажного воздуха. Это успокаивало. Мир снова принял привычное положение.

Ди был в расцвете своей жизни. Тридцать три года. Тело, ставшее дряблым за время заключение, постепенно вновь обретало силу и ловкость.

Чем-то Антверпен напоминал Джону родной городок. Он родился в Челмсфорде, мирном торговом городке. Сразу за домами начинались зеленые луга, и спокойная равнинная река с коричневой водой текла через болота. Там тоже было тихо. Жители были такими же респектабельными. Они занимались очень почтенным делом — они наводили порядок в мире вещей. Каждый предмет, изготовленный руками человека, получал название и выражение в цифровом эквиваленте. Торговцы в коричневых и черных одеждах из добротного сукна умели пользоваться цифрами. Все имело цену.

Пытливому духу Джона Ди, сына небольшого чиновника при дворе английского короля Генриха Восьмого, эта атмосфера казалась наиболее подходящей. Он не буянил, не проказничал, не выделялся эксцентричностью. Он просто читал. Он обожал чтение.

Ему нравилось все красивое и таинственное, поэтому он, в отличие от благонамеренных господ в суконной одежде, не стал протестантом. Протестантизм идеален для тех, кто умеет считать деньги, для тех, кто для любой вещи находит ее цифровое выражение.

Для того, кто стремится погрузиться в невыразимые тайны мироздания, лучше подходит католицизм. И Джон Ди стал католиком. Он был очарован богослужением так же, как и старинными манускриптами, которые читал беспорядочно, какие только попадались ему в руки.

В пятнадцать лет он отправился в университет Кембриджа, где жадно набросился на знания. Джон поглощал их без разбору — все, стремясь утолить снедающий его интеллектуальный голод. Он сам себе напоминал персонажа античных мифов, который в подземном царстве Аида невыносимо алчет и жаждет, но никак не может насытиться — и обречет страдать вечно. Джон Ди изучал греческий и астрономию, и в девятнадцать лет уже сделался помощником профессоров. Затем он оставил Кембридж. Впоследствии Джон Ди утверждал, что ему стало «душно» и «тесно» в стенах маленького университета, расположенного в центре маленькой, провинциальной Англии; что на острове он ощущал себя как в заточении; что в Кембридже просто-напросто плохое преподавание…

— Как бы не так! — охотно разглагольствовал мистер Николас Мэйден, преподаватель греческого, у которого Ди служил помощником.

Собеседник мистера Николаса Мэйдена был, если вдуматься, довольно странным типом. Он был высок, худ, его лицо избороздили морщины — и все же, несмотря на все это, он не был стар. Скорее, потрепан жизнью, да — но отнюдь не долгими годами.

Он обладал качеством, которое господин Мэйден ценил в людях превыше всех остальных — он умел слушать. Он задал вопрос именно для того, чтобы узнать ответ. Не для того, чтобы продемонстрировать свою осведомленность или собственные светские манеры. Нет. Он хотел знать.

И Мэйден не устоял.

Невысокий, полный человечек, немного тщеславный и очень болтливый, он нуждался в собеседнике, чтобы выговориться. Исчезновение из университета Джона Ди глубоко задело его. Глубже, чем мистер Мэйден был готов признать. Потому что Ди был… как бы это выразиться? Да, сэр, он был чудом! Он спал по четыре часа в сутки. Он по-настоящему увлекался греческим, можете мне поверить…

Выговорив это, маленький профессор даже всхлипнул и смахнул с глаз слезинку.

Собеседник слушал, не перебивая. Морщины вокруг его рта шевелились, точно змеи.

— Но что я мог поделать? Да, мои студенты по преимуществу занимаются тем, что пьянствуют, бродят по улицам, бьют окна в домах горожан, орут непристойные песни и портят местных служанок… А для чего им учиться? Они все — джентльмены. У них у всех есть поместья. Маленькие, захудалые, но поместья. Мой дом — моя крепость и все такое…

Профессор от души плюнул.

— Ну вот скажите на милость, сэр, для чего землевладельцу логика, греческий, латынь, математика — даже география! — если в дальнейшем он намерен просто выращивать лен или овес?

— Вы правы, — тихо проговорил незнакомец. — Однако расскажите мне, как вы решились расстаться с Джоном Ди. Насколько я понял, у Ди нет поместья и он не намерен в дальнейшем выращивать лен и овес…

Профессор махнул пухлой рукой.

— Именно! Ему всего было мало. Знаний, я хочу сказать… И он увлекся… — Тут профессор наклонился вперед и жутким шепотом заключил: —…магией. Слухи дошли до ректора — и Ди выгнали.

— Скажите, — заговорил незнакомец глуховатым спокойным голосом, — достиг ли он успехов в своем деле?

Профессор пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я не интересуюсь такими вещами. Мое дело — греческий. Факт остается фактом — его выгнали. Но он своего добьется, помяните мое слово, потому что он чрезвычайно одаренный и трудолюбивый человек, а такое сочетание встречается исключительно редко.

Незнакомец молча поклонился и исчез. Во всяком случае, так показалось профессору греческого языка в Кембридже, господину Николасу Мэйдену. Впоследствии он даже не мог вспомнить хорошенько, состоялся ли вышеописанный разговор в действительности или же он был плодом его расстроенного воображения.

Изгнанный из Кембриджа за занятия магией, Ди отправился в один из лучших университетов в Европе — Левей, или Лоувиану, как называли этот город. Там его ожидало сразу два знакомства — с человеком и книгой. И, в полном соответствии с постулатами «Ордена Святой Марии Белого Меча», книга оказалась гораздо опаснее человека, а ее влияние стало гораздо сильнее.

Человека звали Меркатор, и он был создателем географических карт.

Мир, в котором жил Джон Ди, представлял собой постоянно расширяющуюся вселенную. Корабли отплывали от берегов Англии, Испании, Португалии. Все новые и новые страны распахивали свои двери перед европейцами, и изумленные христиане начали знакомиться с поразительными чужими культурами и верованиями. Мир оказался более просторным и менее обжитым, чем это представлялось прежде.

Географ был не просто человеком, который рисует карты. Географ владел тайной. Неизведанные берега, таинственные материки, извилистые реки, таящие в себе богатство и лихорадку, оживали под их пером. Географ владел землей, по которой будут ходить другие люди, он владел морем, по которому поплывут корабли.

И Меркатор был среди них революционером. Его карты были поразительно точны. Некоторое время Ди не мог расстаться с этим человеком и рассматривал его искусство как часть великой Науки (как называлась магия).

Но затем знакомство с книгой перевернуло в жизни Ди если не все, то очень многое. Поэт встретился с магией лицом к лицу.

Магия жестоко преследовалась в Англии — в чем Ди имел случай убедиться на собственной шкуре, когда его попросили удалиться из Кембриджа и не смущать студентов и преподавателей своими странными интересами. Протестанты с их рационализмом ненавидели магию едва ли не больше, чем мистически настроенные католики. Левей хранил в своих стенах рукопись «Оккультной философии», и Ди прочел эту книгу, как проглатывал любое написанное слово. Он был очарован окончательно и бесповоротно. Алхимия, астрономия, доказывалось в «Оккультной философии», — не просто дьявольские измышления, но самые обыкновенные науки, которые помогают человеку в его мистических поисках. Они не более связаны с дьяволом, чем математика, которая также является своего рода магическим учением, особенно — школа Пифагора. Так Джон Ди стал тем, кем оставался всю жизнь, — виргилианином. Это слово характеризовало его точнее, чем любое другое.

Сделавшись «виргилианином», Ди наконец обрел то, к чему так стремился, — он обрел безграничное поле познания. Поле без видимых границ. Такое же открытое, как залитые водой поля Нидерландов.

Спустя годы странствий по континенту в поисках знаний и истины Джон Ди вернулся в Англию. Король Генрих Восьмой умер. Шесть раз он был женат, этот неистовый и мощный король, и после стольких усилий оставил лишь троих детей — смертельно больного мальчика Эдуарда и двух дочерей. Эдуард взошел на престол, окруженный советниками, прихлебателями, интриганами. Юный король милостиво отнесся к Джону Ди и удостоил знаменитого ученого королевского пособия — впрочем, совсем небольшого.

Вскоре Ди познакомился с человеком, который перевернул его жизнь. Его звали Джером Кардан, и он был колдуном.

Не ученым, не мистиком, не исследователем тайн природы, а просто колдуном.

Кардан завораживал. Он находился в постоянной истерике. Он говорил, брызгая слюной. Он часто обижал людей и делал это сознательно. Но уйти от Кардана было невозможно, потому что он умел делать поразительные вещи — выходить за пределы своего тела, видеть скрытое, предсказывать с невероятной точностью. У него имелись знакомые духи, и в мире бесплотных сущностей он был своим.

Ди ощутил знакомую жгучую жажду нового познания. Возможность общаться с миром духов открывала перед ним совершенно новые горизонты.

Ты думаешь, я смогу встречаться с душами умерших мудрецов? — спрашивал он своего нового друга.

Кардан хохотал, разбрызгивая слюну.

— Ты — дурак! — кричал он. — Все знают умерших мудрецов, но разве эти мудрецы знают нынешних глупцов?

— Я мог бы их принудить, — сказал Ди. — Или приманить.

Тебе нужен знакомый дух… А для чего тебе умершие мудрецы? — спрашивал Кардан.

— Я спросил бы Пифагора кое-что о его теории чисел… Кое-что из того, что осталось неизвестным. Возможно, создатель этой теории мог бы объяснить…

Неожиданно Кардан замер и затрясся. Глаза его закатились и побелели.

— Он здесь! — прошептал он сквозь стиснутые зубы.

— Пифагор? — изумился Ди.

— Выпить…

Ди влил в судорожно сведенный рот приятеля несколько капель вина. Кардан перевел дыхание, обтерся ладонью и сердито уставился на своего собеседника.

— Ты разозлил моего духа! — выговорил он с укоризной. — Ты просто дурак! Пифагор не станет с тобой разговаривать! — Кардан сжал кулак и поднес его к своему носу, внимательно рассмотрел, а затем без предупреждения двинул Ди по скуле. — Вот тебе!

Он встал и быстро побежал к выходу, но у порога остановился и крикнул:

— Составь гороскоп Мэри! Понял? Мэри!

И выскочил вон под проливной дождь. В Лондоне в те дни часто шли дожди.

И Ди вернулся к себе, чтобы поразмыслить над увиденным и услышанным.

Он научился пропускать мимо ушей бессвязные угрозы и оскорбления, отпускаемые Карданом. В этом потоке неприятных речей всегда проскальзывала нотка рационального, и Ди ухватывался за нее как за кончик нити и начинал тянуть, разматывая длинный сложный клубок.

«Мэри», сказал Кардан. Что он имел в виду?

Что сообщил ему дух? Почему Кардан так разозлился?

Неожиданно Ди понял, что Кардан вовсе не был зол. Его друг-колдун испугался. Знакомый дух открыл ему нечто, от чего у Кардана мороз пробежал по коже.

Сообразив это, Ди покрылся испариной. Несомненно, Кардан намекал ему на какую-то грядущую неприятность. И «Мэри» была ключом ко всему.

Есть только одна Мэри, подумал Ди. Это — Мария Тюдор, старшая дочь Генриха Восьмого, сестра правящего короля-подростка Эдуарда.

Мария была дочерью первой жены Генриха. Наполовину испанка. Ревностная католичка. Некрасивая, стареющая. Джон Ди видел ее несколько раз, когда бывал при дворе, навещая своего знатного покровителя, герцога Нортумберлендского, одного из главных советников юного короля Эдуарда.

И Ди стал думать о Марии. У нее странное лицо. Он закрыл глаза и начал вызывать в памяти облик старшей дочери Генриха. Он умел так делать. Постепенно Мария появилась перед его внутренним взором как живая. И неожиданно Ди понял, что странного было в ее лице.

У смертельно больных людей в чертах появляется обреченность. Эта обреченность остается незаметной для тех, кто наблюдает их каждый день — для слуг, родственников, близких друзей. Незаметно ее и за блеском королевского величия. Но для зоркого взора стороннего наблюдателя — особенно если этот сторонний наблюдатель занимается магией, — все открыто.

И Ди занялся гороскопом Марии Тюдор.

А потом сделал собственные выводы… и отправился с ними к младшей сестре, Елизавете.

Юная дочь Анны Болейн, знаменитой королевы, которую Генрих Восьмой казнил за несуществующую супружескую измену, жила в Вудстоке под стражей.

Это была рыжеволосая худенькая девушка, которая предпочитала чтение любому другому занятию. Ее считали странной и, в принципе, не очень опасной. Во всяком случае, не способной сплести серьезную интригу. Однако она была дочерью Анны Болейн, которая в своей время вынудила короля жениться на себе, разведясь с примерной супругой-католичкой (матерью Марии Тюдор). И еще у Анны Болейн была шестипалая рука, а это что-нибудь да значит. Многие всерьез полагали, что королева Анна была ведьмой. Поговаривали, будто после казни шестипалая рука Анны Болейн пропала…

В общем, Елизавету следовало держать под надзором. И принцесса жила почти как узница, однако внешне все выглядело так, будто она ничуть этим не тяготилась.

Ей разрешили принять астролога Джона Ди. Елизавете было любопытно. Ди предстал перед ней — молодой, с блуждающим от волнения взглядом, одетый бедно и небрежно (за учеными занятиями ему всегда было недосуг заняться собственной внешностью). Елизавета в те годы тоже не была щеголихой, одевалась скромно, почти монашески. Никто не подозревал, какое железное терпение скрывается под маской смиренницы, какая тяга к роскоши и развлечениям таится в плоской, затянутой в строгую одежду груди. И уж мало кто мог предположить, что маленькая Бет превратится в самую умную, самую хитрую, самую дальновидную и великолепную королеву в истории Англии — и пройдет еще много лет, прежде чем родится ей подобная.

Возможно, только один человек увидел это еще в годы правления Эдуарда Шестого. И этот человек пал к хорошеньким ножкам принцессы и протянул ей гороскоп.

Елизавета с интересом взяла, развернула, вчиталась в цифры и значки. Она немного разбиралась в этом, однако не слишком. Магия не входила в сферу ее интересов. В отличие от Джона Ди, принцесса Елизавета Тюдор изучала только те вещи, которые, как она знала, были ей необходимы. Беспорядочное чтение никогда не отличало ее интеллектуальные поиски.

— Поясните, — велела принцесса и тряхнула великолепными рыжими волосами.

Ди даже зажмурился на миг. Елизавета заметила это и чуть улыбнулась — благосклонно.

— Мадам, — пробормотал Джон Ди, — из составленного мною гороскопа явствует, что ваша сестра… простите, мадам… но леди Мария скоро умрет…

— На троне, если я не ошибаюсь, до сих пор мой брат, Эдуард, — напомнила Елизавета.

Ди заплакал.

— Мой покровитель, мой добрый патрон и государь его величество король Эдуард тоже скоро умрет, — сказал он, не вставая с колен.

Елизавету тронуло это искреннее горе.

— Поднимитесь, — мягко проговорила она. — Терпеть не могу разговаривать с людьми, которые ниже меня ростом.

И она горделиво вскинула голову.

Ди поспешно вскочил. Его колени были выпачканы глиной, но он даже не заметил этого.

— Поверьте, ваше высочество, предстоящие смерти печалят меня! — торопливо сказал он. — Я от души люблю моего государя…

— Я тоже люблю Эдуарда, — задумчиво молвила Елизавета. — Однако вы правы. Мой брат нездоров. Очень жаль, он добрый юноша с хорошими задатками…

— Леди Мария… — продолжал Ди сбивчиво. — Она католичка… Мне это бы очень хорошо подходило…

— Вы католик? — удивилась Елизавета. Светлые, почти бесцветные брови поднялись, лоб пошел крохотными морщинками. В молодости она могла позволить себе эту гримаску, но очень быстро отказалась от нее. У нее была белая кожа, тонкая и сухая, которую нельзя тревожить лишний раз, чтобы морщины не остались на всю жизнь.

— Да, мадам, я католик, — сказал Ди. — Поэтому королева-католичка для меня… очень хороша… Но мадам Мария обречена на смерть… естественную — не будет никакого заговора, только болезнь… Я заранее скорблю… Однако, мадам, в вашем гороскопе отчетливо видно, что вы будете великой королевой Англии. И я заблаговременно припадаю к вашим стопам, дабы, взойдя на престол, вы вспомнили о скромном астрологе, который увидел вашу грядущую блестящую судьбу начертанной между звезд.

— Ступайте, — молвила будущая королева.

И Ди удалился.

Оставалось ждать. И ждать оставалось недолго.

Мария Тюдор взошла на престол, и начались кровавые расправы над протестантами. Респектабельные господа расставались с жизнью и имуществом. Джон Ди не покидал королевского двора. Он непрерывно наблюдал за звездным небом и высчитывал что-то на своих таблицах. Но раз за разом видел в них одно и то же — «кровавая Мэри» скоро расстанется с жизнью. Болезнь.

— Казни? — говорил друг Ди Джером Кардан. Он взмахнул рукой так неловко, что пиво расплескалось из его кружки по одежде самого Кардана и его собеседника. — Ах, эти казни! О, этот дым костров! Тебе нравится дым костров, Ди? — Он стремительно нагнулся через стол и протянул к Ди толстые губы, сложив их трубочкой. — Жирный, сытный, вонючий, удушливый дым костров, на которых сгорают жирные, сытые, вонючие протестанты? А? Ты читал этого шотландца, протестантского проповедника Джона Нокса?

Ди молчал. Конечно, запрещенное сочинение Нокса под названием «Первый трубный глас против безбожного правления женщины» попадался ему в руки. Нокс метил в Марию Тюдор — «Иезавель Англии».

«Допустить женщину к власти над королевством или городом противно природе и оскорбительно для Бога! — вещал Нокс (читая, Ди так и слышал хорошо поставленный „трубный глас“ проповедника, надрывающийся на перекрестках и площадях маленьких английских городков, под пристальными, смущенными и ошарашенными взорами слушающих горожан). — Природа предписывает женщинам быть слабыми, хрупкими, нетерпеливыми, немощными и глупыми. Опыт же показывает, что они также изменчивы, непостоянны, жестоки, лишены способности давать советы. Там, где правит женщина, предпочтение будет отдано суете — перед добродетелью, честолюбию — перед умеренностью и скромностью, а жадность как мать всех пороков неизбежно будет попирать порядок и справедливость…»

Народ Англии не слишком-то жаловал Марию Тюдор, Марию Католичку. Во время ее коронации среди символических картин ее встречала нарисованная фигура короля Генриха, держащего в руках Библию.

Внешне все выглядело вроде бы благопристойно, но вся беда заключалась в том, что Библия короля Генриха была переведена на английский и являлась протестантской (и, следовательно, роковым образом отличалась от той, которую почитала его дочь-королева, латинской, католической). По счастью, чье-то бдительное око усмотрело эту неуместную деталь. Библию спешно замазали и намалевали сверху перчатки. Однако во время встреч с народом королева Мария всегда опасалась какой-нибудь оскорбительной или страшной выходки.

Кардан все говорил и говорил. Слова излетали из его уст неудержимым потоком, как будто обретали собственное бытие. Иногда Джону казалось, что он даже может различать их — крохотных крылатых грязнуль, похожих на мух, что целым роем вырываются из-за частокола зубов и разлетаются вокруг головы Кардана, а затем их уносит ветром и рассеивает по округе.

Совсем близко от себя Джон Ди видел гниловатые зубы Кардана и его обветренные, в вечных болячках губы. Он подумал о Елизавете, тонкой стройной красавице, такой чистой, такой юной. Она тоже женщина — и к тому же протестантка. Как и ее мать, Анна Болейн. Анну считали ведьмой. Анна заставила Генриха Восьмого порвать отношения с папой Римским, объявить себя, короля Англии, главой английской Церкви. Что творится сейчас в хорошенькой головке рыжеволосого отродья Анны Болейн?

Кардан как будто прочел его мысли.

— Бет? — взревел он. — Бет и глазом не моргнет, если ее заставят перейти в католичество! Ты был у нее с гороскопом?

— Да, — сказал Ди.

— Бет знает, что ей нужно пережить смерть сестры. Больше — ничего. Когда кровавая Мэри присоединится к своей сверхблагочестивой матери и своему развратному отцу, на престол взойдет рыжая Бет. Увидишь! Я — уже вижу!

Он протянул волосатую руку и схватил что-то невидимое в воздухе. Джону Ди показалось, будто он слышит, как кто-то вскрикнул. Но, возможно, ему это лишь почудилось. С Карданом никогда не знаешь наверняка. Он действительно встречается со своим духом и может иногда прикасаться к нему. И с каждым днем Кардан делается все безумнее, все истеричнее. И вот теперь он хохотал и тряс головой, а слезы градом катились по его щекам…

Если за принцессу Бет, за Пеликана, можно было не беспокоиться, то за самого Джона Ди следовало бы поволноваться. Мария Тюдор велела арестовать астролога, который предрек ей смерть и королевскую власть — ее младшей сестре. Джон Ди оказался в Тауэре. Ему предъявили обвинение в магическом покушении на жизнь ее величества. Он все отрицал и в ужасе ждал пыток.

Однако пыток все не было. Пока Мария Тюдор сжигала на кострах протестантов, ей мало было дела до колдунов. Колдуны были оставлены напоследок.

И время для них так и не пришло. Мария умерла.

* * *

Елизавета избрала для своей коронационной процессии 16 января 1559 года. Это было радостное время года. Только что отшумели веселые рождественские недели с их непременными яблочными пирогами и домашними застольями, когда домовитые хозяева праздновали пришествие Спасителя на землю в кругу семьи, а щедрые сельские сквайры и вельможи накрывали обильные столы для соседей и бедняков. Эль и вино текло рекой под пение рождественских песенок и пляски ряженых, прославлявших шутовского короля Непослушания, который въезжал в города и селения, устраивая повсюду веселую кутерьму. Когда все утихло, оставив в сердцах светлую радость, а умы подданных настроились на более серьезный лад, королева приготовила им еще одно празднество — ее собственное пришествие в Англию. Далеко не такое скромное, как рождение в яслях младенца Христа.

Праздник коронации растягивался на два дня.

Елизавета отправилась в Тауэр по реке. Под звуки флейт и лютен длинные, устланные малиновым бархатом королевские баржи с загнутыми, как у гондол, носами медленно плыли от дворца Уайтхолл вниз по Темзе. Серебро и золото костюмов придворных дам и щеголей соседствовали с багряными мантиями кавалеров ордена Подвязки и полосатыми одеждами джентльментов-пенсионеров. В огнях фейерверков баржи казались фантастическими цветами, брошенными в суровые серые воды реки. Итальянский посол, которому не раз случалось видеть подобные зрелища под южным небом Адриатики, признавал, что по размаху церемония ничуть не уступала знаменитому венецианскому празднику — обручению дожа с морем.

Ворота Тауэра распахнулись, и из них медленно выехала процессия, в которой участвовали тысячи людей. Открывали ее королевские посыльные и гонцы; за ними — сержант, начальник караулов королевских покоев, и джентльмен-квартирьер. Следом шли слуги, джентльмены-привратники, сквайры из личной охраны и олдермены Лондона. Затем наступал черед государственных чиновников — капелланов и клерков Тайного совета, секретарей Большой и Малой печати, судебных приставов и судей, хранителя свитков… Их сменял цвет английского дворянства, рыцари и пэры, бароны и прелаты Церкви. За ними следовали высшие должностные лица королевского двора и государства, послы, придворные… И наконец появилась она.

На массивном помосте, который везли два сильных мула, под великолепным балдахином восседала на троне королева Елизавета в золотом платье и парчовой мантии, подбитой горностаем. За повозкой королевы гордо выступали два скакуна — белый, покрытый попоной, Для нее, а рядом — вороной, на котором восседал ее верный конюший (и, как поговаривали, любовник) Роберт Дадли. За ними стражники, алебардщики, пэрессы верхом, фрейлины в повозках, напоминавших корзины с цветами… и снова стража. Все это помпезное зрелище сопровождалось громом канонады и звуками оркестров.

Королеве было двадцать пять лет, но выглядела она едва ли на семнадцать. Юная, тонкая и изящная, с молочно-белой кожей, неземным, отрешенным взглядом и легкой затаенной полуулыбкой. Многим в толпе казалось, что корона и горностаевая мантия слишком тяжелы для этой девушки и ей суждено долго оставаться прилежной ученицей в школе государственного управления, постигая секреты власти у искушенных советников. Как они ошибались! Ошиблись все — включая членов королевского совета. Даже они не подозревали, что перед ними — гениальная актриса с врожденным трагическим темпераментом и потрясающим «чувством зала».

На морозе, среди легких снежинок, ее обычно бледное лицо раскраснелось; она была оживленной, а совсем не царственно-неприступной и весьма непосредственно реагировала на крики толпы и пожелания счастливого правления.

Около одной из церквей от имени всего Сити ее приветствовал ребенок, обратившийся к ней со стихами, написанными ткачом, столяром и мастером по кузнечным мехам. Вирши изобиловали рассуждениями о том, что «настал триумф преданных», «неправда изгнана», а «верные сердца наполняются радостью, когда слышат ее счастливое имя». В Сити не скрывали протестантских симпатий и надежд на скорое восстановление реформированной религии. Королева выслушала вирши подчеркнуто внимательно. Она даже шикнула на тех, кто мешал ей своим шумом. Ее лицо выражало радость и нежность по отношению к ребенку, и это тоже не осталось незамеченным.

В другом месте города ее встречали огромной конструкцией — чем-то вроде башни с воротами в три этажа. Это аллегорическое сооружение называлось «Объединение домов Ланкастеров и Иорков». В нижнем ярусе располагались фигуры королей, в том числе — Анны Болейн. (Обе руки покойной королевы, матери королевы нынешней, были показаны с пятью пальцами — ни намека на колдовство!). Венчала пирамиду фигура самой Елизаветы.

На площади у зернового рынка королеву ожидало еще одно зрелище — четыре фигуры, олицетворявшие добродетели истинного правителя: Религия, Любовь к подданным, Мудрость и Справедливость. Эти аллегории попирали свои противоположности: Безверие, Ненависть к людям, Глупость и Несправедливость.

Какой-то старик плакал, Королева милостиво обратилась к нему:

— Надеюсь, это к радости?

Он прошамкал:

— Помните… старого короля… Генриха?

Она улыбнулась. Сравнение с отцом льстило ей.

Ее величество покинула Сити, сопровождаемая Стариком-Временем, его Дочерью-Истиной, еще одной аллегорической фигурой (на сей раз ее изображали в образе библейской Деборы — судьи и восстановительницы Дома Израилева) и двумя большими фигурами сказочных пеликанов.

О, эти белые пеликаны, которые, чтобы спасти птенцов от голодной смерти, вырывают куски мяса из собственной груди! Вот образ, который выбрала для себя королева, обрученная не с мужчиной, но с Англией, королева-девственница.

* * *

Джон Ди стоял в толпе, восторженно приветствовавшей новую королеву. По ее приказу он был освобожден от тюрьмы. Выйдя на свободу, Ди узнал, что Кардан умер. Точнее — покончил с собой. Бросился в Темзу с моста. Для этого он даже заплатил мостовую пошлину. Дал деньги и при этом хохотал, как будто его щекотали. Он скакал всю дорогу до середины моста на одной ноге и размахивал руками, как будто пытался взлететь. А потом — никто не успел даже понять, что происходит, — перепрыгнул через ограждение и пропал в темной воде…

Ди точно знал, во всяком случае, одно: если он научится беседовать с душами умерших, то вызывать для разговора душу Джерома Кардана он не станет. Даже живой Кардан был достаточно сумасшедшим; а каким он сделается после добровольной смерти — этого не известно никому, и Ди не дерзал пытаться выяснять подобные вещи.

К тому же, если говорить совсем уж честно, это было ему неинтересно.

По своему обыкновению Елизавета запомнила астролога, который являлся к ней со странными речами. Она вообще никогда не забывала людей, которые могли впоследствии принести пользу — ей самой и Англии. Время от времени Джон Ди предлагал ей расчеты, которые показывали благоприятные и неблагоприятные дни для проведения различных мероприятий. Он также воспользовался некоторыми шпионскими данными и рассчитал гороскопы для всех возможных женихов королевы Англии — как и многие, Ди обманывался, предполагая, что Елизавета намерена выйти замуж.

Ее величество быстро охладела к астрологическим упражнениям Джона Ди. Мистика была ей чужда. Она была политиком прежде всего. Поэтому Елизавета Английская принимала высокоученого астролога, выслушивала некоторые из его идей, а затем отправляла с каким-либо поручением — чаще всего это касалось сбора информации, как политического свойства, так и технического: Ди изучал технические новинки и новые технологии, а потом представлял королеве отчеты и однажды сам сконструировал механического скарабея, который сам побежал по столу. Елизавета взвизгнула, как девчонка, при виде этого дива, но затем все поняла и рассмеялась. Она умела признавать свои ошибки и первая веселилась, допустив неловкость.

— Вы изумительны! — объявила юная королева, переводя дыхание. Теперь у нее больше не было вида полумонашки, погруженной лишь в книги и размышления. Теперь она украшала себя кружевами и жемчугом.

— К услугам вашего величества, — поклонился Ди. Он начал было развивать идею о том, как с помощью благосклонных духов отыскивать зарытые сокровища — что, несомненно, должно принести пользу государству. Кроме того, он собирался предвосхищать планы врагов Англии при помощи астрологии.

Однако королева не верила в эти планы. Во всяком случае, если и верила, то не настолько, чтобы финансировать их.

И Ди уехал в Антверпен — собирать скучную для него (и необходимую для королевы) информацию о настроениях, которые сейчас господствуют в Нидерландах.

* * *

Торговец старыми книгами, разложивший свои товар на берегу канала, сразу привлек внимание Ди. Рваное одеяло было расстелено прямо на влажной траве. Поверх были навалены книги. Небрежно, кучей, как будто их сбросили с телеги.

Сам торговец тоже имел весьма неприглядный вид. Это был тощий старичок с трясущейся головой. Длинные серые волосы редкими прядями свисали с висков, как будто кто-то небрежно приклеил их к совершенно лысой голове. Одетый в лохмотья, постоянно шмыгающий носом, этот человек неприветливо глядел на покупателя, когда тот приблизился, сел на корточки и начал осторожно переворачивать фолиант за фолиантом.

Книги были в ужасном состоянии. Многие из них — поедены мышами, загажены и покрыты плесенью, а одна или две сгнили почти полностью.

Не веря собственным глазам, Ди поднял голову и встретился взглядом со старикашкой-книготорговцем.

— Что? — завизжал старикашка, и Ди вдруг по чудилось, что он слышит знакомые интонации своего покойного приятеля Кардана. — Что уставился? Не нравится? Ну и не смотри! Много вас таких! Мне плевать — да, плевать!

— Я ничего еще не сказал, — возразил Ди, стараясь говорить спокойно. Но тут глаза его расширились. Он увидел, как изо рта мерзкого старика вылетает муха, одна, другая… и вот уже целый рой их жужжит возле его ушей.

— А мне все равно! — кричал он. — Они достались мне даром! Когда сгорел проклятый дом Шельдов, я стоял рядом и смотрел! Потому что дом Шельдов из Амстердама был проклят, и это такая же правда, как то… что у меня во рту нет мух!

Последнюю фразу он произнес с таким видом, словно сам не понимал, что именно говорит.

А может быть, он вообще этого не произносил вслух. Может быть, Джону Ди просто почудились эти слова.

— Я вам верю, — проговорил он, поднимаясь.

— Они лежали в подвале, все эти книги, — продолжал старикашка. — И гнили там себе на здоровье. А я их забрал с пепелища. Их никто не хотел брать, хотя кое-кто не погнушался снять золотое кольцо с обгоревшего пальца Катрин Шельд. Я даже знаю, кто это сделал, но — молчу! А книги, что хранились в подвале, — они даже не почернели. От них копотью и то не пахнет. Ты когда-нибудь нюхал книгу, побывавшую в пожаре?

Ди пожал плечами, но старикашка не обратил на это никакого внимания. Он вообще, кажется, не замечал теперь своего собеседника.

— Да, а ведь они тоже оказались в огне! Подвал сгорел… Бочки с вином, бадьи, скамьи — все провалилось к дьяволу и превратилось в пепел, только не эти проклятые книги. Особенно одна. Хочешь забрать ее?

Ди снова наклонился над фолиантами. Его пальцы нащупали деревянный оклад, и он с усилием вытащил наверх тяжелый том. Впрочем, оклад оказался сломанным, а внутри самого тома страниц не хватало. Однако беглого взгляда на книгу было достаточно, чтобы Ди принял решение.

— Сколько ты хочешь? — спросил он старика.

Тот заломил невероятную цену в двести золотых дукатов. Зная, что книга стоит гораздо дороже этих денег, Ди снял с пальца кольцо — подарок королевы — и, не колеблясь, отдал старикашке. Тот захохотал и пошел прочь, оставив все остальное лежать на берегу, вместе с одеялом.

Ди ошеломленно провожал его глазами. Сперва ему казалось, что старик вот-вот исчезнет, растворится в воздухе, как привидение, но нет. Старикашка оказался вполне земной. Неверной походкой он добрел до ближайшего паба и скрылся там.

Но когда Джон Ди перевел взгляд на груду книг, лежавшую возле его ног, он обнаружил, что от них ничего не осталось.

Поверх одеяла высилась куча отвратительного гнилья, в котором копошились черви. Крепко держа книгу в деревянном окладе, Джон Ди быстро зашагал в сторону дома, который снимал в Антверпене.

Это была «Стеганография» аббата Тритемия — точнее, то, что от нее осталось. Джону Ди предстояло изучить книгу, дополнить ее и на ее основании составить собственное, оригинальное учение — о духах, ясновидении, о способах криптографии и методах передачи мыслей на расстоянии. Все это имело значение для Англии, поскольку способствовало развитию шпионажа. И, следовательно, заинтересует Елизавету. И Елизавета даст Джону Ди много денег, чтобы он мог продолжать свои изыскания.

И тогда Ди погрузится в науку с головой. И даже если он утонет в ней — подобно тому, как утонул в Темзе его безумный приятель Джером Кардан, — невелика цена за великое знание!

Глава третья. Последний ландмаршал

Царь Иоанн Васильевич сиял в Российской земле — точно византийское самодержавие в дивной симфонии с православной Церковью воцарилось на земле Святой Руси. Победа над Казанью одержана — татары подчинены России. Прекрасная супруга царица Анастасия была добрым гением царя. Красивая и кроткая, она умела усмирять порывы ярости, которые время от времени накатывали на ее великого супруга. Мудрые советники, протопоп Сильвестр и боярин Адашев, подсказывали Иоанну, как поступать в трудных случаях, требующих особого рассуждения.

Алексей Федорович Адашев, не слишком знатный и не слишком богатый, был для царя другом — в прямом смысле этого слова. Как и государь, Адашев был сравнительно молод и обладал удивительной особенностью — он искал дружбы Иоанна не для личной выгоды. Поверить в это оказалось труднее всего, хотя ничто впоследствии не опровергло этого суждения.

Благоденствие страны продолжалось бы и впредь, если бы не ряд обстоятельств, и первое из них: дьявол имел союзника в самом сердце Иоанна. Ибо царь всегда втайне сомневался в искренности своих друзей и готов был прислушиваться к клеветам и наветам. Усугублялось это еще и тем, что братья царицы Анастасии, бояре Захарьины, не любили протопопа Сильвестра и очень не жаловали Адашева.

Странствуя по монастырям и щедро жертвуя им, царь Иван Васильевич повстречал в одном из них старого инока Вассиана Беския, давнего доброхота своего отца, и захотел с ним посоветоваться. «Как мне царствовать?» — ни больше ни меньше спросил молодой царь старого монаха. И тот дал совет, поддавшись своей старинной злобе к боярам: «Если хочешь быть самодержавцем, Иоанн, — сказал Вассиан, — то не бери себе ни одного советника мудрее себя».

И царь положил этот совет себе в сердце, чтобы впоследствии обратить его против Сильвестра с Адашевым.

* * *

«Бога бойся, царя чти», говорили в ту пору русские дворяне, не зная, какое окончание прилепит к этой поговорке гордое дворянство осьмнадцатого столетия: «…честь превыше всего». Своя честь!

В те времена русские дворяне не отделяли свою честь от чести тех, кого они боялись и чтили.

И потому, став из отрока юношей, отправился Севастьян Глебов служить царю — на Москву; а с ним поехал и верный его друг, оруженосец и товарищ, крестник его и ровесник — Иона. Некогда был Иона спутником скомороха Недельки; но после того, как Неделька погиб и беды посыпались на семейство Глебовых, многое переменилось в жизни мальчика. Из скоморошьего выкормыша, носившего языческое прозвище, сделался молодой воин по имени Иона. Может быть, не был Иона особенно храбр и большим умом он не отличался, зато был предан Севастьяну Глебову и обладал множеством мелких талантов и умений, необходимых «маленькому человечку», чтобы выжить в огромном и зачастую враждебном мире.

Ехали налегке, взяли только денег чуть и то оружие, которое было им посильно: меч да лук со стрелами; а у Ионы была еще праща.

— Плохое время, — рассуждал Севастьян по дороге, больше для самого себя, нежели для своего спутника, который беспечно вертел головой да слушал, как поют птицы, недавно вернувшиеся из теплых краев.

— Чем плохое? — лениво спросил Иона.

— Война возвращается.

— Немец всегда нам врагом был, — сказал Иона и зевнул. Не любил он рассуждать о политике. Какое его собачье дело — немцы? Ему бы приискать приличное место для ночлега, не то придется опять с молодым господином спать на земле.

Но немцы и война не шли из ума Севастьяна.

— Государь непременно желает воевать с ними, — говорил он, — и взял уже Дерпт и Нарву.

— Так и хорошо, что взял, — лениво тянул Иона.

С досады Севастьян даже остановил коня и хлопнул себя по бедру ладонью.

— Мы не успеем! Война закончится, и ни клочка славы воинской нам не видать… А Адашев говорит, что эта война и вовсе не нужна.

— Кто это — Адашев? — явил Иона полную неосведомленность в делах государства.

Севастьян хорошо знал его и потому не удивился, хотя любой другой мог бы решить, что Иона попросту притворяется и желает выставить собеседника дураком, заставив объяснять известные всем и каждому вещи.

— Алексей Федорович Адашев — советник и близкий друг государя… Впрочем, говорят, теперь государь с ним в ссоре…

— Удивительно, сколько ты всего знаешь о нашем государе, — вздохнул Иона, — живя в Новгороде и никуда оттуда не выезжая!

— Новгород — купеческая держава; если мы не будем следить за слухами и новостями, то погибнем, — твердо ответил Севастьян. И опять о немцах (будь они неладны): — Ну вот как, если Адашев прекратит войну!

— Один только государь волен начинать и прекращать войны, — убежденно сказал Иона и перекрестился. Ему нравилось креститься — он совсем недавно стал христианином и до сих пор воспринимал перемену своего состояния как некий праздник. Как будто теперь и он, Иона, — человек, а прежде был чем — то вроде неосмысленного зверя.

Говорит, что воевать следует с неверными и не ливонцев искоренять, а истинных врагов России и Христа…

— Так ливонцы же немцы и есть? — уточнил Иона. — Самые лютые латинники и, следовательно, враги наши испокон веку…

— Может, мы с тобой так и считаем, а вот Адашев говорит — мол, хоть они и не греческого исповедания, а все же христиане и для нас не опасны.

— Ага! «Не опасны», как же! — выговорил Иона, вспоминая разные приключения с ливонцами, в которые он попадал, живя в Новгороде. Разное случалось. И объединялись они с ливонцами, и враждовали — как судьба повернет. И всякий раз доказывали немецкие рыцари, что они очень и очень опасные люди. Таковым пальца в рот не клади. Да и серебряной ложки — тоже, перекусят и не заметят.

Мелькнул впереди огонек, и путники умолкли. Как по команде, оба разом пришпорили коней. Хотелось добраться до деревни, пока еще не настала ночь и люди не закрыли ворота и ставни.

Странным показалось, что огонек этот то ярче разгорался, то вот-вот грозил погаснуть. Как будто кто-то впереди них бежал с факелом.

— Не нравится мне этот огонь, — сказал вдруг Севастьян и остановил коня.

— Иона последовал его примеру. Оба прислушались. Кругом царила полная тишина. Слышно было, как в далеко в лесу поскрипывает старое дерево, да еще ветер то и дело пробегал по ветвям.

— Птицы смолкли, — пробормотал Иона. — Плохо дело.

— Просто вечер, — возразил Севастьян. Ему не хотелось поддаваться страху.

Однако крестник молча покачал головой. Нет, неладное творилось в вечернем лесу. Внезапно заржал и поднялся на дыбы конь Ионы. Неопытный наездник, ученик скомороха упал из седла. Брыкаясь и испуская паническое ржание, конь помчался вперед по дороге. Севастьян погнался за ним. Упустить лошадь не хотелось. Пешком они много не напутешествуют, а ехать вдвоем в одном седле, подобно рыцарям-тамплиерам, очень не хотелось. Все-таки Глебов, боярский сын, был достаточно богат, чтобы позволить себе конного оруженосца. И появляться на Москве так, чтобы над ним смеялись, он очень не хотел.

— Ай! Не оставляй меня! — закричал Иона, сидя на земле. У него болел ушибленный бок, но юноша не обращал на это никакого внимания — так силен был его страх. — Вернись, Севастьян! Мне здесь страшно!

Но Севастьян увлекся погоней и не слышал.

И снова настала тишина. На сей раз — мертвая. Брошенный Иона ежился на проселочной дороге. Еловые иголки впивались ему в ногу. Иона недовольно поморщился. Странно люди говорят: «Сосновый лес — умиление души, березовый — веселье человека». Хорошее веселье — для тех, кто ни разу не отведывал «березовой каши»! Что до «умиления», то никакого умиления с иголками в мягком месте быть не может. Исключено.

И тут неожиданно Иона понял, что кто-то внимательно смотрит на него из лесной чащи. Разглядывает и так, и эдак. Даже хмыкнул пару раз, вроде.

— Кто ты? — слабым голосом вопросил Иона. — Человек или зверь? Почему ты прячешься?

Снова загорелся факел, и на дорогу выбралось странное существо — лохматое, скорченное, при ходьбе странно подпрыгивающее.

У Ионы сердце сжалось в комочек и упало в пятки. А существо остановилось возле него и тихонько засмеялось, сотрясаясь всем своим ветхим телом.

— Свят, свят, свят! — забормотал Иона.

Существо, к его удивлению, отозвалось:

— Аминь.

Голос был такой же ветхий, как и все остальное, дребезжащий и глухой, но вполне внятный. Иона хотел было обрадоваться, но тут же остановил сам себя. Вспомнил, как Неделька рассказывал… До сих пор бродят по бескрайним глухим лесам лешаки и прочие духи лесные. И многие из них медленно ветшают, приходят в негодность, потому что люди перестают в них верить. Входить же в сонм бесовский — как это сделали многие древние языческие боги — наши лесные духи не хотят. Вот и погибают медленной смертью. Причем некоторые из них пытаются уверовать во Христа. «У этих существ нет души, им нечем веровать… но они все-таки стараются, и за это будут помилованы», — утверждал Неделька, богослов неважный, но уж какой есть.

А ученый человек Сергей Харузин, Сванильдо, рассказывал, как жил в пустыне отшельник именем Иероним, и ходил этот Иероним в такие глубины жгучих песков, куда не захаживал ни один человек, и встречал там кентавров. И кентавры захотели признать Христа и приняли от Иеронима крещение. Был такой случай.

А коли подобные случаи бывают, стало быть, радоваться рано. Почему, к примеру, птицы замолчали? И почему опять погас факел, вспыхнувший было совсем ненадолго?

— Кто ты, отче? — спросил Иона. Последнее слово прибавил более из осторожности, нежели из вежливости. Вдруг это какой-нибудь святой отшельник? Надо бы поостеречься и не кричать «изыди, бес!» раньше времени. Иногда святые отшельники бывают зверообразны. В Патерике описан случай, как звероловы такового поймали и долго дивились тому, что дичь заговорила человечьим голосом…

Старик покачал головой.

— Не понимаю, — сказал он. И снова вспыхнул факел. Он обернулся и поманил пальцем кого — то еще, кто прятался в чаще.

На дорогу, спотыкаясь, выбралось живое существо… На сей раз это точно не было человеком. Больше всего оно напоминало медведя. И в лапах это создание держало факел.

— Это спутник мой, моя гордость, — прошамкал старик. И улыбнулся беззубым ртом. — Нравится?

— Нет, — прошептал Иона, не сводя глаз со спутника.

Медведь… но черный и с удлиненной мордой. И рыло не как у обычного медведя, а скорее похоже на свиной пятак.

— Как такое может быть? Кто он? — просипел Иона.

— От невежества моего, — сказал старик. — Или от простоты. Хочешь узнать?

В этот момент раздался конский топот. Возвращался Севастьян — он ехал верхом, а вторую лошадь, взмыленную, с пеной на узде, вел в поводу.

Иона пошатнулся, встал и охнул. Бок болел, никуда от этого не денешься.

— Кто с тобой? — крикнул ему Севастьян еще издали, как только приметил незнакомца, и потянулся мечу.

— Сам не знаю, господин мой, — сказал Иона. — Святой человек, быть может, а может — и дьявол… У меня нет рассуждения, чтобы это понять. Одно знаю: он стар и не желает мне зла.

— Почему ты так в этом уверен?

Теперь Севастьян подъехал совсем близко. Он не смотрел на своего оруженосца. Разговаривая с Ионой, молодой боярин не сводил глаз с чужака.

— Потому что он мне улыбнулся, — объяснил Иона. — Неделька так говорил. Мол, смеяться кто угодно может. Вон, и ад называется «всесмехливым». Потому что глумливый смех — это как раз по бесам, по самому их нутру приходится… И в Писании нигде не сказано, что Господь наш смеялся. Да уж конечно, таким смехом он не смеялся! Зато он знал истинное веселье, а это веселье выражает себя улыбкой…

— Можно поспорить, — пробормотал Севастьян. Он не любил, когда Иона принимался пространно цитировать философские высказывания покойного скомороха. Все-таки Неделька — не такой уж кладезь премудрости. Не смехачу рассуждать о подобных материях. Кроме того, многие из неделькиных идей были весьма сомнительны.

Севастьян Глебов спешился и принялся обтирать испуганную лошадь. Старик и странное существо, похожее на беса, следили за ним без интереса.

Потом Иона обратился к старику:

— Расскажи, почему с тобой ходит это чудище. Думается мне, ты для того нас сюда и завлек, чтобы поведать эту историю, ибо она обладает смыслом.

— Истинная правда! — тихонько засмеялся старик. — Я решил подвизаться в этих лесах в уединении и безмолвии. Это давалось мне с большими трудами. Я боялся темноты, не любил леса, хворал зимой, а летом страдал от мошки и дождей. Однако постепенно жизнь моя наладилась и здесь. Я отвык говорить и произносил вслух только слова молитв и псалмов, один за другим покидали меня грехи. Сперва отстало чревоугодие, потом сластолюбие, после и стяжательство… и так постепенно избавлялся я от грехов. И когда душа моя очистилась и сделалась как празднично убранные хоромы, явилась гордость — мать всех пороков — и вошла в мою душу, как царица.

Я долго не замечал ее присутствия и продолжал читать свои молитвы. Я бормотал их по заученному, твердил их, как ученая птица, почти не понимая их смысла. Однако я был усерден — хотя бы в этом мне не было отказано. И в один прекрасный день я услышал голос…

Тут старик всхлипнул. Он явно приближался к кульминации своего рассказа и видно было, что случившееся с ним некогда глубоко трогает его до сих пор.

С трудом совладав с собой, старик продолжал:

— Голос спросил меня: «Чего ты желаешь? Проси! Ибо нам было открыто, что дурного ты не попросишь!» Я решил испытать говорившего и спросил его в ответ: «Кто ты? Не бес ли говорит со мной, притворяясь ангелом света?» — «Ты узнаешь это, когда выскажешь свою просьбу», — был ответ. И я попросил: «Если ты ангел света, то сделай так, чтобы тот мой грех, о котором я не знаю, вышел из меня и пребывал от меня отдельно». — «Откуда ты знаешь, что в тебе есть грех, которого ты не знаешь?» — удивился лучезарный голос, и я услышал в нем сочувственные нотки. «Если бы грехов во мне не было, — сказал я, — то Господь призвал бы меня к себе, потому что я пришел бы в меру совершенного человека. Но нет, живет во мне какая-то тайная душевредная гадина, о которой я и не догадываюсь. Позволь ей выйти из меня!» И голос сказал: «Будь по-твоему!»

Лучезарный свет погас, голос замолчал. Я был по-прежнему один в своей крохотной лесной келье. Но вдруг я услышал за порогом странное рычание. Я приоткрыл дверь и увидел вот это неприятное существо. Оно не колебалось ни мгновения — поднявшись на задние лапы, бросилось на меня и попыталось перегрызть мне горло.

Я с трудом отбился от него. Однако оно не отступало. Целый день длилось наше противостояние. Зверь прокусил мне руку, порвал кожу на горле. Я мог истечь кровью, но злобное создание не оставляло меня в покое. Наконец я огрел его поленом по голове и смог закрыть дверь, временно избавившись от своего непонятного врага.

И снова в моей келье затеплился свет. Некто невидимый присутствовал там.

«Что это было за существо? — спросил я. — Почему оно пыталось меня убить?» — «Ты еще не понял? — прозвенел голос. — Это твой главный грех, твоя гордость. Теперь она сторожит твой порог и готовится к новому нападению. Сражайся с ним не внутри себя, но снаружи. Так легче одолеть нечисть, ибо тебе будет яснее, насколько отвратителен этот зверь, доселе живший в самых потаенных недрах твоей души.»

«Но ведь я могу и не победить!» — испугался я. «Ты в любом случае мог не победить, — возразил голос, — но так, как теперь, тебе будет легче».

И голос замолчал навсегда. А я остался сражаться с моей гордостью. Я должен был убить ее… Но не смог. Вместо этого я приручил ее. Теперь она ходит за мной, как верный домашний зверь, и я не знаю, что мне делать. Я оказался хуже, чем предполагал изначально, когда только начинал свой подвиг пустыннического жительства. Я научился жить со своей гордостью в мире и дружбе. Не знаю, чему научит вас эта история.

С этими словами старик повернулся и заковылял прочь.

Молодые люди почувствовали себя такими усталыми, что заночевали прямо на обочине дороги. Они развели костер и дежурили по очереди, опасаясь стариковой гордости. Кто знает? Может быть, эта зверюга не такая уж и ручная!

* * *

Ближайшей целью царя Иоанна стал город Дерпт. Туда было направлено большое российское войско, конница с пехотой, и более ста пушек, и осадных, и полевых. Возглавлялось войско знатнейшими воеводами — князьями Иваном Мстиславским и Петром Шуйским. Главнокомандующим в этой войне был Адашев, который полагал, что незачем растрачивать силы русские на совершенно ненужную России завоевательную войну. Впрочем, царю Иоанну понравилось брать города и покорять народы. После славнейшего взятия Казани все казалось ему нипочем, а с не которого времени Иван Васильевич не терпел никаких возражений. Как топнет ногой — так разом и голова с плеч. И, в душе оставаясь все так же против этой войны, Адашев добросовестно командовал армиями. Царь не сможет, по крайней мере, упрекнуть его в неповиновении. Назначение на этот пост воспринималось Адашевым как проявление государевой немилости. Впрочем, так оно и было.

После памятной болезни, когда государь едва не отошел ко Господу (а случилась роковая болезнь вскоре после падения Казани), многое изменилось. Тогда, пока царь болел и не знал, останется ли жить и править страной или покинет земное отечество ради небесного, бояре не захотели присягать малолетнему царевичу и предложили назвать наследником престола одного из знатнейших бояр. И Адашев поддержал последнее решение. Царь выздоровел, необходимость в немедленном назначении наследника отпала — но Иван Васильевич не забыл ничего.

И этим воспользовались дворцовые интриганы. И вот Адашев командует в Ливонии, под зорким оком незримых шпионов, которые докладывают царю о каждой его недовольной гримасе…

Полки перемещались медленно. Мимо тянулись темно-зеленые берега реки Эмбах. Плоская грудь реки несла на себе корабли, груженные тяжелыми огнестрельными снарядами. Воевода князь Барбашин с двенадцатью тысячами легкой кавалерии унесся далеко вперед — занять дорогу к морю.

Последняя мера представлялась необходимой, поскольку, согласно слухам (а на самом деле — шпионским донесениям) магистр Ливонского ордена Вильгельм фон Фирстенберг отправил богатую орденскую казну в Габзаль — для безопасности.

Сам же магистр находился в крепости Феллин, которая представляла собой главное защитное укрепление Ливонии. Взятие Феллина было объявлено главной задачей русских войск. Но на пути к Феллину лежали Дерпт и Нарва.

После долгой скачки Барбашин и татарские конники — теперь российские! — решили отдохнуть в тени деревьев. И в пяти верстах от Эрмиса, в жаркий полдень, войско расположилось для сна.

Барбашин намеревался продолжить поход позднее, когда жара спадет. Он привык щадить людей и коней и не подвергал их испытаниям, которые казались напрасными.

И настала тишина. Только всхрапывают кони, да негромко переговариваются люди — те, которые еще не заснули; кое-где пьют воду или, развернув тряпицу, извлекают из нее завтрак — кусок хлеба, кусок вяленого мяса, горсть сушеных яблок.

Где-то поблизости был неприятель. Где? Никто не знал и не трудился узнавать. Лагерь русских охранялся — но не слишком усердно: так, чтобы не нарушать обычая, выставили несколько караульных. Не от презрения к немцам — те уже доказали, что могут представлять собой грозную силу. Просто были уверены в том, что ливонцы не решатся атаковать врага, который превосходит их во много раз.

Может быть, куснет какой-нибудь дозор… Но это можно не принимать в расчет. Вероятнее всего, немцы будут, скрываясь в лесах, следить за передвижением конницы Барбашина, но в битву так и не вступят.

И вдруг все изменилось — в один краткий миг. Из леса с громкими криками вылетели тяжелые ливонские конники. Их было всего пятьсот. За ними бежало еще несколько сотен пехотинцев. Ландмаршал Филипп Бель, отважный и гордый, возглавил эту безнадежную атаку.

Для чего?

Ответ очень прост: Филипп Бель был рыцарем.

Он был воспитан в убеждении, что рыцарская честь превыше всего.

А это убеждение имело далеко идущие последствия. Конечно, ливонское рыцарство ставило своей целью прежде всего служение Богу и Деве Марии. Каждый день в орденских замках неизменно начинался с Литургии, а сами рыцари читали ежедневно богородичный антифон.

Вообще ливонцы уподобляли свою жизнь непрестанному служению Богородице (так, зимние кампании ордена обычно начинались на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, а летние — либо с Успения Богородицы, либо с ее Рождества). Все это Так. Но ливонцы, как всякие латинские рыцари, были горды.

Им не было знакомо чувство тишины и смирения, которое культивировалось в лучших из восточно-христианских полководцах — таких, как Александр Невский.

Александр родился князем — и принял эту участь так же смиренно, как принял бы ее, родись он в крестьянской избе. Княжеское служение — трудное. Ни разу не обнажил Александр Невский оружия ради того, чтобы завоевать вечную славу в рыцарских анналах.

Отчаянная храбрость, заранее обреченная на поражение последняя атака и гибель со славой — вот все, что могло спасти честь ландмаршала Беля. Поэтому он решил умереть, но не погубить своей чести.

Неожиданность нападения не дала ливонцам большого преимущества, на которое они так рассчитывали. После короткого замешательства российские всадники начали обороняться и в конце концов окружили ливонцев и начали их истреблять. В конце концов около сотни рыцарей и несколько их командоров были взяты в плен.

Филипп Бель очнулся от забытья и обнаружил, что лежит не в чистом поле, между лесом и поляной, где остались бы черные круги от костров, что жгли конники царя Ивана; нет, он находился в небольшой комнате с низким потолком и каменными стенами. Он осторожно ощупал свое ложе. Хрустнула солома. Его уложили на тюфяк, укрыли простым одеялом. Раны перевязаны.

Бель застонал — не от физической боли, но от душевной. Он узнал эти стены — не саму комнату, но тип кладки: вероятнее всего, он находится в Дерпте. А это означает, что он в плену и Дерпт взят русскими. Мысль об этом причиняла ему настоящие страдания. Одна из главных святынь ордена — устав — также находится теперь в руках неприятеля. Устав находился в каждом из ливонских замков и прочитывался за трапезой вслух трижды за год. Так было установлено с начала основания ордена. Теперь чтение устава прекращено.

Бель внезапно понял, что скоро прекратит свое существование и Ливонский орден. Он осознал себя одним из последних рыцарей-ливонцев. Хотя бы это могло спасти его гордость. По крайней мере, он сделал все, что мог..

Более трехсот лет назад несколько рыцарей — все, что осталось от разгромленного ордена Меченосцев, — присоединились к Тевтонскому ордену. Тевтонцы служили прежде всего Пресвятой Деве-Марии Тевтонской, Богородице германцев, Которая не оставляла своих воинов, превращая дикарей — в рыцарей, грубых германских воинов — в доблестных и УЧТИВЫХ.

Отделение Тевтонского ордена в Ливонии и было названо Ливонским, если точнее — орденом Святой Марии Немецкого Дома в Ливонии (Ordo Domus Sanctae Mariae Teutonicorum in Livonia).

Ливония была на карте Европы «белым пятном»: в то время как страны, входившие некогда в состав Римской Империи, уже узнали христианство, практически вся Ливония — спустя тринадцать веков после Боговоплощения! — оставалась еще языческой. Дикие племена поклонялись диким, нелепым богам, вырезанным из дерева, сплетенным из соломы или просто камням странной формы. Этим «божествам» приносили в жертву коней, а иногда и людей.

И рыцари взялись обращать дикарей в истинную веру. Бок о бок с проповедниками шли меченосцы. Не следует думать, что бедных беззащитных язычников истребляли или насильно крестили. Не такими уж бедными и беззащитными они были. Обе стороны несли потери; но за ливонскими рыцарями было будущее, и потому они в конце концов одолели.

И страна покрылась замками — центрами фогтий и комтурий. Комтуры возглавляли войска, а фогты, управлявшие меньшими по размеру областями, преимущественно поддерживали порядок. Обычай разделять судебную и военную власть был чрезвычайно древним — еще за семь-восемь сотен лет до Рождества Христова именно так управлялись все большие племена. И это было удобно.

Ежегодно на общем собрании капитула комтуры и фогты отчитывались в своей деятельности. Политика ордена определялась советом магистра, куда входило не более шести высоких должностных лиц.

Полноправными членами ордена были рыцари и священники, которых называли «братьями». В ту пору, когда царь Иван ввел свои войска на территорию Ливонского ордена, братьев насчитывалось всего сто пятьдесят человек. Орден хирел и мельчал: еще за сто лет до нападения русских в нем было не менее пятисот полноправных членов.

Неполноправными членами ордена считались ремесленники и слуги. Братья с кнехтами и вассалами составляли орденское войско. Оно было невелико — не более четырех тысяч человек. Кроме того, имелись наемники и рыцари-добровольцы, которые приезжали в Ливонию на поиски новых приключений.

Ландмаршал — второе лицо после магистра.

И вот теперь ландмаршал в плену, предпоследняя крепость перед Феллином — у русских, и надежды нет. Орден погибает.

Всегда печально оказаться последним. Возможно, меньше славы достается тому, кто честно прожил свой век, служа процветающей организации и не совершив при этом ничего выдающегося.

Немало было таких ландмаршалов, комтуров и магистров. На их боевом счету — крещение какой-нибудь маленькой ливонской области, возведение небольшого замка, удачно отбитая атака какого-либо из внешних врагов. И — больше ничего. Орден процветет, материальное благосостояние его растет, Литургии совершаются своим чередом, братья молятся, спят в сапогах, одетые, всегда готовые к бою, и если выезжают на охоту, то без собак, а на щите не носят личных гербов.

Филипп Бель завидовал тем, кто прожил жизнь вот так, без страшных потрясений. Они могли оставаться добродетельными, не прилагая к тому больших усилий.

Те, кто управляет тонущим кораблем, всегда на виду. Обреченный должен держаться с особенным мужеством, чтобы не опозорить себя и свой орден.

И Бель решил выстоять, какие бы испытания ни готовила ему судьба.

* * *

Московские вельможи решили познакомиться с пленником прежде, чем он будет предан казни. Уже отправили послание царю Иоанну, который распорядился обезглавить Беля, — незачем подвергать себя опасности с его стороны. Если ландмаршал будет жив и, не дай Бог, сумеет освободиться — война в Ливонии может затянуться. А так рыцари лишатся своего лучшего военачальника, которого называют последней надеждой Ливонии.

Филипп Бель немного пришел в себя и даже освоился в плену. На второй день он уже начал вставать. Если его казнят (в чем он не сомневался, ибо и сам поступил бы так же), он намерен идти на эшафот твердой походкой. Незачем представать перед врагами развалиной, погруженной в скорбь.

На третий день явился не привычный тюремщик, который приносил ему обед (кстати, довольно недурной и сытный), а невысокий коренастый воин с плоским лицом и раскосыми глазами. При виде его Бель невольно вздрогнул. Татары, недавно бывшие врагами царя Ивана, теперь перешли к нему на службу! Лучшие конники русской армии. Странно поворачивается судьба. В те годы, когда Ливонский орден начал расцветать, русские ездили в татарскую орду на поклон и привозили туда обильную дань. А теперь все переменилось, и татары служат тем, кого некогда покоряли…

Рассуждать было некогда. Воин показал ландмаршалу, чтобы тот следовал за ним.

«Уже? — подумал Бель. — Так скоро? Без священника?»

Но он тотчас отмел эту мысль как недостойную. Может быть, русские — и враги, но они христиане и не позволят рыцарю Божией Матери умереть без священника.

Действительно, его привели в большой зал. Некогда здесь проводились общие трапезы всей братии. Бель невольно метнул взгляд в сторону кафедры. Та сохранилась у стены. Резьба на темном дереве изображала виноградную лозу. Раньше там лежал устав… Боже! Он и до сих пор там лежит. Толстая книга в простом деревянном окладе.

Филипп едва сдержал слезы и прикусил губу, чтобы не всхлипнуть.

Вельможи расселись у стола. Разодетые пышно, как восточные владыки, веселые, здоровые люди. Победители. Несколько мгновений Бель воспринимал их как невыносимо чужих; затем взял себя в руки и за ставил себя присмотреться к ним поближе, чтобы запомнить их лица и привыкнуть к ним.

Вот Барбашин — глаза узкие, черные, рот вечно смеется, физиономия красная. Это он взял Беля в плен. Рядом — Иван Мстиславский, чуть надменный, очень богато одет. Петр Шуйский — плотный, с толстым загривком, золота на одежде — без всякой меры, настоящий азиат. С ними Адашев, одетый скромнее прочих и тем самым выделяющийся на общем сверкающем фоне; у него серьезное лицо, спокойный взгляд. Даже как будто немного сочувствующий. И Андрей Курбский, еще один вельможа Иоаннова двора. Этот — не слишком молод и неприятно умен. Да, очень умен и начитан — это сразу бросается в глаза. Возможно, кое-кого это и раздражает.

Бель тряхнул головой и поморщился, сразу пожалев об этом жесте: виски пронзила острая боль.

— Здравствуй, ландмаршал, — сказал Адашев, поднимаясь. — Раздели с нами трапезу и беседу.

И Беля усадили за стол.

Это оказалось весьма кстати, потому что стоять ему было трудно. Пока приносили вино и жареных перепелов, все молча разглядывали друг друга. Филипп решил держаться как можно проще. Если русской армией командует скромный и серьезный Адашев, то нет нужды делать величественные жесты. Адашев оценит естественность, он поймет природное благородство и искренность чувств.

И Бель не стал сдерживать тяжелого вздоха.

Барбашин громко засмеялся. Никто не обратил на это внимания.

Андрей Курбский спросил пленника:

— Почему ты все время оборачиваешься и смотришь на стену? Что там такого особенного?

— Может быть, вы, ливонцы, замуровали там клад? — громко вмешался Петр Шуйский.

— Нет, — сказал Филипп. — Там… настоящий клад. Там, на кафедре, лежит наш устав, и мне больно видеть, что священная для каждого ливонского рыцаря книга находится в плену — подобно тому, как нахожусь в плену я, ландмаршал ордена.

— А, так это ваш устав! — проговорил Мстиславский. — У нас нет умников, чтобы разбирать латинские буквы.

Курбский чуть скривил уголок рта. От Беля не укрылась эта гримаса: он понял, что образованный и проницательный Курбский презирает неграмотного князя, который вряд ли в детские лета одолел даже Часослов.

— Что ж, — вмешался в разговор Адашев, и все невольно повернулись в его сторону, — в таком случае обещаю, что ваш устав останется на прежнем месте, и никто его не тронет. Пусть эта книга доживает свой век в почетном плену. Если никто и не раскроет ее, чтобы огласить этот зал заветами вашего устава, то, во всяком случае, она не будет подвергнута поруганию.

Благодарю, — сказал Филипп и попытался встать, Но Адашев жестом попросил его не двигаться с места.

— Угощайся, ландмаршал, — молвил он. — Поверь, мы все испытываем большое уважение к твоей отваге.

— Расскажи нам об уставе, — попросил внезапно Курбский.

Бель удивленно вскинул на него глаза, ожидая заметить насмешку, но никакой насмешки не было. Андрей Курбский испытывал подлинный интерес к теме разговора. И, сам того от себя не ожидая, Филипп Бель заговорил — спокойно и уверенно, как будто поучал юношу, изъявившего желание вступить в ряды ордена:

— Наш устав складывался на протяжении нескольких столетий. В нем заключен опыт крестовых походов в Палестину, когда Меченосцы пытались отвоевать у сарацин Гроб Господень… Каждая строка устава написана кровью и потом наших рыцарей и потому священна. Великие магистры и папские легаты вносили в текст свои исправления и добавления и в конце концов устав стал совершенством. Если следовать каждому слову устава, то армия — и духовная, и железная — не будет знать поражений. Это проверено! — с горячностью добавил Филипп и вдруг, густо покраснев, опустил голову.

Воцарилось молчание, которое прервал внезапный и резкий хохот Барбашина.

— Видать, вы его нарушили! — крикнул он и снова засмеялся.

Филипп посмотрел прямо в блестящие черные глаза человека, который разбил его войско, перебил его воинов и взял в плен его самого.

— Да, — сказал Филипп Бель просто и вместе с тем с большим достоинством, — мы неоднократно нарушали устав и всегда с огромными потерями для себя!

— Продолжай, — негромко попросил Курбский.

Филипп подчинился, как привык повиноваться старшим по званию, и Курбский сразу отметил это и даже кивнул, как бы отвечая собственным мыслям.

— День в орденском замке начинался с рассвета. Тогда служили Литургию, а потом собирались за скромной трапезой. Монашествующие рыцари постились почти круглый год, а мяса не употребляли вовсе — только хлеб, каша, овощи. Одежда и оружие рыцарей были единообразны. Все имущество рыцаря ограничивалось строгим уставным перечнем: пара рубашек, пара бриджей, две пары обуви, один плащ, одно одеяло, молитвенник и нож. Нам не разрешалось даже носить фамильный герб — только меч и красный крест на плаще. Охотились мы только на волка и медведя и обязательно без собак. Мы много молчали и постоянно молились. Мы молчали в трапезной и в своих комнатах, мы молчали на маршах и в бою…

И он замолчал, как будто вспомнив о последнем правиле, решил последовать ему.

И тут случилось нечто удивительное. Перегнувшись через стол, Андрей Курбский ласково взял за руку и обратился к нему совершенно по-дружески, как к давнему товарищу:

— Прошу вас, не смущайтесь и продолжайте.

Филипп встретился с ним глазами.

— Я знаю, что скоро умру, — сказал он спокойно, — и могу вас заверить, что не боюсь этого. Мне грустно — но это вполне обычная для человека слабость. Прошу меня извинить — я сейчас же продолжу рассказ…

Нам нужно было враждовать с миром земным ради мира небесного, но алчность — лучшая подруга всех пороков — заставила позднейших магистров ввести в устав одно послабление. Нам было разрешено вести торговлю в пользу своих родственников. А разве не сказано у святого Иеронима (которого вы, христиане греческого исповедания, называете блаженным): «Торговля заключает в себе нечто постыдное»? И это воистину так!

— Но ведь кто-то должен торговать? — тихо спросил Адашев.

— Ну… — Филипп пожал плечами. — Кто-то должен убирать навоз, но кто сказал, что это почтенное занятие?

— Эй! — вскрикнул Барбашин. — Навоз — очень почтенная вещь, когда нечем разжечь костер!

Филипп вздохнул. Трудно разговаривать с человеком иного устроения, нежели ты сам. И снова обратил свой рассказ к Андрею Курбскому.

— Когда усердие к истинной вере, добродетель и благочестие обитали в сердцах наших, тогда Господь помогал нам. Не боялись мы ни россиян, ни литовских князей-язычников. Вы слыхали о славной достопамятной битве с грозным Витовтом, в которой погибли шесть орденских магистров, один за другим избираемых для предводительства? Таковы были древние рыцари! Таковы были и те, с кем имел войну дед нынешнего царя московского Иоанн Великий и которые столь мужественно сражались с вашим славным воеводой Даниилом.

Русские вельможи слушали пленного ландмаршала внимательно, больше не перебивали. И Барбашин перестал смеяться. Как ребенок, он радовался длинному рассказу, время от времени тянул себя за черный ус и усмехался, а глаз с говорящего не сводил. Курбский же думал, казалось, о своем: пытался понять, что творится сейчас на душе у пленника и можно ли столь достойного человека со временем уговорить перейти на русскую службу. Адашев был печален и выглядел так, словно он не меньше Филиппа Беля нуждался в том, чтобы рассказ о давних подвигах и сражениях отвлек его от грустных, тяжелых мыслей.

— Был у нас славный рижский епископ Альберт, — продолжал Бель, увлекаясь воспоминанием, которое с годами сделалось для ордена священным, — и вот однажды посетил нашу землю легат святейшего папы Римского. Он оставил нам свои указания и уже собрался отплывать от рижских берегов. Корабль легата долго стоял у моря, дожидаясь милости ветра. И вдруг он увидел эзельцев, которые возвращались из Швеции с добычей и множеством пленных. Те эзельцы были тогда язычниками. Они всегда причиняли много подлостей и надругательств пленным женщинам — брали их в жены себе, по две, по три и больше, позволяя себе недозволенное. Когда господин легат узнал обо всех злодействах, совершенных этими язычниками в Швеции: о сожжении церквей, избиении священников, надругательстве над таинствами и тому подобных бедствиях, он долго горевал о пленных и молился Господу о возмездии злодеям. И господин легат предложил всем христианам принять знак святого креста во отпущение грехов, чтобы отомстить криводушным эзельцам. Тевтоны послушно приняли крест и нашили его на свою одежду в знак того, что выступают в военный поход ради защиты христианской веры.

Радовались рижане, встречая тевтонов-крестоносцев, радовались крещеные ливы, лэтты и эсты, собираясь нести имя Христово некрещеным эзельцам.

Когда прошли праздники Рождества и Крещения Господня, снег покрыл землю, а лед — воду, так что поверхность бездны замерзла, и воды стали крепки, как камень, и дороги сделались хорошими. Как только установилась дорога по морю, рижане, стремясь омовением крещения очистить племя эзельцев, живших на острове в море, назначили поход. Все сошлись к реке, именуемой Матерью Вод. Отпраздновав день Фабиана и Севастиана (20 января), собрались тевтоны и рижане, взяли продовольствие и оружие и послали за епископом Ливонским и магистром Волквином с братьями. Отслужив торжественную мессу, выступили по льду на Эзель. Войско было большое и сильное. Построившись отрядами, двигались они в порядке, каждый под своим знаменем, по льду моря — и верхом, и в санях. Шум этого войска, как пишут в хронике деяний епископа Альберта, был подобен сильному грому: бряцало оружие, сталкивались сани, кричали люди, падали и снова вставали кони. А лед был гладким, так как от дождей, пришедших с юга, был залит водой. С великим трудом перешли крестоносцы море и радостно добрались до берегов Эзеля.

На девятый день подошли они к замку Монэ. Боясь предстоящего сражения и стрельбы из баллист, язычники все скрылись в замке, а ночью послали к епископу и старейшинам войска людей с лживыми речами: они-де обещают принять веру Христову и мир с христианами. На самом деле язычники намеревались, когда христианское войско пойдет дальше, напасть на них с тыла. Епископ хотел согласиться на мир с замком Монэ; но рыцари, которые лучше знали эзельцев, были против. Опытные воины, они говорили так: «Эти люди не пожелают оставить свои злые обычаи! Они до сих пор жаждут крови христианской. Нет, они не заслуживают святого крещения. Полагаясь на прочность своего замка, они готовят предательский удар в спину.» И, поскольку эзельцы не хотели мира, мир ушел от них и пришло возмездие.

Тевтоны бросились на вал, надеясь взобраться в замок, но были отбиты и пострадали от камней и копий. Пришлось строить осадные машины и стали метать в замок камни. Соорудили также «свинью», а под ней вели подкоп, пока не дошли до середины вала. Тогда, отодвинув «свинью», поставили на ее место крепкую башню из бревен. На нее взошли тяжеловооруженные воины и начали обстреливать эзельцев копьями и стрелами. Наутро после праздника Сретения — чтобы самый день Сретения не осквернять кровопролитием — начался решительный штурм.

Зацепляя железными крючьями, стали по одному выламывать из укрепления крупнейшие бревна, и некоторая часть укрепления обрушилась. Обрадовалось войско христианское. Кричали и осажденные, обращаясь к своему «богу» Тарапите. Одни призывали священный лес, другие Иисуса. Во имя Господа храбро пошли на приступ, а осажденные яростно отбивались.

Знаете, как велика была тогда вера ливонцев? Положившись на Бога, один рыцарь первым взобрался на верхушку вала. Он был тотчас сбит множеством камней и копий. Но Господь хранил его невредимым среди неистовых врагов. И тогда этот рыцарь снова поднялся наверх и опять был сброшен. Так поднимался он несколько раз. Наконец этот тевтон, длинным мечом отразив копья язычников, залез на самый верх и оказался над головами врагов. Он поставил щит себе под ноги, чтобы закрыть ноги от копейщиков, и начал разить неприятеля сверху. И когда он повернул голову, то увидел, что рядом с ним стоит белоснежный Ангел с распростертыми крыльями, и эти крылья накрывали воина, точно плащ…

Затем подоспели остальные тевтоны — только один из них погиб, упав на копья эзельцев. Подъем на вал был очень труден, ибо гора была высока и вся обледенела, а каменная стена смерзлась, как льдина, и не во что было упереться ногой. И все же, одни по лестницам, другие — цепляясь за веревки, поднимались и поднимались! И тот первый воин, единственный из всех, видел, как Ангелы поддерживают штурмующих, как закрывают их крыльями от летящих стрел, как подставляют ладони под ступни воинов, чтобы те не упали с лестниц.

И вот крепость взята.
Крик торжества христиан!
Рыдания и вой у гибнущих язычников!
Нет пощады теперь язычникам Эзеля,
Смерть ожидает одних, плен и неволя других…

— так поется в одной старой песне…

Ливы и лэтты — вспомогательные отряды — обошли замок кругом и никому из язычников не дали убежать. Прямо среди дымящихся развалин стояли рыцари в разорванных, окровавленных одеждах и со слезами радости пели хвалу Господу — Тому, Кто всегда защищал Давида от филистимлян, а ныне спас своих, даровав им победу над врагами.

Взяв город, христиане захватили имущество и дорогие вещи, угнали коней и скот, а прочее сожгли. Замок эзельцев пожрал огонь вместе с их злыми божествами!

Второй замок находился в самой середине Эзеля. Он назывался Вальдия. Это был самый крепкий из эзельских городов, и там христианское войско остановилось, готовясь к новой осаде и новому штурму. Однако вальдийцы знали о том, какая судьба постигла Монэ. Убоявшись Бога христиан, они стали просить мира и смиренно сдались. Стоя перед епископом на коленях, они просили дать им таинство святого крещения.

Тогда радость охватила христиан, они запели хвалу Господу и дали мир народу, взяв в заложники сыновей у лучших людей Вальдии. Некогда были вальдийцы сыновьями гордости, а ныне стали они сыновьями послушания. Волки стали агнцами, гонители — братьями. Посреди замка освятили источник и, наполнив бочку, крестили сначала старейших и лучших, а за ними — и остальных. И сделалась большая давка. Мужчины, женщины, дети кричали: «Скорее меня окрести!» И так было с утра до вечера, так что священники обессилели от трудов крещения. И все радовались и надеялись, что этот труд зачтется им во отпущение грехов.

А затем эзельцы вернули свободу пленным шведам.

Знаете, как поется в одной старинной песне:

 Тело омыто водой, лица омыты слезой,
Смолкли и плачи, и стон, слышен церковный звон,
Эзель, средь моря стоящий, Ригой крещен.
Воды крещения смыли порок, лжебогов и коварство,
Вышнюю радость дают и Небесное Царство.

Так это будет звучать в переводе на ваш язык — на нашем это поется куда благозвучнее… Потому что Тарапита с прочими языческими богами был низвергнут, и жители Вальдии разошлись по всему острову, проповедуя Христа и преподавая своему народу благодать крещения. И плакали все от радости, потому что водою возрождения столько тысяч людей родили для Господа как детей духовных и возлюбленную невесту Богу из язычества. Что не под силу оказалось королям, то быстро и кротко совершила к славе Своего имени Пресвятая дева руками рабов Своих — рижан.

Господи! Каждый год наших хроник в те времена заканчивался традиционным латинским двустишием:

С нами всегда и победа и слава.
Господу — слава и честь, Богу на Небе хвала.

Так было…

Когда же мы отступили от Бога, ниспровергли уставы истинной веры и приняли новую, изобретенную умом человеческим в угодность страстям…

Голос рассказчика пресекся, и вдруг Филипп Бель разрыдался. Ему предстояло заговорить об истинным позором ливонского рыцарства. Когда на западе «прозябла» (как выражаются русские, то есть — проросла, как колос из семени) ересь Мартина Лютера, некоторые ливонские рыцари начали обращаться в протестантизм.

А протестантизм был религией человекоугоднической — несмотря на постоянное цитирование Библии и внешний аскетизм некоторых его последователей.

Протестантизм мыслился Лютером как улучшенное христианство. Конечно, он искренне пытался улучшить религиозную ситуацию в Европе, где церковная верхушка довольно сильно дискредитировала себя. Однако вместо церковной структуры протестанты начали «улучшать» само христианство. И появились многочисленные секты, и каждая пыталась насаждать христианство в том виде, как его понимает каждый отдельный человек.

Центральным догматом протестантизма является «оправдание верой». Согласно их учению, достаточно одной только веры во Христа, чтобы спастись, поскольку совершать по — настоящему добрые дела человек — в его современном, падшем состоянии — не может. Таким образом протестанты верят, что они все уже спасены искупительной жертвой Христа. Здесь существует серьезное искажение христианского учения, поскольку в Апостольских посланиях разъясняется, что вера без дел — мертва.

Особенно ярко воплощали последний постулат католики. Их вера всегда была деятельной, недаром католицизм символизируется апостолом Петром — тем, кто обнажил меч во время ареста Христа.

Протестанты же отвергали «меч Петра», равно как и «созерцательность Иоанна» — символ восточного греческого христианства.

Они считали себя уже спасенными.

А коль скоро они уже спасены, то и работать над делом своего спасения не обязаны. И что же остается делать отдельному человеку на земле? Только одно — заниматься завершением творения мира, самореализовываться, самоутверждаться. Таким образом, «спасение» протестантов достигается не «посредничеством» Церкви, не молитвами священнослужителей, не сверхдолжными делами и заслугами святых, а исключительно личной верой — в собственное спасение. Праздность протестантизмом осуждается… равно как осуждается и бедность. Человек должен трудиться, копить богатство и добиваться делового успеха. Он не должен быть расточительным и носить богатые одежды, но в кубышке обязан держать немалые суммы.

И некоторые ливонцы поддавались этой соблазнительной идеологии. А что? Разве устав не позволяет заниматься торговыми операциями? Но если в прежние времена денежные дела оставались на втором плане, всегда затененные делами распространения света Христовой веры и военными победами, то теперь деньги вышли вперед и заняли совершенно неподобающее им место.

И сейчас плененный русскими последний ландмаршал ордена, не скрываясь, страдал и говорил, говорил — как будто исповедовался за весь свой орден. Впрочем, так оно и было — потому что нет лучшего собеседника, чем достойный уважения враг.

— Мы приняли веру, изобретенную человеческим умом в угоду страстям! Мы забыли чистоту нравов и необузданно устремились на широкий путь разврата! Вот когда Господь предал наш орден в ваши руки. Наши города и замки, наши твердыни и палаты, наши дворы и сады, созданные нашими предками, — все это досталось вам. Но что я говорю о вас, о русских! Вы по крайней мере брали добычу честным мечом, в бою. А поляки — те даже меча не обнажали, а забирали наше, лукаво обещая нам дружбу и защиту от вас. Вот их дружба… Я стою перед вами в узах, и милое отечество мое погибает! Нет, не думайте, что вы доблестью победили нас! Нет, это Сам Бог казнит нас, грешников!

И он разрыдался, как ребенок, больше не в силах сдерживать слезы.

— Я благодарю Всевышнего, — с трудом выговорил Филипп, — хоть я и в оковах! Сладко умереть за Отечество!

Адашев не выдержал и вышел из комнаты. Даже Мстиславский и Шуйский были растроганы, а Курбский кусал губы и думал, думал о своем… Слишком многое поведал пленник, сам, возможно, того не зная. Поляки, несмотря на свое обещание защищать ливонский орден от русского вторжения, намеревались сами захватить эти земли. Что ж, возможно, у ордена не оставалось ни одного шанса. Но прежде чем столкнуться с поляками лицом к лицу, предстояло взять Феллин.

Там находится сейчас магистр. Там — ключ к Ливонии и развязка этой войны.

— Дозвольте мне удалиться, — попросил пленник.

Курбский сам проводил его в камеру.

— Удобно ли вам здесь? — спросил он Филиппа.

Тот сел на свою узкую кровать, опустил голову.

— Я был слишком многословен, — пробормотал он. — Простите.

— Мы слушали вас с очень большим интересом, — заверил его Андрей. — Я давно не встречал столь достойного и отважного человека.

— Не нужно мне льстить, — сказал Филипп. — Я все равно не открою вам больше того, что уже рассказал.

— Никто не намерен подвергать вас унижению допроса, — возразил Андрей. Он даже покраснел слегка. — Мы возьмем Феллин и без ваших сообщений. Все, что для этого требуется, нам известно. Я хочу сказать вам одну вещь… Мы послали государю Иоанну Васильевичу новое послание. Мы просим царя сохранить вам жизнь.

Филипп вздрогнул всем телом. Краска медленно схлынула с его лица, когда он поднял взгляд на Андрея Курбского. Странный свет загорелся в глубине его глаз. Как всякий нормальный человек, Филипп Бель не хотел умирать, и надежда на жизнь вселила в его сердце неожиданную радость.

— Я — ваш друг, — сказал в заключение Курбский и сильно пожал ему руку, после чего быстро вышел.

* * *

Филипп Бель был отправлен вместе с прочими ливонскими пленниками в Москву и там предстал перед царем Иваном.

Грозный государь прочитал письмо Курбского, где тот заступался за ландграфа ливонского ордена и просил сохранить ему жизнь. «Это человек прямой, добродетельный и честный, — писал Андрей. — Если ты, государь, проявишь к нему милосердие, он поможет нам склонить магистра к покорности и тем самым остановит лишнее кровопролитие в Ливонии».

Двое юношей, Севастьян Глебов и с ним Иона, добрались из Новгорода до царского двора и как раз находились в Москве, когда ливонцев, в цепях, привезли в белокаменную, Это зрелище поразило их. Они стояли на краю площади, пропуская мимо себя телеги, в которых сидели и стояли немцы. Как это обычно случается, попав в плен, они утратили и величавость осанки, и ясность взора. Мутные глаза блуждали по сторонам, без всякой надежды отыскать знакомое или родное лицо. Губы безвольно отвисли, одежда выглядела грязной и неряшливой. И только один человек держался прямо и смотрел твердо — последний ландмаршал.

Его представили царю Ивану. Грозный тискал в пальцах послание Курбского. Подозрения копошились в душе Ивана Васильевича, как черви в гнилом хлебе. Наверняка все это — по наущению Адашева! Подбирает себе сторонников, чтобы ловчее свить гнездо в самом центре Москвы и потом нанести удар! О, Иоанн ничего не забыл. Ни того, как не хотел Адашев присягать малолетнему царевичу во время болезни царя, ни того, как выступал Адашев против славной войны в Ливонии… Под личиной друга скрывается враг и завистник, думал царь, и нашлись «доброжелатели», которые усиленно поддерживали в нем это мнение. Особенно теперь, когда Сильвестр сложил с себя обязанности протопопа и смиренно удалился в монастырь.

Ландмаршал Бель держался прямо и говорил спокойно. «Наверняка это Курбский его уверил, что бояться, мол, нечего, — со злостью думал Иоанн, глядя в открытое лицо Беля. — Мол, он, Курбский с Адашевым вертят царем, как хотят. Попросят его сохранить жизнь немцу — и живи себе, немец, не тужи, ни о чем не заботься! Нет, Филипп Бель, увидишь ты, каков русский царь!»

И Грозный гневно заговорил с Филиппом.

— Как ты посмел нарушить перемирие и напасть на русские войска?

— Твои войска шли на Дерпт, — возразил Бель. — Разве не ты первым нарушил перемирие?

Этого оказалось достаточно. Иван Васильевич закричал, затопал ногами и принялся изрыгать страшнейшие проклятия. Филипп возвысил голос — а голос его, закаленный ветрами, привыкший перекрикивать шум сражения, — звучал, как труба и заполнил весь Огромный тронный зал:

— Ливония стоит за честь рыцарскую! — орал Филипп Бель да так оглушительно, что фрески потрескались на стенах. — Мы сражаемся за нашу свободу! Мы гнушаемся рабством! А русские ведут войну как лютые варвары и кровопийцы!..

— Довольно! — взвизгнул Иван.

И тотчас на Беля наложили руки и потащили его прочь, на лобное место, где уже ждал палач.

Филипп не сопротивлялся. Он только бросил на царя взгляд, полный презрения и горечи, — и ушел вместе со своими убийцами.

Иван Грозный остался один. Твердость пленника поразила его. Неожиданно бес, терзавший подозрительностью государево сердце, отступил, и Иоанн закричал:

— Остановите! Не надо! Пусть живет! Верните его!

С громким топотом побежали трое стрельцов к лобному месту, чтобы остановить палача. Но поздно — казнь уже совершилась. Подданные Иоанна Грозного не медлили с исполнением приказов.

Глава четвертая. Поручение

— Разыскать в Англии астролога и книжника Джона Ди и выкрасть у него книгу? — удивленно переспросил Флор. — Но почему ты выбрал именно нас для такого странного поручения?

Тенебрикус выглядел человеком, которого Бог, природа и воспитание наградили терпением скалы. Он был готов растолковывать и объяснять до бесконечности. Он никогда не повышал голоса и не сетовал на непонятливость своих собеседников. Тенебрикус принадлежал к той школе руководителей, которые полагали: лучше десяток раз повторить одно и то же, чем потом расхлебывать последствия ошибок, допущенных по глупости или недостаточной осведомленности подчиненных.

— Я прошу вас поступить в мое распоряжение до тех пор, пока это задание не будет выполнено, — сказал Тенебрикус ровным, глухим голосом. Его глаза, лишенные ресниц, смотрели на Флора в упор, не мигая. — О вас известно, что вы — люди верные и твердые. Вас невозможно сбить с пути посулами, подкупами или вероятной политической выгодой. Вы твердо знаете, чего хотите.

— Мы, может быть, и знаем, — сказал Флор упрямо, — но вот откуда это известно вашему братству Белого Меча?

Ответ оказался ожидаемым — и, как и предполагалось, очень неприятным.

— Наш Орден следит за многими, — сказал Тенебрикус. — И знает о некоторых людях такое, о чем ближайшие соседи и родственники даже не догадываются. Поймите, наша организация — тайная.

— А вы не боитесь, что мы завтра разболтаем ваши секреты? — брякнул Сергей.

Тенебрикус повернул лицо к нему, и Харузина пробрала дрожь. Лич! Мертвый колдун! Сухие губы шевельнулись, голос прошелестел:

— Нет.

И больше — ничего, но Харузину этого оказалось довольно. Он покраснел и опустил глаза. Хватит испытывать судьбу. Если кто-нибудь из посвященных в часть тайны сболтнет лишнее, в Новгороде начнут происходить несчастные случаи. И скоро не будет ни того, кто говорил, ни того, кто слышал. И это не будет наказанием. Просто мерой предосторожности. Потому что цели Ордена гораздо важнее жизни и счастья одного человека. Даже если этот человек — Единственный и Неповторимый Сереженька Харузин.

— Вы подходите для выполнения этого задания, вот и все, — сказал Тенебрикус. — Если вы откажетесь, мы найдем кого-нибудь другого. Но я бы вам посоветовал не отказываться. Нет, это не угроза! — быстрый взгляд в сторону Харузина, который как-то мгновенно испугался: вдруг Флор скажет сейчас «нет», и все они из-за флоровой принципиальности будут истреблены невидимыми и вездесущими адептами ордена!

— У меня еще один вопрос, — сказал Флор. — Дело в том, что моя жена…

— Твоя жена — одна из причин, по которым мы предлагаем это поручение вам. Да, нам известно, что она была арестована за колдовство, — добавил Тенебрикус, предупреждая желание Флора высказаться и по этому поводу. — Она не была виновна в том, в чем ее обвиняли, и блестяще доказала это. Можешь не говорить. Нет, твоя жена привлекла наше внимание тем, что она на самом деле является знатоком многих ритуалов и лжеучений.

— Она давно оставила это, — быстро проговорил Флор.

— Неважно, — отмахнулся Тенебрикус. — В нашем случае имеет значение только ее знание. Мы бы советовали тебе взять ее с собой. Если понадобится, пусть переоденется мальчиком. Кажется, у нее это неплохо получалось… Впрочем, я никогда ее не видел. Она толстая?

Флор покачал головой. Гвэрлум оставалась худой, как щепка, несмотря на рождение ребенка. Может быть, чуть раздалась в бедрах, но самую малость. И грудь оставалась плоской. Впрочем, это было неважно.

— Хорошо, — сказал Тенебрикус невозмутимо. — Итак, решено. Ди сейчас возвращается в Англию, Он намерен поселиться в предместье Лондона, в доме своей матери. Книга — с ним. Вам запрещено брать с собой солдат или посвящать в цель своего плавания кого бы то ни было, даже близких друзей.

— У меня в Англии есть хороший приятель и деловой партнер, — сказал Флор. — Я объявлю, что отправляюсь к нему, чтобы участвовать в совместном деле.

— Хорошо, — одобрил Тенебрикус и вдруг зевнул во весь рот. Сергей с ужасом увидел, что у пришельца почти нет зубов, а те, которые остались, — черные и гнилые. К чему было по-настоящему трудно привыкнуть здесь, в средневековой России, так это к отсутствию дантистов. Только теперь он осознал, как много пломбировочного материала носят во рту его соотечественники. При том, что Россия — даже в ядерный двадцатый век — не самая белозубая страна в мире.

— Я приготовлю тебе ночлег, — сказал Флор, обращаясь к Тенебрикусу. — Прости, что не уложил тебя в постель раньше.

— Время… не ждет, — зевая, выговорил гость. И опять одарил своих слушателей улыбкой, невероятно доброй и светлой. — Ну вот, все сообщил, и сразу силы кончились.

Он повалился лицом на стол и заснул мгновенно.

— Помоги мне, — попросил Флор.

У него имелся слуга, уже немолодой человек, но Флор не стал посвящать его в свои дела. Тот занимался стряпней, выполнял некоторые прихоти Натальи по части покупок, следил за чистотой в доме, но преимущественной его заботой стали лошади — после того, как неделькин выкормыш превратился в Иону и сделался оруженосцем молодого боярина Глебова.

Вместе с Харузиным Флор подготовил для гостя постель в той же комнате. На пол уложили тюфяки.

— Здесь, вроде бы, не дует, — сказал Флор. — Я боюсь класть его на скамью. Он слишком устал и чересчур крепко спит. Как бы не упал во сне.

Вдвоем они перенесли заснувшего и устроили его поудобнее.

— Как ты думаешь, кто он такой? — спросил Сергей, косясь на спящего. В полутьме, укрытый одеялом, он казался грудой смятого тряпья.

— Он же все тебе рассказал, — отозвался Флор.

— Да нет, — Харузин поморщился. — Я имею в виду его лично. Кто он по рождению? Ведь был же когда-то этот… ужасный человек… маленьким ребенком, розовым, смешливым… как Ванюшка…

Флора пронизала дрожь, от макушки до пят. Ему и помыслить было жутко, чтобы его сына, его кровинушку, могла ожидать подобная судьба. Особенно ужасно было представлять себе такое теперь, когда ребенок таксой беззащитный, такой трогательный. Нет и нет!

Флор замотал головой, отгоняя скверные мысли, и пробормотал молитву.

— Прости, — сказал Харузин покаянно, — я сболтнул, не подумав.

— Ничего, я не суеверен, — сказал Флор. — Просто жаль… если Иван, когда вырастет… — Он не договорил и махнул рукой. — Ты прав, — признал Флор после паузы, — таких людей трудно представить себе маленькими детьми. Интересно, что заставило его пойти на службу ордену?

— Скорее всего, случайность, — задумчиво проговорил Харузин. — Такие вещи всегда происходят непонятно как. Жил себе молодой человек, строил какие-то планы, а потом случилось нечто… и уже не вырваться. И происходит обычное дело: ты перешагиваешь роковую черту, не заметив даже, что сделал решающий шаг и ступил на дорогу, с которой нет возврата.

— Во всяком случае, можно утешаться тем, что Тенебрикус — кем бы он ни был на самом деле — занимается делом благим, — вздохнул Флор.

Тенебрикус вдруг ожил. Зашевелился под одеялами, забормотал. Друзья, не сговариваясь, подошли поближе и наклонились над спящим, вслушиваясь в его бессвязную речь.

Гость то вскрикивал, то шептал, иногда в его голосе появлялись умоляющие интонации, а почти сразу вслед за тем он заговорил властно. Но друзья не поняли ни слова — Тенебрикус говорил на совершенно незнакомом языке.

* * *

Флору предстояло объяснение с Гвэрлум, но он, в отличие от многих мужей, живущих в «родном» веке Натальи Фирсовой, совершенно не боялся разговора. Супруга выслушала его с интересом, не перебивая. Ей льстило, что муж продолжает относиться к ней как к «боевому товарищу». Это даже лучше, чем быть «побратимом». Потому что братались эльфы, в общем-то, понарошку — случись что серьезное, и «побратимство» побоку. А с Флором все было на самом деле.

— Он хочет, чтобы мы отправились в Англию, — заключил Флор.

— Тайный орден? — Глаза Наташи заблестели. — Но почему о нем не писали ни в одной из исторических книг?

— Может быть, где-то и писали, — отозвался Флор, — не могла же ты прочитать все книги, какие только были написаны…

Наташа покачала головой.

— Обычно у нас во всех книгах пишут одно и то же. Бальзак венчался в Бердичеве, Александр Дюма был на четверть негром… Полный список банальностей. А об ордене Белой Шпаги — молчок.

— Он назвал его — «Орден Святой Марии Белого Меча», — поправил Флор.

Наташа чуть покраснела и быстро заговорила о другом:

— Мне приятно, что ты хочешь взять меня с собой, разумеется, я согласна!

— Если говорить честно, я предпочел бы оставить тебя дома, с ребенком, — признался Флор. — Я всегда боюсь за тебя, Наташа. Да и незачем подвергать женщину лишней опасности. Мужчины для того и созданы, чтобы рисковать, а вы… вы такие милые, теплые, нежные, вы должны жить в тепле, в уюте, о вас нужно заботиться…

Прежняя Гвэрлум оскорбилась бы, услышав подобное суждение. Но Наташа Флорова знала, что муж говорит искренне, от всей души любя ее. Поэтому она просто поцеловала его и прошептала ему в ухо:

— Не бойся за меня.

— Предстоит еще договориться с Настасьей, чтобы позаботилась о Ванечке.

— Настасья — с радостью, — вздохнула Наташа. — Она такая хорошая мать! Все-таки я неправильная женщина. Люблю путешествия и приключения… Понимаешь, Флорушка, такими уж нас воспитывали. Нам трудно живется без впечатлений, мы от этого начинаем скучать. Дома, в Петербурге, я все время слушала музыку. Вот хотя бы такой пример! Пока ехала в университет, слушала в наушниках. Кельтские песнопения или там ролевые песни… А здесь — только в церкви.

— Ходи почаще, — посоветовал Флор.

Да я и так часто, — сказала Наталья. — Не в этом дело! Ты прости меня просто за то, что я — неправильная женщина. И с радостью поеду с тобой в Англию.

У Флора вдруг сделалось довольно кислое лицо. Он ожидал, что Наташа обрадуется тому, что им не придется разлучаться надолго. А она радовалась предстоящему приключению. Это было немного не то… Но уж какая она есть. Ее не переделаешь.

Поэтому, вздохнув, Флор обнял свою ненаглядную супругу и поцеловал ее в макушку.

— Когда увидишь Тенебрикуса, не пугайся, — предупредил он. — Он странный человек. Но я в нем уверен.

* * *

Вернувшись в Англию, Ди действительно поселился в доме своей матери, недалеко от Лондона. Человека, не знакомого с методами и возможностями Ордена Святой Марии Белого Меча ужаснула бы точность сделанных Тенебрикусом прогнозов. Ибо и те люди, с которыми ему предстояло встретиться, действовали в точности так, как рассказывал Тенебрикус в далеком Новгороде Флору и его компаньону. Можно было подумать, они строго следовали инструкциям, полученным от членов Ордена.

Однако это было, конечно, не так. Прогнозы Тенебрикуса строились на хорошей информированности и очень недурном знании человеческой натуры. Кроме того, он кое-что знал о содержании «Стеганографии», Эта книга была уничтожена, к несчастью, не полностью. Части ее погибли во время пожара; кое-что удалось изъять у самого Тритемия под угрозой предсмертного отлучения от Церкви. Но все равно остались страницы, которые хранились не в доме Тритемия, а в других местах.

И теперь эти страницы оказались в руках человека, способного на их основании сделать далеко идущие выводы и — более того! — найти им практическое применение.

Оставалось ждать.

Потому что нанести упреждающий удар оказалось невозможным.

Пока молодая королева Елизавета героически сражалась с собственным парламентом и находила эффективные способы убеждать прожженных царедворцев в том, что она, молодая девушка, обладает поистине государственным умом, — ее скромный подданный Джон Ди корпел над старой рукописью, а в голове у него роились самые грандиозные планы. В этих планах неизменно присутствовали способы передачи мыслей на расстоянии и — как следствие — невероятное процветание Англии (вследствие неслыханных успехов шпионажа) и материальный взлет его самого, Джона Ди. Ди вовсе не был стяжателем. Деньги требовались ему для проведения алхимических экспериментов и для покупки книг.

Кроме того он, вслед за Бэконом, увлекся оптикой, считая ее одним из окон, распахивающихся прямо в бездонные просторы тайн Вселенной. Он как раз шлифовал линзу, пытаясь добиться оптимального изгиба, который позволил бы создать прибор дальновидения — какой простор для военного применения, для наблюдения за противником с дальнего расстояния! — когда его посетила новая идея.

Уже несколько дней на столе ученого находился большой черный камень. Теперь Ди отложил линзу и придвинул его к себе. Медленно начал шлифовку. Нужна идеально гладкая поверхность.

Окон во Вселенной много. Нужно просто уметь их открывать.

И сейчас — возможно, под влиянием прочитанного в «Стеганографии», где говорилось о способах преодоления расстояний, — Ди задумался об одном из возможных способов.

Зеркало.

Черное зеркало.

То, что предвидел и чего так опасался Тенебрикус.

* * *

Идеально отполированная черная поверхность была слепа. Ди не видел в ней ничего, даже собственного отражения. Где-то далеко ходила его мать, слышно было, как кудахчут куры, сбегаясь поклевать зерно, деловито распоряжается среди них красивый петух с красно-зеленым хвостом. Чуть дальше, у соседей, лаяла собака. Какая-то девочка назойливо повторяла один и тот же куплет надоевшей песенки.

Ди попытался сосредоточиться, но все эти звуки заползали один на другой, создавая невыносимую какофонию. Слух ученого обострился. Он был слишком собран, слишком «сфокусирован» на своей задаче. Так не годится. Следует расслабиться и начать все сначала.

Но как назло ум Джона начал метаться, перескакивая с предмета на предмет. Он вспомнил свое заключение в тюрьме, странную смерть Кардана, а потом перед его глазами предстала комната, в которой он встречался в Меркатором — заваленная чертежами, картами, чертежным инструментом… Какие-то обветренные капитаны приходили и уходили, торжественно вручали географу деньги, вежливо кланялись. Всплыл мерзкий старикашка, который продавал книги, разложив их поверх одеяла…

Еще раз.

Опять неудача. Зеркало упорно не хотело ни отражать, ни показывать иные миры.

И снова в сознание Ди вторгались посторонние шумы. Кажется, его мать ругается с соседкой. Неуместная мысль о возможной женитьбе посетила Джона Ди.

Замелькали красотки, когда-либо виденные им в трактирах и при королевском дворе. Холодное лицо рыжеволосой Елизаветы. Больное лицо обреченной Марии Тюдор. Какая-то истерзанная женщина, которую волокут на казнь за исповедание протестантизма.

Не то, не то, не то!

Ди не оставлял попыток.

Если ему и был свойствен рассеянный ум, слабо приспособленный к тому, чтобы сосредотачиваться, то в не меньшей степени свойственно было ему и упрямство.

Он вздохнул поглубже, наклонился над блестящей черной поверхностью и возобновил работу.

…Странное существо вдруг посмотрело на него с той стороны тонкой глади. Сперва он почувствовал взгляд и подумал, что ему почудилось. Но взгляд никуда не исчезал. Более того, он приближался и делался все более пристальным. Затем Джон разглядел глаза. Два широко расставленных, неестественно огромных глаза, обведенные двойным кругом белых ресниц. Проступили узкие зрачки. Зеленые точки вспыхнули вокруг этих зрачков.

Постепенно проявилось лицо. Тонкое, жуткое. Оно напоминало «физиономию» кузнечика. Последними показались волосы. Пушистое облако над страшной образиной.

Лицо все время воспринималось по-разному, причем восприятие колебалось от ужаса и отвращения до восторга и преклонения. Джон Ди понял, что скоро выбьется из сил, если не сумеет укротить свои эмоции, однако это ему не удавалось.

Существо чуть раздвинуло маленькие жвала и начало говорить. К собственному своему удивлению, Ди понял, что запоминает каждое слово. Он моргнул, а когда открыл глаза, то понял: существо в кристалле исчезло.

Тогда он схватил перо и быстро записал услышанный набор звуков, не более, но в нем угадывалась система. С помощью «Стеганографии», которая содержала десятки способов текстовых шифровок, ему удастся разобрать этот язык! Нужно только снова увидеться с этим существом и записать еще несколько его изречений.

Однако продолжить занятия с кристаллом Джону Ди помешали.

Он снова услышал голос матери. Теперь она говорила с почтительными интонациями. Джон Ди набросил на отполированный кристалл платок и поднялся из-за стола.

Коль скоро матушка держится вежливо, значит, гость пожаловал значительный. На простых смертных она не разменивалась. Госпожа Уэлшмен (такова была ее настоящая фамилия) хоть и была небогата и незнатна, однако чрезвычайно гордилась своим высокоученым сыном, который — подумать только! — разговаривал с королевами и предсказал нынешней государыне ее скорое восшествие на престол.

Видимо, от королевы и явились, подумал Ди.

Точно. В дверь уже входил роскошно одетый юный хлыщ. Елизавета обожала красивые ткани, кружева, драгоценные камни, шитье. Ей нравились молодые лица, и она окружала себя людьми, обладавшими как достатком, так и вкусом. Так что визитер представлял собой типичного английского придворного новой формации.

Джон Ди улыбнулся.

Посланец королевы принял эту улыбку на свой счет и ответил довольно высокомерным кивком головы.

— Ее величество послала меня за вами, — заговорил он тонким, ломающимся голосом. Затем писклявый голос сменился хрипловатым тенорком: — Она желает знать, как продвигаются результаты ваших исследований, поскольку вы… — Опять писк: —…недавно заверяли ее в том, что ваша научная работа будет иметь огромное значение для Англии. — И снова хриплый голос, которым юноша заговорит, когда окончательно сделается мужчиной: — Поэтому я уполномочен немедленно сопроводить вас во дворец и представить ее величеству королеве!

Ди слушал, полуприкрыв глаза.

Он представлял, что с ним разговаривают сразу два придворных.

Как два шута: один начинает фразу, другой заканчивает, создавая забавный эффект.

Молодой человек, очевидно, сознавал, что производит несолидное впечатление, поэтому распетушился еще более.

— Ее величество надеется увидеть вас немедленно! — почти выкрикнул он. — Ее величество рассчитывает, что ваши успехи так значительны, как вы повсюду рассказываете!

— Возможно, — мягко согласился Джон Ди. Он вовсе не собирался чересчур обижать этого паренька, который совершенно не виноват ни в собственной недалекости, ни в новой дворцовой моде, предписывающей разряжаться в пух и прах, ни в том, что у него так невовремя начал ломаться голос.

* * *

Платье королевы топорщилось от жемчугов и вышивок. Хрупкая Елизавета казалась заточенной в свое массивное одеяние, как в броню. Ди, как истинный ученый, всегда небрежно относившийся к одежде, даже представить себе не мог, сколько времени занимает ежеутреннее возведение этой крепости. Тончайшие кружева обрамляли лицо, подчеркивали изящество шеи, белизну плеч.

Королева выглядела одновременно и недосягаемо далекой, и вполне реальной, готовой в любое мгновение расстаться с частью своего величия и намекнуть — только намекнуть! — ученому на возможность дружеского сотрудничества, если дело того стоит.

Ди зажмурился. Еретическая мысль считать королеву «своим парнем» соблазнительно закралась ему в голову, и он побоялся, чтобы Елизавета не разглядела отблеск этой ереси у него в глазах. Удивительно, как много всего приходит на ум в такие важные моменты! И две трети — совершенно посторонние соображения. Возможно, это происходит потому, что в минуты, подобные этой, человек собирает все свои силы и способности. А сил у человека много. В обыденной жизни он не пользуется и сотой частью. И вот теперь, вырвавшись на волю, «тайные механизмы» человеческой натуры самовольно начинают решать самые разнообразные задачи, по большей части никак не связанные с реальностью переживаемого момента. Кланяясь ее величеству, Ди внезапно подумал еще об одной посторонней вещи. Если он действительно никак не может сосредоточиться, то не исключено, что не стоит терять время на безнадежное обучение навыку, освоить который ему не под силу. Не нанять ли помощника? Идея была простой и лежала на поверхности, но именно ее простота и заставила Ди задохнуться.

Что с вами? — спросила королева участливо, видя, как призванный ею астролог побледнел, ахнул и зажмурился. На лице Елизаветы появилась легкая самодовольная улыбка.

Будь Джон Ди прирожденным царедворцем, он сразу понял бы, что надлежит делать: изобразить, насколько потрясло его великолепие облика королевы. О, прекраснейшая из женщин, леди Пеликан! О, утонченный вкус, о, изящество, о дивная красота! Проницательная и умная, Елизавета охотно поддавалась на подобную лесть. Если у нее должны быть слабости, она изберет себе самую простительную и безопасную и до конца дней своих будет заботиться о своей внешности и о том впечатлении, которое производит на людей, даже самых ничтожных. Комплимент из уст какого-нибудь нищего из Лондонского Сити будет приниматься «доброй королевой Бесс» с той же искренней благосклонностью, что и учтивая речь испанского посла.

К несчастью, Ди не был прирожденным царедворцем и потому, открыв глаза, воскликнул:

— Мне только что пришла в голову превосходная идея, ваше величество! Я подумал о том, что мне необходимо нанять себе помощника!

С этого мгновения и до конца жизни Джона Ди Елизавета была обращена к ученому другим ликом своего чисто английского облика: ликом расчетливой, скупой и довольно сварливой домохозяйки. Елизавета умела считать деньги. Конечно, она тратилась на украшения и жемчуг. Но когда знаменитые английские «морские ястребы» вышли в море и принялись беспардонно грабить испанские корабли, Елизавета откровенно начала предпочитать краденый жемчуг купленному. Она считала каждый пенни, она умела вытряхивать из должников все до последнего гроша, если ей это требовалось.

Поэтому-то Англия и процветала.

Вкладывать деньги в празднества или корабли Елизавета умела и любила. И то, и другое служило процветанию ее родины, которой она, Обвенчанная с Нацией, королева-девственница, служила почти полвека.

Однако финансировать сомнительные предприятия Джона Ди? Ну, это вряд ли. Кто знает, сумей астролог вовремя польстить ее величеству, она — быть может! — отнеслась бы к нему более снисходительно. Но увы! Ни по-человечески, ни в качестве ученого Джон Ди Елизавете не понравился. Забыт был и гороскоп, составленный им в ту пору, когда принцесса Елизавета находилась в заключении и, казалось, не имела ни единого шанса не то что взойти на престол, но и просто остаться в живых. Елизавета — не без оснований — сочла, что ничем не обязана предсказателю. В конце концов, не Джон Ди возводил ее на трон. Всему, что она имеет, она была обязана только себе, своей хитрости, своему уму, своему актерскому таланту — и своей поистине кошачьей живучести.

Аудиенция Джона Ди длилась совсем недолго. Путаясь в словах и время от времени замолкая и лихорадочно водя блестящими глазами из стороны в сторону, он изложил ей свою идею.

Идея выглядела довольно изящно. Помощник Джона Ди будет погружаться в транс, созерцая черное зеркало и высматривая в его глубинах существа из иного мира. Этот помощник будет повторять вслух все, что услышит от существ из зеркала, а Джон Ди между тем все запишет. Постепенно они смогут расшифровать язык, которым говорят те странные создания. Этот язык можно использовать для передачи секретных посланий.

Но язык — лишь одна сторона проекта. Другая заключается в том, чтобы овладеть умением перемещать мысли на расстоянии. Черный кристалл и те таинственные создания в его глубине помогут и в этом. только время и… деньги. И скоро Англия обзаведется самой совершенной шпионской сетью во всей Европе. Английская королева будет первой узнавать все новости. Ей станет известна любая мелочь, случившаяся при дворе короля Испании или короля Франции, — причем в тот же самый день, когда это произошло.

Разве это не чудесно? Разве это не возвысит Англию над всеми прочими странами обитаемого мира?

Ди замолчал, задыхаясь и обливаясь потом. Елизавета смотрела на него молча — холодная, недосягаемая. Ее лицо лежало на воротнике-«рафф» как на блюде. Сейчас она выглядела не оживленной, всегда готовой засмеяться или ввернуть сильное словцо молодой женщиной, кумиром всех английских моряков и солдат, их Прекрасной Дамой, — нет, она была похожа на изображение, на видение. Ди вдруг почудилось, что королева — всего лишь вышивка на гобелене, плоская фигура, которая никогда не заговорит, которая не умеет ни дышать, ни чувствовать.

Елизавета знала, что умеет производить такое впечатление. Она приберегала этот свой облик для разного рода шарлатанов, а также надоедливых послов, которые приставали к ней с проблемами ее предполагаемого замужества (а позднее будут надоедать ей с пиратами, которые якобы разграбили и пустили ко дну испанские галеоны, — какая чушь! разве английские моряки занимаются разбоем?!).

— Какая интересная идея, — сухо выговорили неживые губы ее величества. — Ступайте, друг мой, к лорду-казначею. Он выдаст вам полсоверена на нужды.

* * *

Маленькую служанку звали Джейн Уэсли. Она ходила по дворцу с метелочкой и смахивала пыль с золоченых завитков и статуэток, со складок гобеленов, с оконных переплетов — словом, отовсюду. За это скупердяйка английская королева платила ей сущие гроши. Джейн не жаловалась, нет! Она родилась на обочине дороги, как говорила ее приемная мать, хозяйка гостиницы. Она выросла в непрестанных трудах. Просто счастье, что Джейн сумела понравиться одному постояльцу, и тот забрал бойкую и шуструю девочку в королевский дворец, где приставил к метелочке — смахивать пыль.

«Ты сможешь недурно выйти замуж, если не будешь зевать, — сказал он, такой же молодой и беспечный, как и все любимчики судьбы при английском дворе в пору юности Елизаветы. — Поглядывай по сторонам да примечай, одно и другое. Я буду навещать тебя, малышка».

Джейн Уэсли, конечно, дорожила своей девичьей честью и собиралась продать ее за большую цену. Но благодетель не собирался посягать на честь маленькой служанки. К его услугам была честь любой из роскошных придворных дам — настоящее раздолье в цветнике. Нет, от служанки ему нужно было нечто иное.

Изящный молодой человек задавал Джейн вопросы — С кем встречалась ее величество, когда Джейн пыль в длинной галерее? Не замечала ли Джейн того или этого?

Девушка быстро смекнула, что от нее требуется, и исправно докладывала обо всем, что попадалось ей на глаза. Незаметная, серенькая, как мышка, всегда чуть припорошенная пылью, она была идеальной шпионкой. Королева не обращала на нее внимания. Правда, ее величество никогда не допускала Джейн Уэсли в те покои, в которых находилась сама, — да Джейн и не рискнула бы туда заглянуть, — однако ничто не мешало малютке Уэсли видеть королеву издалека. А заодно примечать, кто находится рядом с ней.

Приданое в маленьком сундучке росло. Девушка начала мечтательно улыбаться.

Сегодняшний странный визитер королевы наверняка принесет Джейн Уэсли новую порцию чудесных певучих монет. Она едва успела отскочить от двери, когда тяжелые створки распахнулись, и Джон Ди выбрался наружу. Он был красен и потен, как будто только что дрался с кем-то на кулаках. Прислонившись к стене, он принялся тяжело дышать. Затем достал из-за рукава женское фаццолетто — забавное итальянское новшество, недавно появившееся в Европе, — и принялся обмахивать лицо.

Девушка внимательно рассматривала его. Ди внезапно заметил ее и посмотрел прямо ей в лицо. Джейн отпрянула — ей показалось, что перед ней безумец. Губы Ди дрожали, когда он выкрикнул:

— А ты кто такая?

Не отвечая ни слова, Джейн подхватила юбки и быстро побежала прочь по коридору.

Тем же вечером она встретилась со своим благодетелем в условленном месте, возле моста через Темзу.

Он кутался в черный плащ. Вечер был прохладный, с реки задувал ветер. Джейн тоже замоталась в плащ с головы до ног и приплясывала на месте.

— Ты что, не купила себе чулок? — спросил молодой человек, мельком глянув на девушку.

Она энергично помотала головой.

— Я не хочу тратить деньги, — объяснила она. — Я коплю.

— А что ты купишь, когда наберешь достаточно большую сумму? — поинтересовался он.

Джейн метнула на него быстрый взгляд. Он впервые проявил интерес к ее личной жизни и планам на будущее. Обычно их отношения сводились к предельно простой и краткой схеме: она сообщала ему обо всем увиденном за день, а он давал ей монету, в зависимости от важности информации. Естественно, оценивал информацию он сам и никто иной. Джейн никогда не пыталась торговаться или клянчить. Инстинктивно она понимала, что он поступает честно. Кроме того, была еще одна вещь, и ее — то Джейн осознала с первой их встречи: для этого молодого человека ничего не стоит свернуть шею такому цыпленку, каким является она, Джейн. И никто не поинтересуется судьбой исчезнувшей служанки с метелочкой для смахивания пыли.

Поэтому Джейн всегда принимала монетку, приседала в коротеньком книксене и убегала. Совсем как белочка, полнившая орех и спешащая спрятать его в нору, думал в таких случаях молодой человек, глядя ей вслед.

И вот он заговорил с ней о ее будущем. Хороший это знак или дурной?

— Я хотела бы открыть небольшую таверну, — сказала Джейн и покраснела так, что даже уши у нее запылали. — Я хорошо знаю трактирное дело. Я ведь выросла… в трактире. Я не выйду замуж. Может быть, захочу родить ребенка. Или какая-нибудь женщина подбросит мне ребенка — тогда я подберу ее и выращу, как родную дочь.

— А если это будет мальчик? — спросил благодетель с любопытством.

— Ну, мальчик… — Джейн задумалась. Мысль о том, что подкидыш может оказаться мальчиком, явно не приходила ей в голову. Мир, согласно представлениям Джейн, просто кишел несчастными, брошенными, беззащитными девочками. — Подберу и мальчика! — решила она наконец.

Открыв этому чужому человеку свою самую сокровенную мечту, Джейн теперь дрожала. Ей казалось, что она стала совершенно беззащитной. Мечта служила ей броней, прикрытием от ужасов внешнего мира.

— Сколько тебе не хватает? — спросил благодетель.

Я думаю, еще двадцати соверенов, — отозвалась Джейн и непроизвольно оглянулась: не подслушивает ли кто-нибудь их разговор. Слишком уж большую сумму она назвала.

Ладно, — неожиданно легко согласился молодой человек. — Итак, сегодня королева встречалась с каким-то сумасшедшим?

— Да, сэр.

— Как он выглядел?

— Настоящий англичанин. Из простых. Ну, из ученых, я думаю…

— Почему ты думаешь, что он — выучившийся простолюдин?

— У него грубая одежда… Но вообще он нервничал… не так, как это делают необразованные люди, — пояснила Джейн.

— Как странно! — задумался ее собеседник. — Стало быть, образованные люди нервничают совершенно иначе, чем обычные крестьяне?

— Истинная правда, сэр! — горячо сказала Джейн и для верности несколько раз кивнула. — Образованные больше ужасаются. У них ужас… глубже. До самых печенок их всегда пробирает. Я думаю, сэр, это оттого, — добавила Джейн, явно гордясь собственными философскими выводами, — что они лучше представляют себе все причины и последствия.

— Причины и следствия, — машинально поправил он.

Джейн махнула рукой.

— Они хорошо знают, что может из всего этого выйти, вот в чем беда, сэр, — сказала она. — Ежели человек глупый или мало знает, ему и в голову не придет то, о чем сразу же подумает образованный джентльмен. А тот человек… он джентльмен, — поразмыслив, вынесла вердикт Джейн. — Только очень уж ученый.

— Итак, приходил ученый, и королева его огорчила, — подытожил благодетель девушки.

— Именно так, — сказала Джейн.

— Ты должна узнать, кто этот человек и с какой идеей он приходил.

— И вы дадите мне двадцать соверенов?

— Тридцать!

Глаза Джейн сверкнули так, что это было заметно даже в темноте.

— Его имя мне известно, — сказала она. — Его зовут Джон Ди. Я слышала, как объявляли о его приходе. А вот насчет идеи…

— Можешь больше ничего не узнавать, — прервал ее благодетель. — Возвращайся во дворец. Завтра я дам тебе тридцать соверенов. Уедешь в тот же день, поняла? Ты должна будешь купить свою замечательную таверну где-нибудь на юге страны. Постарайся оставаться незаметной до конца жизни.

И он поцеловал ее в губы.

* * *

Через два дня Джейн Уэсли исчезла из Лондона. Она выехала на юг в наемном экипаже. Ее сопровождал всадник в темном плаще. Они расстались недалеко от Саутгемптона. Девушка сторговала таверну, расположенную в дне пути до порта Саутгемптон. Теперь это великолепное, приносящее доход предприятие принадлежало ей, Джейн Уэсли. Она покорила вершину, которая маячила перед нею как высшая цель в жизни с того самого времени, как Джейн вообще начала задумываться о своем будущем.

Что касается молодого человека, то он добрался до порта и нанял корабль.

Из Саутгемптона он намеревался приплыть в Ревель. В Ревеле он пересядет на другое судно и доберется до Новгорода.

Оттуда можно доехать верхом до Москвы. У него есть важное сообщение для русского царя Иоанна. Русский царь сказочно богат, ведь он владеет богатствами всей монгольской орды — а орда на протяжении трехсот лет владела далеким Китаем!

У молодого человека были куда более обширные планы насчет собственного будущего, чем у малышки Джейн Уэсли. И вершины, которые манили его к себе, задирали свои макушки под самые облака.

* * *

Белокаменная Москва поразила гостя из Англии. Больше всего изумляли его купола — позолоченные, исписанные синей краской с золотыми или серебряными звездами… Но и улицы, торговые ряды, палаты вельмож тоже производили впечатление. В черте города бежали две реки — Москва и Неглинка. Повсюду кипела жизнь. Горожане выглядели довольными, оживленными и очень занятыми.

При дворе, где вскоре оказался англичанин, все обстояло немного иначе. Там он увидел куда больше озабоченных лиц, и немудрено: государь Иван Васильевич сильно переменился после своей памятной болезни и начал относиться к прежним любимцам без былой приязни, вместо них приближая к себе совершенно других людей.

Адашев воевал в Ливонии, Сильвестр молился в одном из отдаленных монастырей. Но оставалось еще много единомысленных друзей и соратников Адашева и Сильвестра при дворе царском. И эти люди смотрели хмуро, были озабочены и опечалены.

Один из них едва не лишился головы, возражая царю, когда Иоанн внезапно раскричался, что не позволит никому указывать царскому величеству, как ему поступать!

— Кто они такие, чтобы мне повелевать? — забыв себя, кричал царь. — Разве я не помазанник Божий на царство? Разве не Третий Рим — Москва, разве я не государь-автократор Третьего Рима? Так почему же какой-то худородный Адашев делает мне выговоры и требует от меня то одного, то другого?

Государь, — подал голос один смельчак, — но ведь Адашев сейчас в Ливонии по повелению вашего величества и возглавляет армию в войне, против которой он выступал! Разве это не говорит о том, что Адашев полностью покорен вашей воле?

Царь налился багровой краской, глаза его выступили из орбит. Он был страшен в гневе, и придворные вжались в расписные стены московских кремлевских палат.

В тот день, по счастью, никто не лишился головы — это только предстояло. Гроза не разразилась в полной мере — лишь зарницы надвигающейся бури бродили по горизонту, вселяя ужас в проницательные сердца.

Однако вечером некто другой обмолвился, рассуждая о делах государственных:

— Если уж на то пошло, то влияние Адашева было только на пользу, поскольку при нем да Сильвестре нравы при дворе были благочестивы, а русскому оружию сопутствовала победа…

Все это тотчас донесли царю новые его любимцы — самые «верные», самые «преданные» и уж конечно «радеющие о благе». И гнев загорелся в глазах царя, чтобы никогда уже не угасать.

А тут докладывают о человеке, который прибыл из Лондона с наиважнейшими вещами.

Царь принял его в присутствии бояр.

Англичанин сносно говорил по-русски, поскольку вырос при кормилице из Московии. Ему еще не доводилось бывать в самой Москве — прежде он не забирался дальше Пскова. Русский царь щедро платил за интересные сведения.

А с Англией у России отношения складывались сложные, но любопытные. Как и Англия, Россия стремилась стать морской державой и войти полноправным членом в сообщество государств, богатеющих морской торговлей. Почти безраздельное господство на южных морях Испании и на северных — Швеции раздражало Англию и Россию. Одно кораблекрушение послужило поводом к сближению России с Англией. В 1553-м году капитан Ричард Ченслер вышел в море на корабле, снаряженном лондонскими купцами, в поисках пути с северо-востока Европы на Дальний Восток. Это были совершенно новые торговые пути. Если бы удалось проложить их, английская торговля бы значительно оживилась. И пока Испания жирела бы на индейском золоте, вывозимом из Америки целыми флотами, Англия — возможно — тоже слегка поднабралась бы жирка на товарах из Китая.

Однако в Белом море Ченслер потерпел крушение и отправился в Москву, где у него наладились некоторые полезные связи.

Через два года англичанин вернулся в Первопрестольную — с новыми идеями и предложениями. В Москве открылась английская торговая компания, которая получила право беспошлинной торговли и другие привилегии. Фактически Ченслер получил монополию на русскую внешнюю торговлю. Чуть позднее англичане предприняли даже путешествие из Астрахани в Бухару, что было бы невозможно без поддержки русского правительства.

Поэтому традиция налаживания связей с Англией у русского двора имелась.

Но этот новый англичанин привез совершенно поразительное предложение государю Ивану Васильевичу.

От иностранцев царь не требовал падений ниц и воздаяния себе истинно царских почестей, он довольствовался почтительными поклонами — как это принято в Европе.

Поэтому наш англичанин, выпрямившись после серии почти танцевальных па, долженствовавших изображать изысканный поклон, заговорил быстро и уверенно.

Он немного косил глазами в сторону бояр, присутствовавших при разговоре, однако надеялся, что у царя хватит ума удалить посторонних.

— Ваше величество! Я привез вам одно предложение, имеющее… большое и серьезное значение… для… э-э… сбора некоторых данных…

Царь все понял и оборвал иностранца.

— Нам не угодно выслушивать тебя здесь! — проговорил он. — Благодарю тебя — и прощай. Английская торговая компания будет рада приютить собрата.

Пораженный краткостью аудиенции, англичанин еще раз поклонился и поскорее удалился из Кремля. Оказать по правде, он был рад этому: здесь, в этих расписных стенах, среди бояр, потеющих в гигантских варварских одеждах, ему было очень душно.

Поздно вечером, когда он сидел в маленькой комнатке на первом этаже в здании английской торговой компании, за Неглинной рекой, кто-то бросил камушек ему в окно. Он выглянул и увидел рослого человека в плаще.

— Интересно, — пробормотал шпион и, схватив шляпу, поскорее вышел на улицу.

Незнакомец в плаще — молодой, сильный с виду человек, — чуть сутулясь, ждал его на противоположной стороне улицы. Его лицо пряталось под татарской шапкой, однако неожиданно луна показалась изза туч и озарила блестящие глаза и острый нос незнакомца. Это был сам царь — переодетый и неузнанный!

— Говори, — велел он кратко.

— Ученый Джон Ди, — сказал англичанин. Он не стал называть Ди астрологом, или магом, поскольку был уже наслышан насчет того, как обходится Иоанн Грозный с любого рода колдунами. Царь Иван славился набожностью и нетерпимостью к еретикам. Однако, как и все дети этой эпохи, Иоанн Грозный любил разного рода механизмы и безгранично верил в их возможности.

— Ди, — повторил царь, запоминая имя. — Дальше.

— Прибор, который позволит передавать сведения на расстоянии.

— Как это?

— Один человек смотрит в кристалл и говорит. Другой — слышит. Слышит, находясь при этом где угодно, на каком угодно отдалении от первого. Место не имеет значения.

Иван Грозный помолчал, подумал, а затем вдруг ступил в тень и быстро зашагал прочь. Англичанин подождал немного, пожал плечами и вернулся к себе. Иван Васильевич его озадачил. Впрочем — не больше, чем сбивала подчас с толку королева Елизавета. У коронованных особ — свои причуды. Простым смертным незачем ломать над этим голову.

* * *

Дорог из Москвы в Великий Новгород вело много, но двое всадников очень хорошо знали, по которой поедет англичанин, недавно побывавший у русского царя. Иоанн Васильевич оплачивал шпионов практически при всех королевских дворах Европы, и время от времени эти расходы окупались — он вовремя получал важные сведения. Соглядатай при дворе королей Англии был выбран почти идеально: бастард, рожденный от знатного родителя, изящный и красивый, он имел все шансы сделать карьеру при Елизавете. Однако по неизвестной причине он предпочел доставлять различные сведения — причем работал одновременно на двух владык: русского царя Иоанна и шведского короля Эрика. Так что из Московии его путь лежал прямиком на север, в Швецию.

Но существовала в Европе организация более могущественная, нежели шпионская сеть, накинутая на Страны королями. И эта организация, не имеющая ни лица, ни имени, знала о намерении Ивана Грозного воспользоваться изобретением Джона Ди. А в том, что Ди рано или поздно добьется успеха, сомнений не было. Он находился на верном пути. И книга аббата Тритемия, запрещенная церковными властями Европы «Стеганография», помогла ему существенно продвинуться к цели.

Младший из всадников заговорил первым:

— А если он здесь не появится?

— Терпение, Арделион, — отозвался его старший товарищ. Сам он воплощал собой эту добродетель — неподвижный, хмурый, невозмутимый. Казалось, ни дождь, ни снег, ни буря — ничто не может поколебать его. У него даже плащ не шевелился на плечах, когда налетали порывы ветра, приносящие иногда быстрый мелкий дождь.

— Тебе хорошо говорить, Тенебрикус, — вздохнул Арделион. — Твоя мать была змеей, а твой отец — ледяной дед.

Из-под совершенно неподвижного, будто изваянного из камня, плаща быстрее, чем атакующая змея, метнулся кулак. Прежде чем Арделион успел понять, что происходит, скула молодого человека вспыхнула болью. Он вскрикнул и схватился за щеку.

— Прежде чем болтать чушь, хорошенько подумай над своими словами, Арделион, — бесстрастно выговорил Тенебрикус. — Иначе не проживешь и года.

— Говорят, ты был палачом в одной из немецких армий, — сказал Арделион. — Это правда?

— Может быть, — сказал Тенебрикус. — Мы должны стоять здесь и ждать. Когда появится этот человек с письмом, нам следует убить его и забрать письмо. Джон Ди не должен узнать о том, что русский царь желает пригласить его к своему двору и предоставить ему условия для работы.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Арделион.

— Это знаю не я, а Орден, — возразил Тенебрикус. — Я лишь выполняю то, что мне было поручено.

— И тебе не жаль убивать того парня?

Тенебрикус чуть повернул голову и поглядел на своего спутника. Глаза его были скрыты капюшоном, однако даже сквозь ткань Арделион ощущал, как их взгляд прожигает его насквозь.

— Когда этот парень начнет сопротивляться, ты сам захочешь, чтобы все закончилось поскорее, — холодно молвил Тенебрикус. — Впрочем… Подумай о том зле, которое принесет миру и России изобретение Джона Ди! Войны станут куда более кровавыми, богатые сделаются еще богаче, а бедные умрут от голода…

То ли у молодого человека разыгралось воображение, то ли Тенебрикус напустил на него какие-то свои чары, только Арделион вдруг побледнел. Перед его внутренним взором быстро пролетели страшные картины: женщины в разорванной одежде, окровавленные, опозоренные; мужчины — с отрубленными конечностями, колесованные, умирающие от гниющих ран под разбитыми армейскими телегами… Тучи воронья, жирный черный дым, выползающий из узких окон замковых башен…

Арделион потряс головой, отгоняя жуткое видение. Тенебрикус тихонько засмеялся.

— Ты понял? — спросил он. — Жизнь одного человека не стоит всех этих бедствий. Глупый англичанин должен умереть, чтобы ничего этого не случилось.

— Боже! — вырвалось у Арделиона. — Когда я вступал в Орден, я не думал, что когда-нибудь стану обычным убийцей, который поджидает свою жертву на обочине дороги!

— А о чем ты думал, вступая в Орден? — тихо спросил Тенебрикус.

— Не знаю… Я хотел отомстить… Моего отца повесили за кражу, которой он не совершал… Я был озлоблен и…

— И голоден, — заключил Тенебрикус. — Я знаю твою историю. Моя была другой.

Он задумался, как бы вспоминая прошлое.

— Неужели нельзя сохранить жизнь тому парню? — спросил Арделион. — Кстати, как его зовут?

— Никак, — ответил Тенебрикус. — Он — труп, а у трупов нет имен. Если ты будешь знать его имя, тебе будет труднее его убить. Зло не имеет лица. И для того, чтобы убивать кого-то, нужно забыть о том, что у него тоже есть лицо. Что это не просто некто, кого надлежит устранить, — что это живой человек с собственной судьбой.

— А разве это не так? — возразил Арделион, надеясь, что его голос не дрожит.

Тенебрикус медленно покачал головой.

— Ты — его судьба, а он — никто, — сказал он. — Вот так и только так ты должен думать. Ясно тебе?

Наступило молчание. Затем Арделион негромко спросил:

— Ну хорошо, предположим, мы его убьем и отберем письмо… Но ведь царь Иван поймет, что письмо не дошло по назначению. Что помешает ему отправить Джону Ди новое послание с новым посланцем? Неужели мы так и будем стоять на этой дороге, перехватывая и уничтожая гонцов?

— Естественно, нет, — ответил Тенебрикус. — Однако убийство первого посланца даст нам время.

— Время на что?

— Вернуться в Англию и остановить Джона Ди, конечно, — сказал Тенебрикус. — Кстати, ученого можно не убивать, не ужасайся. Это привлекло бы слишком много внимания к нашей организации. Однако мы должны забрать у него книгу и уничтожить ее. Точнее — книги, потому что, по слухам, Джон Ди сейчас заканчивает работу над своим капитальным трудом, который называется «Монас Иероглифика».

— Она имеет отношение к «Стеганографии»? — спросил молодой человек. Почти против собственной воли он испытывал благодарность к Тенебрикусу за то, что тот отвлекал его разговором от предстоящего дела.

— Говорят, «Монас Иероглифика» была закончена через двенадцать дней после прочтения «Стеганографии», — задумчиво проговорил Тенебрикус. — Да, полагаю, следует уничтожить обе книги… Книга опаснее человека.

— В таком случае, почему бы нам не отпустить англичанина? — спросил Арделион, нервно облизывая губы.

— Он слишком много знает.

— Ди знает еще больше, — возразил молодой человек.

Я тебе уже объяснял. Нам незачем обращать на себя внимание. Смерть никому не известного молодого человека в далекой России останется незамеченной. Другое дело — убийство ученого, знакомого не только с английской королевой, но с многими видными фигурами в университетах Англии и Нидерландов. Нет, в случае с Ди довольно будет уничтожения книги.

Глава пятая. Соледад Милагроса

Эта женщина сразу привлекала к себе внимание: высокая, загорелая, с резкими, грубыми, почти мужскими чертами лица и большими выпуклыми глазами. Эти глаза с желтоватыми белками и черными радужками, обрамленные густыми ресницами, умели заглядывать в самую глубину человеческого сердца. Большой рот никогда не улыбался. Щеки женщины чуть ввалились — может быть, от голода, но скорее всего оттого, что у нее не хватало зубов.

Она была сильной и двигалась как существо, сознающее свою силу.

Ди заметил ее на ярмарке, которая открылась в Лондоне за мостом. Поблизости начали работать сразу два театра, где играли забавные пьесы, а между театрами бурлила жизнь: продавали и покупали самые разные товары, по большей части мелкие и экзотические; бродили дамы легкого поведения и шныряли воры; кое-где мелькали и вербовщики — флоту королевы требовались гребцы, а подвыпившие молодцы были легкой добычей.

Джон Ди гулял среди многоцветья и многолюдья, измышлял о своем и по обыкновению нередко натыкался на прохожих. Иные принимались бранить чудаковатого ученого, вечно погруженного в какие-то отвлеченные мысли, а другие лишь добродушно посмеивались. Мало ли странных людей околачивалось в Лондоне в дни ярмарки!

Женщина гадала по руке. Ей платили мало и неохотно, и Джон Ди, наблюдавший за гадалкой некоторое время, вдруг понял, почему: она говорила людям правду. Если бы она льстила, обещала скорое замужество, рождение наследника-сына, смерть богатой тетушки и тому подобные радостные события — люди расставались бы со своими деньгами куда охотнее. Но она говорила правду и не улыбалась.

Кем она была? Цыганкой? Может быть… Еврейкой? Вряд ли…

Ди приблизился к ней и остановился прямо перед гадалкой. Молча протянул ей ладонь и улыбнулся, заглядывая в бездонные мрачные глаза. Холод пробрал его, когда он погрузил свой взор в бездны ее зрачков. Ему показалось, что он вновь стоит перед своим черным кристаллом, отполированным до зеркального блеска, и всматривается в глубину, ожидая увидеть существо другого мира и вступить с ним в разговор.

Женщина взяла его руку широкой влажной ладонью. Провела острым ногтем по линиям, и они вдруг наполнились кровью, точно крохотные реки. Ди заморгал, пытаясь избавиться от видения.

— Ложь… обман… — пробормотала женщина. — Дьявол близко! Но ты не должен бояться. — За тобой следят. Королева недовольна. Тебя обманут. Ты будешь дважды женат, унаследуешь дом, проживешь много лет, умрешь в бедности и прославишься после смерти.

Ди протянул ей монету.

Женщина взяла ее с равнодушным видом и сунула за вырез своего платья. Тугие груди сомкнулись вокруг монеты и надежно сдавили ее.

— Как тебя зовут? — спросил Джон Ди.

— Соледад Милагроса, — ответила она.

— Ты не испанка, — сказал Ди.

— Нет, — согласилась она. — Я египтянка, а испанское имя ношу просто для удобства. Соледад — правильное название для такой женщины, как я.

Джон Ди заметил, что она сказала «название», а не «имя», как будто была не человеком, но вещью. Впрочем, подумал Ди, возможно, она просто не слишком хорошо владеет английской речью.

— Как тебе удается предсказывать будущее? — задал Ди новый вопрос.

Соледад Милагроса пожала плечами.

— Я просто смотрю и вижу, — объяснила она. — Неужели ты не понимаешь? Я до сих пор удивляюсь, почему другие этого не могут?

— Я удивляюсь другому, — сказал Ди, — если ты хочешь заработать здесь денег, то почему ты говоришь людям не то, что они хотят услышать, а самую неприглядную правду, какую только можно найти?

— Я говорю правду, потому что вижу правду и потому, что люди должны знать о себе правду, — сказала Соледад Милагроса. — Может быть, некоторые из них задумаются над тем, как они живут.

— Но на их благодарность ты не рассчитываешь? — уточнил Ди.

Соледад засмеялась, не разжимая губ.

— Конечно, нет! — воскликнула она. — Но для чего ты спрашиваешь? Ты — ученый человек, как я погляжу, а ученые люди никогда не задают вопросов из пустого любопытства.

Не отвечая, Ди принялся разглядывать ее. Ее кожа была обветренной, потому что она много времени проводила на свежем воздухе. Глаза умели смотреть не моргая. Она была невероятно привлекательна и вместе с тем самая мысль о том, чтобы провести с ней время в постели, вызывала у Ди даже не отвращение, а настоящий ужас. Как будто ему предложили совокупиться со змеей или какой-нибудь другой рептилией.

— Я хочу нанять тебя, — сказал он неожиданно. — Мне нужен человек, который будет смотреть в кристалл и говорить мне обо всем, что там увидит или услышит. Ты сможешь это сделать?

— Да, — сказала Соледад Милагроса. — Я давно искала подобного поручения.

— Ты когда-нибудь встречалась с магией? — спросил Джон Ди. — Учти, я не маг, у меня нет для этого надлежащих способностей. Я ученый, поэт — что угодно, только не колдун. Удивительное дело, но я уже много лет занимаюсь магией, не обладая никакими оккультными талантами.

— А разве для того, чтобы заниматься магией, нужны особенные таланты? — спросила Соледад, лениво растягивая слова.

— Как видишь, нет, — с легким самодовольством ответил Ди. Для него трезвая оценка собственного мистицизма являлась одновременно и предметом небольшой гордости, и поводом для огорчений. — Моя стихия — знание, наука, обучение. Я обуреваем жаждой познать все. Как все истинные поэты, я руководствуюсь видением реальности, которое значительно отчается от обычного мира — места обитания обыкновенных людей. Я изучаю магию потому, что я — поэт и она дает мне ключ к другой форме существования.

— А чем тебя не устраивает твоя форма существования? — спросила Соледад Милагроса.

— Она… скучна, — выговорил Джо Ди самое страшное для себя слово.

Соледад опять засмеялась глухим смехом.

— Хорошо! — воскликнула она. — Ты мне нравишься, и я не буду требовать от тебя ни ласки, ни большой платы. Мне стало любопытно. Ты хочешь, чтобы я смотрела в кристалл? О, сколько всего я смогу увидеть в кристалле — если для того, чтобы разглядеть человека насквозь, мне достаточно лишь бегло взглянуть на него!

* * *

Мать Джона Ди, госпожа Уэлшмен, отнеслась к Милагроса так, как и все ее соседки — независимо от того, поддерживали они с этой дамой дружеские отношения или находились с ней в состоянии войны.

— Кого ты привел? — не стесняясь присутствием гостьи, шипела госпожа Уэлшмен. — Что это за пугало с ярмарки?

Соледад стояла на пороге, расставив крепкие босые ноги, и с интересом разглядывала чистенькую, типично английскую кухоньку госпожи Уэлшмен, развешанные по стенам и начищенные до блеска медные ковши и тазы, расставленные по полкам глиняные и даже фаянсовые кружки и плошки. На печи, сложенной из камней, стояли два котла, большой и поменьше. В углу, в мешке хранилась фасоль, а рядом, прикрытые рогожей, лежали кочаны капусты, похожие на отрубленные головы.

— Матушка, это Милагроса, — сказал Джон Ди, не обращая внимания на возмущенное пыхтенье своей матери. — Она поживет у меня немного. Я нуждаюсь в ее помощи.

— Я ожидала, что ты женишься и оставишь свои глупости! — объявила мать. — Столько сил, столько денег было выброшено на то, чтобы ты получил образование, — и вот результат! Чем ты занимаешься?

— Я побывал у ее величества и предложил ей мое новое изобретение, — защищаясь, ответил Ди. — Ее величество готова профинансировать мою работу, если увидит, что я действительно могу добиться успеха…

— Ее величество считает тебя шарлатаном, — выпалила госпожа Уэлшмен. — Лучше бы ты изучал богословие!

— Ну уж нет, матушка! — возразил Ди. — Это весьма опасное занятие в наши дни. Никогда не знаешь, кого начнут жечь следующими: католиков или протестантов.

— И католики, и протестанты совершенно одинаково жгут и вешают колдунов, — прошептала госпожа Уэлшмен. — Берегись, сын мой, как бы тебя не г обвинили в занятиях черной магией. Когда ты один просиживал над своими чертежами, мы всегда могли объяснить, что ты занимаешься математикой или астрономией. Но после того, как в доме поселится эта чертовка, нам больше никто не поверит.

— Я не маг! — сказал Ди. — «Маги» занимаются злыми вещами, а я — не злой! Я желаю беспредельного развития человеческого разума и благоденствия моей родины! Надеюсь, это не предосудительно!

С этими словами он повернулся и вышел из кухни, таща за собой Соледад Милагросу.

Милагроса поселилась в маленькой комнатке, служившей прихожей к скромным апартаментам самого Джона Ди. Она по целым дням просиживала там одна и, по просьбе хозяина, не болталась по улицам. Ди внял совету своей разумной матери и постарался сделать так, чтобы его странная помощница не мозолила глаза соседям. Однако нарочито прятать ее он не стал, поскольку это также могло вызвать кривотолки.

Занятия с магическим кристаллом несколько замедлились, поскольку от королевы опять явился посланец — все тот же молодой человек с ломающимся голосом. Впрочем, на сей раз он почти все время изъяснялся баритоном и только дважды «дал петуха». Ди счел, что это должно повлиять на настроение молодого человека в лучшую сторону.

И точно. Посланец королевы, правда, держался чванно и при разговоре все время нюхал носовой платок с кружевами — явно подарок какой-то благосклонной особы — однако весть, принесенная им, стоила того, чтобы выдержать все эти павлиньи пляски. Королева прослышала о том, что Ди был знаком со знаменитым географом Меркатором, и просит его изготовить для нее несколько подробных географических карт. По преимуществу — побережий Англии и… Испании. Только об этом не должны знать соседи.

Джон Ди охотно взялся за работу. Он успел понять характер королевы Елизаветы Тюдор. Эта дама предпочитает реальные вещи, то, что можно потрогать руками. Магический кристалл и способы шифровки и передачи информации — вещь, скорее, умозрительная. Географическую карту можно скатать в трубочку, можно огреть ею какого-нибудь зарвавшегося капитана по голове, ее можно потрогать, поводить по ней пальцем. Географическая карта приносит пользу. За это королева готова платить хорошие деньги.

И еще — за молчание. Никто не должен знать, чем конкретно занят географ. Елизавета — хитрая бестия, подумал Джон Ди. Всем известно, что к нему, к доктору Ди, обращаются за гороскопами. Как картограф он не знаменит. За ним даже не станут следить, чтобы выяснить, какие именно карты интересуют Елизавету. Просто потому, что даже не заподозрят, что он занимается картами.

Ловко. Королева сильно выросла в глазах Ди.

Однако ее выгодный в денежном смысле заказ затормозил работу над магическим кристаллом. Утомившись за день от тонкой чертежной работы, он с трудом заставлял себя браться за магическое исследование.

Соледад Милагроса постоянно была к его услугам. Она ничего не говорила, просто находилась рядом — ждала.

Когда Ди впервые вынес кристалл, она оживилась, в ее глазах вспыхнул огонь.

Джон Ди остановился, не снимая платка с черного кристалла.

— Я не занимаюсь злыми вещами, — повторил он своей помощнице то, что говорил и своей матери. — Я не маг в том смысле, какой вкладывают в это понятие невежественные люди. Прежде чем заняться черным зеркалом и иными мирами, я хочу помолиться Богу. Ты должна сделать то же самое. Пусть Бог поможет Нам в нашей работе.

Не возразив ни слова, Соледад Милагроса встала на колени рядом с хозяином и послушно принялась повторять за ним слова латинской молитвы.

Казалось, это совершенно успокоило Джона Ди. Он бережно поставил кристалл на стол и снял с него платок.

— Садись, — велел он Соледад.

Та устроилась напротив кристалла и закрыла глаза. Ди уселся рядом, взял восковые таблички и остро отточенную палочку. «Стеганография», помимо всего прочего, научила его записывать произносимое людьми слово в слово, пользуясь для этого особенными значками.

Соледад была по-настоящему одаренной предсказательнице по стеклу, и Ди понял это в первые же мгновения. Она собралась, сосредоточилась, ее лицо приняло отрешенное выражение, и только глаза на этом неподвижном бледно-восковом лице быстро подергивались то влево, то вправо, как будто женщина следила за кем-то невидимым, мелькающим перед ее взором. Затем она начала медленно описывать фигуру херувима, которую разглядела в глубине кристалла.

— Это Ариэль? — жадно спросил Ди. — Ты узнаешь его? Это Ариэль, Ангел Света?

— Глаза, много глаз… крылья, много крыльев, — говорила Соледад, чуть покачиваясь, а затем переходила на непонятный язык. Ди быстро черкал палочкой по дощечке, стремясь записать каждый звук чужой речи.

Затем все вдруг оборвалось. Соледад закрыла глаза и нервным движением руки набросила на камень платок.

— Он не может многого сказать, — промолвила она все тем же ровным глухим голосом. Голос как будто существовал отдельно от женщины. Сама Соледад Милагроса была покрыта испариной, ее широкие крепкие плечи сотрясала мелкая дрожь, руки прыгали, а из глаз текли желтоватые слезы. Но голос звучал совершенно спокойно.

— Он заключен в глубине кристалла, — продолжала она. — Ариэль? Это Ангел Света, сказал ты? Да, это может быть Ариэль… Он приближается к нам, но грань стекла нас разделяет… Он пытался мне сообщить нечто важное… Ты записал? Это особый язык.

— Я думаю, это тот язык, которым говорил Енох и его потомки, — сказал Джон Ди. — Я собираю слова этого языка, чтобы затем расшифровать их и составить грамматику. Мы научимся понимать Ангела…

* * *

— Иван Грозный пригласил к своему двору Джона Ди? — переспросил Вадим Вершков Харузина. — Этого не может быть!

Флор и Харузин явились к Вершкову в дом, который был приданым Настасьи Глебовой — ныне супруги Вершкова, чтобы сообщить невеселую весть: им предстоит отплыть из Новгорода и отправиться в Лондон по поручению невидимого и никому не известного тайного ордена. В Лондоне они нагрянут к Джону Ди, известному астрологу, и отберут у него книги и кристалл. И, что еще важнее, — припугнут его, чтобы неповадно было вызывать дьявола и болтать с ним о судьбах королевств и королей.

Разве Джон Ди вызывает дьявола? — удивился Вершков. — Кажется, я читал где-то…

— У Метерлинка, — напомнил Харузин. — Или еще где-нибудь.

— Скорее, в какой-нибудь бульварной газете, вроде «Тайны Вселенной». Неважно, — отмахнулся Вершков, — во всяком случае, насколько мне было известно, Джон Ди не общался непосредственно с дьяволом. Он никогда не был арестован за занятия магией. А инквизиция бдит и не пропускает таких дел.

— Кстати, тот факт, что Ди не привлекался за злостное колдовство, весьма примечательно, — добавил Харузин, — потому что это говорит о том, что наша грядущая миссия непременно увенчается успехом. Короче говоря, это значит, что мы остановим Джона Ди. Магический кристалл, дальновидение и криптография не будут иметь важных последствий в истории!

— Я не договорил, — сердито сказал Вершков. — Я хотел тебе напомнить о том, что Ди всегда молится перед тем, как заняться своими изысканиями. Он набожен! Вот что я читал. Статья утверждала, что Джон Ди вовсе не якшался с темными силами, — на том основании, что он вполне искренне чтил Бога и святых.

— Многие колдуны, да будет тебе известно, обладают кое-какими внешними признаками набожности, — назидательно произнес Харузин.

Сергей все больше раздражал Вадима. Постепенно бывший «лесной эльф» превращался в то, что на языке Вершкова называлось «ханжой».

Удивительное дело, раздосадованно думал Вадим, когда наш менестрель Эльвэнильдо корчил из себя «лесного эльфа», он бесил Вадима своей «неотмирностью» и «эльфизмом». Теперь, когда он сделался жутко русским и ужасно православным, он донимает слащавым и нравоучительным тоном.

Наверное, меня просто раздражает Харузин — как человек, решил Вадим и выбросил все эти лишние мысли из головы. Они с Харузиным да Наталья — трое из двадцатого столетия, из Питера, Им нужно держаться вместе, и неважно, какие чувства они испытывают по отношению друг к другу. Одноклассников не выбирают. Родителей не выбирают. Товарищей по приключению — когда тебя отрывают от привычного тебе жизненного уклада и забрасывают в лютые времена Ивана Грозного — тоже не выбирают… Уж какие достались.

— Помнишь всех этих целительниц в Питере? — продолжал Харузин. — Всякую «бабу Нюру», которая выходила на сцену непременно с иконами и начинала размахивать руками, чтобы снять с сидящих в зале порчу?

Вадим поморщился как от зубной боли.

— Хватит! — сказал он умоляюще.

— Нет, не хватит! — решительно заявил Харузин. — Может быть, Джон Ди и призывает Бога, прежде чем уткнуться в свой черный кристалл, где ему кто-то там является… Но это все равно кощунство и богохульство!

— Я вот чего не понимаю, — перевел разговор на другую тему Вадим, — как это Иван Грозный решился призвать Ди к себе? Уж Грозный-то был богомольник такой, что лоб себе разбивал. Помнишь кино с Черкасовым в главной роли?

— Иван Грозный был параноик, — сказал Харузин. — То есть, я хотел сказать — «Иван Грозный есть параноик». Точнее — становится таковым. Он в процессе становления. Нам еще предстоят опричнина и кровавые репрессии. Не забыл? Джон Ди заинтересовал его потому, что Ди предлагает особые способы добычи и обработки информации. Да еще тайные. А Иван Грозный, разумеется, хочет знать, о чем на самом деле думают его подданные. То есть, он думает, что хочет это знать…

— Ты меня не путай, — оборвал Вадим решительно, — давай лучше сразу о деле. Итак, наш царь желает заполучить Ди.

— Да.

— У Ди есть книга и кристалл.

— Да.

— Некая организация — скажем, Интерпол, — заинтересована в том, чтобы Джон Ди не прибыл Россию и не оказывал царю специфических услуг.

— Да.

— Откуда ты знаешь, что этот самый «Интерпол» не представляет интересы врагов России? — спросил Вадим. — Такая мысль приходила тебе в голову?

— Да, — подтвердил Харузин. — Но… это не так. Орден преследует цели международного характера. Прежде всего его беспокоит другое: как остановить развитие знания, которое человечеству совершенно не нужно.

— Погоди, — остановил товарища Вершков. — Что ты только что сказал?

Что нужно остановить развитие знания…

— Стоп! Об этом подробнее, пожалуйста. Как это могут быть не нужные знания?

— Ты испорчен идеологией прогресса, — проговорил Сергей Харузин с сожалением. — Почему-то нас приучили к мысли, что прогресс — это непременно хорошо. Ну вот, смотри. Человек изучает окружающий мир. Генетика там, ядерная физика… Стал он от этого лучше или счастливее? Только и радости, что изобрел ядерную бомбу и собирается клонировать каких-то несчастных коз… Разве это — наша задача на земле?

— Да ты реакционер!

Харузин был польщен.

— Именно, — проговорил он с утрированным самодовольством, которое, как знал Вадим, не было ему свойственно. Во всяком случае, не в таком виде. — Итак, прогресс часто бывает губителен. Для экологии. Для самого человека в частности. А есть знания, губительные в том числе и для души. Всякая магия, Тайные Искусства и так далее. Даже те, которые понарошку, всякие там «девичьи гадания», — даже они не вполне безопасны. А что уж говорить о попытках установить контакт с существами из иного мира с помощью магического кристалла!

— Это вредит прежде всего самому Джону Ди, — возразил Вадим. — Нам-то что? Хочет бедный Ди угодить в ад, пусть себе угождает… Человека все равно не остановишь, особенно ученого. Если втемяшится ему…

— Ты прав, лично Джона Ди мы остановить не сможем. Разве что убьем, но это также мало способствует спасению души.

— А что, пробовали? — язвительно осведомился Вадим.

— Да ладно тебе! Не прикидывайся. Сам знаешь, что пробовали… Ди намерен оставить знания грядущему человечеству. И поскольку эти знания запретны и в состоянии погубить еще множество других душ, требуется в первую очередь уничтожить кристалл и книгу. Знаешь основной постулат Ордена? «Книга опаснее человека».

— Как я погляжу, ты очень увлечен этим Орденом, Эльвэнильдо, — с неодобрением произнес Вадим Вершков.

— Может быть. — Харузин пожал плечами.

— А ты не боишься связывать свою жизнь с такой… прямо скажем, неоднозначной организацией?

— Я и не связываюсь с ней, — возразил Харузин. — Просто собираюсь помочь в выполнении одного из заданий.

— Интересно. Только меня почему-то ни о чем не спросили. Просто взяли и втянули в какой-то жуткий международный заговор. — Вершков выглядел очень недовольным.

Разговор происходил в доме, а из сада то и дело доносились крики играющих детей. Вершков прислушивался к ним, отвлекался от темы беседы.

Флор в обсуждении почти не участвовал. Он давно понял, что в некоторых случаях нужно дать собратьям из Питера договариваться между собой «без посторонних», на языке, который им больше привычен. С примерами, понятными только им и больше никому. С аргументами аналогичного свойства.

Поэтому Флор просто сидел в стороне и наблюдал. Он выглядел спокойным, собранным. Харузин завидовал ему иногда — до чего хорошо человек умеет собой владеть! Надо — значит надо. На рассуждения не разменивается, лишними переживаниями не мается. Есть у Флора внутри твердый стержень, основа его характера. Флор хорошо знает, где право, где лево, и никогда не путается.

А вот питерским ребятам то и дело приходится обращаться к компасу.

Похоже, убедить Вершкова удалось. Не без труда, но удалось.

— Ладно, — сдался он. — Итак, Интерпол-Инк — «инк» в данном случае значит «инквизиция», — пояснил Вадим не без ехидства, — поручает нам под благовидным предлогом отправиться в Лондон, совершить там налет на Джона Ди и остановить его исследования по распространению ненужных человечеству знаний.

— Точно формулируешь, товарищ, — одобрил Сергей.

— А их я как брошу? — Вадим махнул рукой, указывая в сторону сада.

— Ты их не бросишь, — вмешался доселе молчавший Флор. — Ты остаешься в Новгороде. Заодно и Ваньку нашего возьмешь на свое попечение. Следи за обоими домами, Вадим, потому что у «Интерпола» есть свои враги.

— Откуда информация? — насторожился Вадим.

— Информация? — Флор выговорил мудреное слово с забавной легкостью. — Ты хочешь спросить, откуда я знаю про это?

Вадим кивнул.

— Посланник Ордена нам ничего об этом не говорил, но я предполагаю, что на всякое действие всегда найдется противодействие…

— Ты только что открыл закон Ньютона, — объявил Вадим. — Кажется, третий. Сила действия равна силе противодействия. Чем сильнее ты жмешь на стену, тем сильнее она жмет на тебя. И в результате — стене ничего, а у тебя на физиономии синяк. Потому что нечего биться мордой о стену. Тоже закон, только не Ньютона, а более общий.

— Понятно, — сказал Флор и поднялся. — Словом, Вершков, ты остаешься в Новгороде и охраняешь детей и Настасью.

— А Гвэрлум? Наташка то есть? — всполошился Вадим.

— Наталья со мной отправляется, — отрезал Флор.

— Ну ты даешь! — Вадим покачал головой, как будто хотел сказать: «Да будь она моей женой — я бы ни в жизнь не позволил ей пускаться в подобные приключения!»

Но Наталья не была женой Вадима. Она принадлежала Флору. А Флор, зная неугомонную натуру своей подруги — «темного эльфа», — не мог заставить ее сидеть дома в то время, как остальные отправляются в Лондон на встречу с самим легендарным астрологом Джоном Ди!

* * *

Шведский король Эрик сидел на престоле не вполне уверенно. Хотя Шведская земля была древней и обладала славной историей и богатыми традициями, само государство Шведское образовалось сравнительно недавно. Со времен Кальмарской Унии 1397 года Швеция полтора столетия была объединена в общее королевство с Норвегией и Данией. И правил этим объединенным королевством датский король.

В 1520 году произошло страшное событие, которое осталось в памяти как «кровавая баня». Восьмого ноября этого года безумным датским королем Кристианом были казнены без суда в Стокгольме свыше восьми десятков человек, принадлежавших к числу высшей шведской аристократии.

И тогда шведы восстали против датского господства. Возглавил их восстание аристократ Густав Ваза. Сам он потерял близких родственников в этой «кровавой бане» и жаждал вернуть на родную землю справедливость.

Густав Ваза, первый король новой династии, стал «отцом» обновленной Швеции. Он способствовал развитию ее экономики и покончил с безраздельным господством римско-католической Церкви. Переход к Реформации был обусловлен в первую очередь политическими, а не религиозными соображениями. В этом Швеция занимала позицию, близкую к Англии. Как и в Англии, религия Швеции находилась в большой зависимости от короны. Ваза привлек на свою сторону разобщенных шведских аристократов, частично запугав, частично подкупив их. И главный аргумент, против которого не смог устоять никто, — Густав Ваза пожаловал своим сторонникам земли, конфискованные у католической Церкви. Таким образом Ваза создал сильную монархию и превратил Швецию в господствующую державу на Балтийском море.

Рано или поздно России предстояло столкнуться с ней в соперничестве за эти хмурые воды, столь необходимые для установления связей с северной и западной Европой.

Первый король новой, независимой Швеции был человеком необыкновенно способным и проницательным, однако и он не был свободен от пятен порока. Густава называли «тираном и ищейкой». Если его вывести из себя, гнев его был страшен. Однажды дочь Сесилия рассердила венценосного отца — и до конца жизни показывала маленькую «плешку» у себя на голове: разгневанный Густав Ваза вырвал у нее с корнем большую прядь волос.

Были и другие, менее важные жертвы. В Стокгольме доживал век калека-ювелир. Однажды этот человек, работавший при дворе, отлучился без разрешения — и король Густав так изувечил его, что бедняга не смог больше работать. Он влачил дни в страшной нищете.

Густав Ваза был озабочен выбором достойной супруги для своего наследника, принца Эрика. Выбор пал на молодую английскую принцессу Елизавету, единокровную сестру и наследницу королевы Марии Тюдор — Марии Кровавой.

На первый взгляд могло бы показаться, что Елизавета (в те дни ее считали незаконнорожденной — учитывая запутанные брачные истории ее покойного отЦа, короля Генриха VIII) — не такая уж выгодная партия. Она была протестанткой, как и ее мать, Анна Болейн, и отношения принцессы с сестрой-католичкои были весьма натянуты. Кроме того, во дни первого сватовства Эрика к Елизавете Мария Тюдор была беременна — никто еще не знал, что эта беременность ничем не закончится, что Мария умрет, и Елизавета взойдет на престол.

Густав Ваза не проявлял большого энтузиазма по поводу предполагаемого брака Эрика с Елизаветой. Но вот если бы Елизавета стала королевой — такой союз оказался бы невероятно выгоден и помог бы укрепить могущество Швеции. Но, так или иначе, брак со шведской аристократкой представлялся политически нежелательным, а принцесс-протестанток в Европе было не так уж много.

В Лондон был отправлен наставник Эрика, Дионоисий Буррей — чтобы ознакомиться с ситуацией и вступить в переговоры. Буррей, получивший звание «постоянного посла» Швеции в Англии, доказывал правящей королеве Марии, что женитьба принца Эрика на принцессе Елизавете будет способствовать английской торговле на Балтике. Он подчеркивал аристократическое и королевское происхождение Эрика. Эпиграмму, в которой говорилось о «шуте, укравшем трон у датской короны», Буррей благоразумно пропускал мимо ушей.

Однако королева Мария не уделяла большого внимания протестантскому принцу с далекого севера. Ее вообще возмутило, что шведский посланник сначала обратился с предложением непосредственно к ее сестре.

Однако не прошло и года после первого визита Буррея — и положение против всяких ожиданий резко изменилось. Елизавета стала королевой Англии. Новая королева отправила Густаву Вазе очень вежливое письмо. Она писала, что чрезвычайно высоко ценит дружбу, которую он проявил к ней в черные дни правления ее сестры. Однако она не может рассматривать самую идею брака с Эриком, ибо Господь вложил ей в душу такую любовь к безбрачию, что она по своей воле никогда не отступит от сего желания сохранить девственность и целомудрие.

Тем не менее Елизавета изъявляла желание помочь Эрику жениться на любой другой принцессе и заверяла, что готова исполнить любую его просьбу, кроме как стать его женой.

Однако Эрик был безутешен. Он забрасывал королеву любовными письмами. Он клялся, что никогда не перестанет любить ее. Он уверял, что давно уже любит ее — преданно и нежно, что в него вселили определенную надежду «великие знаки расположения и привязанности» с ее стороны.

Эрик был безутешен и настойчив. Он отправил в Лондон представительную делегацию во главе со своим младшим братом, герцогом Иоганном.

Юный Иоганн отличался нравом весьма необузданным. У него всегда был наготове железный молоток, который он без колебаний пускал в ход, если кому-нибудь из нижестоящих доводилось, на свою беду, раздражить принца.

Королева приняла Иоганна очень ласково, размесила его со свитой на задворках своего дворца и лично извинилась за то, что предоставила столь важным гостям недостаточно хорошее помещение. Затем в устной беседе объявила, что у нее нет желания изменить свой одинокий образ жизни.

Шведский кронпринц был, естественно, не единственным претендентом на руку юной рыжеволосой королевы Бет. У него был могущественный соперник — испанский король Филипп. Тому Елизавета морочила голову гораздо изобретательнее.

Что было весьма кстати — Иоганн все время мешал испанским посланцам — соискателям руки английской Дамы. Он сорил бриллиантами и докучал королеве любовными признаниями, произносимыми от лица своего старшего брата.

Шведский кронпринц был, пожалуй, самым эксцентричным из всех заморских претендентов на сердце Елизаветы. «Пылко-влюбленный» Эрик присылал Елизавете бесконечные письма на изысканной латыни, уверяя, что любит ее больше, чем себя и готов признать себя глупцом — ибо только глупец продолжает любить, когда его не любят. Он неизменно подписывался: «преданнейший и влюбленнейший брат Вашего Величества — Эрик».

В конце концов, после того, как неудачу потерпел принц Иоганн, Эрик решил самолично предстать перед непреклонной красавицей. Отец, король Густав Ваза, дал ему свое согласие на это путешествие.

Подготовка велась с истинно шведским размахом. Шведский риксдаг проголосовал за то, чтобы выделить деньги на это важнейшее путешествие. А затем произошло непредвиденное (хотя и ожидаемое) событие. Король Густав умер, и Эрик стал королем.

Конечно, Елизавета не решится отвергнуть предложение руки могущественного монарха! И вскоре после коронации Эрик поднял паруса.

Стихия оказалась против него. В Скагерраке разразился такой сильный шторм, что корабль короля был вынужден поменять курс — ради спасения жизни его величества. Эрик написал Елизавете новое письмо, выражая глубочайшую печаль по поводу неудавшегося путешествия.

Он обещал приплыть в Лондон следующей весной. Ловкий английский торговый агент в Стокгольме уговорил короля Эрика купить драгоценности, чтобы преподнести их королеве. В ожидании долгожданного свидания Эрик присылал Елизавете тюки горностаевых мехов. Ввиду предполагаемого прибытия Эрика в Лондон торгаши уже вовсю продавали доверчивым прохожим гравюрки, которые изображали Елизавету и Эрика рядом на отдельных тронах. Горожане Ньюкасла согласились подготовить для Эрика место в палатах королевы и даже приобрели для этой цели особые гобелены. Город потратил целых десять шиллингов на побелку большого зала в особняке ее королевского величества к прибытию короля Швеции. Некий Роберт Хорсбрук получил два фунта за тонну (то есть бочку) пива, предназначенную для высокого гостя.

Рыцарственный и пылкий шведский король тревожил воображение многих английских вельмож, и иные из них находили его весьма опасным. Например, из Швеции дошли слухи о том, что его величество Эрик намеревается вызвать на дуэль Роберта Дадли, графа Лестера, о котором ходили (правда, довольно смутные и неопределенные) слухи, что он — любовник королевы-девственницы…

Все эти ухаживания пылкого, «куртуазного» и взбалмошного северянина страшно забавляли фрейлин ее величества «милыми нарушениями этикета» — и бесили послов «солидных» держав варварскими методами дипломатии.

Эрик XIV был красив: высокий, очень стройный, с тонкими чертами лица, небольшими проницательными глазами и прекрасными светлыми волосами. Он носил бороду, которая еще больше удлиняла его подбородок, и умел одеваться роскошно и с большим вкусом.

Вообще во многих отношениях он казался воплощением идеального монарха: был искусен в латыни, знал французский, испанский, немецкий, итальянский и финский; говорили, что на полках у него стоят труды на греческом и древнееврейском. Он изучал географию, историю, искусство управления — своим наставником в политике и военном деле Эрик считал Макиавелли.

Кроме того, шведский король и сам был неплохим рисовальщиком и гравером. Он играл на лютне, разводил пчел и интересовался астрологией, позволяя себе руководствоваться «указаниями» звезд — в отдельных случаях, разумеется, поскольку не звезды определяли политику Швеции.

Понимая, что происхождение семьи Ваза не более знатное, чем других шведских аристократов, Эрик разработал грандиозную концепцию, которая утверждала его королевское положение и возносила его над прочими.

Он именовал себя Эриком XIV, а не Первым, подчеркивая преемственность королевской власти. При этом Эрик XIII — принадлежавший совершенно к другой династии — умер в 1440 году. Его очаровывало «готское» прошлое Швеции. В этом он мог соперничать с королем Испании.

Древний германский народ — несколько племен, объединяемых общим наименованием «готы», — как считалось, вышел из Скандинавии, чтобы в эпоху Великого Переселения Народов пройтись по всей Европе. В конце концов, после многочисленных войн, готы сделались частью Римской Империи. Последние их потомки заселили Пиренейский полуостров. И когда арабы вторглись в Испанию в VIII веке, они уничтожили готскую династию.

Однако испанские аристократы продолжали считать себя потомками готов. Таким образом, Филипп Испанский являлся «наследником» этого народа не в меньшей степени, чем Эрик Ваза — властелин земли, бывшей для готов первой родиной.

Поскольку о готах было известно очень мало, начали появляться всякого рода вымышленные «хроники», составители которых давали волю своей фантазии.

Эрик Ваза очень ждал одного человека, который несколько раз писал ему из Англии, обещая добыть для его величества дружбу и содействие одного из величайших ученых и астрологов эпохи — Джона Ди.

Король расхаживал по комнате, поглаживая длинную, раздвоенную и тщательно завитую бороду. Этот англичанин, который подписывался просто «Амис» — «Друг» — должен был появиться в Стокгольме со дня на день. Эрик ждал в нетерпении. Во-первых, Амис недвусмысленно намекал на то, что брак с Елизаветой возможен. Елизавета склонна прислушиваться к астрологу (во всяком случае, на это надеялись), так что Джон Ди, который один раз уже предсказал ей восшествие на трон, вполне может предсказать ей также и удачное замужество. И даже назовет ту полночную страну, где ее величество обретет свое счастье.

Объединив их великие державы под общим скипетром, они смогут бросить вызов католической Испании (которая без всяких на то оснований претендует на мистическое готское наследство!) и вместе выведут в море непобедимые флотилии. Новооткрытые земли будут к их услугам, золото потечет рекой.

Для достижения этого триумфа необходимо заполучить Джона Ди.

Кроме того, специалист по криптографии и текстам был желателен в Стокгольме еще и потому, что совсем недавно королю Эрику преподнесли огромный труд — «История готов», составленная Иоганнесом Магнусом. Это сочинение было написано на латыни, и король уже приступил к его переводу на шведский язык. Эрик, блестящий знаток языков и древней истории, вполне мог справиться с такой работой. Но он нуждался в советнике. Ему хотелось вести с ним ученые беседы, обсуждая каждую фразу, каждый удачный или неудачный оборот. Поэтому он впадал в умоисступление при одной только мысли о том, что Ди может не приехать.

Да еще проклятая буря, которая не позволила ему самому причалить к берегам Англии! О, король готов был рвать зубами собственные перчатки от досады!

Однако над стихиями короли не властны.

Равно как не властны они и над Орденом Белого Меча… особенно если понятия не имеют о его существовании. И в первую очередь — потому, что этот Орден искал покровительства преимущественно католических монархов, и то не всегда, а лишь в тех случаях, когда в их содействии возникала острая необходимость.

Поэтому король Эрик продолжал ждать.

А человек, который вез ему известия о возможном прибытии Джона Ди, мирно спал в новгородской земле, под слоями дерна, и чахлый вереск как бы в недоумении щекотал его мертвую щеку…

Глава шестая. По дороге в Феллин

Ливонская война близилась к своей наивысшей точке — русские войска готовились взять Феллин, главную защиту Ливонии, где находился и сам магистр Ливонского ордена, Вильгельм фон Фюрстенберг. Магистр был уже немолод и занял этот пост всего два года назад, сменив Генриха фон Галена. В недобрый час принял он магистерские регалии и облачился в подобающие его сану одежды — белый плащ с черным прямым крестом на левом плече. Орден погибал. Уже пал Дерпт, сдалась Нарва. Русские войска приближались к Феллину.

Армия ливонцев по большей части состояла из наемников. Рыцарей осталось очень мало. Слишком многих совратил призрак легкой наживы, когда один за другим они оставляли плащи с крестами и принимались за торговлю и денежные операции.

Оставалось ждать дня, который позволит ливонцам умереть со славой.

* * *

Меньше всего думали о славе Севастьян Глебов и его спутник Иона, когда с великими трудами и опасностями пробирались они к Феллину вместе с русской армией. Молодого боярского сына поначалу приняли в полк Шуйского, но затем что-то Шуйскому не понравилось, и Глебова попросту «сплавили».

Шуйский призвал его к себе и, разглядывая красивое, почти девическое лицо юноши, лениво проговорил:

— Важное дело тебе, Глебов, поручается. Есть у нас один отряд. Волонтиры. По доброй воле в него пошли. Везут туры осадные да зелье. Отрядец невелик, но командир над ним нужен из знатного рода. Вот ты и сгодишься. Вам надлежит идти до Феллина особняком, а там, по прибытии, тотчас рыть осадные ходы и готовить зелье для того, чтобы обрушить палисады и стены. Понятно тебе?

Глебов сказал, что ему понятно, и вышел. Отряд, которым ему предстояло командовать, был собран за Москвой. Подъезжая к своему «полку», Севастьян все больше мрачнел. Подтверждались худшие его подозрения.

Тридцать человек самого «отъявленного» вида ждали своего командира, пересмеиваясь и дружески тузя друг друга кулаками. Кого здесь только не было! Воры с отрезанными ушами, насильники с вырванными ноздрями, несколько клейменых рож — чьи-то беглые… И это — волонтиры? Добровольцы?

Глебов побледнел, закусил губу, выпрямился в седле. Только теперь ему сделалось в полной мере очевидно, что имел в виду Шуйский. Ему, мальчишке, поручили командовать отрядом отъявленных головорезов, смертников, вся задача которых — добраться до Феллина и там взорваться вместе с зельем, которое предназначено обрушить стены обреченного города.

Почему? Кто затеял это злое дело?

Может быть, у его покойного отца остались враги?

Несколько минут, пока расстояние между отрядом и его командиром сокращалось, Глебов лихорадочно размышлял об этом. Потом понял: видимо, отец попал в немилость из-за давней своей приязни к протопопу Сильвестру, который родом происходил из Новгорода; но поскольку отца уже нет, расхлебывает последствия старой вражды его сын. Что ж. Разве не лестно считаться отцовским наследником — даже если это наследство включает в себя злобу сильных мира сего?

Иона следовал за своим другом и крестным, опасливо поглядывая по сторонам.

— Странные они какие-то, — поделился Иона своими соображениями насчет «саперов». — Как будто не воевать едут, а на каторгу — камни ворочать.

— Так оно и есть, — сквозь зубы процедил Севастьян, чтобы не разжимать губ и не показать будущим подчиненным, что он чем-то раздосадован и обсуждает нечто со своим спутником. — Молчи пока, Иона. Не знаю, как нам и быть.

— Убьют они нас, — не унимался Иона. — А сами удерут. И на этом все закончится. Бежать нам надо, Севастьянушка. Уносить ноги.

— Как я жить буду после такого? — повернувшись в седле, вопросил Севастьян. Не выдержал, сорвался: — Не смей мне такого советовать! Чтобы я, Севастьян Глебов, бросил полк, испугался каких-то воров и бежал? Мне государь поручил ими командовать! Я должен взорвать стены Феллина! И я сделаю это, а если ты будешь стоять у меня на пути — берегись, зарублю!

Иона чуть побледнел, сжался.

— Ну что ты, Севастьян, в самом деле… — пробормотал он.

— Можешь уносить ноги, если так боишься, — в завершение бросил Севастьян. — Не думал, что ты холопьев испугаешься!

— Я, Севастьянушка, куста боюся, как та пуганая ворона, — примирительно проговорил Иона, — но если тебе не страшно, то и мне с тобой — тоже.

Беседуя, они приблизились к отряду.

— Стройся! — закричал Севастьян, не тратя времени на приветствия. — Что уставились? Выходить пора, а то как бы без нас Феллин не взяли!

Однако это не произвело на головорезов ни малейшего впечатления.

— Нам, барин, терять нечего, — за всех сказал один, малого роста, с обезображенным шрамами лицом, жилистый, загорелый. Оскалился, блеснул последним оставшимся зубом. — На убой ведь нас гонишь!

— Хотите, чтобы здесь вас всех поубивали? — спросил Севастьян. — Лучше отойдем подальше от Москвы.

— Так подальше от Москвы от тебя, барин, одно воспоминание останется, — все так же ласково проговорил малорослый, со шрамом.

Севастьян наклонился к нему с седла.

— Тебя как звать?

— Плешка.

— Отличное имя! — недобро улыбнулся Севастьян. — Ну так слушай, Плешка. Вы пеши, а я конный. Если увижу, что вы убить меня хотите, я на коня — и ускачу, только вы меня и видели.

Раздался взрыв смеха.

— А ты, барин, ловок! — вытирая слезы, молвил Плешка. — Ладно уж, отойдем от Москвы, а там и разбежимся.

Иона, который понимал публику лучше, чем его крестный, внимательно присматривался к солдатам. Нет, не такие уж они отпетые люди, хотя на первый взгляд — оторви и брось.

Во-первых, на Руси много увечных. Увечие было обычным наказанием почти за любое преступление, от самого малого — кражи кошелька с пояса зазевавшегося горожанина.

Но вон там мелькнуло молодое лицо, в глазах — тоска по той жизни, которая могла бы быть, не случись как-то раз на пути ошибки, не доведись парню оступиться… И там — сочувственный взгляд немолодого мужика, устремленный на юного боярина. Понимает, видать, этот хлебнувший лиха человек, как жутко приходится сейчас Севастьяну Глебову, как много мужества приходится собирать пареньку, чтобы держаться командиром.

Нет, неплохая публика, решил неожиданно для самого себя трусоватый Иона. И приободрился. Он еще найдет, чем поразить этих людей, когда их удивление при виде Севастьяна чуть ослабнет.

Да, этих нужно удивлять. Непрерывно. Тогда они, глядишь, и до Феллина доберутся без особенных неприятностей.

И отряд неспешно собрался в путь.

Две лошадки тянули телегу, на которой под навесом стояли бочки с зельем. Далее катилась тура, поставленная на низкую платформу. Еще четыре коняки старались изо всех сил. Их подгоняли и тянули за удила трое парней с плоскими лицами — не иначе, наполовину, если не целиком татары. Они были похожи между собой, как братья. Может быть, братья и есть.

Пешими топали двадцать пять человек, насчитал Севастьян. Он постарался сразу запомнить несколько лиц и имен. Ему предстояло провести с этими людьми месяц или два и, не исключено, вместе с ними погибнуть.

Плешка держался как их предводитель, хотя на самом деле, подозревал Севастьян, истинным их предводителем мог быть кто-то другой, доселе сокрытый.

Они прошли миль десять, когда начало темнеть, и Севастьян предложил остановиться на ночлег. Люди попадали на землю, где стояли, и тотчас принялись жевать. Повытаскивали из-за пазухи, из мешков, из шапок какие-то засаленные сверточки и тряпицы, разложили на коленях черствый, в пятнах плесени хлеб, соленые рыбки, мятые моченые яблоки и принялись все это упихивать в беззубые слюнявые рты, чавкая, ворча и рыгая.

Севастьян предпочел остаться голодным, и Иона последовал его примеру. У них был с собой небольшой запас, но это они сохранили на завтра, решив перекусить утром, уже в седле.

Костров разводить не стали — поленились. И ни о каком крове над головой тоже не позаботились. Татары, погонявшие коней, что тянули платформу с турой, весь вечер обихаживали коней. А те двое, что занимались телегой, даже не потрудились распрячь лошадок и отпустить их пастись, так что этим пришлось заняться Ионе.

Второй день пути прошел так же трудно и неприятно, как и первый. Севастьян бледнел, кусал губы, от досады и тоски ему хотелось рыдать, и только гордость не позволяла ему поддаться панике. Иона зорко поглядывал по сторонам, высматривая возможную измену. Пока что бунта в отряде не назревало. Это потому, что Москва все еще недалеко. Ее притяжение ощущается до сих пор. Если отряд вздумает бунтовать и попытается убить командира-боярина и разбежаться, возмездие Москвы настигнет почти каждого из преступников, а кара за мятеж будет ужасной. Как бы ни были грубы эти люди, они боятся смерти — и особенно боятся мучений. Всем им так или иначе доводилось испытывать боль, а такие вещи не забываются. Даже если душа позабыла — тело вспомнит.

Нет, настоящая опасность начнется, когда Москва останется позади, и потянутся леса, начнутся болота, а затем — неплодородные поля Ливонии. Вот там держи ухо востро и жди беды!

* * *

Хуторок показался впереди неожиданно. Ничто не предвещало скорого появления человеческого жилья. Не встречалось ни пастбищ, ни возделанных под лен полей, ни даже дороги приличной. Так, мелькали порой между деревьями тропки, однако такие вытаптывали не только люди, но и животные.

Но вот деревья расступились, и на поляне мелькнула крыша. Крытое дранкой строение, небольшое, приземистое, обнесенное простеньким забором. За забором явно шевелилась какая-то жизнь.

В отряде присвистнули.

— А здесь, ребята, небось и куры водятся, — заметил кто-то.

Москва осталась теперь далеко позади. К Феллину никто не торопился — помирать, даже геройски — не хотелось. Авось опоздают к осаде, так и вовсе помирать не придется. И получит каждый прощение и малое денежное вознаграждение, как и было обещано самом начале от воеводы Петра Шуйского.

На командира почти не обращали внимания. Севастьян Глебов не слишком досаждал своим людям. Ехал поблизости на лошади, помалкивал, в общих трапезах не участвовал. Да и повода поговорить не выпадало.

Волонтиры допустили одну ошибку. Они не наблюдали за своим командиром и к середине пути так и не знали, чего можно ожидать от молодого боярина. А вот Севастьян смотрел за каждым их шагом, запоминал их лица, их голоса, ловил каждую интонацию. Он знал, что настанет такой момент, когда ему придется убить одного из них, чтобы остальные начали ему повиноваться. И тщательно высматривал в общей массе того единственного человека, который являлся ключом ко всем прочим.

Их тайного предводителя. Того, в чью сторону каждый косит глазом, выверяя: так ли поступает, так ли говорит.

Когда впереди мелькнул хутор, Севастьян сказал Ионе:

— Это Юшка.

Юшкой звали красивого, сравнительно молодого человека. У него не было нескольких пальцев на левой руке, но, судя по всему, потерял он их в драке, а не под ножом палача. Юшка производил странное впечатление. Он почти все время молчал. Его лицо, правильное и точеное, обладающее почти античной красотой, достойной мраморной статуи, оставляло, тем не менее, неприятное ощущение. От него исходила невероятная тяжесть, как будто все, к чему ни прикасалась юшкина двупалая рука, превращалось в чугун.

Он-то и оказывал гнетущее влияние на окружающих. Его-то и наметил Севастьян Глебов себе в жертвы. Однако требовался повод, чтобы отправить Юшку к праотцам. Нельзя же было просто взять и пристрелить его из пищали!

Хуторок, где, несомненно, имелись и свинки, и куры, и женщины, мог этот повод предоставить.

Несколько раз отряду удавалось перехватить дичины, но времени на охоту не было. Питались, чем Бог пошлет: иногда на постоялых дворах, где Севастьян, как мог, возмещал хозяевам убытки от постоя четырех десятков прожорливых солдат, иногда — в деревнях, где не смели отказать воинству государя Иоанна. Случалось и голодать по нескольку дней. А когда дорога пошла густым необитаемым лесом, сделалось совсем скучно.

Этот хутор был первым на пути.

Солдаты точно с цепи сорвались. Крича, свистя, размахивая пиками и голыми руками, они побежали навстречу крыше. Севастьян, пришпорив коня, двинулся следом. Иона заметил, что его крестный коротко, зло улыбнулся и зарядил пищаль.

Иона погнал коня следом за Глебовым. Конечно, воин из Ионы не ахти какой, однако он желал находиться рядом с Севастьяном, когда разразится гроза.

Они только подъезжали к забору, а со двора уже Доносилось паническое кудахтанье кур и пронзительный визг свиньи. Останавливать мародеров не было большого смысла: во-первых, все действительно были страшно голодны (а командовать отрядом из голодных головорезов практически невозможно), а во-вторых… война. Хуторок, стоящий на пути у армии, в любом случае обречен. И лучше, если грабителями будет командовать человек, не утративший совести. По крайней мере, хозяева сохранят жизнь и часть имущества и успеют уйти в лес.

Севастьян медленно двинулся вдоль забора. То, что происходило на дворе, мало его занимало. Большая часть его солдат деловито добывала пропитание. Юшка находился где-то в другом месте.

Севастьян обошел хозяйский дом, миновал подсобные постройки, большой сарай, и вышел на огороды.

Первое, что он увидел, был зарубленный мужчина — судя по одежде, работник. Он лежал в луже крови, собравшейся в бороздке между грядками, и хватался мертвыми пальцами за кучерявую ботву моркови.

Лошадь пугливо всхрапнула, мотнула головой, но Севастьян направил ее вдоль борозды — вперед, туда, где видел копошение нескольких человеческих фигур. Перешагнув через тело убитого, лошадь повиновалась.

Иона, также верхом, готовый в любую минуту повернуть коня и скакать прочь, следовал за барином. Его смущало безмолвие. Там, впереди, что-то происходило, но ни звука не доносилось. Все действующие лица молчали.

Приблизившись к гряде, Севастьян остановился и несколько мгновений смотрел сверху вниз на то, что творилось на земле. Он чувствовал, как к горлу поднимается тошнота.

Несколько солдат подпрыгивали в нетерпении, утопая ногами в разрыхленной земле грядок, а в борозде лежала молодая женщина с задранной юбкой. Юшка без улыбки, не спеша, раздергивал тесемку на своих штанах. Он был первым в этой череде насильников, повизгивающих, точно кобели на собачьей свадьбе. Лица женщины не было видно — оно было скрыто юбкой. Ее живот и бедра покрылись потом. Она молчала.

Севастьян подумал было, что она мертва — такое тоже могло случиться, но нет: она вдруг дернула ногами и тихо застонала.

Юшка брякнулся на колени, готовясь повалиться на женщину всем своим тяжелым телом. В тот же миг грянул выстрел. Севастьян, почти не поднимая пищали, поразил его в грудь. По-прежнему молча Юшка завалился набок и затих, глядя в небо хмурыми широко раскрытыми серыми глазами. Его грудь дымилась, кровь выбежала двумя толчками и затихла.

Прочие опомнились лишь миг спустя и похватались за оружие. Севастьян пошевелил пищалью.

— Еще? — спросил он.

Они отступили назад, глядя на него с ненавистью.

— Баб трогать не будем, — приказал Севастьян Глебов. — Узнаю — повешу!

— Сдохнешь раньше! — злобно выкрикнул один из солдат. Его глаза лихорадочно блестели. Он поглядывал то на Глебова, то на женщину, и сам не замечал, как из угла его рта тянется нитка слюны.

Севастьян чуть отклонил голову в сторону, и кинжал, пущенный предательской рукой, пролетел мимо. Он упал далеко на гряду и там, блеснув на солнце, исчез в густой ботве.

В то же мгновение грянул второй выстрел. Севастьян резко обернулся, и увидел, как Иона опускает пищаль.

На грядах остались два трупа и женщина. Она села, одернула юбку и закрыла лицо руками. Севастьян так и не увидел, хороша ли она собой. Когда он в сопровождении двух последних солдат и своего оруженосца уходил с огородов, женщина все сидела и раскачивалась из стороны в сторону.

О случившемся в отряде не говорили. Никто не задал ни единого вопроса — во всяком случае, Севастьян никаких вопрос не слышал. Выстрелы прозвучали достаточно отчетливо, чтобы возникли какие-то недоумения.

Куры, конечно, погибли, но дом и двор остались целы. С хуторянами никто не разговаривал. Севастьян не сделал ни малейшей попытки заплатить им за ущерб или хотя бы их утешить. Сами разберутся.

Отряд ушел оттуда под вечер. На телегах, кроме бочек с порохом, везли теперь мясо и хлеб. Настроение у всех резко поднялось. Многие испытывали странную благодарность к Глебову за то, что он позволил грабить и не поднял шума из-за убиения двух упитанных свиней. Что до Юшки и второго, оставшихся лежать за хутором в морковных грядах, — что ж… в конце концов, никому он не приходился ни сватом ни братом, этот Юшка, а человек он был, что ни говори, тяжелый и неприятный. И к тому же очень любил командовать.

* * *

«Святая Анна», корабль Флора, вышел из гавани и скоро Новгород с его церквями, белокаменным кремлем и богатыми купеческими домами остался позади. «Святая Анна» везла в Лондон, одному давнему другу и партнеру Флора по торговым операциям, большую партию товара, преимущественно мехов. Только несколько человек на борту знали об истинной цели экспедиции: сам Флор, Сергей Харузин и пассажир, странный молчаливый человек, похожий на латинского священника.

Он предпочитал не показываться лишний раз на палубе и почти все время проводил в каюте — за чтением или разговорами. О чем были беседы Тенебрикуса с Флором и Харузиным — никто не знал. Да и Допытываться, честно сказать, желания не возникало. Тенебрикус пугал даже самых отважных из русских моряков. Если бы угроза или страх могли иметь человеческое лицо, они напоминали бы посланца Ордена Святой Марии Белого Меча — так, должно быть, полагали все, кто находился на борту «Святой Анны». Тенебрикус почти не ел. Во всяком случае, он был очень скромен и умерен — как в пище и питье, так и в любых других требованиях.

Флор, надо признать, не слишком охотно общался со своим пассажиром. При всем бесстрашии Флора, при том, что Флор и сам мог считаться человеком жутковатым — одно только его происхождение от разбойника Опары Кубаря вкупе с братом-близнецом чего стоило! — все же Флор Олсуфьич, женатый мужчина, отец, судовладелец не слишком жаловал странного, зловещего типа — Тенебрикуса.

У Тенебрикуса, казалось, не было ни прошлого, ни будущего. Он был равнодушен к своей плоти, к своей жизни. Он жил только поставленной перед собой целью. В данном случае — уничтожить «Стеганографию» и «Монас Иероглифику», книги Джона Ди. А заодно — завладеть кристаллом и уничтожить и его.

Больше — ничего.

К тому же управление кораблем отнимало немало времени. Поэтому Флор редко участвовал в беседах. Зато Харузин, напротив, как будто задался целью выкачать из члена Ордена Белого Меча как можно больше информации. Его интересовало решительно все. Чем отличается Орден от инквизиции? Нет ли вероятности, что Орден допустит непростительную ошибку?

— Какую, к примеру? — спросил Тенебрикус, улыбаясь одними уголками рта.

— Например, уничтожит книгу, которую уничтожать не следовало, — предположил Харузин. — Что тогда?

— Если существование подобной книги угодно Господу, то она будет написана снова, — спокойно возразил Тенебрикус.

— Как-то это все отдает магометанским фатализмом, — заметил Харузин. — Я слышал, как погибла Александрийская библиотека. Когда арабы взяли Александрию, их предводитель… как там его звали… велел сжечь все имеющиеся там книги. Он сказал: «Если они содержат в себе то же, что и Коран, то они не нужны, ибо Коран уже существует. А если они противоречат Корану, то тем более их надлежит уничтожить».

— Забавное замечание, — фыркнул Тенебрикус. — И, что самое смешное, оно, в принципе, верное.

— Но Александрийская библиотека была настоящим кладом! — возразил Харузин горячо.

— Все, что человечеству пригодилось, каким-то образом уцелело, — сказал Тенебрикус. — Тебе не приходило это в голову? Ну, сгорели какие-то математические трактаты… Однако все основные законы математики так или иначе были открыты и сформулированы.

— Но это отбросило людей на столетия назад! — сказал Харузин лукаво. Сам он, в принципе, был согласен с Тенебрикусом, но всегда хочется испытать теорию на прочность, предлагая то одно, то другое возражение.

— Ничего подобного… Все важнейшие этические законы были либо сформулированы людьми самостоятельно и представляли собой достижения человеческого интеллекта, либо были даны народу как Откровение, — сказал Тенебрикус. — И никакой прогресс в данной сфере невозможен.

— Почему? — прищурился Харузин.

— Потому что эти законы не должны изменяться. Потому что развитие закона «не убий» приводит к появлению закона «убей не такого, как мы». А это — этическая катастрофа.

— И вы следуете этим законам?

— Кто это — «вы»? — прищурился Тенебрикус под капюшоном.

— Ну, члены Ордена…

Тенебрикус приблизил свое жуткое лицо к самым глазам собеседника, и Сергей близко-близко увидел все его морщины, пятна ожогов, шелушащуюся кожу вокруг глаз и крохотные гнойнички у основания ресниц.

— Мы — тем более, — тихо прошептал Тенебрикус. — Запомни это. Мы — тем более. Мы следуем только этим заповедям и ничему другому. Нам случается взять на себя грех убийства. Но те, кого мы убиваем, погибают не потому, что они — не такие, как мы. Напротив, мы хорошо отдаем себе отчет в том, что они — такие же, как мы. Их смерть — лишь мера предосторожности.

— Я понял, — сказал Харузин.

— Недавно погиб один очень неплохой молодой англичанин, — продолжал Тенебрикус. — И я не переставал оплакивать его участь. Но он впутал себя в слишком сложные дела. Он слишком многое узнал и чересчур активно участвовал в событиях, которым лучше бы не развиваться… Поэтому он был убит. На дороге между Москвой и Стокгольмом, ближе к Новгороду.

— Кто он? — спросил Харузин.

— Это имеет самое непосредственное отношение к нашей задаче. Он вез письмо для Эрика Вазы, короля Швеции. Эрик, как и Иоанн, не прочь заполучить к себе Джона Ди и воспользоваться его умениями и знаниями. Теперь, когда Ди вот-вот овладеет тайной кристалла, это становится по-настоящему опасным.

— Ваза… — протянул Сергей и вдруг рассмеялся. Несмотря на всю серьезность момента, одна забавная вещь пришла ему в голову. Может быть, это произошло потому, что человек не может постоянно оставаться серьезным, в осознании важности и историчности порученной ему миссии.

Тенебрикус удивленно поднял брови.

— Ничего, — махнул рукой Сергей.

Вечером, в разговоре с Натальей, он вспомнил этот эпизод.

— Я вдруг сообразил, откуда взялось название «Вазастан», — пояснил он. — Помнишь Карлсона? «Малютка Привидение из Вазастана»? Это район Стокгольма, названный по имени династии Ваза. Мы живем как раз во времена становления этой династии… Эрик — один из претендентов на руку Елизаветы.

— Помнится, Иван Грозный тоже хотел, — наморщила лоб Наталья. — Но это, кажется, произошло гораздо позднее. Точнее, произойдет.

— Забавно… — Сергей улыбнулся.

— Ты знаешь, Эльвэнильдо, я во всем происходящем забавного нахожу чрезвычайно мало, — авторитарно отрезала Наталья.

Она тоже редко показывалась на палубе. Женщина на корабле традиционно считалась дурной приметой. Настолько дурной (и настолько традиционно), что даже сама королева Елизавета, лучшая подруга всех английских моряков и корсаров, не рисковала подниматься на борт.

Но коль скоро Наталья Флорова решилась сопровождать мужа в его опасной поездке, терпеть женское присутствие на корабле приходится. Наташа и сама понимала, что ей лучше не мозолить глаза морякам. Она сидела в каюте, время от времени удостаиваясь беседы своих спутников.

Флор проводил с ней по нескольку часов в день, но в эти часы он преимущественно спал.

Харузин иногда зазывал ее в каюту к пассажиру — побеседовать на интересные темы, но Наташа следовала этим приглашениям неохотно. Тенебрикус вызывал у нее дрожь ужаса. Поэтому она довольствовалась краткими пересказами и основными сюжетами этих разговоров.

— Цель оправдывает средство, — подытожила Наташа. — Нас втянули в очень грязную историю. Дело даже не в том, что они замочили какого-то английского интригана, который шпионил как на Ивана Грозного, так и на Эрика Вазу… Вообще от всего этого дурно пахнет.

— В Европе будет пахнуть еще более дурно, если мы не остановим Джона Ди с его кристаллом, — вздохнул Харузин.

Наташа с досадой посмотрела на своего «побратима». Он разительно изменился по сравнению с прошлым. Можно подумать, кто-то промыл лесному эльфу мозги. Если, конечно, такое возможно.

— Давай тряхнем стариной! — предложила вдруг Наталья. — Помнишь, как когда-то…

Когда-то. Много разного случалось когда-то. Первые ролевые игры, когда ребята выезжали в лес, облачаясь в самодельные костюмы, наскоро сшитые из скатертей и занавесок. Плащ на веревочках, женские колготки и рубаха навыпуск, солдатский ремень, самодельный лук… И фотографии от тех лет остались размытые, некачественные. Тогда у всех были дешевые фотоаппараты-«мыльницы», пластмассовые, с пластиковым объективом. Сквозь дымку можно разглядеть неправдоподобно молодые лица, невероятное сияние счастья в глазах — наконец-то вырвались из душных объятий города, наконец-то они в лесу, среди своих, в странном, наполовину воображаемом мире… Как хорошо, как весело! И песни тогда рождались — может быть, не такие затейливые и философские, может быть, не настолько совершенные поэтически (как это начало происходить позднее, когда к ролевому делу подключились профессионалы и когда любители начали стремительно профессионализироваться)… Да, может быть, все было тогда не слишком качественно. Но в том и заключалась прелесть всей этой самодеятельности, что она была искренней и незатейливой. В ней имелось то, что потом начало катастрофически исчезать. Душевность.

Это сочиняли свои для своих. Это сочиняли те, кто не боялся, что публика ошикает, начнет анализировать, сочтет недостаточно эстетным.

Вот такие песенки и затянули Наташа с Эльвэнильдо. Они пели, фальшивя и не замечая этого, они пели для себя и о себе — былых, очень юных, очень восторженных. Они пели о веселом Шервудском лесе и бессмертном Робин Гуде, они пели о пьяном эльфе из Лихолесья, о менестреле, погибшем при осаде таинственного замка, о древнем короле, встающем из могилы…

Ветер свистел в снастях «Святой Анны», волны били о борт, а побратимы-эльфы все пели и пели и не заметили, как осипли. А Флор стоял под дверью, слушал и не входил, боясь разрушить очарование этого странного вечера воспоминаний. Он не ревновал жену. Она имела право на прошлое.

И, как ни странно, в этом прошлом у Флора тоже имелось свое место. Потому что одной из причин, по которой Наталья влюбилась в «медвежонка», отпрыска загадочного разбойника Опары Кубаря, была… тайна. Флор тоже принадлежал к этому волшебному миру полусказки — полуреальности. Он был так же реален, как любой ролевик в ролевом «прикиде» (то есть, костюме). И так же сказочен, как тот персонаж, которого этот ролевик изображает.

И только когда побратимы наконец выдохнулись и замолчали, Флор отворил дверь и вошел. И Наталья встретила его таким сияющим, таким радостным взором, что Флор лишь молча заключил ее в объятия. А Харузин тихонько выскользнул из каюты и отправился к Тенебрикусу. Можно подумать, они не обо всем еще переговорили.

* * *

Дорога к Феллину казалась Севастьяну бесконечной. Теперь, когда отряд присмирел и начал относиться к Глебову как к своему естественному лидеру, идти было легче. Во всяком случае, не приходилось больше каждую секунду ожидать ножа в спину.

Плешка теперь всячески подлизывался к командиру и пытался даже ему льстить, называл «батюшкой». Глебов не обольщался. И все-таки было приятно.

Несколько дней солдаты хорошо питались. Они подобрели, глаза их сыто заблестели, на лицах появились вполне искренние улыбки. Теперь о лошадях заботились без напоминания, костры разводили безропотно и даже выставляли часовых.

А часовые были необходимы, поскольку отряд уже находился на территории Ливонии. Конечно, практически все силы ордена сейчас стянуты к Феллину для обороны. Но это не исключает, того обстоятельства, что по ливонским лесам во множестве бродили рассеянные отряды рыцарей, наемников и мародеров. Все эти люди, разобщенные войной, утратившие дисциплину, деморализованные и алчные, наводняли ливонскую землю. Такой отрядец, человек в пять-десять, напав ночью на беспечный, беззащитный лагерь, может причинить очень большие неприятности.

В первую же ночь, когда Севастьян решил, что пора начать выставлять караулы, командир столкнулся с неповиновением. Солдаты не отказывались прямо — они попросту заснули на посту. Глебов, заранее предвидя такой ход событий, нарочно не спал. Он дождался, чтобы беспечные постовые позволили сну сморить себя, подобрался к ним и забрал у них оружие, кое-какие деньги и личные припасы, любовно хранимые теми в мешках.

Утром поднялся крик. Кто украл? Кто ограбил? Размахивая кулаками, рыдая от обиды, люди Глебова накидывались друг на друга с самыми лютыми обвинениями. Ну где такое видано, чтобы у своих же украли? Разве не русские мы люди? Хоть и тати мы, хоть и беглые, хоть и отпетые — да все же православный народ! Ну, у ливского хуторянина что-нибудь утащить… Ну, свинью у него, положим, зарезать… Так война же! Сам Бог велел немного пограбить… А тут — у своих, у спящих!.. Креста на вас, братцы, нет.

— Вот что случается, когда часовой заснет, — назидательно произнес Глебов, когда вопли немного поулеглись, и несколько человек с глухим ворчанием, наподобие псов, разошлись в разные стороны, держа у подбитых глаз куски сырого дерна.

Все разом повернулись к нему. Понимание постепенно проступило на всех лицах.

— Так это ты, боярин! — медленно выговорил один, именуемый Верста. — Это ты украл!

— Да не крал я вовсе, — Глебов пожал плечами. — Если человек спит на посту, стало быть, он ничего не стоит… Вы о другом подумайте, братцы мои. Положим, не я бы к ним подобрался, а враг. Порезал бы их сонными — ладно, они сами виноваты, на посту спать нельзя. Так они бы потом и вас всех перебили, потому как тревогу никто бы не поднял… И остались бы вы не то что без имущества — без самой жизни. И за этих людей, за этих беспечных дураков, которые Царство Небесное проспать готовы, не то что жизни своих товарищей, — за них-то вы и заступаетесь?

Кругом воцарилось молчание. Медленно, но верно до прочих доходило: а ведь командир прав. Даром что боярин, даром что молокосос. Прав он. И вот уже к потерпевшим обращаются с гневными речами и крутом летят те самые упреки, что бросил в лицо своим людям Севастьян Глебов.

Однако до расправы не дошло. Тот же Глебов остановил солдат.

— Довольно! — резко выкрикнул он.

И, как ни удивительно, они повиновались. Застыли, кто где стоял. Уставились на командира. Теперь ими можно было повелевать. И Севастьян сказал:

— Давайте сегодня немного отдохнем, а завтра двинемся быстрее. До Феллина осталось немного. Распределим вахты, будем сторожить постоянно. Не нравятся мне эти леса. Слишком безлюдны. У нас в России везде деревни, всюду обжито, а у ливонцев как не у людей, живут кучками, а от дома до дома — десятки верст дикости, одни только волки да медведи бродят.

Его поддержали. С важным видом часовые заступили на свой пост, разобрав оружие. Прочие устроились у трех небольших костров. Братья-татары чистили лошадей и проверяли, хороши ли у них подковы. Иона решил, что пора и ему блеснуть уменьями.

Вспомнив те времена, когда жил Иона при скоморохе Недельке, начал он петь и плясать, а после — ходить на руках, выгибаться по-разному и представлять разных зверей и людей из различных стран. Это неожиданное представление господского оруженосца вызвало шквал восторгов. Ионе аплодировали, свистели, угощали его замусоленными сладостями, которые обнаруживались в самых заветных тайниках грязной одежды солдат-«саперов». Вот и пригодился оруженосец, вот и удивил он людей своего господина!

Сменилась первая вахта, потом вторая. Царило какое-то удивительно легкое, веселое настроение. И, что особенно чудно, произошло все это без всяких скрепляющих дружбу напитков, как бы само собой. Севастьян вдруг почувствовал, что еще немного — и он расплачется. Сколько трудов было положено, сколько усилий стоило ему сдерживаться, выслеживать буквально каждого солдата, выискивая дорожку к его лохматому, зачерствевшему сердцу — и вот все получилось! Это казалось неправдоподобным. Не раз и не два думалось Севастьяну, когда он устраивался на ночлег: «Не проснусь — зарежут во сне тати и разбегутся. Нет у них страха ни передо мной, ни перед карами от царя Иоанна Васильевича. Да и то сказать, много забот государю ловить всякого татя по ливонским бескрайним лесам!» И каждое утро, открывая глаза, удивлялся Севастьян тому, что до сих пор еще жив.

И вот испытание позади. Впереди другое, быть может, более трудное и страшное, но это — пройдено.

Неожиданно Севастьяну почудилось, что кто-то следит за ним из леса. Такое случалось уже не раз, и он всегда тщательно проверял — так ли это, не крадется ли кто-нибудь за отрядом. Случались ведь и такие мародеры-одиночки: они в состоянии по нескольку дней тайно пробираться за каким-нибудь отрядом, выжидая удобного момента, когда можно будет напасть от отбившегося солдата — например, отошедшего по нужде, — убить его и ограбить.

Но нет, никого в чаще леса не было.

Этого краткого мига тревоги хватило, чтобы Севастьян Глебов подавил слезы, отогнал прочь усталость, накатившую на него вместе с невероятным облегчением, и вернулся к костру, где один из солдат увлеченно рассказывал какую-то на диво скабрезную историю.

Кругом хохотали. Казалось, долгая вражда с командиром утомила и самих солдат и теперь они были рады тому, что все закончилось, что можно больше не выбирать, как поступить — убить ли Глебова и бежать, полагаясь на волю случая, или явить себя героями под стенами Феллина.

Иона время от времени удачно вставлял словечко-другое, и это вызывало новые взрывы восторга.

А между тем пристальный взгляд из чащи леса вернулся и уперся Севастьяну между лопаток. Он быстро метнул взгляд в ту сторону и успел заметить, как колыхнулись ветки.

— Там кто-то есть, — сказал Севастьян, перебивая рассказчика.

Все разом замолчали, посерьезнели. И тут на поляну из леса выбралась девушка, почти девочка. На ней было русское платье. Она выглядела так, словно отошла слишком далеко в лес, пока ходила за ягодами, и заблудилась. Длинная коса свешивались из-под платка, тяжелая, светлая. Она извивалась, будто живая.

Девушка застенчиво приблизилась к костру и замерла. Солдаты ошеломленно разглядывали ее. У нее была бледная, почти прозрачная кожа и очень светлые глаза голубоватого оттенка. Грубоватые руки свидетельствовали о ранней привычке к физическому труду, но держалась она очень прямо и шла легко, как будто ступала по паркету какого-нибудь роскошного дворца, а не по кочковатой почве здешнего глухого леса.

— Здравствуйте, дяденьки, — тихо вымолвила девочка, усаживаясь рядом. — А вы кто будете?

— Мы-то? — подбоченился рассказчик (теперь и мысли не было продолжать историю со всеми ее непристойными подробностями). — Мы-то — государя нашего Иоанна Васильевича люди и воины его славной армии! А ты кто такая?

— Я? — Она чуть призадумалась, как будто этот простой вопрос мог поставить ее в тупик. — Я… Меня звать Евдокия, — выговорила она наконец. — Да, Евдокия.

Севастьян смотрел на нее во все глаза. Что-то несообразное чудилось ему в облике Евдокии. Имя она произнесла естественно, легко — наверняка это настоящее имя девочки. Севастьян, которому доводилось пожить под не своей личиной, знал, какое смущение происходит в душе, когда называешь себя не тем именем, которое дано тебе при крещении и которым называли тебя отец с матерью и друзья.

Нет, что-то другое…

— А что ты здесь делаешь, Евдокия? — спросил Плешка, улыбаясь и протягивая ей ломоть хлеба.

— Благодарю, дядечка, — молвила Евдокия, беря хлеб и тотчас принимаясь точить его мелкими, как у белочки, зубами. — Я-то? Ну, я ищу… своего жениха. У меня жених в солдатах царских. Воюет где-то здесь, под Феллином. Вот я и пошла его разыскивать.

— Как же тебя отец-то с матерью отпустили? — продолжал расспрашивать Плешка.

Остальные дружно закивали. В самом деле! Как могло выйти, чтобы родители отпустили свое дитя — да еще такое! — бродить одну-одинешеньку по лесам, где можно встретить не только дикого зверя, но, что еще вернее, лютого человека!

— Отец с матерью? — опять задумалась Евдокия. Как будто пыталась сообразить, что это такое — «отец», «мать»… — Ну, они меня и не отпускали. Их ведь нет! — добавила она с непонятным облегчением.

— Как это — «нет»? — насторожился Плешка. — Ты что, матушка моя, кикимора, из болота вылезла, если у тебя отца с матерью нет?

— У кикимор бывают родители, — подал голос обычно молчаливый солдат со сломанным носом. Севастьян знал его как человека очень задумчивого, грустного, всегда склонного видеть в происходящем дурное или достойное сожаления.

— Ну, тебе видней, — отмахнулся Плешка.

Прочие засмеялись, только парень со сломанным носом чуть сдвинул брови, как бы размышляя — не обидеться ли ему на подобный намек. Но больно уж хорошее у всех было сегодня настроение. Решил — не обижаться и тоже растянул губы в улыбке.

— Нет, мои родители… Они умерли, — сказала Евдокия, как будто что-то с трудом припоминая. — Их убили… какие-то люди. Они проходили через нашу деревню и убили их. Вот! — Она вскинула глаза и улыбнулась победно. — Я вспомнила! — воскликнула она.

«Девочка немного повредилась в уме, — подумал Севастьян. — Что ж, такое случается… После перенесенных испытаний трудно сохранить рассудок. А у женщины ум слабенький, чуть что — и повреждается. Такими уж они устроены. Их беречь надо, а не пускать бродить в одиночку по лесам, где полно солдат и мародеров».

Вслух же он произнес:

— Меня зовут Севастьян Глебов, а это…

— Солдаты славной армии царя Иоанна! — радостно подхватила девочка, явно гордясь тем, что запомнила.

— Именно. Оставайся ты с нами, не то пропадешь одна. Не бойся, — добавил Севастьян и внимательно оглядел своих людей, одного за другим, — тебя не тронут, не обидят.

— А я и не боюсь, — заверила Евдокия. Она тотчас свернулась клубочком, как кошка, под боком у Севастьяна, и в тот же миг послышалось ее ровное тихое дыхание. Девочка заснула — беспечно и спокойно, как будто находилась на печи в доме своей матери.

Севастьян покачал головой. И тут наткнулся на пристальный взор своего оруженосца.

— Что? — негромко спросил Иону Севастьян. — Что ты так смотришь?

— Не боится она нас, как же… — проворчал Иона. — Как бы нам не пришлось ее бояться.

— Ты о чем? — не понял Севастьян и нахмурился.

— О том. Что-то с ней не так.

— Тебе тоже показалось?

Иона кивнул.

— Уж поверь мне, Севастьянушко, я навидался разных нелюдей. Когда мы с покойным Неделькой скоморошничали — мир его праху! — что только не попадалось нам на пути. И злые люди, и духи, и демоны, и лешаки всякие… Но и хорошего, правда, встречали мы с ним немало. Что было, то было.

— Не жалеешь о том, что эти времена для тебя кончились? — спросил Севастьян, прищурившись.

Иона махнул рукой.

— Что было, то прошло. Я теперь с тобой, и очень этому рад, поверь ты мне. Но вот девчонка эта странная. Беда с ней какая-то приключилась.

— Когда идет война, беда случается сплошь и рядом, — возразил Севастьян. — Ничего в этом странного нет. Люди — не цветы, если их помять, они выпрямляются.

— Женщины — те как раз больше на цветы похожи, — вздохнул Иона. — От одного неправильного вздоха в их сторону вянут… Нет, я о другом, милый ты мой господин. Как бы эта Евдокиина беда на весь наш отряд не перекинулась.

Глава седьмая. Похищение

Соледад Милагроса обладала, с точки зрения Ди, только одним недостатком: она любила выпить. Однако и в этом состоянии она могла видеть странные вещи и всегда находила для своих видений яркие, сочные выражения.

— Я знала одну настоящую ведьму, — рассказывала она своему патрону, потягивая пиво кружку за кружкой.

Ди слушал внимательно, вынужденный мириться с пьянством своей помощницы. Без Соледад он почти ничего не мог сделать с кристаллом. Видения ускользали от него, и он грыз себе локти от досады. С другой стороны, владея «стеганографией», он успевал записывать все, что излетало из синюшных уст Милагросы и впоследствии проводил немало часов над этими записями, систематизируя и анализируя их.

— Люди думают, что я ведьма, потому что я похожа на ведьму, — продолжала Соледад. — В странах, где большинство светлоглазы, дурным считается черный глаз; а на Востоке все наоборот — там опасаются светлого глаза. Непривычное пугает, а привычное успокаивает. Поэтому на меня оборачиваются, а настоящую ведьму не видят.

— Она здесь, в Трамерсайде? — удивился Ди. — Ты знаешь ее?

— Может быть, — загадочно ответила Соледад, — может быть, и в Трамерсайде. Она может оказаться где угодно. Слушай. Эта женщина, как все, и никак не выделяется среди остальных. Она не слишком красива, совсем не богата. Но она многое может… Как-то раз я знала одного молодого человека, который потерял то, чем гордятся мужчины.

— Боже! — Ди откровенно ужаснулся. Рассказ Соледад был и отвратителен, и вместе с тем завораживал.

Она. усмехнулась.

— Человек и без этого не перестает быть человеком — как не превращается он в животное, утратив руку или ногу; однако по этой части своего тела юноша особенно печалился и потому начал разыскивать ведьму, которая бы ему помогла. Он долго обращался к разного рода странным женщинам, но ни одна из них не была в состоянии вернуть ему утраченное. Одни смеялись над ним, другие сочувствовали ему, но все они были обыкновенными женщинами и потому оставались бессильны.

Наконец ему показали на некую особу, которая ничем не выделялась среди прочих, и назвали ее ведьмой. В отчаянии он обратился к ней и предложил ей довольно крупную сумму.

Ведьма согласилась и отвела его в лес, где росло одно дерево. Там, в дупле, ближе к вершине, находилось гнездо — наподобие птичьего, — и оно было полно того, о чем мы с тобой говорим… от самых разных людей. Были там и большие, и поменьше, и потолще…

— Я понял, — Ди поморщился. — Чем же закончилось дело? Получил он желаемое?

— Он так разволновался, что схватил первый попавшийся, довольно крупный, и, показав его ведьме, спросил, может ли взять себе этот. Но та, стоя внизу, крикнула, чтобы искал свой, ибо этот принадлежит приходскому священнику…

И Милагроса засмеялась.

Ди смотрел на нее с грустью и досадой. Эта женщина, несомненно, обладавшая очень большим талантом, была тем не менее вульгарна и не отличалась склонностью к серьезному, глубокому занятию наукой. Но она была нужна Джону Ди, поскольку превратилась в его «глаза» во время опытов. И потому ему приходилось терпеть ее пьянство и скабрезности.

Хорошо еще, что она не мужчина, думал он иногда, не то пришлось бы выискивать такого помощника по всем публичным домам Лондона. И в пивные она почти не ходит.

Работала она неохотно. Ей было неинтересно. Ничего нового или такого, что поразило бы ее, Милагроса не видела в глубинах темного кристалла. Духи, которые ей являлись, невзлюбили ее и часто пытались над ней зло подшучивать, причем Милагроса не оставалась в долгу и отвечала им тем же.

Джону Ди, сидящему рядом с восковыми табличками и палочкой, приходилось записывать перебранки и более чем удивительный «обмен любезностями».

Милагроса, впадая в транс, передавала весь диалог, говоря попеременно то за себя, то за отвечающих ей духов, и Ди быстро записывал все подряд, а затем просиживал над своими заметками по целым дням, разбирая их и пытаясь понять, что к чему и нет ли тайного смысла в том, что говорили духи.

Склонившись над черной блестящей поверхностью, Милагроса бормотала:

— Я желаю знать, существует ли вещество, способное обращать все предметы в золото. Не для себя, но для королевства. Твое королевство не здесь и тебе нет дела до Англии. До Англии мне дела нет, но я желаю золота, и ты ответишь мне. Глупость — это болезнь, от которой нет исцеления. Не тебе судить возможности человеческого ума. Ты не видишь того, что у тебя перед носом. Я знаю, кто ты. Кто я? Ты — дух. Ты, должно быть, полагаешь, что я жена ювелира, коль скоро на мне столько драгоценностей!

Последнюю ироническую фразу, явно принадлежавшую духу, Милагроса произнесла с особенным ядом в голосе.

Джон Ди на миг отложил заостренную палочку, которой делал по воску заметки, и сказал:

— Передай ей: «Я считаю тебя посланницей Иисуса, потому что Иисус приобрел сокровище вечной жизни ценой Своей драгоценной крови».

Милагроса произнесла эти слова, и Ди увидел, что ее передернуло. Затем ее лицо исказилось, и грубым голосом — явно подражая тому, кто возразил ей из кристалла, — она промолвила:

— А ты вчера напилась в трактире и опять рассказывала историю о гнезде, в котором жили мужские члены…

Ди в отчаянии отложил свои дощечки.

— Столько времени мы с тобой занимаемся этим делом — и ни разу еще духи не сообщили нам ничего по-настоящему важного или полезного! Неужели ангелы настолько недобры к человеку? Неужели они не хотят поделиться со мной знанием, которое я использовал бы на благо человечеству? Но почему?

— Может быть, это не ангелы? — предположила Соледад, зевая. — Может быть, это дьявол посылает нам своих слуг под видом ангелов света?

— Этого не может быть! — горячо возразил Ди. — Не может быть, чтобы мне после молитвы и обращения ко Господу являлись злые духи вместо светозарных посланцев Господа.

— От заблуждений не защищен никто, — отозвалась Соледад Милагроса. — Предполагай худшее — и почти наверняка не ошибешься. Но если ты будешь Надеяться на лучшее — попадешь впросак и больше не взберешься. Впрочем, мне все равно, пока ты платишь за работу. Я не верю твоим ангелам, вот и все.

— Но они должны знать тайну — горячо проговорил Ди. — И они поделятся со мною своим знанием!

— Ничего они не знают! А если и знают, то не откроют… Они смеются над тобой, Ди! — Соледад покачала головой. — Как ты этого не видишь! Все доискиваешься тайны. Тайны никакой не существует. Тайна — это то, что постепенно раскрывается, все глубже и глубже. А то, к чему ты так стремишься, — это всего лишь секрет. Секрет скрывается все тщательнее и тщательнее. Он оберегается от посторонних глаз, потому что если его раскрыть, он потеряет свою ценность. В отличие от тайны, которая лишь увеличивается и делается все прекраснее по мере ее постижения другими людьми.

— Кажется, ты умнее, чем я думал, — задумчиво произнес Ди. — Но что-то в твоем рассуждении вызывает у меня протест.

— Наверное, то, что оно тебе не по нраву, — сказала Соледад. — А ведь я говорю правду.

Но она говорила правду лишь отчасти, потому что на самом деле имелось одно маленькое видение, которое Соледад утаила от хозяина.

Это случилось во время длинной скучной перебранки, когда являющиеся в кристалле духи то насмехались над Соледад, то обличали ее блудный образ жизни, то напоминали ей о каких-то давних прегрешениях, вроде кражи жемчужного ожерелья у госпожи, которая обвинила в похищении другую служанку и отдала ее для наказания кнутом… Порой духи превозносили Джона Ди, его нрав и намерения и давали обещания, которые явно не собирались исполнять. А затем вдруг мелькнуло видение крылатого ребенка. Он проплыл в кристалле несколько раз, остановился и, глядя в глаза Милагросе, прошептал:

— В Испании ты найдешь зарытое в землю и принадлежащее только тебе. Я буду там, когда это случится — не в вашем воздухе, но внутри кристалла. Торопись!

Милагроса на миг побледнела, поняв, что духи вняли ее домогательствам и обещают ей открыть клад. Но делиться этим кладом с Джоном Ди она не собиралась. Глупый чудак заберет все найденное в земле золото себе и израсходует на алхимические опыты и построение разных механических диковин, к чему он всегда имел великую склонность. Нет уж. Она отправится в Испанию одна и ни словом не обмолвится Джону Ди о том, что сообщил ей во время видения ангел.

В тот вечер Джон Ди вернулся домой после традиционной неспешной прогулки, во время которой он предавался обычным для себя размышлениям, и обнаружил, что Соледад куда-то ушла. С ней такое случалось, поэтому он лишь бегло заглянул в комнату к своей матери и между прочим спросил, не видела ли та, куда отправляется Милагроса.

— Твоя страхолюдина? — переспросила госпожа Уэлшмен, которая невзлюбила Милагросу с первого взгляда и твердо придерживалась своего мнения по поводу этой особы. — Да уж часа два как ушла. Как ты за порог, так и она — юбки задрала повыше и гулять. Тьфу! Одна срамота! Когда ты женишься и оставишь все эти глупости? Ты — ученый, умнейший человек, а от твоего камня одна только смута. Ни богатства он тебе не приносит, ни положения при дворе. Покойный отец хоть и небольшой пост занимал при дворе его величества Генриха, а все же был достойным и уважаемым человеком. И многие его знали и ценили…

— Меня, матушка, тоже многие знают и ценят, — возразил Ди, немного уязвленный. — Когда мои исследования увенчаются успехом…

Госпожа Уэлшмен скроила гримасу, выражавшую крайнюю степень недоверия.

— Да, успехом, — повысив голос, продолжал Ди, — тогда мы с вами заживем в роскоши, и вы будете представлены королеве. Я осыплю вас жемчугами и золотом!

— Я занята, — сообщила госпожа Уэлшмен. — Ужин будет через полчаса. Я подам в столовую.

— Лучше в кабинет, я буду работать.

— Покушай, а после будешь работать. Человеческий ум должен отдыхать, иначе в нем заводятся вредные насекомые.

— Ну что за суеверия, матушка! — упрекнул родительницу Ди и отправился к себе.

Кристалл ждал своего часа, накрытый шелковым платком. Ди несколько раз бросал на него жадные взгляды, однако к платку не притрагивался. Он не хотел лишний раз тревожить духов. Кто знает, возможно, они действительно считают его надоедливым и потому — от раздражения — произносят столько ненужных, нелепых и просто злых фраз? Не оставить ли на время в покое? Если они станут скучать по разговорам с человеком, по живому общению, — не решатся ли они тогда, испытав радость от возвращения Джона Ди, открыть ему вожделенный секрет?

Пришла мать с блюдом, на котором дымилась яичница с кровавой колбасой и несколькими мясными шариками, а Ди все так же в задумчивости глядел на платок, причудливыми складками драпирующий кристалл.

— Пришла Милагроса? — спросил Ди, едва поблагодарив мать за заботу и машинально отправляя в рот мясной шарик.

— Нет! И надеюсь, что не придет, — ответила госпожа Уэлшмен решительно.

С этим она повернулась и вышла, всем своим видом демонстрируя недовольство.

Ди почти не обратил на это внимания. Кристалл под платком завораживал его, притягивал к себе. Начинать без Соледад ему не хотелось. Однако время шло, и Джону Ди вдруг начало казаться, что он что-то безнадежно упускает, пока сидит здесь в бездействии и сверлит глазами скрытый от взгляда камень.

В конце концов, это — его камень! Неужели за все эти годы он так ничему и не научился? Неужели даже такая простая вещь, как держать под контролем свои мысли и сосредоточиться на видении, — и та ему недоступна? Не может быть! Если это доступно простой, развратной и любящей выпивку Соледад Милагросе, то тем более это должно быть по силам ему, Джону Ди, ученому, экспериментатору, механику, географу, человеку обширнейших познаний!

Он собрался с духом и сдернул с кристалла платок.

И застыл.

Сперва он даже не понял, что произошло. Невероятность увиденного поразила его настолько, что потребовалось несколько секунд, чтобы образ, воспринимаемый глазами, дошел до сознания.

Затем он обхватил руками голову и глухо застонал.

Камень под платком был самым обыкновенным булыжником. Соледад Милагроса не просто отправилась погулять по пивным в окрестностях Трамерсайда. Она похитила кристалл и бежала.

Сколько времени прошло после ее ухода? Час? Два?

Бледный, шатающийся, Ди спустился в комнату своей матери. Госпожа Уэлшмен занималась починкой одежды, сидя возле очага. Заслышав шаги сына, она заранее поджала губы. Сейчас опять заговорит об этой ведьме, которая ничем не занимается, сидит целыми днями в кабинете ее сына или шляется по улицам, пьяная.

Однако при виде Джона госпожа Уэлшмен испуганно вскочила, выронив свое рукоделие.

— Что с тобой?

Он провел рукой по лицу, точно пытаясь снять с него невидимую паутину.

— Матушка… А Милагроса — она не приходила?

— Нет! — отрезала мать, резко качнув головой. — Что случилось?

— Она украла кристалл!

— Слава Богу! — воскликнула госпожа Уэлшмен, перекрестилась несколько раз. — Слава Богу! Наконец-то эта дьявольская штука вместе с ведьмой покинула наш дом! Туда и дорога! Очень хорошо!

У него искривились и затряслись губы.

— Что вы такое говорите, матушка! — закричал Ди, и слезы — впервые за много лет — потекли у него из глаз. — Моя жизнь разбита! Я так рассчитывал на этот кристалл! Я был на пороге открытия! Еще чуть-чуть — и я узнал бы тайну философского камня! Мы с вами нашли бы зарытые клады, и Англия…

Ей показалось, что сын бредит. Слова срывались с его губ отрывисто, в них уже не было смысла — одни только мертвые оболочки слов, точно засохшие листья, опадающие с дерева под порывами ледяного ветра.

У тебя жар! — всполошилась госпожа Уэлшмен. — Я приготовлю горячее питье. Немедленно ложись в постель.

Ди повиновался, даже не понимая, что он делает. Горе, которое причинила ему своим предательством Соледад Милагроса, было сильнее любой физической боли. Он погрузился в пучину душевного страдания и перестал замечать происходящее вокруг.

* * *

— Говорили, что Лондон похож на Питер, — заметила Наталья Харузину, когда они втроем с Флором шли по многолюдным, не слишком чистым, но чрезвычайно оживленным улицам Лондона.

— Кто говорил? — заинтересовался Харузин, озираясь по сторонам.

Повсюду можно было видеть открытые лавки или мастерские; подмастерья в щегольских шапочках повсюду стояли у открытых дверей и приглашали посетителей заглянуть внутрь и посмотреть, над какими чудесными (и вполне доступными по цене) изделиями работает сейчас их мастер.

— У меня был родственник, — важно сказала Гвэрлум, — и он ездил в Лондон по обмену на стажировку. Провел там несколько месяцев. Говорит — вылитый Питер, только главные достопримечательности другие. Река другая, мост — другой, а вместо Петропавловки — Биг-Бен. Все остальное такое же. Грязные мостовые, плохая погода и культ чаепития.

— У нас культ кофепития, — возразил Харузин.

— Смысл остается прежним, — заявила Наталья.

Но каким бы ни стал Лондон спустя четыреста лет, сейчас он ни в коей мере не напоминал тот, известный по кинофильму «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» (где, кстати, часть съемок велась не в декорациях и не в спешно переделанном «под Лондон» советском городе, а в реальном Лондоне — но любительской видеокамерой, и при монтаже эти куски заметны).

Город как будто только что выбрался из средневековья и пытался умыться и принарядиться. Кое-где ему это удавалось, но по большей части — нет. Кое-где помои продолжали выливать из окон. Впрочем, в этих кварталах путешественники задерживаться не стали.

Флор бывал в Лондоне пару раз, но в том предместье, где обитал со своей матерью астролог Джон Ди, ему бродить еще не доводилось. Впрочем, Тенебрикус хорошо знал дорогу. Он уверенно вел своих спутников, минуя с ними «Петуха и колесо», «Голову сарацина» и другие знаменитые трактиры тогдашнего Лондона.

— «Голова сарацина»? — поразилась Наташа. — Не тот ли это трактир, что был описан у Диккенса?

— И много еще у кого, — добавил Харузин, хотя у кого именно вспомнить не смог. Просто ему казалось, что это название в классике так и мелькает.

— Возможно, господин Диккенс и писал об этом трактире, — сдержанно произнес Тенебрикус.

Наташа прикусила язык. Она вдруг сообразила, что слишком разболталась. Действительно — откуда Тенебрикусу знать произведения Диккенса? Каким бы загадочным и всезнающим он ни был, все-таки Тенебрикус принадлежит к шестнадцатому веку. О Диккенсе еще никто не слыхивал.

— Ой! И мост другой, — попыталась перевести разговор в более безопасное русло Наталья. И принялась напевать старую английскую песенку, которую разучивали еще в школе с Мартой Львовной, которая вела факультатив по английскому: — «Мост наш скоро упадет, упадет, упадет…»

— Он уже падал, — сдержанно заметил Тенебрикус. — Сейчас его отстраивают заново.

Харузин посмотрел на него искоса и уже в который раз задумался: интересно, как много известно Ордену Белого Меча о «пришельцах» из другого времени? Считают ли в Ордене, что у Натальи, Харузина и Вершкова «темное прошлое» — и не более того? Или достоверно выяснили некоторые странные (если не сказать энергичнее!) детали?

А что? Если Орден заполучит в свои ряды людей, в точности знающих будущее, — у Ордена появятся неограниченные возможности. Например, они смогут безошибочно ставить на победителя. Не станут тратить времени на заведомый проигрыш. И так далее…

Сергей поражался тому, как мало осталось из прошлых эпох. То, что волновало реальных людей шестнадцатого века, вообще никак не сохранилось, ни в записях, ни в преданиях. Памфлеты, будоражившие тогдашние умы, исчезли без следа, а породившие их поводы растворились в воздухе бесследно.

Удивительно!

С другой стороны — ничего удивительного в этом нет. «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянии». Взять, к примеру, самый близкий к Харузину пример: литературу двадцатого века. В школе проходят Шолохова, Ахматову, изучаются разные полемики и дискуссии, которые были связаны главнейшими идеологическими и эстетическими течениями.

Но… как-то раз в доме, где жил Харузин, умер один старичок. Старичок был интеллигентный, интересовался разными вещами и хранил у себя множество материалов. В том числе — старые газеты.

Наследники, завладев освободившейся квартирой, первым делом вынесли на помойку все старичково имущество. Все его продавленные кресла, чуть битую фаянсовую посуду с полустершимися георгинами в золотом ободке, каких-то раскрашенных болгарских деревянных петухов — след «дружбы народов стран соцлагеря» и прочее барахло. И среди прочего оказались подшивки старой, совершенно желтой — цвета спитого чая — «Литературной газеты». Годы интересные: 1946–1955. Как раз велись разные там полемики, которые проходят в школе и даже сдают на выпускном экзамене.

Харузин с жадностью ухватился за «первоисточники» и притащил их домой (к ужасу своей чистоплотной бабушки). Разложил на полу в комнате, принялся изучать. Сейчас он прочитает все в подлиннике! Сейчас он узнает, что волновало тогдашние умы!

И… оказалось, что тогдашние умы волновали совершенно иные проблемы. Газеты были наполнены докладами «Изображение советского воина в эпическом романе» и «Новый образ материнства в литературе Страны советов». Мелькали совершенно незнакомые имена. Причем именно эти, прочно забытые спустя двадцать лет, не сходили тогда с газетных полос. Те, кого в школьной программе считали «ведущими публицистами» и «выдающимися критиками», светились еле-еле. Так, мелькнет статеечка Корнея Ивановича Чуковского про детскую литературу, но она настолько мала и так загромождена какими-то эпохальными разборами эпоса из жизни коровниц, что ее почти не видать.

Если такое могло случиться в двадцатом веке, когда великих писателей и поэтов, можно сказать, в упор не видели — хотя те добросовестно состояли членами Союза Писателей, — то на что можно надеяться в шестнадцатом? На то, что где-нибудь на углу Стренда и Пикадилли они встретят Билла Шекспира и вместе с ним споют:

Билл Шекспир — хороший малый,
Зря бумаги не марал,
Не давал проходу юбкам,
Громко песенки орал?

Нет, на такое, граждане, надеяться нам нечего. Все возбуждены памфлетом, в котором описываются странные поступки лорда К. (кто такой этот К., очевидно, здесь знали все, кроме наших героев). Сами поступки, впрочем, не описывались — на них только намекалось. Понимай как знаешь. Да еще на полусредневековом английском. Когда в школе у тебя твердя тройка по современному американскому. Ужас.

Спасибо хоть картинки более-менее внятные. Неприличные.

Флор Наталье смотреть не позволил. Да и немного она потеряла, честно сказать.

Они вышли из города на удивление быстро — все-таки Лондон был городок небольшой и считался сущей дырой, похуже Парижа. Париж успел расцвести, а Лондон был на пути к этому. В условиях вечных туманов и изливающихся помоев — задача не из легких.

Предместья произвели на Наташу более благоприятное впечатление. Здесь уже начинались те самые симпатичные английские домики в окружении той самой симпатичной английской зелени, которая достигается шестисотлетним подстриганием лужаек. Двести лет уже прошли, впереди четыреста, но результаты налицо и вполне положительные.

В одном из таких домиков и обитал доктор Джон Ди.

Решено было, что к нему явятся Флор с Натальей — русский купец, путешествующий с супругой. Оба интересуются прогнозами на будущее. Прежде всего, конечно, в сфере торговли. Готовы заплатить за консультацию у ученого астролога. О да, конечно, разумеется — в России все это строжайше запрещено, но Флор с супругой — люди чрезвычайно прогрессивные, они доверяют звездам и учености доктора Ди. Естественно, слава о докторе Ди разошлась повсюду. Говорят, даже царь Иоанн заинтересовался его работами.

Харузин с Тенебрикусом будут изображать духовных лиц из разных орденов, которые просто сопровождают новгородцев — отчасти из любопытства, отчасти потому, что их путь лежит дальше, за Лондон.

Все это предполагалось сообщить Джону Ди, когда гости постучат в ворота его дома.

Но получилось совершенно не так, как планировалось.

* * *

Им открыла немолодая женщина, одетая в плотный фартук, как солдат в броню. Настоящая английская домохозяйка, «мой дом — моя крепость», подумала Гвэрлум и ощутила легкий укол зависти. Сама она вела хозяйство Флора, как умела, но хозяйство это оказалось для нее слишком большим и чересчур непривычным. У себя дома, в Питере, она полагала, что нет ничего проще, чем вести дом. Нужно просто иметь квартиру и следить, чтобы там регулярно мылись полы, вытиралась пыль, не скапливалась грязная посуда и чтобы вовремя покупался хлеб. Собственно, больше ничего и не требуется.

А лошадь содержать? Сено на зиму? Следить, чтобы ее выгуливали каждый день, дабы избежать того, что называют на конюшнях «синдром выходного дня»: застоявшуюся (после выходного) лошадь очень легко загубить любой, даже небольшой нагрузкой! А куры, свиньи? А подготовки ко всем многочисленным церковным праздникам? Это вам не в «современном» (то есть будущем) Питере забежать в храм на Пасху и воткнуть пару свечек, а дома поставить букет вербочек с бантиком. Каждый праздник, каждый пост (даже каждый день поста!) — это совершенно особенное меню. И к этому меню в доме должны иметься запасы.

Да еще мебель, одежда, прочие пожитки, вроде посуды! Да еще заготовки на зиму ягод, грибов, всяких там кореньев. И попробуйте, граждане мои, готовить «типично русскую еду» без картошки, без баклажан, без огурцов и помидоров! Все эти излишества были привезены на Русь из Америки и Ближнего Востока. Сначала их доставили в Европу — крестоносцы. Затем, после открытия Америки Колумбом, хлынули кукуруза (о, как не хватает подчас попкорна!) и картошка.

До России все это доползет еще очень нескоро. Россия пока что время от времени балуется табаком да кофием. Английский колониальный товар, хе-хе.

Поэтому Гвэрлум нередко попадала впросак и чувствовала себя уязвленной. Спасибо Флор все понимал и никогда не упрекал ее за допущенные ошибки. Сам все время подсказывал, а то и делал за нее. И Настасья, кроткое создание, выручала не раз.

А вот эта английская домохозяйка очень хорошо разбирается в своем небольшом царстве-государстве. И держится перед пришельцами как истинная королева.

— Что вам угодно, господа?

Ни Гвэрлум, ни Харузин ее речи не поняли, хотя интонация, с которой были произнесены эти слова, сказала им почти обо всем. Здесь прозвучала и досада на вторжение незваных гостей, и легкий страх: вдруг они принесли дурную новость, и в то же время любопытство, ибо новость вполне могла оказаться и доброй.

Тенебрикус заговорил от лица всех присутствующих, хотя он все время указывал на Флора, а тот стоял подбоченясь и посматривал на госпожу Уэлшмен с чуть высокомерной доброжелательностью, как и положено богатому человеку в гостях у простолюдинов.

Однако Ди не были такими уж простолюдинами. И госпожа Уэлшмен сразу дала это понять.

— Мой сын занят. Он не может принимать у себя первых встречных.

— Мой друг, — Тенебрикус показал на Флора, который еще выше задрал подбородок, — готов хорошо заплатить за консультацию. У моего друга… возникли затруднения, и он очень рассчитывает на помощь высокоученого доктора. Поверьте, он хорошо знает, к кому обращается. Доктор Ди пользуется широкой известностью и повсеместным уважением.

Произнеся все это, Тенебрикус вдруг уставился на госпожу Уэлшмен ледяным взором и чуть искривил рот, так что его подвижное обветренное лицо сделалось завораживающе-уродливым, и от него невозможно было отвести глаза. Затем он вдруг улыбнулся.

Госпожа Уэлшмен вытерла со лба внезапно выступивший пот.

— Прошу вас, — промолвила она и провела гостей в дом.

Джон Ди был у себя в лаборатории. Там царил полный разгром. Повсюду валялись книги, обрывки рукописей, какие-то разбитые сосуды хрустели под ногами. Наталья осталась в гостиной госпожи Уэлшмен. Хоть ей и любопытно было взглянуть на знаменитого астролога, однако правила приличия не позволяли проявлять этот интерес так явно. В конце концов, она лишь сопровождает супруга.

Она устроилась поудобнее в кресле и уставилась на стену, где висела небольшая мутная картина религиозного содержания. Смысл картины от Натальи ускользал. Она поняла, что там идет речь о чем-то библейском, потому что персонаж в центре стоял с воздетыми к небу руками, а остальные изображали ужас; при этом сверху на действующих лиц падали молнии. «Впечатляет, — подумала Наташа. — Конечно, не Гюстав Дорэ, но очень впечатляет».

Харузин, понимая, что Гвэрлум изнывает от желания хоть одним глазком увидеть самого Джона Ди, ловко устроил так, чтобы астролог вышел в гостиную.

Джон Ди не ждал гостей и не готов был проявлять к ним вежливость.

Что? — спросил он, поднимая голову от каких-то заметок, по которым ожесточенно черкал пером. — Что еще?

— Ничего, сэр, — вежливо проговорил Тенебрикус, — просто мы хотели побеседовать… проконсультироваться со знаменитым астрологом… за плату, — добавил он, хорошо зная, что такие рассеянные, погруженные в науку люди, как Джон Ди, всегда нуждаются в деньгах.

— А! — отрывисто проговорил Джон Ди. — Хорошо. То есть, нет — плохо! — Он бросил перо и в ярости уставился на Тенебрикуса. Что вам угодно? Почему вы все не можете оставить меня в покое? Неужели вам мало того, что эта шлюха меня обворовала и выставила на посмешище!

— Какая шлюха, сэр? — не понял Тенебрикус. — Как это — обворовала?

— Ну конечно, теперь вы притворяетесь, что вам ничего не известно! — Ди вцепился в свои волосы и несколько раз сильно дернул, так что они встали дыбом.

— Нам действительно ничего не известно, — подтвердил Тенебрикус. — В противном случае мы не стали бы тревожить ваш покой.

Ди вскочил и забегал по комнате, хрустя осколками стекла и фаянса.

— Она помогала мне. Она что-то видела там, в глубине черного зеркала, — бессвязно выкрикивал он. — Понимаете? Что-то видела! Духи разговаривали с ней. Они не хотели разговаривать со мной, потому что я не мог сосредоточиться на работе. А она… Ей все давалось легко. Ей было довольно глянуть на человека или в зеркало — и она сразу видела все, что хотела. Духи разговаривали с ней. Правда, они бранили ее. Но все равно — что-то они ей открыли. Она не все мне пересказывала, теперь это очевидно. И когда настал момент, она попросту сбежала.

— А книга? — быстро спросил Тенебрикус.

Джон Ди остановился и дико взглянул на него. Глаза астролога сверкнули, а губы задергались, словно он был зверем и готовился нервно оскалить клыки.

— Обе! Она украла обе книги!

Тенебрикус одним прыжком пересек комнату и схватил Джона Ди за локти.

— Как они назывались? — властно спросил он.

Ди дернулся несколько раз, а потом вдруг обмяк под змеиным взором, устремленным на него из-под капюшона.

— Как они назывались? — повторил Тенебрикус тише и мягче. В его голосе не звучало никаких человеческих ноток. Так разговаривала бы змея или ящерица, если бы они умели говорить. Противиться этому тону было невозможно.

Ди пробормотал:

— Вы делаете мне больно…

Тенебрикус сжал пальцы еще сильнее.

— Как?! — повторил он в третий раз.

Ди прошептал:

— «Стеганография» Тритемия и моя «Монас Иероглифика»… И кристалл. Кристалл — тоже. Она забрала все самое ценное.

— Как ее имя?

— Соледад Милагроса… Я думаю, она отправилась куда-нибудь на юг Испании. Может быть, в Магриб. Я не знаю, где она может быть! Клянусь вам. Если вы — посланец святой инквизиции, то…

— Но мы не в Испании, — сказал Тенебрикус, выпуская Джона Ди из своей железной хватки.

Тот отшатнулся к стене, потирая локти, где наверняка останутся синяки после пальцев Тенебрикуса.

— Ну да, конечно… не в Испании, — с горечью сказал Джон Ди. — Однако у инквизиции длинные руки, а я католик, и ищейки Филиппа…

— Я не из инквизиции и не ищейка Филиппа, — сказал Тенебрикус спокойно. — Мне нужны ваши книги и кристалл. Собственно, за ними мы и прибыли. Вы должны отдать их нам по доброй воле, и тогда в вашей жизни больше не случится… неожиданных бед. Это не угроза. Просто предупреждение. Владеть некоторыми вещами опасно.

— Да говорю же вам — их стащила эта шлюха, это ведьмино отродье Соледад! — воскликнул Ди. — Неужели вы мне не верите? Посмотрите на меня! Я в полном отчаянии! Я не могу и шагу ступить в моих исследованиях без этих вещей!

— Вот и хорошо, — молвил Тенебрикус. — Запомните наш разговор. Забудьте о своих книгах. Забудьте о кристалле. Ваша жизнь отныне будет посвящена совсем другим вещам. Прощайте.

* * *

— Каков он из себя? — приставала Наташа к Флору. — Ну почему я послушалась и не пошла туда с вами! Мне ведь тоже интересно!

— Ничего интересного, — вмешался Харузин. — Ты бывала когда-нибудь в нарковском притоне? Еще до того, как оттуда продали все вещи?

— Бог миловал, — сказала Наташа высокомерно.

Харузин вздохнул.

— А меня как-то раз занесло… Я не знал, куда иду. Просто мне назвали адрес и попросили привести домой одну девчонку. Там было то же самое. Полный разгром, какие-то безумные люди мечутся, ведутся странные речи, на стенах и полу непонятные знаки нарисованы мелом и кирпичом… И у всех такой вид, будто они заняты чем-то ужасно важным. Постигают главную тайну вселенной, никак не меньше. А при этом несут полную чушь. Приблизительно так и было.

— Ну, не вполне, — возразил Флор. — Мне Джон Ди показался достаточно нормальным человеком. Возможно, он даже не был одержим дьяволом, как мы опасались. Просто заблуждающийся.

— Сейчас ты заговорил в терминах святой инквизиции, — заметил Тенебрикус. — Там тоже разделяет людей на сознательно предавшихся дьяволу, сочувствующих, заблуждающихся… довольно тонкая шкала градаций.

— А вы действительно не член инквизиции? — спросил Харузин.

Тенебрикус повернул к нему голову.

— Действительно. Наш орден имеет гораздо больше полномочий.

— Ну хорошо, — вернулась к прежней теме Наташа, — в комнате у него как у нарка. А сам он из себя каков?

Ничем не примечательный, — сказал Харузин. — Но довольно симпатичный. Если отвлечься от того, что он все время подпрыгивал, взмахивал руками и бегал глазами.

— Ясно. — Наталья замолчала и немного надулась. Ей показалось, что ее обманывают. Впрочем, она хорошо понимала, что это не так. И в самом деле, что хорошего в том, чтобы полюбоваться, как взрослый мужчина подпрыгивает, взмахивает руками и бегает глазами? Она в любом случае может теперь считать, что побывала в доме у Джона Ди.

* * *

Соледад Милагроса действительно направлялась в Испанию. Там, в Севилье, жил некий столетний мориск. Этот человек — почти черный, сморщенный, как печеное яблоко, с несколькими серыми жесткими волосками на розоватой лысине, — считался родственником Милагросы, не то ее дедом, не то прадедом. Во всяком случае, он был ее учителем.

Севилья содрогалась под гнетом подозрительной и свирепой испанской инквизиции. Эта карательная организация появилась на Пиренеях еще в конце XV века и была введена для того, чтобы наказывать отступничество новообращенных испанских евреев.

Огромная торговля, которую вели испанские евреи, привела к тому, что в их руки попала большая часть богатств полуострова. Их влияние было значительным при дворе испанских королей. Христиане, которые не могли с ними соперничать, почти все наделали долгов и впали в зависимость от этих людей. Многие из них стали истовыми врагами своих заимодавцев и только ждали повода, чтобы объявить им открытую войну.

В 1391 году в нескольких городах вспыхнули мятежи, и в результате погибло несколько тысяч состоятельных еврейских банкиров и торговцев. Некоторые из них решились избежать смерти и поспешно сделались христианами.

Несчастные жертвы искали спасения в церкви, и храмы наполнялись евреями, кричащими: «Скорее окрестите нас! Скорее приобщите нас к христианской Церкви!» В короткое время тысячи человек приняли веру Иисуса Христа.

Все эти новообращенные евреи назывались «ново-христианами», а народ звал их «переменившими веру»; евреи же употребляли для таких людей слово «мараны», происходящее от слова «Маран-ата» — «Господь наш пришел». Интересно, что это еврейское слово оказалось созвучным с испанским «марано» — «свинья». Как известно, евреи не едят свиного мяса, и Это слово легко могло сделаться бранным для обозначения еврея-выкреста как среди испанцев, так и среди самих евреев.

Многие им не доверяли. Почти все знали, что побудило их принять христианство, — страх смерти и только. Кроме того, им хотелось занимать те же общественные должности, что и христианам. Притом немалое число маранов продолжало тайно исповедовать иудаизм.

И тогда в стране была учреждена инквизиция, и снова начались доносы, допросы, расследования, пытки и аутодафе — «акты веры», во время которых часть осужденных приносила публичное покаяние, а часть принимала смерть на костре.

Человека могли осудить за то, что он пьет вино, изготовленное евреями, — то есть «кошерное» — дозволенное по иудейской религии. Внимательно следили за тем, что ест такой человек, — упаси Боже ему отказаться от свинины! Упаси Боже ему есть мясо животного, зарезанного евреями, то есть с соблюдением иудейского закона.

Могли донести, что некий (обычно богатый) человек читает псалмы Давида и не добавляет в конце «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу». И наконец марана могли арестовать просто за имя — если это имя было признано обычным для евреев…

Чуть позднее приблизительно по той же схеме начали преследовать и мавров.

Но старик, воспитавший Соледад, ухитрился миновать все опасные рифы. Он называл себя Фердинандом — именем одного из испанских королей. Он ел только свинину и требовал, чтобы мясо зажаривали для него с кровью. Он прибавлял «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» — где надо и где не надо. И, главная мера предосторожности, — он старался жить так, чтобы слыть бедным, как церковная мышь.

Очень хитрая мышь, притаившаяся в самом темном уголку испанской католической церкви. Потому что мориск Фердинанд не верил ни в какого Иисуса Христа. Он вообще не верил в Бога. Зато он обладал превосходным умением догадываться о тайных мыслях человека и открывать слабости своих собеседников.

— Почему ты не накопишь богатства, дедушка? — не раз спрашивала Соледад. — Почему ты живешь в уединении, не ищешь славы, даже не наймешь себе слугу? Скажи, кто бывает у тебя в доме, кроме меня? Насколько я знаю, ты встречаешься со всеми своими знакомыми только на рынке!

Слушая свою воспитанницу, старый мориск так и трясся от смеха. Его лицо и руки казались покрытыми татуировкой, хотя на самом деле это была узорная тень, падавшая от витиеватой решетки, которая закрывала окна его небольшого дома.

Снаружи этот дом на окраине Севильи выглядел убогой хижиной, не способной привлечь к себе даже самого неприхотливого вора. Но стоит войти в низенькую обшарпанную (однако при этом очень толстую и прочную) дверь, и картина разительно меняется. Внутри домик оказывался гораздо просторнее, чем снаружи. Небольшой зеленый садик искрился водой фонтана, кусты цвели так, будто Творец только что вдохнул в них жизнь и повелел: «Цвети!». Везде лежали драгоценные ковры, в небольших нишах стояли изящные медные и серебряные кувшины.

Фердинанд дома не ел. Обычно он трапезничал на том самом рынке, о котором говорила Соледад. И заказывал пресловутую поджаренную свинину. С кровью. И читал псалмы, бормоча положенные прибавления.

И еще он продавал различные зелья, и приворотные, и куда более опасные, способные за полгода свести человека в могилу от какой-нибудь болезни — да так, что никто и не заподозрит отравления. За такое ему платили больше всего. А Соледад помогала своему воспитателю — когда бывала в Севилье, — в тех случаях, если возникала необходимость избавить даму от нежелательных осложнений. По преимуществу связанных с любовными занятиями. Томные испанские дамы, особенно с «готской», то есть чисто христианской кровью в жилах, нередко предавались любви, пока их мужья занимались войной и политикой. И объекты этой страсти зачастую оказывались предосудительные. Поэтому не только беременность могла постичь такую неосторожную даму, но и постыдная болезнь, которая перешла в какой-нибудь графский альков прямиком из портового борделя.

И никто не пытался донести на старого Фердинанда, потому что случись старику предстать перед судом — и слишком много сделалось бы достоянием общественности. Разумеется, никто не станет привлекать к суду знатных испанских грандов и их супруг — показаний жалкого мориска для этого недостаточно! Но сотни репутаций будут навеки загублены (ибо в глубине души всякий поймет, что мориск говорит чистую правду). Сотни мужчин будут связаны узами кровной мести. Сотни вдов утратят доверие и любовь родни в Бозе усопшего и как положено похороненного (и оплаканного) мужа. Нет, нет и нет! Пусть все остается как есть.

И Фердинанд продолжал жить и творить свои тайные дела, и публично есть свинину и вести себя как заправский христианин, оставаясь в душе самым настоящим язычником и поклонником дьявола.

Соледад узнала от него много полезного. Она нередко покидала старика и странствовала по всей Европе. Эта женщина не боялась ни мужчин, ни других женщин. Ей не были страшны солдаты, монахи, добропорядочные граждане. Она проходила сквозь мир как нож сквозь масло. Она и этому научилась от старого мориска.

Ее возвращение в Севилью совпало с очередной «эпидемией доносов». Каждый год во время приближения пасхальных причастий доносы так и сыпались, Поскольку духовники ставили доносы в обязанность кающимся — если те видели, слышали или узнали вещи, которые были или казались противными католической вере. Всегда находились люди, которые начинали испытывать муки совести: нечто услышанное вдруг представало им в совершенно новом свете… а если не сообщить — отлучат от Церкви, не позволят приступить к Причастию, обрекут на вечные муки бессмертную душу!

И человек шел и доносил.

На Фердинанда доносили каждый год. И не по одному разу. О нем «сообщали» и хозяева тех трактиров, где он столовался, и случайные соседи на рынке, подслушавшие обрывок беседы мориска с какой-нибудь красоткой, и служанки, приносившие записку от госпожи… Кого только не было! Но инквизиция давно знала старика и посматривала на него сквозь пальцы.

Так было и на сей раз.

Но ситуация вдруг переменилась.

В инквизиционный трибунал явился некий человек, который назвал свое имя — «Тенебрикус» — и продемонстрировал некоторые регалии, которые носил при себе, но не открыто, а тайно. Доминиканец, принимавший в тот день доносы, счел эти знаки отличия чрезвычайно странными и, несомненно, заслуживающими самого пристального внимания.

Через несколько часов — Тенебрикус терпеливо ждал, сидя в прохладе большого собора, — явился Освальдо Санчес, главный инквизитор Севильи, невысокий плотный человечек лет пятидесяти с вечно озабоченным красным лицом, по которому градом катился пот.

При виде этой важной персоны Тенебрикус встал. В полумраке собора качнулась высокая, гибкая, как хлыст, фигура. Санчес остановился в проходе между скамьями, прищурился, пытаясь разглядеть посетителя.

— Простите, сеньор, но мне плохо видно ваше лицо, — проговорил он, обтирая лоб платком и задыхаясь. — Здравствуйте, брат. К какому ордену вы принадлежите? Ваша одежда мне незнакома.

— Я принадлежу к Ордену Святой Марии Белого Меча, — вполголоса отозвался Тенебрикус. — Здравствуйте, отец. Дозвольте переговорить с вами по одному чрезвычайно важному делу.

— Прошу.

Они оба уселись на скамье, привычно сложив руки в молитвенном жесте и уставив взоры на статую Девы Марии с большим кровоточащим сердцем в груди, которое она сжимала руками.

— В вашем городе живет некий мориск именем Фердинанд, — начал Тенебрикус.

Санчес, несколько раз метнувший в его сторону взгляд — главный инквизитор поглядывал на своего гостя искоса, как птица, — сразу отвел глаза и покраснел еще больше.

— Если бы я знал, брат, что вы явились по такому ничтожному поводу…

— Я вас слушаю, отец, — сказал Тенебрикус почтительно и твердо. В его голосе мелькнули властные нотки, и отец инквизитор неожиданно ощутил, как ему становится ужасно холодно.

Он поежился, несколько раз обернулся ко входу, где приметил несколько человек, бродивших по собору как-то странно, рассеянно и задумчиво.

— Это мои спутники, — молвил Тенебрикус, догадавшись о мыслях инквизитора. — Я приехал с ними из России. Они могут показаться вам немного странными, но поверьте: и вы, и я, и они — все мы служим одной и той же цели.

— Интересно. — Толстый человечек сцепил пальцы и уставился на них. — И как же вы сформулируете эти цели?

— Чистота христианской веры. Искоренение знания, которое губительно для человеческих душ.

— Совершенно верно. — Инквизитор вздохнул. — Вы говорили о Фердинанде… Но это, в принципе, безобидный старый жулик. Он иногда помогает нашим грандессам избавляться от нежелательных детей… Равно как пользует и их служанок с той же целью. Вероятно, пару раз ему доводилось кого-нибудь отравить… Что ж. Не он, так другой. По крайней мере, о Фердинанде нам все известно, так что мы его не трогаем. Ежегодно на него поступает до тридцати доносов. Он сам является в трибунал, не дожидаясь вызова, и с веревкой на шее приносит покаяние. После этого он платит… э… небольшой штраф, и мы его отпускаем. Это известная процедура.

— У Фердинанда есть помощница, — сказал Тенебрикус.

— Совершенно верно, — кивнул главный инквизитор. — Довольно скверная шлюха, если говорить между нами. Я бы с удовольствием отправил ее на костер. На нее тоже раза два поступали доносы, но она была полностью оправдана.

— На сей раз ее придется задержать, — твердо сказал Тенебрикус. — Мне все равно, как это будет сделано. Вам известно, где она скрывалась все это время?

— А вам? — в упор спросил маленький человечек.

— Простите, если мой вопрос задел вашу честь, святой отец, — потупил глаза Тенебрикус. — Разумеется, вы не можете следить за каждой подозрительной шлюхой в Севилье.

— Совершенно верно, — подтвердил главный инквизитор Севильи и обиженно надул губы.

— Она находилась в Англии, — сообщил Тенебрикус.

Наташа Фирсова-Флорова вместе с мужем (на сей раз она не позволила оставить себя где-то там, пока мужчины рассматривают интересные памятники архитектуры и встречаются — подумать жутко! — с главным инквизитором Севильи) бродила по храму. Церковь была гулкой, в ней застоялся запах сальных свечей. Сейчас там никого не было, кроме Тенебрикуса, двух испанских монахов и друзей Наташи.

Ей не раз доводилось бывать в помпезных католических церквях. Почти всюду попахивало музеем, а как и в больших, богато украшенных православных храмах, особенно в Петербурге и в меньшей степени в Москве. Но этот роскошный, высокий собор совершенно не напоминал музей. Скорее — чрево кита, проглотившего Иону. Вон там ребра-колонны, там — легкие окна, а это кровавое, яркое, живое сердце собора, алтарь…

Наташа присела на скамью. Она чувствовала возбуждение и вместе с тем странное успокоение. Она поняла, что ей нравится это место.

Харузин размышлял о природе мистики — не иначе, судя по постному выражению его лица. Флор просто дивился красоте и время от времени простодушно крестился перед изображениями Господа, Богоматери и неизвестных новгородцу католических святых.

Тем временем важный разговор продолжался.

— Соледад Милагроса находилась в Англии? — немного удивился главный инквизитор. — Это точно?

— Абсолютно. — Тенебрикус позволил себе легкую улыбку. Его извилистые губы чуть изогнулись, но взгляд остался холодным.

— Странно… Что ей делать в Англии?

— Она нашла кристалл и две очень опасных книги. Сейчас эти вещи находятся у нее, — продолжал Тенебрикус спокойно.

— Она нашла эти вещи в Англии? — не переставал удивляться инквизитор. — Насколько нам известно, тамошняя королева хоть и еретичка, — он перекрестился, — но совершенно не суеверна и не склонна покровительствовать разного рода колдунам, даже если они и не шарлатаны. Всякое тайное знание Елизавета финансирует весьма неохотно — скорее, отдавая дань моде. Или, что еще точнее, — для того, чтобы позлить нас. Так кто же будет заниматься магией в стране, которая целиком и полностью поглощена строительством национального флота?

— Только тот, для кого магия является сердцевиной и основой всей жизни, — отозвался Тенебрикус. — В данном случае его имя не имеет для нас значения. Важно иное. В результате недавней поездки в Англию Милагроса завладела предметами, которые необходимо изъять. Она держит их в доме мориска Фердинанда. Поэтому в нынешнем году вы арестуете обоих до того, как Фердинанд успеет явиться в трибунал с веревкой на шее и толстой мошной за пазухой. Мне нужны эти люди. Я обязан допросить их. Я должен забрать и уничтожить обе книги и колдовской камень, иначе — я не исключаю и такой возможности! — всей Европе будет грозить очень большая опасность.

Глава восьмая. Евдокия

Отряд Севастьяна Глебова медленно тащился через болото. Цель пути — осажденный русскими войсками Феллин — была уже близка. Этот большой, хорошо укрепленный город был ключом ко всей Ливонии. Все хорошо понимали, что с его падением закончится и вся Ливонская война.

Теперь саперы уже не думали о том, чтобы разбежаться и положиться на волю судьбы.

Хоть мир и велик, а спрятаться в нем бывает довольно трудно. Особенно человеку клейменому, с явными признаками того, что некогда он побывал в руках палача. Такого быстро заметят и призовут к ответу. Такому не так-то просто будет даже устроиться на какой-нибудь корабль матросом — в Ревеле или еще где-нибудь подальше.

Неожиданно в лесу бухнул выстрел. Совсем рядом. Один из солдат вскрикнул и схватился за грудь, а затем рухнул на землю — безмолвно, не успев ни вскрикнув, ни даже осознать случившегося.

— Засада! — зачем-то завопил Плешка.

Остальные похватали оружие.

— Двое — туда, к трем березкам! — показал Севастьян. — Вы четверо — к тем ольхам, что-то там нехорошо, по-моему… Кто со мной?

Вызвалось трое, которые опередили остальных желающих, — пойти с Севастьяном хотелось на самом деле почти каждому, потому что в молодого барина теперь верили.

— Иона, ты с прочими, — остановил Севастьян своего оруженосца, который рванулся было за боярином.

Тот повиновался нехотя, свесив голову.

Братья-татары с визгом и гиканьем, не дожидаясь приказания, сами понеслись туда, откуда донесся выстрел.

Вскоре до оставшихся на поляне донесся еще один выстрел. Пищаль перезаряжают медленно, поэтому перестрелка велась как бы замедленно. Чего не скажешь о холодном оружии: когда татары настигли первого ливонца, кусты как будто вскипели. Отрубленные ветки так и полетели в разные стороны вместе с листьями. Кажется, трое налетели на одного. Скоро произошло неизбежное: кусты окрасились густой кровью, и там все замерло. Только ветер теперь трогал листья, с которых то и дело срывались большие тяжелые темно-красные капли.

У Севастьяна дело обстояло похуже: они четверо налетели сразу на шестерых. Ливонцы были хорошо вооружены и защищены надежными кирасами. Это не были мародеры или грабители; на русский отряд напали рыцари и с ними несколько наемников.

Наемные солдаты бродили тогда по всей Европе, пристраиваясь то к одной войне, то к другой. У них был свой кодекс, своя жизненная философия и даже своя поэзия. Но за всей этой романтизированной мишурой оставался неизменным один прискорбный факт: это были люди, которые убивали за деньги, люди без убеждений, без родины, адские порождения войны, которые подкармливали ее своими телами.

— За мной! — крикнул Севастьян. И первым помчался на рослого ливонца, который с каждым мгновением становился — как казалось юноше — все больше и больше. Враг сделался просто огромным и заполонил собою весь мир.

Севастьян в первый миг испугался. Как совладать с таким великаном? В следующее мгновение спасительная мысль пришла ему в голову, и он громко рассмеялся, удивив лошадь противника — та мотнула головой и заржала.

И тогда Севастьян начал соображать слишком отчетливо, так, как бывает только во сне. Никогда еще ему не доводилось переживать подобных минут наяву. Он понял, например, что лошадь под ливонцем — не хорошо обученный боевой конь, привыкший к шуму сражения и резким, неожиданным звукам, а первая попавшаяся лошадка, взятая у каких-нибудь местных крестьян. Что массивный ливонец сидит в седле не слишком уверенно — должно быть, не так давно он уже получил рану.

И что нет ничего страшного в том, что ливонец заполонил собою весь мир, — ведь это значит, что промахнуться, метнув в него пику, будет невозможно!

И Севастьян медленно отвел назад руку с пикой и так же неспешно послал ее вперед. Он увидел, как острый тяжелый наконечник пронзает воздух, как расступается перед ним тело ливонца, как грузный человек взмахивает руками, роняя пищаль, и валится с седла. Лошадь, взбрыкнув и заржав, довершила падение седока и убежала.

Остальные враги уже неслись на Севастьяна. Саперы, видя, что командиру грозит серьезная опасность, обступили его, точно свора тявкающих псов. Севастьян не столько увидел, сколько почувствовал, как один из его людей падает с ножом в горле.

«Неужели я начал ощущать их боль, их страхи и страдания как свои? — мелькнуло в голове у юноши. — Боже, помоги мне! Значит ли это, что я сроднился с этим сбродом?»

Некий ответ поднялся из глубин его души, и нежнейший шепот утешил: «Они — твои дети, Севастьян. Ты — их командир, а они — твои дети, Севастьян».

Все эти мысли проносились у него в голове с быстротой молнии, пока он поднимал заряженную пищаль и искал себе цель. Кто опаснее? Кого поразить первым? Севастьян лихорадочно соображал, переводя взгляд с одного врага на другого.

Выбора не было. Опасны все. Каждый из них — рыцарь, самостоятельный барон, привыкший повелевать большим количеством людей. Они вышли навстречу русским, чтобы помешать осаде Феллина. «Вылазка», — вспомнил Севастьян правильное слово. Это вылазка.

Странное слово, если применять его к этим массивным, уверенным в себе людям. Трудно представить, как они откуда-то «вылезают». Такие умеют только выступать, очень важно, при барабанном бое.

Севастьян выстрелил в ближайшего, а затем выхватил меч и приготовился биться — один против троих. Его соратники-псы, вертевшиеся рядом, тоже пытались участвовать в сражении, но Севастьян краем глаза видел, как беспомощны эти бывшие каторжники перед рыцарями, великолепными фехтовальщиками.

«А ведь нас тут всех перебьют, пожалуй», — подумал Севастьян. Как-то равнодушно, отрешенно.

Иона, оставшийся на поляне с десятком саперов, телегами и зельем, вслушивался в шум сражения, и сердце его разрывалось.

Не для того вырос Севастьян таким удалым и красивым, чтобы погибнуть в глупой случайной стычке с отчаянными людьми, даже не приняв участия в настоящем сражении, на глазах у славнейших полководцев российских!

Во время всей этой сумятицы ни Иона, ни Севастьян ни разу не вспомнили о девушке Евдокии. А она, такая светлая, что казалась бесплотной, металась по поляне, заламывая руки, а затем подбежала к Ионе:

— Что бы тебе в них из пушки не выстрелить?

— Пока заряжем, время пройдет, — ответил Иона.

— Они продержатся, а я скажу господину Глебову…

Идея была безумной — ну как, к примеру, сделать так, чтобы все ливонцы собрались кучей и постояли, не двигаясь, подольше — подождали, пока Иона наводит на них осадную пушку? Глупость. Тем не менее некая сила заставила Иону подчиниться.

А Евдокия куда-то исчезла.

Как ей удалось так пробежать сквозь кусты, мимо сражающихся людей, чтобы никто ее не заметил, чтобы ни одна веточка не шелохнулась? Эта странность пришла Севастьяну на ум много позднее.

Русские Евдокию не видели. А ливонцы и лошади — видели и пугались. В конце концов все разрозненные группы сражающихся сбились в кучу. Никто не понял, как такое произошло. Затем Севастьян вдруг увидел Евдокию прямо у себя перед носом. Он шарахнулся в сторону от неожиданности и в последний миг удержал руку с мечом, занесенным для удара.

— Ты?! — вскрикнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Севастьян, уходи! Уходи! Сейчас пушка выстрелит — прокричала девушка невероятно тонким, пронзительным голосом, от которого у Севастьяна заложило уши. Он и несколько оставшихся в живых саперов метнулись в сторону, и тотчас Евдокия показалась перед пушкарями.

— Пора! — приказала она Ионе.

Не раздумывая, Иона выстрелил.

…От наемников и ливонских рыцарей мало что осталось.

Горькая пороховая гарь плыла над лесом, в горле от нее першило, глаза слезились. Подобрали убитых и погребли в одной могиле — и друзей, и врагов. У наемников забрали деньги и честно поделили их между собой.

Вещи, принадлежавшие рыцарям, — то немногое, что уцелело, — Севастьян взял себе. Саперы начали было ворчать — мол, стоило бы добычу сложить в общий котел, — но Глебов цыкнул на них:

— Эти вещи принадлежали знатным людям! Здесь их кольца, медальоны, память об их возлюбленных женах, кресты с мощами святых… Незачем это делить и пропивать в ревельских да дерптских кабаках! Я заберу это себе. Если не смогу отдать вдовам, то оставлю у себя в роду и передам детям. Они, по крайней мере, будут почитать память храбрых рыцарей.

— Так это враги наши! — вякнул было Плешка, но Иона показал ему кулак:

— Господин Глебов сказал, что рыцарское забирает себе! Если тебе мало, забери и мою долю, понятно?

Это всех убедило, и больше никто не ворчал. В конце концов, Глебов хоть и делит с ними и хлеб, и заботы, и опасности, а он — боярин, недосягаемо знатный и родовитый, ему лучше знать, как поступать с наследством таких же родовитых, как и он. Хоть они и ливонцы, латинники клятые, враги государя Иоанна Васильевича.

— А где Евдокия? — вспомнил кто-то.

Девочка на время опять пропала.

— Бродит по лесам, — вздохнул Плешка. — Все-таки, братцы, у ней рассудок помешался. Не знаю уж, какие с этой девчонкой были беды… эх!

— Да, с головой у Евдокии не все в порядке, — согласился другой сапер, красномордый парень с ожогом на всю щеку. — Я тоже это приметил.

— Что она в лесу-то делает?

— Жениха ищет…

— В лесу?

Севастьян задумался, снова воскрешая в памяти подробности лесной стычки. Действительно, что за дикая идея с пушкой? И почему Иона поддался девочке, согласился стрелять? Ведь мог убить своих! Или… откуда-то Иона знал, что своих он убить не мог? Но откуда?

Севастьян наклонился к своему оруженосцу и тихо спросил:

— Скажи, Иона, не боялся ли ты, что своих прихлопнешь вкупе с чужими?

Иона призадумался, похлопал ресницами, покусал нижнюю губу.

— А вот отчего-то не боялся, — признал он.

— Евдокия? — спросил Севастьян.

— Она, — вздохнул Иона. — Не знаю, что на меня нашло… Не ведьма ли она часом? Или кикимора? Мы об этом, помнится, уже задумывались…

Севастьян медленно покачал головой.

— Нет, тут что-то иное… Понять бы еще — что.

— А если она этот… — Иона замолчал, вспоминая нужное слово. — Харузин еще рассказывал… Такой демон, который в женском обличий к мужчинам приходит.

— Не болтай глупости! — рассердился Севастьян. И добавил, охваченный внезапным чувством, природу которого и сам не понимал: — Она — хорошая…

* * *

Евдокия нашлась под утро. Спала себе в сторонке и вид имела такой, словно всегда здесь лежала и никогда не исчезала в лесу. Когда саперы разбудили ее, чтобы помогла с завтраком, она подняла голову и улыбнулась как ни в чем не бывало. Сразу встала, пошла искать воду и скоро принесла котелок.

— В болоте есть еланька, — пояснила она в ответ на молчаливый вопрос Глебова.

— Там же топь!

— Да? — Она пожала плечами. — Может быть. Я не заметила. Прошла и все тут.

Севастьян встретился с ней глазами. Евдокия глядела ясно и спокойно, как человек с кристально чистой совестью.

И снова Севастьян почувствовал, как на него накатывает теплая печаль, — точно воспоминание о ласковом котенке, с которым он играл в детстве и который потом куда-то пропал… Не то вырос в кота и стал неузнаваем, не то собаки его задрали…

Скудный завтрак поделили быстро. До Феллина оставалось совсем мало.

Город находился в осаде уже несколько дней, когда отряд Глебова наконец прибыл туда. Все поле перед стенами крепости было занято войсками. Везде дымились костры, ходили люди. Лошади, привязанные у врытых в землю столбов, жевали сено из мешков, которые были привязаны к их шеям, и время от времени останавливались и поводили ушами. Кто-то помешивал в котелке кашу, кто-то спал в изнеможении прямо на земле, не обращая внимания на шум и суету.

Впереди, в клубах дыма, слышался грохот, оттуда доносились крики.

Глебов со своими саперами остановился посреди всей этой суматохи и стал вглядываться в дым. Он пытался понять, завязался ли бой на стенах или там все еще ведутся приготовления. Вдруг раздался дружный вой, и толпа людей отхлынула от стен Феллина. Зашипел пар, когда горячая вода, вылитая из бочек защитниками города, коснулась земли.

— Ты кто? — рявкнул за спиной Севастьяна чей-то голос, уверенный, сильный.

Севастьян повернулся.

Перед ним на коне сидел человек, богато одетый, широкоплечий, хорошо вооруженный. Он был не первой молодости, но по всему видно — воин опытный, умелый и сильный. И лицо его, и одежда были в жирной копоти, глаза лихорадочно блестели. По властной, спокойно-уверенной манере держаться Севастьян угадал в нем одного из воевод царских и ответил с легким поклоном:

— Начальник над отрядом саперов, Севастьян Глебов, иду из Москвы в подмогу.

— Отлично, — прищурился воевода. — Ты говоришь с князем Курбским. Видишь там дым и пар?

Он показал рукой на то место под стеной Феллина, откуда спешно удирали обожженные, обваренные люди.

Севастьян кивнул.

— Попробуешь сделать подкоп там. Фитили зажжешь, когда заложишь зелье. Стену мы обрушим сразу в нескольких местах. Торопись, времени мало. Я хочу взять город прежде, чем сюда нагрянут поляки.

— Поляки? При чем здесь Польша? Разве Ливонский орден… — начал Севастьян.

Курбский засмеялся. Он откинул назад голову, развалясь в седле, и хохотал без удержу, пока слезы не потекли из его глаз. Севастьян с легкой обидой смотрел на смеющегося воеводу, на его широкую крепкую талию, стянутую красивым кушаком, на мощные руки в запекшейся крови на тыльной стороне правой ладони, на пыльные его усы и бороду. Андрей Курбский — настоящий русский дворянин, думал Севастьян, знатный человек, опытный воевода… Хотелось бы понравиться такому человеку. Хочется в его глазах выглядеть достойно…

Севастьян остро ощущал, как недостойно он выглядит в глазах такого замечательного, такого великолепного князя, как Андрей Курбский. Усталый, взъерошенный мальчишка во главе двух с малым десятков солдат из числа бывших каторжников и воров. Что ни морда, то ужас. Список преступлений начертан прямо на лбах, щеках и носах подчиненных Глебова. Хорошо еще, что порох привезли.

— Стало быть, у тебя государственный ум, Глебов, — отсмеявшись, молвил Курбский и вытер слезы. — Ладно, тебе расскажу. Коли ты с таким сбродом совладал и заставил их с твоих рук есть, будет из тебя толк, Глебов, будет. Уже есть, поверь мне!

— Да я и сам это знаю, — проворчал Севастьян.

Курбский глядел на него с улыбкой, совсем не обидной, дружеской.

— Ладно тебе, — проговорил он тепло, отечески. — Ливонцы хотят идти под Польшу или под Швецию, чтобы сохранить хотя бы остатки ордена. Нам нужно торопиться, пока им это не удалось. Вот и все. — Он хлопнул Севастьяна по плечу. — Ступай, брат, Господь в помощь.

Севастьян улыбнулся Курбскому и направил лошадь к ожидавшим его саперам.

* * *

Ливонский орден доживал последние дни. С падением Феллина нечего будет и думать о независимости — а падение города было делом нескольких дней, и все хорошо понимали это. Изнуренная бесполезными усилиями оказывать сопротивление неудержимой военной машине Ивана Грозного, Ливония лихорадочно искала себе покровителя. Таковым мог стать любой из северных владык.

Разрозненные, разбитые рыцари мечтали избегнуть русского плена. И ближайшей их надеждой оказался король датский, Фредерик. Он был не прочь присоединить к своим владениям Эстонию. С весны 1560 года в Габзале находился младший брат датского короля, Магнус, молодой принц. Он так и сыпал лестными обещаниями для рыцарства. Его слушали, но не вполне верили. Больно уж хорошо все выходило — а между тем юный датчанин не производил серьезного впечатления.

Шведский король Эрик, безнадежный поклонник рыжей королевы Бет, землями Ливонии интересовался мало. Однако военные успехи России на Западе его немало встревожили. Поэтому Эрик дал знать ливонскому магистру, что готов снабдить Ревель воинскими запасами, а в случае осады жители этого города могут прислать своих жен и детей к нему. Швеция, заверял он, искренне любит Ливонский орден. Швеция готова забыть, что время от времени орден бывал неверен делу возрождения великой Швеции. Швеция не согласится на уничтожение ордена.

В конце концов, пугая ливонцев русским пленом и обещая им спасение, Эрик убедил многих из них объявить себя подданными Швеции. Рыцарственный король, ученый и любовник, был в восторге от случившегося.

Далеко не в такой восторг пришел новый великий магистр ордена, Готард Кетлер (прежний, Фюрстенберг, сидел в осажденном Феллине, а чуть позже — в русском плену и великим магистром быть, естественно, перестал). Кетлер видел спасение Ливонии не в Швеции, а в Польше. Кетлер вел переговоры с королем Сигизмундом. Естественно, все это происходило в глубокой тайне.

Вспоминались давние связи Ливонии и Польши.

Некогда Конрад Мазовецкий создал орден Братьев Добжиньских. Этот военный, рыцарско-духовный орден воевал в Прибалтике в основном с литовцами и жемайтами — еще до появления на этих землях рыцарей-тевтонцев. В войне с прусами Братья Добжиньские не преуспели. В 1235 году произошло их официальное слияние с Тевтонским орденом. Как и ливонцы, Добжиньские Братья носили белые плащи с изображением звезды без меча. Меченосцы, еще один орден, действовавший на тех же землях с теми же целями, получил свое название по знаку на гербе: маленький красный крест с расширяющимися концами, а под ним — вертикально положенный меч. Меченосцы носили красные плащи — в отличие от ливонцев.

Весь этот древний прах, мечи, звезды, черные и белые облачения, были вытащены на свет королем Сигизмундом и магистром Кетлером при переговорах в Вильне. Дело было нешуточное. Речь шла о разделе Ливонских земель. И сделать это нужно было до того, как на них утвердится русский медведь.

Эрик Шведский тянул руки к Ревелю, Сигизмунд Польский — к Ливонии.

Русские спешили. Нужно было успеть взять Феллин до того, как поляки примут окончательное решение.

* * *

Подкоп занял остаток дня и всю ночь. Решили не спать. Запалили факелы и продолжили работу. Рядом с местом подкопа горел костер, и видно было, как мелькает на фоне горящего пламени тонкая фигурка Евдокии. Девушка носила воду — где только брала? — и каждый раз показываясь из ямы, люди могли умыть лицо и выпить глоток-другой.

К их лагерю подходили и другие русские воины. Для каждого у Евдокии находился глоток воды и ласковое слово. Никто не понимал, как очутилась здесь эта девушка, ясная и светлая, точно снежинка. Конечно, в русском лагере были женщины. Подруги и жены солдат, отбившиеся от ливонских наемников маркитантки, разного рода «веселые дамы». Но ни одна из них не была похожа на Евдокию, хотя и среди таких, конечно, встречались заботливые и добрые.

Севастьян орудовал лопатой наравне с остальными. Его кожаные перчатки были испачканы и вот-вот грозили лопнуть, но он не обращал на это внимания. Ему хотелось, чтобы Курбский, когда завершится осада, похвалил его прилюдно. Чтобы Адашев — который, по слухам, тоже где-то здесь, — отозвался о с одобрением. Чтобы известие о его доблести до государя. Это было вполне извинительное честолюбие для молодого человека.

Кругом галдели голоса. Ставились подпорки, чтобы стена не обрушилась раньше времени. Снаружи суетились осажденные, что-то сыпалось то и дело со стен, но всякий раз потоки горячей воды и град камней проносились втуне. Ни один из Севастьяновых солдат не был даже задет ими. В последнее мгновение они успевали отойти, нырнуть в подкоп или прижаться к стене.

Почему так происходило, никто не знал. «Может, это Евдокия нас хранит? — подумал неожиданно для самого себя Севастьян. — Может, она — наш добрый ангел? Наш хранитель?» Он слыхал о том, что некоторые отряды возят при себе живые талисманы. Это может быть кошка, собака, ребенок, женщина, птица в клетке — любое существо, какое только случится. И пока это существо находится с отрядом, отряд будет жить и побеждать. Конечно, без потерь не обойтись, на то и война, но по сравнению с другими отрядами, которые не потрудились обзавестись таким талисманом, эти потери всегда оказываются ничтожными.

Суеверия, подумал Севастьян, качая головой. Глупости! И все же Евдокия незримым образом хранила саперов от гибели, и не признать этот очевидный факт было бы глупо.

Когда Севастьян в очередной раз высунулся на поверхность, он увидел, что к нему приближаются человек семь-десять во главе с каким-то долговязым субъектом.

— Никифор Серьга, — сообщил этот субъект. — Ты Глебов? Меня к тебе прислали в помощь. Вы поздно прибыли, не успеваете. Нам нужно к рассвету уже заложить все мины, чтобы утром взорвать. Давай, показывай — где и что делать…

— Рад тебе, — отозвался Севастьян. — Кто с тобой?

— Мои солдаты, — отозвался Никифор. — Из полка князя Курбского.

— Тебя Курбский прислал?

— Именно.

Севастьян ощутил прилив радости. Значит, запомнил его князь, позаботился о том, чтобы работа была выполнена в срок. Конечно, Глебов понимал: Курбский больше заботится о ходе осады и штурма, нежели о том, чтобы какой-то Севастьян Глебов имел пригожий вид в очах государевых, и все же… ему было приятно.

Они нырнули в яму. В темноте, рассеиваемой слабым светом двух коптящих факелов, мелькали лопаты. Солдаты Никифора начали вытаскивать землю и камни, а люди Глебова продолжали копать и расковыривать стены с помощью ломов и киянок. Шум стоял оглушительный. Люди не разговаривали, работали как автоматы, на пределе сил. Они знали: стоит остановиться — и все повалятся кто где стоял и тотчас заснут на месте. А работа еще не закончена. К утру Феллин должен пасть.

Никифор с Севастьяном, расставив людей по местам, вышли на воздух и направились к телегам, туда, где ждали своей очереди бочки с пороховым зельем. Стоило отойти от стен на десяток шагов — и тишина буквально оглушила двоих молодых людей. Хотя и здесь шумели, но открытое пространство и приглушенные голоса показались им блаженством по сравнению с норой под стенами, где каждый звук тысячекратно усиливался эхом.

При свете луны Глебов разглядел, что его помощник довольно молод, но выглядит потрепанным, как будто жизнь уже успела потаскать его по таким местам, куда упаси Бог сунуться человеку со слабыми нервами и некрепким здоровьем. Особенно старили Никифора глаза. Они глядели с постоянной тоской. Как будто жил в груди этого человека незримый червь и точил его страшной печалью.

— Пойдем к нашему костру, — предложил Севастьян. — Отдохнем хоть немного. Я, честно тебе скажу, еле на ногах держусь. Все-таки у меня такой привычки нет, как у моих людей.

У тебя сброд какой-то каторжный, так мне Курбский сказал, — заметил Никифор, шагая рядом с Севастьяном.

— Верно… Сам не знаю, как удалось совладать с ними, но теперь они меня слушаются. Только о том и думают, как бы мне угодить да заслужить прощение в очах государя.

Никифор остановился.

— Знаешь, какая беда у нашего государя? — тихо спросил он. — Да не у него одного, а у всего народа?

Севастьян ничего не знал…

На Москве скончалась кроткая царица Анастасия Романовна Захарьина. И запели по бесконечным дорогам российским калики перехожие, оплакивая кроткую царицу вместе с царем и всем народом:

Приутихло-приуныло море синее,
Глядючись-смотрючись с черных кораблей. 
Приутихли-приуныли поля зеленые, 
Глядючись-смотрючись на государев двор. 
Преставляется царица благоверная: 
В головах стоят два царевича, 
В ногах сидят две млады царевны, 
Супротив стоит сам грозен царь,
Грозен царь Иван Васильевич. 
Говорит царица таковы речи: 
— Уж ты слушай, царь, послушай-ка, 
Что я тебе, царица, повыскажу: 
Не будь ты яр, будь ты милостив 
До своих до младых двух царевичей. 
Не будь ты яр, будь ты милостив 
До своих князей, до думных бояр, 
Не будь ты яр, будь ты милостив 
До своих солдатушек служащих, 
Не будь ты яр, будь ты милостив 
До всего народа православного…

Не стало женщины, чья любовь покровом укрывала и царя с его безумными вспышками гнева, и всю землю, над которой Иоанн Васильевич был поставлен монархом коронованным. И тотчас закопошились по всем углам Кремля таившиеся дотоле змеи.

Нет, не люди под «змеями» разумеются, но людские страсти, бесовские наваждения, живущие в людской груди. Братья Анастасии, Захарьины, ненавидели Адашева и Сильвестра. Сильвестр хоть и находился в отдаленном монастыре, но и оттуда доходили до Москвы слухи о его благочестии, о его молитвенности, о том, как любят и почитают опального протопопа окрестные люди и местные монахи. Как такое стерпеть?

Царь предавался яростному отчаянию. Царица стыла в гробнице, а Иван Васильевич раскалялся и распалялся все больше и больше, так что уже и самые слезы начинали закипать на его щеках. Горе растерзало его. И все кругом, больше в угоду государю, проливали горючие слезы. И вот под личиной усердия, посреди этих слез, начали появляться первые признаки гнусной клеветы.

Некоторым людям (таких, честно признать, большинство) просто необходимо везде отыскивать виноватых.

Иначе не избыть им горя лютого, даже если никто в этом горе не был виноват, кроме Господа Бога, — а уж Господь Бог лучше знает, когда Ему призвать к Себе невинную душу кроткой царицы.

Интриганы быстро воспользовались ситуацией. Ах! Что открылось им! Какое неслыханное злодейство! Неспроста случилась безвременная кончина Анастасии Романовны… Есть у нее виновники.

— Государь! — шептали Иоанну в оба уха. — Ах, государь! Ты в отчаянии, Россия оплакивает супругу твою, а два изверга торжествуют! Добродетельную царицу извели Сильвестр и Адашев, ее враги и тайные чародеи… Ибо чем, как не чародейством, объяснить, что они так долго владели твоим умом?

Государь знал, что Анастасия не любила ни Сильвестра, ни Адашева. Те также не слишком нежную приязнь к ней испытывали, хотя и почитали как законную супругу своего повелителя. Сильвестр в отчаянии умолял государя позволить ему оправдаться, но какое там!..

— Он — как василиск, ядовит и коварен, — говорили царю, — одним взором вновь тебя очарует, батюшка, и произведет мятеж в народе… Народ ведь им околдован вполне и любит его, не ведая, какому злодею отдает свое сердце…

Беда надвигалась на страну, а между тем русские войска должны были взять Феллин и отодвинуть латинников подальше от границ Московии.

Над командующим Адашевым нависла страшная угроза.

Курбский знал об этом и спешил. Война должна была решиться вот-вот — и вместе с тем решалась и судьба этого князя: возвращаться ли ему на Москву к царю Ивану или же отправляться к Сигизмунду, который, несомненно, оценит приезд столь выдающегося полководца… Западные рыцари умеют любить хорошего противника и понимают причины, которые вынудили того или иного знатного человека переменить покровителя…

И сотой доли этого не знали Никифор с Севастьяном, когда стояли ночью, под луной и звездами у стен обреченного Феллина и разговаривали; только смутное чувство тревоги терзало их молодые сердца.

— Вижу я, — сказал вдруг Севастьян, поддавшись ощущению родства с этим человеком, брошенным, как и он, в котел войны, — что случилась у тебя, Никифор, какая-то большая беда, о которой ты не хочешь говорить. Откройся мне. Может быть, завтра мы оба погибнем. Но в любом случае, клянусь, я не воспользуюсь против тебя тем, что услышу.

— Ладно, — отозвался Никифор, понурив голову. — Я вспомнил об этом, когда увидел твоих солдат. Они вернули меня в нехорошие дни моей жизни…

Я родом из здешних мест, жил на западе, хоть и подданный русского царя. У меня было небольшое поместье, где хозяйничали мы с отцом. Как ты понимаешь, я незнатного рода — с тобой не сравнить. И богатства у меня куда меньше.

— А откуда ты знаешь, что я знатен и богат? — удивился Севастьян. — Мне-то кажется, последний месяц я выгляжу как последний оборванец. Даже говорить начал, как они…

— Я видел, как ты держишься в седле, — сказал Никифор. — У тебя с детства были лошади. И не для работы, для выездки. Нет, брат, такая осанка приобретается не за один год. Чтобы так себя вести, человек должен родиться свободным и знатным, уверенным в себе. А знаешь, что самое главное?

— Что? — удивился Севастьян. Он никогда не задумывался над такими вещами. Конечно, при встрече с незнакомым человеком он разглядывал его, пытался понять, с кем свела его судьба, — но определить, кто он родом, как его воспитывали… Нет, этим он обычно не занимался.

— Самое главное — это мелочи, — объяснил Никифор. — Одежда может изорваться в дороге, после сражения, но пряжки, ремни, шитье — это остается. У тебя богатые пряжки. У тебя кольцо. Перчатки из хорошей кожи. Понимаешь?

Севастьян кивнул.

— Я — другое дело, — продолжал Никифор горько. — Но и я знал, что такое счастье. У меня была невеста, очень красивая девушка, ласковая и заботливая. Она происходила из эстов и была простой крестьянкой, но мне до этого и дела не было. Она перешла в святую православную веру и готова была обвенчаться со мной. А потом пришел вор и украл мое счастье.

— Как это случилось? — тихо спросил Севастьян и взял Никифора за руку. — Я тоже пережил горе, поверь. Я пойму все, что ты скажешь. Каждое слово.

— На их дом напали разбойники. Такое иногда случается. В тех лесах хозяйничала одна банда… Они редко выходили к человечьему жилью, больше промышляли нападениями на путников. Однажды даже ограбили епископа, который ехал в один монастырь. Латинского епископа, — добавил Никифор, чтобы Севастьян не ужасался.

Но его собеседник все равно огорчился.

— Почему же этих людей не поймали?

— Их поймали, — сказал Никифор горько. — Но моей невесты это не вернуло. Им вырвали ноздри, их били кнутом и отправили на каторгу…

— Они похожи на тех, кто пришел со мной, — сказал Севастьян. — Понимаю.

— Да.

Никифор помолчал и добавил:

— Я знаю имя того, кто поджег дом… Его звали Артемий Плешка. Если я когда-нибудь встречу этого человека — а Господь пошлет мне эту встречу! — я порву его на куски голыми руками…

Севастьян прикусил губу, но ничего не сказал.

У костра Евдокии не оказалось. Только вода стояла в котелке. И, что странно, гладкая поверхность воды чуть покачивалась, дробя отражение луны, — так будто кто-то только что касался котелка — прежде чем убежать…

* * *

За час до рассвета, когда луна как-то незаметно скрылась за горизонтом, — точно девица, удаляющаяся из хоровода веселых подруг, чтобы поразмышлять о чем-нибудь своем в уединении, — к Севастьяну прибежал один из солдат Никифора.

— Пора! — выдохнул он.

Татары уже хозяйничали возле телеги. Севастьян склонился над Никифором — тот все-таки заснул, — и слегка потряс его за плечо.

— Штурм! — объявил Севастьян коротко. — Вставай.

Никифор долго, протяжно простонал и махнул рукой, сбрасывая руку Севастьяна, но тот был настойчив.

— Просыпайся, Никифор! Начинается дело!

Никифор вдруг распахнул глаза, и Севастьян увидел в них прыгающий ужас.

— Что?.. — коротко вскрикнул Никифор. — Что случилось?

— Штурм, — в третий раз сказал Севастьян.

— А… — Никифор вдруг обмяк и успокоился. Хотя в слове «штурм» содержался явный намек на сражение, кровь, смерть… и все же эти вещи представлялись Никифору гораздо более приятными и легкими, нежели та, что преследовала его в сновидении, и Севастьян понял это.

— Идем, — он чуть сжал локоть своего нового товарища. — Мои татары уже повели туда телегу с зельем.

Оба вернулись под стены. Двое или трое лежали убитыми — этого не было, когда Севастьян с Никифором уходили.

Из пролома выскочил Иона, встрепанный и чумазый, аки черт.

Глянул на погибших, Севастьянов оруженосец по старой скоморошьей привычке свистнул и плюнул, а после смешался и, приняв благочестивый вид, сотворил крестное знамение.

— Вишь ты, — пробормотал он. У одного из убитых была разбита голова сброшенным сверху камнем. — Как попали-то, в такой темноте? Не иначе, случайно…

Севастьян заметил, что ни один из его людей не пострадал. Все трое мертвецов были из отряда Никифора.

Долго предаваться скорби времени не было. Скоро все они могут разделить участь этих молодцов.

Они полезли в подкоп.

— Давай! — охрипшими голосами кричали там.

Факелы беспощадно коптили, от копоти глаза начало щипать, слезы потекли сами собою, мешая смотреть. От резкий звуков закладывало уши.

— Выйти лишним! — гаркнул Никифор во всю глотку. — Ты, ты и ты — остаетесь!

И искоса поглядел на Севастьяна.

Тот понял и тоже назначил несколько человек в пороховую команду. Остальные вывалили наружу и побежали к лагерю — передохнуть перед началом решительного штурма. Многие надеялись отсидеться, пока дело не закончится. Если стены Феллина рухнут сразу, то можно будет вообще надеяться на благоразумие ливонцев, которые сразу сдадутся и избавят русское воинство от необходимости лишний раз обагрять оружие кровью.

Теперь в подкопе орудовало шесть человек. Татары тоже ушли. Бочки лежали, как будто торжествуя: сколько времени были они для отряда обузой — и вот теперь настал для них царский час! Вот теперь от них зависит исход осады такой важной крепости! Да вся Война от них, можно сказать, зависит!

— Запалы коротки, — проговорил один из солдат. — Взорвемся мы тут, братцы, вместе с этим порохом…

— Прямо в рай попадем, — натужно засмеялся другой. — Взлетим в небо, а там и ангелы нас подхватят.

— Надорвутся ангелы-то, — мрачным тоном вставил третий. — Как хотите, а помирать очень неохота.

— Кому-то придется поджигать фитили, — твердым голосом сказал Севастьян. — И это буду не я.

Солдаты переглянулись, но промолчали. Они уже поняли, что Севастьян Глебов не принимает неправильных решений. Боярин, последний в своем роде, обязан остаться в живых. Потом уже, когда дети у него народятся, — тогда сможет и о славе подумать, и смерти геройской бегать не станет. Но драгоценная кровь Глебовых не должна пролиться раньше времени.

— Да ладно, чего там, — после короткой паузы проговорил сиплый голос, — я останусь. Душегубец я, братцы, а сколько невинноубиенных на моей душе — того и сам не знаю, и имен их тоже не ведаю. О ком молиться? Чьего прощения испрашивать?

— Как это — душегубец, а кого загубил — не знаешь? — удивился Севастьян. — Первый раз такое слышу!

Он уже понял, кто вызвался быть добровольцем. Артемий Плешка. Повинный в гибели Никифоровой невесты. А Никифор еще не знает о том, что злейший его враг находится совсем близко…

— Вот, к примеру, сжег я дом, а там люди погибли, — сказал Плешка и яростно закашлялся, отплевываясь и выхаркивая мокроту. — Ни имен, ни даже числа… Я остаюсь.

— Может, подлиннее запал сделать? — подал голос кто-то из Никифоровых людей. Явно жалел Плешку, хоть тот и признался в содеянном.

— Длиннее нельзя, — сказал Плешка. — Сыро тут. Не загорится. Не поминайте лихом! Все равно мне прощения не будет, ни от царя, ни от Бога.

Никифор пробился вперед, вырвал факел у одного из солдат и поднес его к самому лицу Плешки. Осветил снизу вверх, слева направо, не узнал.

— Я тоже остаюсь, — сказал Никифор. — Иначе наделаю каких-нибудь глупостей. Авось не надорвутся ангелы. Авось простят нам…

Прочие выбежали вон и едва успели увернуться от града камней. Осажденные готовились всю ночь, чтобы под утро отомстить хотя бы немного своим недругам.

— Обнимемся, — предложил Плешка.

Никифор протянул ему руку.

— Как тебя называть? — спросил он.

— Артемием.

Никифор содрогнулся всем телом.

— Не ты ли — злейший враг мой? — спросил он тихо. — Не ты ли сжег хутор в ливонских лесах?..

Артемий Плешка заплакал, не стыдясь и не боясь.

— Ты ведь убить меня мечтаешь? — спросил он сквозь слезы. — Мне говорили, что жених у той девочки остался… Я не хотел, чтобы люди умирали. Мы тогда оголодали и хотели у них свинью со двора свести, а они сразу за вилы… Дом случайно загорелся.

Никифор и слушал, и не слушал. Слова пролетали мимо его ушей, не задевая сознания. Он понимал одно: остался наедине с тем, кто разрушил всю его жизнь. И теперь, в последние несколько минут, ничто уже не имело значения.

— Давай поджигать, что ли, — будничным тоном проговорил Никифор.

Он достал кресало и начал стучать. Полетели искры.

Запал занялся сразу. Красная точка быстро побежала к бочкам.

В этот миг что-то светлое пролетело через всю нору. Оно тоже рассыпало искры, только белые, а не красные, и эти искры не извивались, точно титла, а имели четкие ровные очертания.

Спустя миг на бочках появилась тонкая женская фигурка. Ясные светлые глаза глядели на двоих смертников, рот улыбался, руки простирались к ним, готовясь принять обоих.

— Прости его, Никифор! — крикнула Евдокия. — Прости его! Да не зайдет солнце в гневе твоем!

Никифор взял Плешку за руку и сжал пальцы. Тот ответил на пожатие, все еще плача. Евдокия смотрела на них и улыбалась все радостней, все шире. Затем — грохота взрыва они не услышали — их охватило огромное облака света, и все прекратилось.

* * *

Стены Феллина взорвали и подожгли сразу в нескольких местах одновременно. В проломы хлынули русские войска. В сражении участвовали и татары, теперь союзные русскому царю. Этих особенно боялись. Магистр Фюрстенберг (в те минуты еще магистр!) заперся в башне, и туда к нему ввалились наемники — солдаты из Германии, псы войны, которые очень любили деньги и чрезвычайно дорожили собственной шкурой (хотя чем там было дорожить? Впрочем, на вкус и цвет товарища нет, как говорят русские!).

— Магистр, дело проиграно, — объявили немцы, топчась на пороге.

Магистр обернулся к ним, седой, печальный.

— Проиграно дело, — повторили немцы, здоровенные, пышущие здоровьем, воняющие пороховой гарью, потом, кровью и дерьмом.

— Сдаваться надо, — сказали немцы, скрипя доспехами, гремя мечами и жуткими с виду орудиями, вроде гизарм и алебард, рыгая прогорклой кашей.

— Сдавайся, магистр, сдавай Феллин, — напирали немцы, которые очень хотели и дальше убивать и грабить, но чрезвычайно не хотели, чтобы убивали и грабили их.

— Я не хочу сдаваться, — проговорил магистр Фюрстенберг. Он был стар и страшился бесчестия не меньше, чем его отважный ландмаршал Бель. — Не изменяйте своему долгу! Вспомните о своей чести, господа! Умоляю вас… Хотя бы за деньги.

— Какая честь за деньги? — глумливо удивились немцы.

— Никто не узнает, — зашептал Фюрстенберг, чувствуя себя отвратительно, точно заговорщик, который плетет грязные и совершенно ненужные козни. — Я дам вам много денег, и об этом никто не узнает. Так мы спасем нашу честь, и мою, и вашу! Заклинаю вас, господа, возьмите от меня все мое золото, серебро, драгоценности… Я готов отдать вам все, что накопил за эти годы!

И тогда случилось вот что.

Немцы вломились в комнату, где возле окна стоял великий магистр, неотрывно глядящий на свой погибающий город, и схватили старца под руки.

— Мы знаем, — от лица всех наемников заговорил один, с рыжей бородищей на всю грудь, с бантиками по бедрам и розой на гульфике, — мы отлично знаем, что Ливонский орден свез в замок Феллин все свои богатства, боясь, как бы они не достались русским. Это ведь так?

— Господа, — воскликнул старик, простирая к грабителям руки и не скрывая слез, которых не видел причин стыдиться, — прошу вас, не трогайте достояния Ливонского ордена. Мои личные сокровища — все ваши, я готов умереть в нищете, если потребуется, но не касайтесь этих сундуков… Возьмите мое! У меня не так уж мало — и обещаю, ни одна живая душа не узнает об этом!

Он хватал их за руки, засматривал им в глаза, он как будто позабыл, что такое достоинство великого магистра и едва ли не пресмыкался перед наемной сволочью. Но немцы только смеялись, широко разевая рты.

И тогда Фюрстенберг сжал губы и выпрямился.

— Поступайте, как вам угодно, — проговорил он холодно. — Я вижу, что нам осталось только погибнуть. Хорошо, мы погибнем.

— Мы не можем сражаться за дохлое дело, — объяснил рыжебородый. — Мы получаем деньги за то, что пускаем в ход наши мечи и алебарды. Но мы должны остаться в живых и получить нашу плату, иначе все это бессмысленно.

— Избавьте меня от вашей так называемой наемнической морали, — сказал великий магистр. — Долгие годы мой слух не оскверняли подобные речи и — хвала Пресвятой Деве! — я слушал только наш благородный Устав. Делайте что хотите, но помните: за каждую украденную монету вы дадите ответ не только Господу, но и людям на земле. Возмездие настигнет вас гораздо раньше, чем вы предполагаете.

Он замолчал и больше не проронил ни слова.

Оставив замок на разграбление вождям немецких наемнических отрядов, великий магистр Фюрстенберг вышел навстречу победителю. Русские уже ворвались в город и теперь хозяйничали там. Дом за домом проходили люди царя Ивана, выискивая там возможных врагов. Десятки пленных ливанцев толпились на главной площади под охраной царских стрельцов — несмотря на военные действия, эта отборная гвардия Иоанна сохранила весьма боевитый и щегольской вид. Среди тех, кто вызвался стеречь пленников, были и татары — те в роскоши одежд даже превзошли царских стрельцов. Глаза рябило от красных казанских сапог, от золотых кистей на сапогах, поясах, головных уборах; один или двое носили расшитые парчовые халаты, у многих одежда была украшена мехами. Щелкали на ветру стяги — с изображением Спаса Нерукотворного Образа, с гербами родовитых вельмож. Лошади без седоков, с седлами и без, бродили по улицам и вид имели крайне растерянный, как будто хотели бы, чтоб кто-то им, в конце концов, объяснил: что опять происходит в беспокойном и странном мире людей!

Многие, гуляя по Феллину, не могли налюбоваться красотой этого хорошо организованного города. В нем находилась не одна, а целых три крепости; впрочем, настоящее сопротивление оказывала только одна. Несколько раз улицы пересекались глубокими рвами и крепкими стенами, в которых зияли проломы, так что люди могли свободно проходить. Женщины Феллина, как по команде, либо попрятались, либо оказались жуткими уродинами с лицами-подушками, заплывшими свиными глазками и махонькими губками. К таким и подступиться-то было страшно! Не говоря уж о том, что одеты все они были из рук вон плохо.

Что, конечно, было сплошным маскарадом, ибо в Феллине во множестве нашлись прекрасные лавки с богатыми тканями, привезенными из разных стран Европы, а также сделанными прямо здесь, в Ливонии. Женщин не разыскивали и особенно не трогали — не до того было. Солдаты устали.

Пушки составили едва ли не главное богатство, захваченное в ливонском городе. Почти полтысячи — шутка сказать! Пушкари, народ особенный и странный, ликовали и обнимались. Двое или трое пушкарей из числа ливонских полубратьев захотели перейти под руку русского царя, и русские пушкари охотно поддержали их просьбу, ибо знали: кто-нибудь другой и мог переметнуться на сторону победителя из своекорыстных побуждений, но только не пушкари — этим попросту было жаль бросать свои пушки!

Припасов в Феллине хватило бы на три осады, если не больше. И это обстоятельство тоже говорило о том, что орден находится при последнем издыхании. В былые времена люди выстояли бы в гораздо худших условиях перед противником несравненно более сильным. Что-то сломалось в Ливонском ордене, что-то отмерло в нем, и геройство отдельных людей больше ничего не решало.

«Это потому, что Господь милостив к народу православному», — говорили в войске. И отчасти именно так оно и было.

Головорезы под командой Севастьяна Глебова собрались на узенькой улочке Феллина, неподалеку от трактира — наглухо закрытого. «Наглухо» — это значит, что ставни были заперты на засов, двери — на прочную задвижку, и самый дом упорно не подавал признаков жизни, несмотря на то, что над ним покачивалась вывеска «Колесо и Гвоздь».

Гвоздь — невероятно больших размеров — повстречался колесу, попал в спицы и затормозил его движение. Видимо, предполагалось, что это же самое случится с путником, который будет пробегать по данной улице и вдруг увидит трактир. «О! — воскликнет путник, споткнувшись о самый вид трактира с пивными кружками, выставленными в окне. — Кажется, здесь можно неплохо посидеть за кружечкой пивка? Так зачем же я бегу мимо, да еще так быстро? Пожалуй, зайду сюда и отлично проведу вечер!»

Увы, никто не ждал теперь, чтобы русские зашли и провели вечер. Если в трактире кто-то и находился, он предпочитал отсиживаться в подвале, молясь и надеясь на лучшее.

— Есть охота, — проговорил Тришка по прозванию Медведь. — Может, взломать эти двери? — Он покосился на тяжелую дубовую дверь, которая лучше подходила бы к какому-нибудь укреплению, нежели к питейному заведению. — Засов здесь совершенно хлипкая.

— Ты полагаешь? — не без иронии осведомился Иона.

Тришка уверенно кивнул несколько раз.

— Хлипкая засов, — повторил он. — Ну-ка, братцы, отойди. — И навалился медвежьим плечом на дверь.

В трактире никого не оказалось, хотя порядок здесь поддерживался идеальный. Тришка фыркнул и плюхнулся за стол. Иона подбежал к полкам и принялся разливать напитки прямо из бочки.

— Ровно наш квас, но забирает знатно! — сообщил оруженосец командира, возвращаясь к столу, где устроился Севастьян. — Попробуешь, добрый мой господин? Очень тебе советую, только много не пей. Тебе рука твердая нужна и голова ясная.

— Что ж… — молвил Севастьян. — Выпью.

Они с Ионой распили по кружке. Иона вздыхал, отводил глаза, водил пальцем по столу и болтал ногами — явно хотел завести какой-то разговор, да не знал, как подступиться.

— Ну, что у тебя на сердце, выкладывай, — не выдержал Севастьян. — Вижу ведь, что-то вертится…

— Да эти-то, наши — то… Плешка дурак и с ним тот мрачный, будто с того света вернулся, Никифор… Они ведь оба погибли там, в подкопе. Когда мину взрывали.

— На все воля Божья, — сказал Севастьян. — Не вызвались бы они, так я бы других назначил. Спасибо хоть, от греха меня избавили. Тяжело брать на совесть чужие души.

— Так я о чем, — продолжал Иона, как будто не слышав сказанного, — эта девка-то, Евдокия… Она ведь тоже пропала. Я, Севастьян, знаешь как думаю? Я думаю, она неживая была. Она странная была — это да, все замечали. Только думаю я, что «странная» — немного не то слово.

— А какое слово будет правильным? — спросил Севастьян. Он начинал хмелеть, не столько от выпитого, сколько от усталости и бессонницы.

— Говорю же, мертвая она была. Умерла и сама не поняла, когда и как. Бывают такие души, которые не сразу уходят от тела. Бродят по земле, встречаются с людьми, ответа у них ищут. Вот и Евдокия — тоже… Тот человек, который ее убил и после раскаялся…

— Он и не хотел ее убивать, — сказал Севастьян.

Иона отмахнулся от этого замечания с досадой, как от чего-то несущественного.

— Да не в убийце дело! Его Евдокия сразу простила. Потому что он не хотел, а она это знала. Нет, она искала своего жениха. Сказать ему что-то хотела… А после они все трое примирились. Вот тогда все и случилось.

— Что? — спросил Севастьян. — Что случилось?

— Они ушли, — отозвался Иона. — И Евдокия, и муж ее, и убийца. Все трое. Потому что не дела наши важны, а намерения; добрых же дел мы совершать по своей воле не можем, но только в Боге.

— Это ты от кого такое слышал? — спросил Севастьян, подняв бровь.

— А что, — смутился Иона, — слишком по-ученому?

— Да, — Севастьян вдруг засмеялся. — С Лавром разговаривать полюбил, а, Иона? Или с этим святошей, с Сергием Харузиным? Вот уж право, не мужчина, а черничка.

— Будем их поминать, — решил Севастьян. — Жаль девушку, красивая была и добрая. Да и Никифора жаль.

— Ну, если уж так рассуждать, так и Плешку тоже жаль, — подытожил Иона. — Эх, хорошо здесь сидеть да отдыхать, боярских забот не ведать!

* * *

А боярских забот в те дни был полон рот.

Командовать русскими войсками поручено было теперь Мстиславскому — Адашева вызвали в Москву, пред грозные очи царя — держать ответ за все «злые дела», что были сотворены этим вельможей, близким другом и советником государя. Для чего царицу отравил? Зачем колдовством царя очаровал? Непросто пришлось Адашеву. Вызвали из дальнего монастыря попа Сильвестра. Царь кричал на обоих, брызгая слюной ядовитой, кипучей:

— Ради спасения души моей приблизил я к себе иерея Сильвестра! Думал, что тот, по своему сану и разуму, будет мне споспешником во благе! Глупец! На кого понадеялся! Лукавый лицемер! Обольстив меня сладкоречием, думал он только о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять моим царством! Разве не так? Разве не хотели вы оба править без царя? Вы раздавали города и волости своим единомышленникам, все места заняли своими угодниками — а я… я был невольником на троне! Как пленника, влекут царя с горстью воинов сквозь опасную землю, в самую Казань, не щадят самой жизни его! Что, не так все было? Запрещали мне ездить по святым обителям! Немцев карать препятствовали!

(Припомнил тут царь и то, что Адашев выступал против войны с Ливонией).

Что тогда творилось на Москве — лучше не думать. (Иона с Севастьяном, например, сидя в кабаке в Феллине, о том и не помышляли, чему были весьма рады).

Судьи выслушали царя и потупили глаза. Кое-кто объявил, кося глазом в сторону Грозного, что «сии злодеи уличены и достойны казни». И тут поднялся старец митрополит Макарий. Первосвятитель не боялся больше ничего. Он был дряхл и готовился к смерти. Если и жило в нем какое-то опасение, то лишь одно: как бы не сойти в могилу с грехом на совести. И потому он, желая говорить только истину, сказал царю — нет, надлежит выслушать обвиняемых, ибо у них найдется, что сказать в свою защиту…

Поднялся общий крик, заглушивший тихий голос рассудка. «Люди, осуждаемые чувством государя мудрого и милостивого, не могут представить никакого оправдания, а их козни весьма опасны!». Сильвестр был отправлен на Белое море, в уединенную Соловецкую обитель — благое место для спасения души! Адашев как персона светская пострадал больше — сперва хотели отправить его в ссылку и поселить в новопокоренном Феллине, но затем перевели в тюрьму в Дерпт, где он и умер несколько месяцев спустя. Царь охотно поверил в то, что уличенный изменник сам себя отравил ядом…

* * *

До прибытия в Дерпт осужденного Адашева оставалось несколько недель…

Фюрстенберг, бывший магистр Ливонского ордена, разговаривал с князем Иваном Мстиславским. Поневоле сравнивал князь Иван Фюрстенберга с ландмаршалом Белем, который точно так же стоял перед русскими командующими и говорил с ними об истории ордена и о погибшей его славе.

Магистр держался иначе. Тоже с достоинством, но говорил исключительно о материях житейских. О золоте, о богатстве ордена, о его землях. Кто и как будет теперь этим владеть? Магистр просил отпустить его из Феллина вместе с орденской казной, но боярский совет не принял этого условия.

— Государь наш Иоанн Васильевич желает держать вас пленником, — был ответ Мстиславского, который недавно получил строгие указания: великого магистра не выпускать ни под каким видом!

Лицо магистра исказилось от ужаса, который старик даже не попытался скрыть. Весть об участи, постигшей ландмаршала Беля, уже дошла до Феллина, и большой радости оттого, что теперь во власти Иоанна Васильевича окажется Фюрстенберг со своими людьми, никто из ливонцев не испытывал.

— О, нет! — воскликнул Фюрстенберг, будто забывшись.

— К несчастью, такова воля государя, — развел руками Мстиславский. — Впрочем, от его лица обещаю вам, что вам будет оказана милость. Мы решили освободить только немецких наемников.

По щеке Фюрстенберга пробежала судорога, он сжал жилистый кулак, взмахнул им в воздухе и сквозь зубы проговорил:

— Лучше бы вы их повесили, а нас отпустили!

— К несчастью, это невозможно, — повторил Мстиславский, — такова воля нашего государя!

Фюрстенберг несколько мгновений глядел ему прямо в глаза. В водянистых выпученных глазах ливонца князь Иван отчетливо прочитал: «Ну и дрянь же ваш государь с его волей!». Ему даже почудилось, что ливонский магистр произнес эти слова вслух, и Мстиславский торопливо огляделся по сторонам. Но нет, свое мнение Фюрстенберг оставил при себе. Весьма благоразумно. Мстиславский, разумеется, не станет делиться своими соображениями с прочими русскими вельможами. Времена, судя по тому, как расправились с Сильвестром и Адашевым, настают чрезвычайно беспокойные. Еще припишут вышеуказанные мысли самому Мстиславскому!..

Послали за немецкими наемниками, которые охотно сдались в плен и даже согласились расстаться кое с каким оружием. Эти притопали на двор и встали, привычно сбившись в кучу. Глядя на них, князь Мстиславский вдруг как-то очень ясно осознал: они не в первый раз переживают поражение и плен. Их уже захватывали и продавали, их уже оценивали и покупали, им, бесправным пленникам, уже предлагали вступить в ряды победоносной армии — за более приятную плату, чем мог предложить прежний работодатель, ныне разбитый… Все это они уже переживали не по одному разу и теперь снова ждали повторения того же самого.

И Мстиславский, глядя на наемную сволочь, безмолвно поклялся себе: не будет для них повторения! Слишком уж уверены они в собственной безнаказанности! Сперва чинили разбой, как хотели, потом сражались — сражались, правда, недурно, — но в последний миг бросили своего нанимателя и теперь косят собачьим, просительным и вместе с тем нахальным взором в сторону победителя.

Нет. Пусть даже и не надеются.

И тут прибежал запыхавшийся вестовой.

— Князь! Государь батюшка! — крикнул он еще издали, размахивая сдернутой с макушки шапкой.

Мстиславский сдвинул брови. Фюрстенберг, стоя рядом, сжался. Он догадывался, что именно взволновало посланного.

— А говорили, в Феллине вся казна ливонская собрана! — задыхаясь, говорил он, от возбуждения проглатывая целые слоги. — А вот ни одного сундука целого здесь нет! Клянусь тебе!

Он вывернул карманы своего кафтана, как будто хотел показать, что не взял ни пенязя.

Мстиславский налился гневом, как грозовая туча — громом. Медленно повернулся всем корпусом в сторону старика великого магистра — теперь уже пленного и низложенного.

— Где сокровища ордена?

— У немцев, — не скрывая злорадства, отвечал Фюрстенберг и показал на них пальцем. — Их товарищи еще раньше разломали эти сундуки, забрали все, что там отыскали и бежали через те проломы в стенах, что сотворили храбрые русские саперы…

Доклад Фюрстенберга подтвердился почти тотчас: на площадь притащили еще десяток немцев, захваченных во время бегства русскими войсками. У тех имелись при себе довольно большие суммы ливонскими артигами, а также сокровища из золота и драгоценных камней.

Был среди них и тот рыжебородый наглец, который посмеялся над стариком, когда тот напомнил ему о чести.

Теперь рыжий выглядел далеко не так роскошно: русские недурно начистили ему физиономию. Один глаз наемника заплыл. Веко сделалось огромным, темно-синим с красными точками, оно наползло на око и как бы заменило его собой, безобразное и жуткое. Здоровый глаз, покрасневший и налитый слезами, все время дергался в орбите, как будто искал путей к спасению.

Магистр сказал ему:

— Вот и свиделись, сударь…

Немец шевельнул губами в окровавленной бороде. Пробормотал:

— Заступись, магистр!..

— Ладно, — сказал Фюрстенберг и обратился к князю Мстиславскому: — Прошу вас, господин, помиловать всех этих людей. Я по вашему лицу вижу, то вы предпочли бы вздернуть их всех высоко и коротко, без долгого разговора. Не берите на свою христианскую совесть такого поступка!

— Не будет ли моя христианская совесть более отягощена, если я отпущу их на все четыре стороны? — усомнился Мстиславский. — Вы — достойный человек, господин фон Фюрстенберг, и намного старше меня. Вы опытнее, и я склонен вас слушаться — как послушал бы собственного отца. Клянусь! Вы — прекрасный противник, учтивый, доблестный и честный, вместе с моим царем отдаю вам по заслугам и принимаю ваше предложение! Вы остаетесь в плену, а эти господа свободны идти на все четыре стороны!

Он повторил это громким голосом.

Немцы обрадованно захохотали, зашевелились, Приготовились расходиться. Но тут стрельцы, хорошо знавшие своего командира, остановили их. Ударами тупых сторон алебард заставили попадать на колени. И пока ошеломленные немцы стояли и потирали виски, стрельцы срывали с их поясов кошели, набитые краденым добром, снимали с их плеч хорошую одежду, отбирали у них кинжалы, пояса, сапоги, даже шапки, не говоря уж о браслетах и кольцах. Босые, в одних рубахах, немецкие наемники покинули Феллин под громкое улюлюкание русских и татар.

Пленный магистр холодно улыбался, глядя им вслед.

Он знал, куда они направляются.

Другого пути отсюда у них попросту не было. Не в Московию же им брести, в самом деле! Царь Иван немецких наемников на службу не возьмет. Нет, их дорога — к Сигизмунду, в Польшу. Или к Эрику, в Швецию.

Но в любом случае на их пути стоит город Рига. А в Риге, в одном из двух орденских замков, сидит Готард фон Кетлер, который теперь будет магистром. Вероятно — самым последним из магистров ордена. Нравственные понятия Кетлера и его характер были Фюрстенбергу очень хорошо известны.

И предчувствия Фюрстенберга полностью оправдались. Увидев немецких наемников, нагих, ободранных, предавших орден и ищущих защиты у того же ордена, Кетлер без долгих разговоров велел повесить их как изменников…

Из Феллина часть армии вернулась в Москву вместе с пленниками. Севастьяна и Ионы с возвратившимися не было: Глебов со своими людьми присоединился к Мстиславскому, который заразился рыцарским духом и жаждал продолжать поход в глубь Ливонии.

На Москве победителей и побежденных встречали радостью и большим любопытством. К ливонцам не испытывали особенной ненависти, хотя царя Иоанна так и распирало от гордости. Еще бы! Только что расправился со злодеями, которые отравляли его жизнь, — и в прямом смысле этого слова, и в переносном, — и вот, пожалуйста: одержаны блистательные победы! Толпы радостных жителей Первопрестольной собирались на улицах, чтобы поглазеть на пленных ливонцев. Зрелище было внушительное — на сей счет постарались все. Фюрстенберг ехал на лошади, возглавляя колонну. Иоанн лично показывал народу этих людей как некое свое новое достояние. Среди зрителей находились и татары в большом количестве, и один из них, знатный и богато одетый, приблизился к ливонским пленникам, плюнул на одного из них и закричал:

— Так вам! Дураки! Глупец и сын глупца! Научили русских оружию! Научили их пушкам, пороху! И нас сгубили, и себя! Дураки!

О Фюрстенберге следует сказать, что его участь была куда более приятной, нежели судьба умершего в Дерпте Адашева: Фюрстенберг получил от царя небольшое местечко Любим под Костромой, где провел остаток жизни в тепле и довольстве.

Глава девятая. Королевский гороскоп

— Стучат, дедушка, — сказала Соледад Милагроса своему учителю.

Они сидели в маленькой комнате, сплошь покрытой узорными тенями, на горе ковров. Соледад наклонялась над кристаллом, высматривая в его глубинах плывущие фигуры. Ей было интересно, но заниматься интенсивным изучением увиденного стало почему-то лень. В Англии все происходило немного иначе. Вероятно, дело в климате. Когда идет прохладный дождь, больше нечем бывает заняться — только сиди в кабинете у Джона Ди и работай: разглядывай видения, заставляй их становиться более четкими, получай от них ответы — и скрывай эти ответы от хозяина.

В Севилье все обернулось совершенно иначе. Работать не хотелось. Жара размягчала все кости в теле Соледад. Ей хотелось валяться на коврах, шевеля пальцами ног, ковыряться пальцами в сладостях, тянуть прохладную воду с розовыми лепестками. В голове у нее было пусто, как будто туда засунули подушку.

— Пусть себе стучат, — отвечал старик. — Нам нужно узнать все в точности. Если морисков все-таки изгонят из Севильи, то когда это произойдет…

— Может, нескоро, — зевнула Соледад.

Старик вдруг засмеялся.

— Для меня это не имеет значения…

Стук повторился.

— Скажи, дедушка, — Соледад улеглась на спину, заложила руки за голову, чуть изогнулась, инстинктивно соблазнительным движением выставляя мягкую грудь, — сколько тебе лет?

— Возможно, сто… — по голосу Фердинанда было слышно, что он улыбается. — Какое это имеет значение? Я достиг такого уровня знаний и власти над своей жизнью, что мне безразлично — как меня зовут, какую религию я прилюдно исповедую, сколько мне лет…

— Больше ста, — утвердительно молвила Соледад.

— Значительно, — не стал отпираться он.

— А я смогу прожить столько же? — спросила она, перекатилась на живом и устремила на учителя блестящий глаз с желтоватым белком.

— Зачем тебе жить так долго? — удивился Фердинанд. — Ты ведь женщина! Мужчина с возрастом становится благообразен, а женщина делается безобразной, отвратительной! Она теряет признаки пола, у нее вырастает борода, она становится похожей на смерть!

— Дедушка! — Соледад капризно вытягивала губы трубочкой. — Но я ведь могла бы сохранить вечную молодость!

— А, ты к этому стремишься? — Фердинанд тихонько захихикал. — Но женщине, особенно красивой, нельзя сохранять вечную молодость. У красивой женщины всегда есть завистники. А завистники наблюдательны, не забывай об этом. Живущий бесконечно долго старик не вызывает большого интереса. Так, ползает какой-то там старикашка. Но красавица, которая остается таковой на протяжении сорока, ста, ста пятидесяти лет — это неизбежно притягивает внимание. Нет, нет и нет! Ты закончишь свои дни ужасно, на костре или на раскаленных углях, или вмурованной в статую, которую поджаривают на медленном огне…

Соледад облизнулась.

— Я не боюсь! — объявила она.

— Не сомневаюсь… — отозвался старик. — Однако мы еще не закончили с кристаллом. Собственно говоря, мы даже еще не начали. Может ли это существо, которое ты там видишь, выйти на поверхность? Мы должны попробовать уговорить его, чтобы оно поделилось с нами хотя бы частью своего могущества. Я всю ночь не спал — размышлял, как нам лучше воспользоваться полученным сокровищем…

Дверь затряслась под ударами.

— Открывай! — загремели голоса.

— Дедушка, стучат! — опять сказала Соледад. — Лучше бы нам отворить.

— Прячь кристалл, да поглубже, — распорядился старик. — Положи в фонтан. А книги заверни в ковер и вынеси, зароешь потом в саду.

Он, кряхтя, поднялся и побрел к выходу.

— Иду, иду! — еще издали закричал Фердинанд.

За дверью стояло трое стражников, с ними — главный инквизитор Санчес и еще один человек в плаще с капюшоном. Острое чутье подсказало Фердинанду, что этот неизвестный и представляет для него самую большую опасность. Однако он и виду не подал, что догадывается об этом. Принялся причитать и всплескивать руками:

— Опять честного человека хватают! Опять доносы на меня, благочестивого гражданина, Иса свидетель!

— На сей раз тебе не отвертеться, — сурово возгласил Санчес.

Фердинанд быстро посмотрел ему в глаза. Обычно главный инквизитор произносил подобного рода суровые речи, но при прямом взгляде глаза в глаза тихонько моргал, успокаивая старца. Между ними все давно уже было обговорено и решено.

Но на сей раз Санчес отвел взгляд. Сердце Фердинанда похолодело. Что случилось? И опять эта тень в капюшоне. Наверняка его работа! Но кого представляет незнакомец? Инквизицию Мадрида? Папский престол? Новое руководство доминиканского ордена? Дьяволы преисподней, что же случилось?

Он принялся суетиться, вздыхать, приплясывать на месте.

— Не угодно ли войти и освежиться с дороги? — сгибаясь в поклоне, осведомился старый мориск. Он не оставлял надежды на то, что сумеет умаслить и этого, в капюшоне. Конечно, обойдется второй захребетник недешево — уже сейчас видать — но ничего, дело того стоит. Сейчас, когда Милагроса привезла кристалл и научилась разговаривать с заключенными внутри духами, жизнь Фердинанда получила новый смысл.

Первыми в дом пролезли, оттеснив хозяина, стражники. За ними проскочил сам Фердинанд, далее вошел инквизитор Санчес и последним — незнакомец в капюшоне.

Тенебрикус оставил своих друзей на постоялом дворе. Незачем им соваться в логово Фердинанда. Тенебрикус полагал, что это душевредно. С собой он взял только Харузина. Одетый стражником, он озирался по сторонам с нескрываемым интересом. Сергей впервые был в таком доме.

Разумеется, на некоторых играх ребята с удовольствием отыгрывают мусульманский восток. Девочки облачаются в шаровары и заматывают лица, интригуя напропалую в «гареме» и заодно готовя кашу у костра — для «повелителя». Команда мусульманского лагеря начинает изъясняться с сильным кавказским акцентом — с большим или меньшим успехом. Некоторые цитируют ибн-Сину или Ходжу Насреддина. Наиболее ретивые заучивают молитвы на фарси.

Естественно, народ радостно совершает намаз пять раз в день. В пять утра, пугая соседние команды и случайных грибников — энтузиастов, «муэдзин» начинает вопить из палатки, созывая «правоверных» на молитву. У каждого есть молитвенный коврик, халат и набор дежурных благоглупостей.

В целом такие команды бывают очень эффективными. Потому что хорошо изученная и от души отыгранная экзотика — великолепный способ сплотить команду. Похожие вещи случаются при отыгрывании Японии или древнего Китая.

Сейчас Харузин напрягал все свои ролевые воспоминания, чтобы не выйти из роли севильского стражника в составе свиты главного инквизитора.

Старичок-мориск вел себя совершенно так, как один знакомый Харузину ролевик. Это был очень известный (в узких кругах) и очень хороший ролевик. Он с одинаковым успехом играл и мавра, и Робин Гуда, и Короля Артура, и офицера первой мировой, и Высокого Эльфа, и назгула… В роли старого, нищего, лукавого мусульманина он точно так же утрированно кланялся, пригибался к земле при виде вышестоящих, точно так же втайне презирая этих напыщенных, надутых дураков в богатых халатах. Поэтому Харузину постоянно казалось, что мориск врет. Что он издевается над гостями. Что он каким-то мистическим образом узнал о ролевых играх и теперь пародирует ролевиков.

— С тобой была женщина, — сказал Санчес. — Где она?

— О господин! — возопил Фердинанд. — Какая женщина может быть с таким бессильным старцем, твой ничтожный слуга?

Он бегал перед идущим вперед Санчесом, как пес, который то выскакивает на лесную дорогу, то исчезает в чаще, то вдруг появляется — проверить, следует ли за ним медлительный хозяин. Полы халата Фердинанда мели пол.

— С тобой была женщина, — повторил Санчес с нажимом.

— Бессильный старец не прикасается к женщине, — вздохнул Фердинанд. — Он не оскверняет своего тела бесполезной похотью. К тому же твой ничтожный раб — христианин и потому ведет целомудренный образ жизни.

Он поцеловал кончики своих пальцев и устремил на Санчеса сладкий взгляд, намеренно игнорируя зловещего гостя в низко надвинутом капюшоне.

— Где она? — тихо спросил Тенебрикус.

— О, господин! — возопил Фердинанд и завертелся на месте, точно дервиш. — Разве достойно показывать женщин дома незнакомым мужчинам? Этого не делают!

— Ты ведь клялся в том, что являешься добродетельным христианином! — напомнил Тенебрикус. — Христиане не прячут своих женщин.

— И напрасно, — живо проговорил старик. — Потому что среди мусульманских женщин не случается такого разврата и глупостей…

Он прикусил язык и сделал вид, что очень испугался, сказав лишнее. Но Тенебрикус хорошо видел: старик попросту тянет время. Может быть, даже рассчитывает на то, что его схватят, а его ученицу и воспитанницу не тронут.

Тенебрикус приблизил лицо к самым глазам Фердинанда и прошипел:

— Где Милагроса?

— Не знаю, мой господин! — ответил Фердинанд дерзко.

Тенебрикус отшатнулся от него и выкрикнул, обращаясь к стражникам:

— Ищите!

Те бросились в разные комнаты дома и вскоре действительно притащили Соледад Милагросу. Она шла рядом с одним из стражей, очень прямая и гордая. На ней была ее обычная одежда: пышная длинная юбка из рваной, но очень богатой ткани, блуза с длинными рукавами и низким вырезом, в который можно было увидеть ее груди; на голове — легкий шарф, который скрывал нижнюю часть ее лица.

— Вы имеете право хранить молчание, — сказал Харузин. — Все, что вы скажете, будет обращено против вас.

Он говорил это по-русски, поэтому Милагроса вздрогнула и устремила на него огненный взгляд. Она не поняла смысла произнесенных слов. Не догадалась и о происхождении языка. Но зловещий смысл фразы угадала обостренным чутьем пойманного в ловушку животного.

Она что-то прокричала низким, гортанным голосом и рванулась в сторону.

Фердинанд мелко хихикал, поглядывая на нее тревожными, странно расширенными глазами.

— Взять обоих! — приказал Тенебрикус.

Санчес повернулся к стражникам.

— Вы слышали, что вам сказали? Выполняйте!

— Вы допускаете сейчас очень большую ошибку, мой господин, — произнес Фердинанд совсем другим тоном. Теперь в голосе мориска не было ни приниженности, ни старческого дребезжания. — Очень большую ошибку.

И непонятно было, что означают эти слова: то ли утверждение собственной невиновности, то ли угрозу.

Когда двое стражников увели арестованных и Санчес с Тенебрикусом и Харузиным остался в доме мориска, главный инквизитор Севильи обратился к представителю Ордена Святой Марии Белого Меча:

— Что дальше?

— Нам следует найти эти вещи.

— Вы уверены, что кристалл и книги в доме Фердинанда?

— Дорогой брат, — сказал Тенебрикус проникновенно, — я уверен, что Фердинанда не зовут Фердинандом. Я уверен, что Милагроса — не его дочь и не его внучка. Я уверен в том, что эта дьяволица побывала в Англии и привезла сюда две книги и колдовской кристалл. Равно как и в том, что эти предметы сейчас находятся в том же доме, где стоим и тратим время на пустые пререкания мы с вами.

— В таком случае, начнем, — вздохнул Санчес. Он был человеком покладистым, приученным почитать начальство и в принципе очень не любящим неприятности.

Они разошлись по разным комнатам и вскоре Санчес вернулся в ту, где они назначили место встречи, — с кувшинами в нишах и узорными тенями, — чтобы предъявить ковер, в который были завернуты две книги. Одна из них — в треснувшем деревянном окладе, с полусгнившими страницами, явно более старинная, — представляла собой запрещенный и многократно сожженный трактат аббата Тритемия «Стеганография». Вторая, гораздо более новая, на более дешевом материале, — труд доктора Джона Ди «Монас Иероглифика». Эту книгу еще не сжигали ни разу. Она даже не успела попасть в списки запрещенных инквизицией книг.

— Мы ведь искали именно это? — осведомился Санчес.

— Да, — сказал Тенебрикус, принимая у него из рук книги и внимательно рассматривая их. — Однако арестовать Фердинанда на основании того, что он держит у себя эти книги, мы не можем.

— Но!.. — возмутился главный инквизитор. — Простите, добрый брат, но мне все время кажется, что главная ваша цель — выставить меня на посмешище.

— Могу вас заверить, — сказал Тенебрикус и улыбнулся своей самой искренней и милой улыбкой, от Которой у Харузина кровь стыла в жилах, — что моей целью, равно как и целью моего Ордена, является отнюдь не это. Вас не следует выставлять на посмешище, добрый брат, ибо вы — честный католик и боретесь за чистоту веры по мере своих сил, образования и рвения. Нет, нет и нет! До сих пор так называемому Фердинанду удавалось удерживать вас в убеждении, будто он — безобидный старый шарлатан, вся вина которого в излишней отзывчивости к бедам знатных и не слишком знатных испанских дам. Увы! Это опасный колдун. Его, несомненно, следует сжечь на костре. Но говорить об этих книгах нельзя ни под каким видом. Во-первых, вторая из них — более опасная, чем первая, — не внесена в Индекс. Во-вторых, о том, что сохранилась хотя бы часть первой, также не стоит рассказывать людям. Большинство наших добрых христиан живут в счастливом неведении о том, что подобные книги вообще существуют. И это очень хорошо, добрый брат!

— Полностью с вами согласен! — энергично кивнул толстяк. Его щеки тряхнуло от резкого движения головой, губы шлепнули.

Харузин вдруг подумал, что манеры главного инквизитора похожи на манеры старого колдуна-мориска.

Оба склонны удивительно неискренне, по-восточному утрированно лебезить.

— Итак, этот вопрос улажен, — с явным облегчением произнес Тенебрикус. — Теперь нам нужно отыскать еще две вещи.

— Две? — удивился Санчес. — Кажется, остался только кристалл… Кстати, насколько дорого он может быть оценен?

— У него нет цены, — возразил Тенебрикус. — Я вообще не думаю, что такие вещи могут обладать ценой — в денежном выражении. Вы не вполне отдаете себе отчет в том, с каким предметом нам предстоит иметь дело. Я подозреваю, что эта вещь принадлежит преисподней, куда ее надлежит отправить — соблюдая все возможные меры предосторожности.

— Ну, хорошо, — с видимой неохотой согласился толстяк инквизитор, — а какова вторая вещь?

— Все что угодно, что поможет нам выдвинуть против Фердинанда и его помощницы обвинение в колдовстве, — сказал Тенебрикус. — Желательно нечто такое, что было бы направлено против царствующей особы вашего государя.

— Ну, знаете… — протянул толстяк.

И задумался.

Несколько лет назад у Филиппа II были серьезные распри с папой Римским — преимущественно по поводу того, что церковные власти получили слишком много прав в делах совершенно светских.

Папа прибег к обычному оружию Святого Престола — пригрозил Филиппу интердиктом, то есть запрещением совершать богослужения на территории Испании.

Филипп смирился и склонил выю под ярмо инквизиции, отдав своих подданных почти в полную власть духовных властей.

Это имело определенный смысл в стране, которой угрожали лютеране и мусульмане. И не только в религиозном, но и в политическом смысле.

Тенебрикус разглядывал жилище Фердинанда, пытаясь составить себе представление о характере мориска. Сладострастник — несомненно. Интересно, кто его возлюбленные и в каком виде он им является? Уж наверняка не в образе дряхлого старика. Возможности мориска достаточно велики для того, чтобы морочить голову дурочкам, продающим свои ласки за деньги и лживые посулы подарить им рецепт долгой молодости.

Впрочем — почему лживые? Среди вещей старика нашлись многочисленные мази и притирания. Некоторые, судя по запаху, были самые обычные, содержащие одурманивающие вещества, которые использовались по всей Европе ведьмами для «полетов на метле». Другие, видимо, давали эффект разглаживания морщинок на лице. Любопытно, как долго этот эффект держится?

Тенебрикус показал Харузину свои находки и поинтересовался его мнением. Естественно, этот человек ничего не делал без умысла — он и Харузина с собой пригласил вовсе не для познавательных целей, как могло бы показаться, и не для того, чтобы тот, будучи представителем «русской делегации», получил возможность доложить «товарищам» о результатах экспедиции в дом мориска. Тенебрикусу требовался свежий, непредвзятый взгляд на события и факты.

Харузин понюхал мази, сморщил нос и сказал: — Человеческая глупость никогда не видоизменяется. У нас тоже продают за бешеные деньги какие-то чудо-притирки. «Как не повезло яблоку, как повезло вам», — процитировал он старую рекламу. — То есть яблоко сморщится и увянет или сгниет, а вы — если будете пользоваться таким-то кремом, продается везде и за бешеные деньги, — никогда не покроетесь морщинами.

Тенебрикус взял немного мази, источающей сильный розовый запах, и мазанул себя по щеке. И тут… глубокие морщины мгновенно разгладились, показалась розоватая юношеская кожа.

Лицо этого человека сделалось совершенно жутким: сплошь морщинистое, увядшее, оно несло на себе клочок молодой кожи как язву, как плохо заживший рубец.

Харузин смотрел во все глаза. Ему было страшно.

— Понял? — проговорил Тенебрикус. — Эта мазь действует. Не знаю, как долго продержится ее действие, но она сработала.

— Это… ужасно! — выговорил Харузин. — У нас таких, мне кажется, нет.

— Просто у вас нет настолько наглядных, — возразил Тенебрикус. — Желание сохранить свое тленное тело прекрасным допустимо лишь в определенных пределах. Нельзя пытаться обмануть природу. Конечно, для обычного человека, особенно для женщины, вполне дозволяется ухаживать за своим телом, только не делая свою внешность самоцелью. И все равно, самые красивые люди — старики, сохранившие свою добродетель. Их красота становится духовной, а это уже — свет нетленности…

— Согласен, — вздохнул Харузин и снова против своей воли метнул взор в сторону розовой полоски на щеке Тенебрикуса.

Тот прикоснулся к ней пальцами.

— Это противоестественно, — сказал он. — Это оскорбляет человеческую природу, которую Господь создал мудро.

— Но старость настигает нас вследствие грехопадения, — вздохнул Харузин. — Не истолковать ли эти мази так, что старик боролся против последствий грехопадения?

— Лечить нужно не симптомы, а саму болезнь, — возразил Тенебрикус. — Что толку в том, чтобы снять боль, если то, что убивает человека, будет продолжать убивать его — только незаметно? Единственное врачевство против старости и смерти — покаяние и очищение от грехов…

— Этой мази недостаточно для вынесения смертного приговора, — подал голос инквизитор.

— Значит, будем искать еще, — повернулся к нему Тенебрикус.

— Смотрите! — воскликнул Харузин, вытаскивая из-под кувшина, стоящего в нише, какой-то клочок пергамента. — Какая странная штука! Похожа на магическую формулу…

Тенебрикус схватил клочок, как коршун хватает добычу, и стремительно поднес к глазам. На его лице медленно проявилась нехорошая улыбка.

— Что там? — нервно спросил Санчес. От возбуждения от даже подпрыгивал на месте.

Тенебрикус протянул ему клочок. Там было написано:

FELIPE II RЕY — «Филипп Король».

И далее следовало истолкование каждой из букв этого имени и титула.

F, первая буква со своей цифрой 1, соответствует первому небу — Луны, непостоянство коей заметно в Филиппе.

Вторая буква Е соответствует небу Меркурия. Ему приписывают мудрость. Но Филипп не знает настоящей мудрости, состоящей в завоевании сердец своих подданных; поэтому эта буква стоит рядом с нулем.

Третья буква L относится к небу Венеры. Король имеет некоторую удачу в этом отношении, поэтому эта буква имеет спутником единицу.

Четвертая буква I соответствует небу Солнца, могущество которого простирается далеко; с ней соотносится цифра пять.

Пятая буква Р соответствует Марсу. Филипп одержит большие военные победы, поэтому эту букву сопровождает цифра семь.

Шестая буква Е указывает небо Юпитера, верховное божество коего распространяет, как золотой Дождь, все земные блага. Но так как Филипп очень далек от подражания ему, шестая буква имеет в соседстве ноль.

Седьмая буква есть первый числовой знак I, относящийся к Сатурну, чье печальное влияние вступит в силу, когда его величеству исполнится шестьдесят шесть лет, представленных седьмой цифрой — I. Когда они исполнятся, король подвергнется сатурновой участи (то есть, старости, тлену и смерти).

Восьмая буква есть второй числовой знак, соответствующий хрустальному небу, особенность коего — освещать предметы. Король мало расположен проявлять доброту, приличествующую государю, потому что он предпочитает, чтобы его боялись, нежели любили. Поэтому здесь стоит единица.

Девятая буква R соответствует небу, известному у астрологов под именем «дрожащего». Нельзя отрицать, что робость — один из недостатков короля. Она делает его государем нерешительным и несмелым, поэтому букве R дается в удел цифра пять.

Десятая буква Е означает десятое небо, или твердь. Его характер — постоянство. Филипп обнаруживает его в политике, заставляющей скрывать свои истинные намерения под лживой маской, хотя эти средства часто остаются без результата. Здесь уместна цифра два, так как она означает две степени совершенства в этом качестве короля и при этом отсутствие многих других.

Одиннадцатая буква — Y — соответствует одиннадцатой сфере, или эмпирею, символу верховного возвышения. Ее сопровождает цифра четыре, указывающая, что Филипп II обладает немногим более, чем третьей частью достоинства, которое ему приличествует, так что, не имея почти двух частей того, что ведет к славе этого возвышения, к возрасту шестидесяти шести лет, он никогда не достигнет эмпирея.

Разделим шестьдесят шесть лет на шесть периодов мистического числа одиннадцать и комбинируя их с шестью планетами, им соответствующими, получим:

Филипп в свои первые одиннадцать лет был непостоянен, как луна.

В промежуток от одиннадцати до двадцати двух лет он упорно отказывался от учения из пренебрежения к влиянию Меркурия, что сделало из этого государя нуль в делах литературных познаний.

С двадцати двух до тридцати трех лет он привязался, но слабо, к культу Венеры, что означается цифрой один…

— Да это гадания о жизни государя! — воскликнул Санчес, прерывая Тенебрикуса.

Тот оторвал глаза от пергамента.

— Ну вот, — с облегчением сказал он, — мы и раздобыли все, что необходимо нам для обвинительного акта!

— Какая чушь! — прошептал Харузин.

Тенебрикус резко повернулся к нему:

— Вы полагаете, что это чушь, мой друг?

— Естественно! — фыркнул Харузин, больше не считая нужным скрывать свое презрение. — Суеверная, пустая чушь! Эдак что угодно можно написать, лишь бы средневековую латынь знать да уметь царапать пером по бумаге. Конечно, человек в двадцать лет предается Венере, а в возрасте Митрофанушки не хочет учиться, а хочет жениться, — это без всякого «Меркурия во втором доме» понятно…

— Кто сей Митрофан? — спросил Тенебрикус.

Харузин махнул рукой.

— Литературный персонаж… Неважно. Все равно его никогда не существовало. То есть в конкретном виде. В виде всевозможных копий — сколько угодно…

— Оставим, — решил Тенебрикус. И обратился к инквизитору. — Итак, вот вам материал для возбуждения дела о магическом покушении на жизнь его католического величества. А мы пока отыщем кристалл.

Мы осмотрели уже весь дом, — протянул Санчес.

Харузин принялся бродить по саду. Спор между инквизитором и членом Ордена Святой Марии начал его утомлять. Он практически не понимал быстрой вульгарной латыни, на которой изъяснялись оба церковных деятеля. Так, мелькали изредка слова, застрявшие в современных языках. Вроде «аутодафе».

Неожиданно Сергей остановился и не веря своим глазам уставился на фонтан, бивший в центре маленького ухоженного садика. Струя воды сверкала на солнце, так что смотреть на нее было больно. И все же Эльвэнильдо разглядел, что время от времени в струе мелькает лицо странного существа. Оно было узким, с близко посаженными очень большими, удлиненными глазами и крохотным ртом. За спиной у существа трепетали крылья.

Некоторое время бывший лесной эльф не мог отвести от этих крыльев взгляда. Его просто завораживали эти странные живые отростки на спине водяного существа. Иногда Харузину казалось, что они состоят из лучезарных перьев, трепещущих в воде. Но спустя миг он отчетливо видел, что это кожистые крылья наподобие тех, которые бывают у летучих мышей и всяких доисторических ящерах, восстановленных для любознательного телезрителя английской познавательной программой ВВС «Прогулки с динозаврами». А затем луч солнца заставлял моргнуть, и снова перед пораженным зрителем струились разноцветные райские перья. Ангел-дьявол все время менялся.

Харузин подумал: «Похож на инопланетянина, как их изображают в книжках „Все мировые тайны в мягкой обложке“… или в фильмах, вроде „Близких контактов третьего рода“… Неужели это инопланетянин? Может, вообще всю нашу цивилизацию создали инопланетяне?»

Он тряхнул головой, понимая, что погружается в некий транс. Существо притягивало его, заставляло думать с бешеной скоростью, перебирая в мыслях мириады вещей. О жизни, о смерти, о Боге, о своем собственном величии — еще бы, далеко не всякому человеку будут являться ангелы…

— Ариэль! — прозвенел у него в мозгу хрустальный голос.

— Ты — Ариэль? — спросил Харузин. — Ты ангел света? Ты являлся Джону Ди, не так ли?

Ответом было пение. Тихо, невероятно мелодичное, похожее на мелодию вальса, исполняемую на ксилофоне.

Неожиданно Харузин ощутил, как кто-то грубо хватает его за плечи и отпихивает в сторону. В первое мгновение Харузин почувствовал приступ бешенства. Ярость застлала ему глаза черным покрывалом. Сергей сжал кулак и взметнул руку, намереваясь ударить того, кто оборвал чудесную музыку и прекратил его связь с дивным созданием внутри фонтана.

Затем что-то обожгло его щеку. Одну, другую. Снова первую. Харузин заморгал и увидел прямо перед собой образину Тенебрикуса. Контраст по сравнению с дивным созданием, льющимся вместе с фонтанной струей, был таким разительным, что слезы брызнули у Сергея из глаз.

— Ненавижу! — бросил он Тенебрикусу.

Тот, крепко держа его за плечи, несколько раз встряхнул лесного эльфа.

— Приди в себя! — настойчиво сказал Тенебрикус. — Ну же! Не думал, что ты такой слабак!

Харузин заморгал. Щеки его горели, влага застилала взор.

— Ох, — тяжело выдохнул он. — Что случилось?

— Это в фонтане, да? — спросил Тенебрикус. — То, на что ты смотрел?

— Да… Кто это?

— А что он тебе сказал?

Харузин прищурился:

— Откуда вам известно, что он что-то мне сказал?

Тенебрикус засмеялся.

— Мне так показалось… Ты стоял неподвижно и глядел на струю фонтана, а губы у тебя шевелились. Предположить, что ты творишь молитву при виде обычной воды, я — уж прости! — не смог. Конечно, такое случается, если тебе довелось проделать долгий путь по смертоносной пустыне и вдруг перед тобой открывается колодец… Но сегодня, как мне представляется, немного другая ситуация.

— Да, — сказал Харузин. — Там, в фонтане. Странное существо. То ангел, то дьявол.

— Дьявол может притворяться ангелом света, — сказал Тенебрикус. — А вот ангел света никогда не притворяется дьяволом. Если при каком-либо видении тебе чудится — только чудится! — нечто адское, сразу отвергай это видение. Это закон. Понял? Всегда нужно помнить о безопасности. Твоя душа не может подвергаться опасности. Вот что главное.

— Да, — повторил Харузин, теперь уже вполне послушный, — я все понял… Так я и буду поступать.

— Мы нашли! — крикнул Тенебрикус, обращаясь к инквизитору Санчесу. — Мы нашли проклятый кристалл!

Глава десятая. Голодранцы под замком Вайсенштейн

Севастьян Глебов присоединился к князю Мстиславскому. Ему не хотелось возвращаться в Москву; да и солдаты его о том же просили.

От лица всех обратился к командиру Лука Лукич, одноглазый, многократно битый кнутом, в воде не тонущий, в огне не горящий, забывший даже, сколько лет ему и из каких он краев родом. Этот человек обладал множеством маленьких талантов: от умения мастерить свистульки из любого подручного материала до вполне серьезных знаний порохового дела.

Севастьян спал…

После того, как Феллин пал, после памятного сидения в пивной, после всех разговоров и воспоминаний о Евдокии и двух врагах, погибших за одно дело, молодой боярин так устал, что не смог больше противиться сну.

Он спал больше суток, когда вдруг его пробудило чье-то присутствие.

Некто стоял рядом и смотрел, как спит Севастьян Глебов.

Не Иона это был. От иониного взгляда Севастьян бы не пробудился.

— Что такое? — спросил Севастьян и сел, протирая глаза.

Перед ним переминался с ноги на ногу Лука Лукич.

Увидев, что боярин открыл глаза, он сдернул с головы шапку и бросился Севастьяну в ноги.

— Не погуби, батюшка! — возопил Лука Лукич.

Сон разом слетел с Севастьяна.

— Что еще случилось? — спросил он, вскакивая. — Что вы там натворили?

— Боярин милый, родненький, — причитал Лука, — не ходи с войском обратно в Москву! Как придем мы туда, так сразу с нас шкуру спустят, какую еще не спустили!

— А что, есть за какое дело? — спросил Севастьян.

Лука Лукич убежденно помотал головой.

— Геройствовали мы с тобой, как положено, да только нам это не зачтется, потому что нас для того с тобой, родимый, и послали, чтобы все мы сгинули… А мы не сгинули — ну так теперь нас добьют. Попросись в полк к князю Мстиславскому, он на Ревель пойдет. Мы уж лучше все под Ревелем погибнем.

— А кто не погибнет, те в Ливонию уйдут, к польскому королю или к шведскому, — сказал Севастьян. — А мне, стало быть, к государю без отряда возвращаться…

— Святые твои слова, батюшка! — обрадованно сказал Лука, все еще коленопреклоненный.

— Ладно, — засмеялся Севастьян. — Будь по-вашему, попрошусь к князю Ивану. Кажется, мы ему глянулись. Он нам подкрепление присылал…

Он позвал Иону и начал собираться к Мстиславскому — просить.

Князь обрадовался.

— Мне лихие люди очень понадобятся! — сказал он, обнимая Глебова от души. И прошептал ему в ухо: — А себя ты береги, Глебов, не стоит тебе погибать вместе с твоими голодранцами. Ими мы с тобой любую бочку заткнем, если течь образуется, но себя следует пожалеть.

— Ладно, — сказал Севастьян, не желая вдаваться в обсуждение этой темы. Про себя он полагал, что неприлично командиру жертвовать своими людьми для того, чтобы самому остаться в живых. Но кое в чем Мстиславский был, конечно, прав.

Дорога к Ревелю шла болотами, и чем дальше, тем была хуже. Русская армия разделилась на несколько полков, и каждый выполнял свою задачу. Общего руководства кампанией больше не было. Оставалось лишь главное задание — уничтожить Ливонский орден. Князь Андрей Курбский разбил нового орденского ландмаршала близ Вольмара. Узнав, что новые отряды, собранные из лэттов, приближаются к замку Венден, обратил их в бегство и изгнал из пределов Ливонии. Воевода Яковлев занимался тем, что опустошал приморскую полосу и грабил, грабил, грабил. Затем он осадил Ревель и выслал гонца к Мстиславскому, прося у него поддержки.

Князь Иван передвигался лесами к Ревелю, а среди его людей зрело некоторое недовольство.

— Яковлев-то и скота набрал, и денег, и одежды всякой, — говорили в войсках. — А мы только и знаем, что комаров кормим… Как бы и нам хоть немного поживиться?

Другие хотели славы — так, чтобы потом на Москве говорили: «Курбский взял Ревель, а Мстиславский со своим доблестным воинством…» — и название какой-нибудь ливонской крепости.

Севастьян Глебов за время этой кампании очень повзрослел. В углах его рта появилась складка. Он стал меньше говорить, научился смеяться от всей души, избавился от мальчишеской вспыльчивости. Только, краснеть не перестал. Иона поглядывал на него с затаенной гордостью, точно отец на возмужавшего сына. Сам того не ведая, выкормыш скомороха Недельки тоже постепенно сделался взрослым. Глебов отвечал за свой отряд, состоявший из голодранцев и прощенных каторжников, а Иона отвечал за Глебова. И неизвестно еще, что было более трудным и более ответственным делом.

* * *

Впереди лежал замок Вайсенштейн.

Хотя в названии его традиционно звучало немецкое «штейн» — «скала», «камень», но никакими скалами поблизости и не пахло. Напротив, эта местность источала совершенно другие запахи. Точнее сказать — миазмы, нездоровые испарения ржавых топких болот, которые окружали Вайсенштейн со всех сторон.

Эта местность представляла собой стратегически важный ключ к Ревелю, поэтому князь Мстиславский решился — не спрашивая дозволения государя и не согласовывая свои действия с Андреем Курбским — осаждать замок. В конце концов, вот он — долгожданный кусок добычи и славы! Стоит ли от него отказываться, если он сам так и просится в руки?

Порохового зелья у глебовского отряда почти не осталось, так что в определенном отношении и самый отряд, можно сказать, утратил смысл своего бытия. Сборище каторжников под командой неопытного дворянина для того и было предназначено, чтобы взорвать мину под стенами Феллина — а там хоть трава не расти, пусть хоть все до единого сложат буйные, никчемные свои головы.

Однако Глебов ухитрился сохранить больше двух третей отряда и вдобавок добиться от этих отпетых людей повиновения — если не любви. Поэтому они продолжали существовать.

Мстиславский призвал к себе Севастьяна вечером первого дня, когда Вайсенштайн, в окружении рыжего, пахнущего кровью болота, встал перед его воинством.

— Видишь? — спросил Севастьяна князь Иван. — Если бы нам эту дуру взять либо измором, а еще лучше — штурмом, то, считай, и на войну в Ливонию не зря ходили.

— Долго мы под этими стенами не просидим, — заметил Севастьян. Он наслаждался своей новой ролью опытного боевого командира, с которым советуется командующий. — Мне кажется, — добавил он, покраснев, так как сам себя уличил в бахвальстве, — что тут оголодаем да и сгинем в топях.

— Придется подбираться под стены, и копать, — сказал Мстиславский. — Как твои ребята, сдюжат еще раз?

— Я поговорю, — сдержанно ответил Севастьян.

— Ради тебя они в огонь пойдут, не то что в болота полезут, — убежденно произнес Мстиславский и потрепал молодого человека по плечу.

Севастьян понял, что князь нарочно ему льстит. Дернул плечом недовольно.

— Я поговорю с моими людьми, — повторил он, — если удастся убедить их — все сделаем. Если струсят — что ж, труса можно страхом смерти в болота загнать, да только он там и потонет. Ничего другого не сможет.

Мстиславский нахмурился.

— Может, ты и прав, Глебов, — сказал он. — Но было бы гораздо лучше, если бы ты их все-таки уговорил.

Севастьян кивнул и молча ушел. На душе у него было нехорошо, как будто он только что совершил предательство.

— Не было никакого предательства! — горячо ему Иона, когда господин Глебов поделился с ним этими соображениями. И добавил, вдруг сделавшись очень осторожным: — Пока не было.

— И не будет, — хмуро заявил Севастьян. — Еще не хватало, чтобы я своих людей бросил на смерть ради славы князя Мстиславского.

— Светлый князь Мстиславский хочет взять Вайсенштейн и оттуда с большими силами и припасами двинуться на Ревель, — возразил Иона. — Его цели вполне достойны… Впрочем, — он вдруг испугался, — что я, в самом деле, о княжеских помыслах судить вознамерился! Тебе решать, Севастьян. Если решишься, мы с тобой хоть кого убедим.

И Севастьян решился.

— Ребята, — заговорил он у костра и добавил слово, с которым новгородский торговый человек обращается к равному себе: — Товарищи… Все мы клейменые, не так, так иначе. Вам, наверное, неизвестно, но отец мой в Новгороде был богат и известен, а погиб по навету злых людей — был казнен как фальшивомонетчик. И мать моя умерла под пытками, а нас с сестрой пощадили — сослали в монастыри да тюрьмы. И хоть был потом мой отец полностью оправдан и имение ему возвратили, а пятно подозрения на мне осталось. Поэтому мне и поручили командовать вами…

Повисло молчание. О многом думали эти люди с изуродованными телами и изувеченными судьбами. Кивали клеймеными лбами, как бы отвечая собственным мыслям.

Потом заговорили все разом:

— Что же ты нам, батюшка, прежде об этом не говорил!

— Мы бы тебя как родного!

— От скольких бед вместе избавились!

— Мы-то сразу поняли, что ты из наших!

— Меня тоже по ложному приговору судили!..

— Ясно, почему ты до наших сердец ключик нашел!

— Свой свояка видит издалека!..

— Ну, тихо вы! — прикрикнул Иона строгим тоном. — Какой вам «свояк» мой боярин? Нашли своего, каторжные морды!

Все почему-то рассмеялись, и напряжение сразу спало.

Севастьян тоже хмыкнул.

— Ладно, это все дело прошлое. Князь Мстиславский хочет брать Вайсенштейн. Спрашивает, сумеем ли мы сделать новый подкоп? Подбираться к крепости трудно — местность ровная, как блюдо, видно издалека. Половину из нас перебьют из пищалей и луков, это уж как пить дать. Да и утонуть тут тоже дело нехитрое, болота непроходимые, гиблые.

— Верно говоришь, — подтвердили некоторые.

— Ревель возьмут и без нас, — продолжал Севастьян. — А не возьмут — на все Божья воля. Адашев Алексий, страдалец, правильно говорил: для чего нам уничтожать Ливонию? Нам с басурманами воевать надо да ереси в своей земле искоренять, а ливонские рыцари — христиане, как и мы, без малого наши братья. Орден почти умер. Мы с Ионой видели, как везут на казнь ландмаршала Беля — достойный был человек, упокой Господи его душу…

Он помолчал, помолился про себя. Его не торопили, не перебивали.

— Я так думаю, — снова заговорил Севастьян Глебов, оглядывая своих людей одного за другим, — помочь светлейшему князю Мстиславскому мы поможем. Но главная наша задача будет — в живых остаться. Падет замок — хорошо. Не падет — Бог с ним!

— Потери среди нас большие будут, — подал голос Лука Лукич. — Не обойтись без крови. Они вон как издалека нас всех обстрелять могут, ливонцы-то! Пока подбираемся к ним — многих потеряем…

— Я не могу взять всех на Москву, — продолжал Глебов. — Я уж и так, и эдак в голове вертел, братцы… Многие из вас осуждены и прощения в любом случае не получат, даже если и было оно обещано. Не хочу дурно говорить о начальниках наших, но… Вас на смерть отправили. Давайте так решим. Для начала выберем — кто уйдет на Запад, а кто, если Господь в живых оставит, все-таки вернется на Русь. Покажись, кто уверен в том, что на Москве ждет его казнь лютая или тюрьма вечная?

Больше десятка человек подняли руки. Только семь или восемь оставались довольно спокойными. Глебов кивнул, как будто ничего другого он увидеть не ожидал.

— Так я и думал. Кого смогу — отпущу под тем предлогом, что убит. Уходите за Ревель и дальше, ищите себе новой судьбы.

— Нам нигде теперь жизни не будет, — сказал здоровяк Медведь.

— В Англии очень нужны моряки, — вспомнил Иона. — У господина Флора там друзья остались… Вот бы им письмо написать, чтобы они, значит, наших-то ребят к себе взяли…

Поднялся дружный крик радости. Люди не верили в собственное избавление. Кто-то плакал, кто-то целовал Севастьяну плечи.

— Пустите, черти, — отбивался Глебов, — я ведь еще ничего не решил. Я ведь еще письма не написал… Да вас еще в Англии никто не принял, чему радуетесь?

Но его не слушали.

Чему они так обрадовались? — хмурился Мстиславский, который слышал шум, поднявшийся у глебовского костра. — Что он им пообещал? Царство Небесное в ближайшие дни и по сходной цене? Или славу на Москве, со звоном колоколов и царской милостью? Знать бы…

Конечно, князь Иван Мстиславский даже не догадывался о том, какой план состряпали хитроумные каторжане и их молодой командир.

Несколько дней осады протекли довольно скучно. Из замка иногда постреливали. Ядра падали в ржавую воду и поднимали вонь и тучи отвратительных брызг. В ответ из русского лагеря тоже пускали снаряды. Один или два взорвались под самыми стенами, но тоже без толку, только булыжники немного поцарапало.

Мстиславский велел собирать порох, чтобы команде Глебова было чем взрывать стены. Солдаты в лесу уже валили тонкие сосенки, чтобы настилать гати — иначе к стенам было не подобраться с той стороны, где засело русское воинство.

Между тем съестные припасы заканчивались, и в войске царило мрачное настроение. Некоторые умельцы ловили белок и ставили силки на птицу, но накормить всех голодных едоков было невозможно.

Постепенно дорога к стенам замка росла. Готовились осадные лестницы, вязались из прутьев укрытия — чтобы защищать головы штурмующих хотя бы немного от льющегося сверху кипятка, смолы или летящих камней. Понятно, что от ядер такой щит не укроет, но все-таки с «крышей» над головой хоть чуть спокойнее.

Под покровом ночи, привязав к спине эти щиты, подобрались к стенам замка Вайсенштейн глебовские голодранцы.

Времени у них было в обрез, — и факелов решили не зажигать, копать на ощупь. Ночь специально выбрали безлунную, темную. Многие из Севастьяновых ребят умели видеть в темноте — качество, необходимое для вора и взломщика. Севастьян знал об этом уже довольно давно и теперь решил воспользоваться. Не все для злого дела сгодится, кое — что подойдет и для хорошего!

Лопаты шуршали в темноте. Выбивать камни не стали, чтобы не шуметь. Почва здесь мягкая, только корни растений приходится разрезать, и копать можно быстро и глубоко. Рыли под самое основание стен.

Изредка останавливались, прислушиваясь. На стенах Вайсенштейна ходили часовые. В ночной темноте замка не было видно, он, скорее, только угадывался, ощущался как сгусток темной материи, как громадина посреди пустого пространства. За замком местность шла наверх, снова начинались живые леса, полные дичины, с мягким мхом, зелеными листьями и травой. Но до этого леса следовало еще добраться. Замок преграждал путь надежно.

— По слухам, добра здесь припрятано видимо-невидимо, — шептал Лука Лукич, быстро перерубая корешки каких-то растений, — точно крот перетачивает зубами любые преграды в своем подземном царстве.

— Наверняка князь потому и хочет Вайсенштейн взять, — отзывались ему.

— А то, — уверенно отвечал Лука, который, естественно, все знал. — Точно говорю, братцы, здесь золотом все сундуки набиты. Только нам ничего этого не достанется.

— А может… — заикнулся кто-то.

Лука сердито стукнул лопатой о землю:

— Что ты будешь делать с золотом, если тебя убьют? Дурак, одно слово! На что покойнику золото? В гробу карманов нет! А и были бы — не про тебя роскошь, потому что тебя-то точно в гробу не похоронят! Скажи спасибо, если вовсе в землю закопать решат, а не бросят на съедение.

— Тихо вы, — прервал споры Глебов. Хоть молодой боярин и не намерен был погибать и с общего согласия берег свою жизнь, но отсиживаться в стороне, пока его отряд занимается подкопом, не стал. И за это подчиненные берегли своего командира еще больше, не по обязанности, но по сердечной склонности.

— Что расшумелись? — поддержал Иона.

— А все же взрывать кому-то придется, — задумчиво проговорил Медведь. — Здесь куда более сыро, чем под Феллином. Запал короче некуда, иначе просто погаснет.

— Да я останусь, — вздохнул Лука. — Я уж думал об этом и решил…

Все шепотом закричали на него и стали предлагать жребий, но Лука покачал головой.

— Помирать, братцы, страшное дело, но ведь неизбежное. И любому из вас это предстоит в свой час, уж поверьте. Я раньше не верил, что помру. Думал — это все для других, а уж я-то, Лука Лукич, буду жить вечно… Ничего подобного! Вот настал мой час, не лучше и не хуже любого другого.

— Погоди ты хоронить себя раньше времени, — заговорил было Медведь, — может, тебе выпадет отправиться в Англию…

— Э, — махнул рукой Лука, — меня на море укачивает… Дело решенное!

И никто больше не возражал.

Подкоп вырыли за ночь довольно глубокий, мину заложили — какую удалось собрать из остатков запаса. Поцеловались с Лукой и в рассветных сумерках начали по одному расходиться, держась под самыми стенами Вайсенштейна, чтобы их не увидели сверху из замка.

Глебов следил, как один за другим люди выбираются в лес. Они ступали по кочкам, след в след, пробуя путь длинными шестами. Ржавое болото колыхалось вокруг них, как плоское блюдо, но ничего не отражало. Небо было пустым. Луна так и не взошла. звезды скрылись, солнце готовилось появиться на плоском краю света, но никаких вестников вперед себя не посылало — если и протянулись уже из-за горизонта лучи, то они завязли в густом тумане.

Те, кто оставались с Глебовым, — девять человек, включая Иону, — тихо махали вслед уходящим. Севастьян вдруг подумал, что никогда их не забудет. Каждый из них как будто уносил с собой частицу его сердца. Глебов дал им письма к давнему приятелю и торговому партнеру Флора, который жил в Лондоне и владел кораблем «Екатерина». По слухам, теперь этот корабль был переименован в «Елизавету» — в соответствии с переменой королевского имени (Екатериной звали первую жену английского короля Генриха VIII, мать Марии Кровавой).

Севастьян знал, что если кого-нибудь из беглецов поймают с этим письмом, то его, Глебова, призовут к ответу как сообщника, как человека, который содействовал избавлению лютых татей от подобающего наказания. Времена меняются. Если все, что рассказывают о переменах в характере государя, — правда, то Севастьяна ждет печальная участь. Но все же Глебов не колебался. Он был младше любого из своих подчиненных, но они считали его отцом, и он не мог поступить иначе. Оставалось надеяться на удачу, на природную изворотливость русского человека, который умеет выбраться из любого переплетения судьбы.

Лука высунулся из подкопа, досадливо сморщил нос.

— Скоро совсем рассветет, — сказал он укоризненно, — и тогда все будет напрасно. Давайте прощаться.

Он вышел наружу и поклонился своим товарищам в ноги.

— Простите меня, братья, — сказал он.

И они ответили ему земным поклоном, а последним поклонился молодой боярин Севастьян Глебов.

— И ты нас прости, — за всех ответил Севастьян.

Он повернулся и первым пошел по гати обратно в лагерь. За ним поспевали остальные. Взрыв грянул, едва Севастьян прошел десяток первых шагов. Взлетели тучи брызг, посыпались камни, застучали о щиты, поднятые загодя над головами беглецов, точно крупные злые градины.

Они ускорили шаг, побежали. В замке поднялась тревога. Бабахнул первый выстрел из пищали. В русском лагере гнусаво и хрипло, как будто человек спросонок, трубили трубы. Перепуганная лошадь отвязалась и помчалась прямо вперед, в болото, где завязла и начала тонуть. Крик погибающего животного заглушался грохотом оружия и воплями людей.

Наконец зарядили пушку, и громыхнул выстрел. Ответ с крепостной стены последовал почти сразу — после чего наступил томительный перерыв: на то, чтобы поменять заряд, требовалось не менее пятнадцати минут.

Люди разбирали оружие и готовились к штурму. Севастьян с оставшимися также присоединился к штурмующим. Как муравьи, солдаты потащили по гатям несколько длинных лестниц. Они бежали, пригибаясь и кричали так отчаянно, словно пытались криком отогнать от себя заряды пищалей и стрелы, летящие в их сторону. В замке тоже что — то надсадно орали. Стена курилась паром — там уже приготовили «теплую встречу». То и дело вспыхивали огоньки — выстрелы.

Атака русских на Вайсенштейн захлебнулась почти сразу.

Разозленный, мокрый, князь Мстиславский вернулся в лагерь, сдернул с головы шлем, напустился на первого попавшегося — за что-то его отругал, затем заорал:

— Глебова!

Явился пред очи командующего Севастьян Глебов — забрызганный болотной жижей, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, с грязью под ногтями и кровоточащей ссадиной на руке. Князь Иван начал распекать его:

— Почему взорвали раньше условленного?

Севастьян даже задохнулся от негодования.

— Взорвали по условленному! — закричал он, себя не помня, прямо в лицо командующему. — Сразу с рассветом!

— Рассвета не было! — крикнул Мстиславский. От ярости он брызгал слюной. — Не было! Вы раньше взорвали!

— Просто был туман, — сказал Севастьян неожиданно тихим, севшим голосом. Он вдруг ощутил невероятную усталость. Напряжение минувшей ночи и печаль утра, а затем сразу беготня и сумятица сражения измотали его. Силы закончились. Севастьян широко зевнул и покачнулся. — Прости, князь, — проговорил он, хватаясь за руку Мстиславского, чтобы не упасть, — стоял туман, и вы не видели солнца… Мы-то взорвали вовремя…

Мстиславский сердито отдернул руку, и Глебов повалился на землю. Князь Иван продолжал что-то говорить, но Севастьян уже не слышал его — он крепко спал.

* * *

Спустя пять недель после неудачного первого штурма Мстиславский принял единственно верное решение и повернул с войском обратно на Москву. Замок Вайсенштейн остался стоять как стоял, с несколькими проломами, но нетронутый. Прорваться внутрь русским так и не удалось. Устоял и Ревель. Ливонская война закончилась.

Севастьян Глебов с Ионой отошли от основных частей русской армии с тем, чтобы повернуть на северо-запад. Они знали, что их с нетерпением ждут в Новгороде.

Глава одиннадцатая. Превращение баржи

Вадим Вершков остался в Новгороде хозяйствовать сразу на два дома. Флоровский отпрыск привычно перешел в руки Настасьи — та охотно нянчилась с любыми детьми, не делая различий между своими и чужими.

Дочка боярина Глебова обладала удивительной тихостью нрава. Может быть, поэтому от нее рождаются одни девочки, думал Вадим. А что? Дочь — тоже прибыток. От хорошей дочери ничего, кроме радости, у отца быть не может. Если удачно выйдет замуж — будут внуки, выгодное родство. Если пойдет в монастырь — будет у семьи молитвенница.

А если дочери пойдут в Настасью, то лучшего и желать невозможно.

Эти девочки хорошо влияли на Ваню. Он переставал капризничать и бедокурить, начинал слушаться и даже пытался угождать своим «наставницам».

«Вот ведь интересно, — думал Вадим, наблюдая за возней детей, — им никто не рассказывал: ты девочка, ты мальчик; они сами это откуда-то знают. Мальчишка считает своим долгом производить впечатление на слабый пол…»

Ваня действительно даром времени не терял, вытворял разные штуки. Разбегался и со всего маху прыгал прямо на середину лужи, поднимая тучи брызг. И сестрички, обычно такие благонравные, вели себя так, как обычно держатся девицы на каком-нибудь рыцарском турнире, наблюдая за горделивой выездкой закованного в броню высокородного господина с длинным турнирным копьем: они подталкивали друг друга плечами, прикрывали рты ладошками и сдержанно хихикали.

Поощрение оказывало на Ваню чарующее воздействие. Он взмахнул руками и упал в лужу животом. Девочки отскочили и дружно засмеялись. Засмеялся и мальчик, весь мокрый.

«Инстинкт? — продолжил Вадим свое размышление. — Да, так нас учили. Всем управляет инстинкт. Это он побуждает самца петь и расправлять хвост пошире, а самочку — делать вид, что ей все равно, и сидеть в сторонке с заинтересованно-отрешенным видом… Но, может быть, дело совсем в другом. Потому что кто изобрел инстинкт? Природа? Мудрая мать Природа? Почему бы прямо не сказать — так устроил Бог…»

— Батюшки! — донесся голос Настасьи. — Как извозился-то, сударь мой, с головы до ног весь в грязи! Как отстирать теперь? А вы, красавицы, что же смотрите и ничего не говорите?

Супруга Вадима сошла с крыльца — плавной походкой, в одежде вседневной, но очень красивой, тщательно вычищенной. В который раз он залюбовался ею. До чего же повезло! И как она ухитряется в любой ситуации выглядеть такой павой?

Вот берет Ваньку под мышку, несет умывать, а девочки бегут следом, семенят и что-то щебечут…

На мгновение Настасья встретилась взглядом с размышляющим о смысле жизни мужем. Он вдруг покраснел: в самом деле! Сидит тут, бездельничает, а у него на глазах дети чуть в луже не утонули! «Современная» жена уже бы пополам перепилила: «На что ты годен, лоботряс, даже за детьми не уследишь — еще бы, не тебе стирать!»

А эта только улыбнулась чуть. Их первое счастье не поблекло, не выцвело из-за бесконечных будней. Напротив, оно стало еще ярче. Вадим смотрел на Настасью год за годом, и ему казалось, что все отчетливей, все лучше он ее видит. И чем больше он видел, тем краше она становилась в его глазах.

Детские голоса постепенно смолкли. Вадим встал и направился из сада в горницу. Он слышал доносившиеся оттуда через открытое окно разговоры и понял, что к нему пришел человек по делу.

Этого человека Вершков ждал уже несколько дней. Уезжая, Флор передал ему не только свое дитя, но и оставленные в Новгороде дела.

Дело, собственно, было несложным. Для поездки Флор взял деньги у купца Степана Семеновича Гаврильчикова. Залогом оставил небольшую баржу с товаром из Англии — десятком штук хорошего сукна. Гаврильчиков должен был прийти и обсудить условия, если Флор еще не вернется к определенному сроку.

Срок этот приближался. За жизнь Флора и своих товарищей по Петербургу Вадим особенно не беспокоился. Знал, что эти люди выберутся из любой, самой гиблой истории. И не в том даже дело, что люди они какие-то особенные (хотя и в этом тоже). Просто они обладали нестандартным набором знаний, подчас очень неожиданным для шестнадцатого века. Как говорится, все потомки не потому «умнее» предков, что на самом деле умнее (или что у человека эволюционирует мозг, к примеру), — просто ученый более нового поколения всегда стоит на плечах предшественников.

Нет, за ребят можно не волноваться. Куда тревожнее за Севастьяна, брата Настасьи, — все-таки на войну человек отправился. Но, опять же, бывали случаи, когда один убивается, упав с крыльца родного дома, а другой всю войну пройдет — и невредим вернется. У прадеда был сослуживец, он отвоевал от Бреста до Берлина без единой царапины, а десятого мая 1945 года, изрядно выпив в том же Берлине, рухнул с лавки — да так неудачно, что сломал себе шею. Там и похоронен.

В общем, судьба.

Даже так: «Судьба-с».

«Что-то я сегодня философски настроен, — подумал Вадим, отправляясь на переговоры с солидным человеком Степаном Семеновичем Гаврильчиковым. — Возможно, это не к добру».

Как в воду глядел. Не к добру явился Степан Семенович.

Расхаживал по горнице взад-вперед, как товарищ Сталин по ставке пред взором настороженных, озабоченных положением на фронтах генералов.

Завидев Вершкова, Гаврильчиков остановился, обернулся и взмахнул руками:

— Вот и вы, голубчик! Ну разве такое можно!

Внешне Степан Семенович был «типичным купцом»: что называется, хорошего роста (чуть выше среднего), широкий в кости и в скулах, с ухоженной бородой, более темной, чем русые вьющиеся волосы. Таких людей в России очень много. Купцы создали свой типаж веке в четырнадцатом, когда слова «купец» и «отчаянный путешественник» худо-бедно перестали быть синонимами. Впоследствии этот образ почти не изменялся. Даже одежда оставалась консервативной. В пьесах Островского, вроде «Бесприданницы», еще фигурируют подобные личности.

Сейчас Гаврильчиков изволил гневаться. Глаза его метали небольшие, хорошо вскормленные дурным настроением молнии. Никаких пузырей на губах, никакой пены в углах рта — все-таки купец, а не берсерк.

— Как же все это понимать, господин хороший! — воскликнул он и округло взмахнул рукой.

Вадим сказал:

— Я и сам ничего не пойму, господин Гаврильчиков. О чем вы сейчас толковать изволите?

Ему вдруг показалось, что он находится посреди пьесы Островского. Или угодил в «Мертвые души». Словом, куда-то туда, где фигурируют «милостивые государи», «пришли, понюхали и ушли», «Э! сказали мы с Петром Ивановичем»… Или что там они с Петром Ивановичем сказали? «Ага»? «Ах»? Забыл…

— Я изволю толковать, — не без ядовитой иронии отозвался Гаврильчиков, — о некоторой, простите меня, лжи!

— И кто же, позвольте осведомиться, сподобился солгать? — вопросил Вершков. «Сейчас полагается шикарно закурить, — подумал он. — Но вот беда, я не курю. Да и вообще почти никто сейчас не курит, только самые отчаянные моряки смолят из коровьих рогов. Даже Наташка Гвэрлум курить бросила…»

— Да драгоценный ваш Флор Олсуфьич, собственной персоной! — рявкнул Гаврильчиков. — Он и солгал!

Вадим встал.

— Как вы смеете, сударь! — воскликнул он, испытывая странное удовольствие.

Так случается иногда на ролевых играх, когда попадается хороший партнер. Такой, что играет не только при публике, но и один на один, а закончив эпизод, не меняется в лице, не кричит «йес!» и «круто отыграли» и не лупит тебя ладонью по ладони, яко ниггер в каком-нибудь колледже (см. американские молодежные комедии).

— Я смею! — вскрикнул Гаврильчиков так, словно его подкололи шилом сзади. — Я еще не то посмею! Не издевайтесь! Вы превосходно знаете, о чем я говорю!

— Сказать по правде — понятия не имею, — ответил Вадим, удивляясь собственному спокойствию.

И подумал: «В Петербурге жена бы уже, раз десять заглянула в комнату поинтересоваться, что это мы тут глотку дерем. А Настасья даже носу не кажет…»

И тотчас дверь приотворилась, и вошла Настасья. Не вошла — вплыла, тихо улыбаясь сама себе. В руках она несла кувшин с квасом и две большие кружки.

— Отведайте кваску, сударь, — проговорила она, кланяясь Гаврильчикову.

Тотчас оба мужчины смолкли. Вадим любовался на супругу. До чего хороша. Статная, в теле. Когда Вершков покидал Питер, в моде были то, что в народе именовалось «бухенвальдский крепыш»: кожа и кости, черные круги под глазами, плоская грудь, плоские бедра, руки-спичечки… На это надевали полупрозрачные одежды с разрезами в самых неожиданных местах, и оно, облаченное в странные покровы «высокой моды» ломкой походкой брело по подиуму. Считалось — модно.

Даже дрожь пробрала Вадима при одном воспоминании.

Настасья так же тихо удалилась. И опять остался Вершков один на один с неприятным гостем.

— Итак, когда мы с вами оба немного успокоились, — заговорил Вершков, — может быть, вы все-таки сообщите мне цель вашего визита? Одних неоформленных обвинений маловато.

— Хорошо, скажу прямо, — вздохнул Гаврильчиков. Теперь выражение его лица напомнило Вершкову завуча, которая любила прийти в класс и скорбно начать: «Не хочется о неприятном накануне восьмого марта, но придется. Ученик седьмого „б“ Вася Пупкин (имена варьировались) выбил окно в учительской. Конечно, можно было бы привлечь детскую комнату милиции, но мы решили не поднимать шума и просто собрать по десять рублей с каждого ученика на покупку нового стекла…»

Гаврильчиков сел, уперся кулаком в бедро и с силой произнес:

— Баржа, «Скобкариха-то», а с ней и штуки сукна — все пропало!

Повисло молчание. Теперь, казалось, настал черед Гаврильчикова наслаждаться произведенным эффектом.

— Как это — пропала? — не понял Вадим. — До последнего времени она мирно стояла в порту. С нее нарочно не производилось разгрузки, потому что со дня на день ожидается прибытие Флора… Он, кстати, рассчитывал выручить за это сукно гораздо больше, чем занимал у вас денег, поэтому и ссуда была без процентов… — Тут Вадим понял, что затронул скользкую тему ростовщичества. Гаврильчиков давал деньги без процентов именно потому, что очень надеялся завладеть сукном и прибрать всю выручку от выгодной сделки себе.

— Я прекрасно знаю, на что надеялся Флор Олсуфьич, — хмуро отозвался купец Гаврильчиков, — однако баржа пропала. Я нарочно ходил третьего дня в порт и наводил там справки.

— Не может такого быть! — взорвался Вадим. — Там сторожа были хорошие, вполне надежные люди. Точнее, один сторож. Как его звали — забыл…

— Жила Аникеев его звали, — вставил Гаврильчиков. — Это я тоже выяснил. Только и Жилы этого не видать. Скрылся!

И он хлопнул себя ладонями по бедрам.

— Чем же я-то могу вам помочь? — пожал плечами Вадим. — Я ведь тоже с Жилой Аникеевым не знаком. И сукна этого не щупал. Просто я доверяю Флору Олсуфьичу. Если он принял такое решение, значит…

Купец не дал ему договорить. Впрочем, Вадим и сам понимал, что попусту мелет языком, тянет время, чтобы хоть на что-нибудь уговорить кредитора.

— Вы остались здесь за хозяина на определенных условиях, — напомнил Гаврильчиков. — Флора Олсуфьича ведь в Новгороде нет, не так ли? Он ведь еще не изволил возвратиться из неметчины — или куда он там подался?

— Именно, — кивнул Вадим. На душе у него вдруг сделалось нехорошо. Какое там удовольствие от «удачного партнера по ролевой игре»! В воздухе отчетливо запахло крупными неприятностями. Странно, что Вадим не уловил этого зловония сразу. Впрочем, все дело в том, что он разнежничался. Сперва на детей любовался, потом на прекрасную и нежную супругу.

— Ну вот, — продолжал Гаврильчиков. Теперь он выглядел совсем иначе. Можно подумать, Вадим — нерадивый ученик, а купец Гаврильчиков — терпеливый преподаватель. Даже как будто ростом стал выше. — А коли его нет и вы — его поручитель, так не угодно ли…

— Что? — спросил Вершков уже совсем подавленно.

— Возместить мои убытки, как положено по договору, — объявил Степан Семенович. — Все несложно, разве что хлопотно. Дом Флора Олсуфьича будет отписан мне за долги его…

— Погодите! — всполошился Вадим. — Как это — «дом отписан»? Вдруг баржа еще найдется? Не может ведь баржа просто взять и пропасть! Такого не бывает!

«Бывает, очень даже бывает, — протянулось у него в голове, тоскливо и томительно, — сам ведь знаешь… Она даже затонуть могла, хоть и у самого берега… Ищи теперь свищи этого Жилу Аникеева… Как он хоть выглядел?»

— Ну, сударь мой, это уж вам решать и придумывать, что там с вашей баржей, а я хочу мои деньги получить точно в срок и так, как это было обещано, — заключил разговор купец Гаврильчиков и встал. — Так что отправляюсь я к приказному дьяку, а вы, сударь, будьте готовы к предстоящему.

— Всегда готов! — сказал Вершков и по-пионерски отдал салют.

Гаврильчиков поморгал, а потом решительно поклонился и вышел.

Оставшись один, Вершков впал в тягостное раздумье. Что мог означать сей визит? Флор всегда отличался тем, что вел свои дела с предельной четкостью и определенностью. Как и приличествует сыну разбойника, он отличался превосходными бухгалтерскими способностями. Рассчитать прибыль, вычесть убыток, добавить проценты… Господи, да Флор умел высчитывать сложные проценты, которые нарастают на первоначальные проценты при некоторых банковских операциях.

Вообще-то христианам было запрещено давать деньги «в рост», под проценты. Этим занимались нехристиане. То есть евреи, Которых преимущественно за это и не любили. Но в Новгороде евреев не было. И, поскольку «свято место» пусто не бывает, некоторые христиане все-таки грешили ростовщичеством. Так случалось во все времена. Только на краткий миг, при советской власти, спекуляция каралась по закону, а во все остальные эпохи она поощрялась и считалась хорошим тоном.

М-да. Однако рассуждениями делу не поможешь. Флор брал деньги. Флор подписывал документы. Гаврильчиков, как истинный сутяга, намеревался дать флоровской грамотке ход и для того отправился к приказному дьяку. Новгородцы были сутягами исстари, еще с десятого века, со времен берестяных грамот, которые изобиловали словами, вроде: «безатьщина» — «выморочное имение», «вестися» — «вести тяжбу, обвинять», «видел есмь и чул» — «видел и слышал» (юридический термин, обозначающий начало показаний свидетеля), «ютиться с Васей Пупкиным на воду» — «вызваться на испытание водой с негодником Васей Пупкиным, чьи показания я опровергаю» (еще один юридический термин)… Это только из тех, что сразу на ум приходят. А на самом деле их сотни.

Прежний приказной дьяк, Назар Колупаев, был человеком тяжелым на подъем, суровым и справедливым; долго соображал, но приняв решение, действовал беспощадно и до конца. Память о нем до сих пор была жива, хотя со дня гибели Колупаева прошло уже лет семь. Присланный на его место из Москвы Ефрем Вербилов, по прозванию Чирица, был человеком совсем иного свойства. Чирица был продажен. Не так чтобы уж очень, но… случалось. Что греха таить, — случалось!

Точнее сказать, его можно было склонить «подумать». А «подумав», принять более мягкое по отношению к виновному решение. Особенно склонен был Чирица проявлять снисхождение к уличенным в воровстве.

Что же делать теперь Вадиму?

Вариантов складывалось несколько.

Во-первых, тянуть резину, ныть «да отыщется баржа, отыщется она скоро, зуб даю!», а самому надеяться на лучшее и ждать Флора. Приедет Флорушка-новгородец, купец, разбойничий сын, и сутягу Гаврильчикова самого по уши засудит.

Во-вторых, можно попытаться склонить Чирицу на свою сторону. Чирица охотно будет слушать оправдания подозреваемого в мошенничестве. Требуется только согреть сердце дьяка приятной для того суммой. И еще подсуетиться и сделать так, чтобы эта сумма оказалась приятнее той, которую посулит государеву человеку Гаврильчиков.

И наконец в-третьих, оставался самый отчаянный способ. Попробовать самому доискаться до правды.

И Вадим начал именно с этого третьего, наиболее трудного — но и наиболее соблазнительного пути.

Он безгранично верил в деловую хватку Флора. Не может такого быть, чтобы Флор пустился на заведомо провальное торговое дело.

Вершков взял шапку, кафтан и, сказавшись жене, куда идет, зашагал к порту.

* * *

Олсуфьича в новгородском порту знали и любили. Завсегдатаи причалов — хозяева питейных, содержатели гостиниц для приезжих гостей из числа небогатых, списанные на берег моряки, мальчишки, перехватывающие монету помогая швартовать корабли и распространяющие новости, слухи и сплетни, — все они интересовались, как там Флор, скоро ли вернется, не подавал ли о себе вестей.

Вершков отвечал, что Флор вернется очень даже скоро, хоть и не давал о себе вестей. И любопытствовал насчет баржи — не видел ли кто «Скобкариху». Ее палубные надстройки образовывали характерный силуэт, напоминающий три ступени. Она отличалась исключительной прочностью. Всех других мореходных качеств было у нее в ограниченном количестве, но насчет прочности — будьте уверены. И товар на ней всегда сохранялся сухим и в целости, лучше, чем на ином складе.

К великому огорчению Вадима, никто в порту «Скобкариху» не примечал.

— Как такое может случиться, чтобы баржа пропала, и никто на это не обратил большого внимания? — изумлялся Вадим и совершенно «по-местному» скреб себя под шапкой.

— Такого, брат, случиться не могло! — авторитетнейше заявлял старый, всегда чуть пьяный моряк, которого называли Хорь, но не потому, что он был похож на хорька, а потому, что любил повторять: «Я, брат, как платяная хорь, проем любую беду и живой-невредимый наружу выберусь, да еще и сытый».

— Надо искать, — советовали Вадиму со всех сторон. — Отыщется «Скобкариха». Может, ее течением отогнало…

Вадим сел чуть в стороне от всех и задумался. Течением отогнало! Глупое предположение. Баржа была Пришвартована чуть в стороне от прочих кораблей, чтобы не мешать погрузке и разгрузке. Там давно ничего не происходило. Поэтому и на пропажу не сразу обратили внимание.

В двух десятков метрах от прежнего места качалась на воде еще одна баржа, «Лубок». Ветви ивы нависали над ней, почти ее скрывая, и длинные листья, попадая в воду, вздрагивали и трепетали в течении, точно пряди волос. Кругом было очень тихо. На «Лубке», казалось, никого из людей не было.

Сидеть бы тут, мечтать да ничего не делать! Хорошее место для рыбалки или ленивого постукивания костяшками домино под умеренное выпивание водочки с воблочкой в качестве «закусона». Тьфу! Вадим резко мотнул головой. Что за ассоциации из сатирического киножурнала «Фитиль»?

Местность — вот что сбивает с толку. Как будто один из выпусков приснопамятного «Фитиля» снимали прямо здесь, на этой вот натуре. Только век был другой. Впрочем, время действия «Фитиля», сонное, затхлое время осени советской власти, которое теперь воспринимается как весьма и весьма благополучное, было так же далеко от Вадима, как и шестнадцатый век. Другая эпоха, другие нравственные ценности, другая система ассоциаций.

«Фитиль» он видывал по телевизору в рубрике «ретро».

Некоторые сюжеты умиляли. Ну кого сейчас удивишь чудовищной одеждой? А персонажи «Фитиля» одевались, по меркам самого конца двадцатого века, более чем сдержанно. Кто обернется на подвыпившего гражданина, вздумавшего немелодично петь? Кого волнует нелюбезная продавщица? Водопроводчики — это железное племя — были ленивы, алчны и нерадивы всегда, даже еще в Древнем Риме. Казнокрады…

Стоп.

Странная мысль зашевелилась у Вадима. Постепенно «Фитиль» и вообще старое советское кино завладевало его сознанием. Как будто пейзажик нашептывал ему в оба уха: «Ты думаешь, Вершков, я просто так себе идиллический северно-русский летний пейзажик? Ан нет, брат, тут у тебя ошибочка вышла! Я не просто пейзажа, я — место преступления! Ищи!»

Вершков даже поежился. Ну как такое может быть, спрашивается? Баржу украли, что ли?

Как? Как можно было украсть баржу с товаром, чтобы никто этого не заметил? Сняться ночью с якоря, отойти на сотню метров, а потом подняться вверх по Волхову… Нет, глупости! Не бывает.

Ветер вздыхал в листве, как бы удрученный глупостью и недогадливостью Вершкова.

Вадим и сам ощущал — «истина где-то рядом».

Он нехотя поднялся и принялся бродить по густым прибрежным кустам, то и дело проваливаясь по колено в жижу.

Разуваться он не хотел, здесь можно запросто поранить ногу. Жертвовать сапогами было жаль, но себя все-таки жальче. Может быть, придется убегать. Быстро-быстро. Ведь такой поворот событий исключать не следует.

И Вадим продолжал поиски. Он даже не знал толком, что именно ищет. Не знал, пока не нашел.

После часа блужданий в густой осоке он увидел то, что подсознательно ожидал — и чего боялся: там лежало тело человека. Его объели деловитые мальки, на нем сидели чуткие стрекозы, какие-то мухи уже пытались откладывать в него яйца. Он уже стал частью этой местности. Именно из-за него она возомнила себя «местом преступления». И была чертовски права.

Вадим остановился чуть поодаль. Ему не было страшно. Он никогда не пугался покойников. Жуткой делалась общая ситуация: Флора нет, товар украден, кредитор требует долга, баржа пропала, а сторож — убит и уже не первый день лежит в кустах, лицом в воде.

Он машинально, почти не слыша сам себя, проговорил:

— Ох ты, Господи Боже…

И резко повернулся, чтобы отправиться в приказную избу.

* * *

Приказной дьяк Чирица был у себя. И был он там не один. Купец Степан Семеныч Гаврильчиков уже подмазал колею, чтобы ловчее катили сани, и теперь, лоснясь бородою, важно расхаживал взад вперед и вещал.

Чирица, похожий на воробья, сидел за своим столом и водил глазами вслед за купцом. Внимал и проникался мыслями.

— Ведь ежели всякий будет брать в долг деньги и сулить отличное английское сукно, а потом, значит, ни его самого, ни его товара нет, а срок подходит — что мне прикажете делать? — вкусно рокотал Гаврильчиков. Он складывал губы в бороде так, словно только что откусил от аппетитнейшей кулебяки и наслаждается изысканным сочетанием грибов, мяса, лука и блинов.

Завидев Вадима, оба собеседника дружно уставились на него. У них был вид заправских заговорщиков. Впрочем, Чирица и не пытался скрыть того обстоятельства, что ввиду некоторых… э… условий в грядущей тяжбе он намерен держать сторону Гаврильчикова.

— Стало быть, вот и вы, сударь мой, — заговорил Чирица. — Очень хорошо, что вы явились.

— Да, пора бы нам вместе предстать перед человеком государевым, дабы в его присутствии — так сказать, в присутствии самого государя! — решить нашу с вами тяжбу! — поддержал Гаврильчиков.

Вадим едва успевал следить за репликами. Они подавали друг другу фразы, точно мячик пинг-понга перекидывали.

И снова возникла сценка из полузабытого «Фитиля»: в рабочее время толстый бухгалтер и верткий мастер цеха играют в комнате отдыха… В главных ролях: приказной дьяк Е.П.Вербилов, он же Чирица, и купец новгородский С.С.Гаврильчиков.

— Потому что невозможно так поступать, чтобы брать у честных людей деньги в долг без отдачи, а затем тайно от них разгрузить баржу и унести весь товар!

— Наверняка товар в доме Флора и прячется! — подхватывал Гаврильчиков с новой силой, едва слабенький голос Чирицы умолкал.

— Вот поищем там и найдем, — продолжал Чирица. — А как найдем, так сразу другой разговор пойдет!

В этот момент в избу вбежал новый персонаж — здоровенный стрелец, приукаженный к Чирице вкупе с десятком других таких же. Дабы Чирице ловчее было вершить правосудие. Спокойная жизнь, скромные, но регулярные взятки и отсутствие серьезных уголовных преступлений повлияли на стрельцов изумительным образом: они сильно раздались, но набрали не жиров, а мяса, и сделались исключительно мощными.

Вадима оттеснили. Стрелец широким шагом прошествовал через всю избу. Под мышкой он держал нечто крупное и очевидно тяжелое. Вадим смотрел завороженно, не в силах открыть рот и заговорить. «На солнце я перегрелся, что ли? — подумал он вяло. — Или общий сюрреализм ситуации так на меня повлиял? Старею. Теряю былую хватку. Которой, в общем-то, и не было».

— Вот! — торжественно объявил стрелец и вывалил свою ношу на стол, едва не прихлопнув при этом мелкого дьяка. — Глянь-ка! Как он обсказал, так все и обнаружилось!

На столе лежала штука английской материи.

— Только одна? — подскочил Чирица. — Да ты, брат, верно украл остальные?

— Не, — уверенно отвечал стрелец с прямотой честного человека, — я бы столько не упер. Там одна только и была. Я ее и нашел. Где прочие — ведать не ведаю.

— Ну, что теперь скажешь? — вновь обратился к Вадиму Чирица. — Видал? Правильно господин Гаврильчиков говорит: жулик наш Флор Олсуфьич! И ты ему, небось, помогал.

— Где это нашли? — спросил Вадим глухо.

— Где? — Чирица приподнялся, готовый выскочить из-за стола. Казалось, еще немного — и он вспорхнет по-воробьиному. — Там, где и указывал господин Гаврильчиков!

Купец усмехнулся и пригладил бороду.

— Я подозревал, что все это надувательство для того, чтобы не возвращать деньги.

— Глупости! — взорвался Вадим. Теперь он был даже рад, что не сообщил о покойнике сразу. Этот труп — козырной туз, с него ходить нельзя. Им следует закончить игру, хлопнув им по столу в тот момент, когда противники будут полагать, будто уже выиграли. — Глупости! Для чего это Флору понадобилось?

— Забрать деньги и скрыться! — объявил Гаврильчиков.

— Ты слишком любишь свои деньги, — съязвил Вадим. — Я еще понимаю, когда какой-нибудь горе-отец считает свою уродину-дочь наипервейшей красавицей и еще обижается, что с ним кто-то не согласен. Но ты! Ты полагаешь, что твои деньги — это самая превосходная вещь на всем белом свете! И думаешь, будто кто-то — только за счастье обладать ими — согласится лишиться и дома, и родины, и братьев? Дурак!

— Не смей меня оскорблять! — побагровел Гаврильчиков и обратился к дьяку. — Он с ним в заговоре!

Дьяк благосклонно кивал купцу и тут же начинал дежурно хмурить брови, обращаясь к Вадиму.

— Однако по указанию господина Гаврильчикова мы осмотрели дом…

— А у вас был ордер на обыск? — перебил Вадим. — Подписанный у генерального прокурора штата Нью-Йорк?

— Что? — выпучил глаза дьяк.

Гаврильчиков завопил:

— Не сметь поминать нечистого духа в присутственном месте!

— Может, я и помянул кого-нибудь похожего на нечистого духа, — разозлился Вадим, — а кое-кто носит этого духа прямо у себя в душе!

— Это намек? — осведомился Гаврильчиков.

«Ух, какие мы гордые да благовоспитанные! — восхитился Вадим. — Еще немного, и последует: вы наглец, сударь, я вас вызываю! Даже так: „Я Вас вызываю!“ Ну, погоди у меня…»

А вслух проговорил, как можно более небрежно:

— Да какие уж тут намеки… Это я прямо про вас и говорю, господин Гаврильчиков. Стало быть, вы сами указали, где искать похищенный с баржи товар?

— Я предположил, кто мог его взять. Я также предположил, где этот кто-то мог его спрятать, — холодно сказал Гаврильчиков.

Бесподобно! — восхитился Вадим. И повернулся к дьяку: — Вы запомнили, надеюсь, признание моего оппонента. Он утверждает, что предположил. И точно указал место нахождения похищенного.

— Да, — сказал дьяк. — Именно.

Вадим глубоко вздохнул.

— Я тоже кое-что предположил, — сказал он. — И тоже кое-что нашел. И теперь хотел бы, чтобы мой уважаемый оппонент дал свою трактовку тому, что я нашел.

Никто ничего не понял. Вадим указал на стрельца:

— Я прошу, чтобы этот человек был отправлен в то место, которое я укажу. Мы подождем его возвращения.

Кроме склонности ко мздоимству, дьяк отличался еще одной слабостью: он был любопытен. И поэтому кивнул стрельцу. Тот получил от Вадима краткие, но точные указания, сделанные на ухо, тихо, и вышел озадаченный.

Потянулось ожидание, томительно долгое, неприятное. Было слышно, как летает муха. Купец Гаврильчиков несколько раз порывался хлопнуть ладонью по столу, встать и уйти, но дьяк жестом его успокаивал и просил остаться. Вадим нервничал, грыз палец. Хоть у людей в шестнадцатом веке терпения было больше, но все же и оно не беспредельно. Тем более, что Гаврильчиков — противник сильный, может и упереться, уйти. Эффект испортит.

К счастью, стрелец обернулся быстро. Наконец под окном загрохотала телега (Вадим улыбнулся, видя, как насторожились дьяк с купцом). Затем у двери потоптались и вломились — стрелец и с ним мужичок, очевидно, владелец телеги.

— А я говорю, кто мне запла… — говорил мужичок, явно недовольный тем, как обошлись с его телегой. — У меня сено! — выкрикнул он, завидев дьяка, и стремительно выскочил на двор.

Вадим встал.

— Идемте, — сказал он.

На телеге, как и ожидал Вадим, лежал убитый человек. Над ним жирно клубились мухи, по воздуху распространялся неприятный запах — как будто гнилое болото поднялось и пришагало в гости, со всеми своими разлагающимися моллюсками.

Дьяк побледнел, схватился за горло. Гаврильчиков шарахнулся к стене и метнул на Вадима взгляд, полный самой лютой злобы. Ни страха, ни сожаления в этом взгляде не читалось. Вадим понял, что в своих предположениях не ошибся. Гаврильчиков действительно считал свои деньги самой лучшей частью обитаемой Вселенной и ради них решился на поступок отвратительный и жестокий: он убил Аникеева и затеял свалить всю вину на Флора и Вершкова.

Осталось только это доказать.

Что это? — сипло спросил дьяк, но, не дождавшись ответа, убежал за угол. Его рвало довольно долго. Пока дьяка не было, стрельцы принесли старое одеяло и накрыли тело. Наконец Чирица возвратился, опасливо поглядывая на вздувшийся ком под одеялом, как будто покойник мог встать и явить ему вновь свое ужасающее безобразие.

Что это? — повторил вопрос Чирица.

— Это — утоплый труп мертвого человека, — сказал Вадим. — Точнее сказать, то, что осталось от сторожа Аникеева, который находился на барже «Скобкариха» и следил за тем, чтобы товар Флора Олсуфьича пребывал в сохранности.

— Труп? — пролепетал Чирица немеющими губами. — Ох!

Он сел прямо на ступени и заплакал, не стыдясь свидетелей.

— Труп — это совершенно другое дело, — проговорил он, немного взяв себя в руки. — Ты меня, Степан Семеныч, прости, я твою сторону больше держать не могу. Покражи — вещь обычная, красть иной раз и сам Бог велит… Богатейте не своим богатством, помнишь — в Евангелии-то?

Вадим подумал, что эта фраза и звучит немного иначе, да и толкование имеет далеко не настолько прямое, однако смолчал. К чему богословский диспут, если власть являет свою готовность сотрудничать с ним, с Вадимом?

— Да, убийство все меняет… Убийство — это я забыть не могу. На это, — он дрожащей рукой указал на тело, — глаза не закроешь, Степан Семенович… Где ты нашел его? — обратился Чирица к Вадиму.

— В кустах, в трех десятках метров от того места, где была баржа Флора Олсуфьича…

— Точно, — кивнул стрелец, который ходил за телом. — Там и лежал. Я нарочно посмотрел — кругом следы, но тело никто не таскал. Было бы видно. Там и лежал, точно говорю. Это он не врет.

— Но баржа пропала, — напомнил Чирица. — Уплыла в неизвестном направлении. Устремилась, так сказать, как лань к потокам вод…

«Опять Писание цитирует, — подумал Вадим, — и опять, кажется, неточно…»

Он вспомнил, как Харузин разбирал книгу про зверей — «Шизиолог». Там про лань рассказывается весьма странная вещь. Будто бы всякая уважающая себя лань питается змеями. Проглатывает змею вместе с ее ядом и тотчас бежит стремглав к источнику вод. Потому что если змею не запить, то можно этим ее ядом потравиться к чертовой матери. Вот такой странный нрав у лани.

Дикое средневековье, ничего не скажешь.

Слово «лань» застряло в голове у Вадима. Поистине, сегодня просто какой-то день озарений! После «Физиолога» на ум пришел Френсис Дрэйк, пират Елизаветы Английской. Этот Дрэйк еще совсем молодой и незнаменитый малый, хе-хе, и ему можно пожать руку в каком-нибудь пабе. И даже сыграть с ним в «дартс». Корабль Дрэйка назывался «Золотая лань». А потом еще как-то. И еще как-то. Переименовывался раз десять.

И почему?

Потому что после каждого серьезного боя от этого корабля оставалась только подводная часть. Все палубные надстройки сносило. После восстановления силуэт корабля менялся. Соответственно менялось и название…

Силуэт другой. Название другое.

Поменять силуэт баржи и намалевать другое имя — ничего нет проще.

— Эврика! — завопил Вадим, пугая лошадь и стрельцов.

— Что? — подскочил Чирица.

Вадим показал пальцем на купца и сказал:

— Вы его задержите, ваше высокоблагородие, до окончания следствия. А то как бы не сбежал.

— Что ты сейчас произнес? — нахмурился Чирица. Свой вопрос он обратил не столько к Вадиму, сколько «вообще» — в пространство. По принципу: «Отзовитесь, люди!». — Я почти ничего не понял.

Лицо государева человека сморщивалось то в одну, то в другую гримасу, но все они были страдальческими.

— Пусть стрельцы господина Гаврильчикова под стражей держат, — сказал Вадим. — Если я ошибся, обвинив его, — отрубишь мне руку. Да пусть он сам, Гаврильчиков, и отрубит — надеюсь, это доставит ему удовольствие.

— Еще какое! — заскрипел зубами Гаврильчиков. — Я бы тебе за клеветы язык отрезал!

— Вот и хорошо, — дерзко улыбнулся Вадим.

Все, теперь он чувствует себя вполне хорошо и уверенно. Нет, никакой ошибки нет и быть не может.

Никуда баржа Флора не уплывала. Убив несчастного сторожа, Жилу Аникеева, почтенный (и очень хитроумный) жадина купец Гаврильчиков просто немного переделал палубные надстройки и, закрасив прежнюю надпись, «Скобкариха», поставил другую — «Лубок». И товар — там.

«До чего же ловок! — кипятился Вадим, пока они шли к берегу, чтобы осмотреть баржу. — До чего хитер! Даже придумал пожертвовать штукой сукна, чтобы подставить Олсуфьича вернее!»

Купец шествовал между двумя стрельцами, высоко подняв голову. Когда Вадим на мгновение задержался рядом с ним, он вдруг прошипел — так, что только Вадим и слышал:

— Дурак! Я буду все отрицать! Как ты докажешь, что это моя работа?

Вадим похолодел. У этого человека хватило бы решимости отпираться до последнего. Улики могут показывать и на него, но… а если им не поверят? Здешнее судопроизводство хромало на все четыре ноги. Слово против слова. Недаром «ютились на воду». Как, согласишься ты, Вадим Вершков, ютиться на воду с купцом Гаврильчиковым?

— Признаешься, — прошептал Вадим, старательно изображая уверенность, которой у него, естественно, не было и быть не могло.

* * *

Вот уже и берег Волхова показался, и бок баржи стал виден над водой, в просвете между низко опущенными ветвями ивы. Гаврильчиков молча шагал рядом со стрельцами. Вид у него был хмурый, но он вполне владел собой.

И тут дорогу им преградил старый цыган. Или, может быть, это Вадим так подумал — «цыган», потому что непонятный человек был одет в живописные лохмотья и тащил на цепи здоровенного медведя.

Сходные мысли при виде сего явления посетили и стрельцов. Один из них отпрянул и плюнул, а Другой протянул не без удивления:

— Скоморох! Гляди-ты, звериный поводырь!

Однако они ошиблись. Встреченный ими старичок, сгорбленный, лохматый и трясущийся, не был ни скоморохом, ни цыганом. Он вообще не имел намерения потешать добрый люд и тем самым зарабатывать себе на жизнь.

Зверюга у него на цепи — и того менее была расположена к пляскам и увеселению. Огромный, похожий на медведя, с почти человечьей мордой и обезьяньими пальцами на руках зверь был силен, свиреп и очевидно стар. Шерсть вокруг ошейника у него повытерлась и висела клочьями. Верхняя губа, черная, кожаная, чуть задиралась, обнажая длинные желтые зубы. Вадим заметил, что левый клык был немного обломан, но вообще зубы у зверя крепкие — не стоит на них попадаться.

— А ну, с дороги! — рявкнул дьяк, высовываясь из-за стрелецких спин. — Не видишь — государевы люди по важному делу идут? В сторону, рвань!

Заслышав окрик, старикашка замер и из последних сил распрямил сгорбленную спину. Глазки его, подслеповатые и красненькие, будто паутинкой затянутые, сверкнули почти нестерпимо. Из беззубого рта потянуло зловонием, и старичок прокричал шамкающим голосом:

— Да как ты смеешь! Дурак!

Это было неожиданно… и, пожалуй, страшно.

«Юродивый, — подумал Вадим. — Божий человек. Все народы и культуры почитают и побаиваются дурачков. Считают, что на них дух Божий почивает. Мол, через тех, у кого своего разума нет, действует разум высший… Или нет, что это я несу, какой высший разум… Высший разум — это что-то из двадцатого века, когда в Бога уже не верили. То есть, не будут верить…»

У него немного кружилась голова — не то от резких запахов, не то от волнения.

«А еще говорили, что на сто юродивых приходится девяносто девять лже-юродивых, — припомнилось Вадиму. — Но это в девятнадцатом веке так было… А шестнадцатый считается золотым веком юродства. Влипли мы, ребята… Кстати, где-то ведь бродит и Василий Блаженный… Обидели юродивого, отняли копеечку…»

И машинально пропел из «Бориса Годунова»:

— …Мальчишки… обидели юродивого, отняли копеечку… Вели их зарезать, как зарезал ма-аленького царевича!

Лучше бы он этого не делал. Купец прожег Вадима взглядом насквозь, всем своим видом показывая — запомнил, запомнил намек про зарезанного царевича. О каком из царских детей речь? Не о малолетнем ли дитяти, что скончалось не так давно? Поосторожней бы в речах, а то ведь времена надвигаются лютые, по некоторым приметам очевидно… Вот и комету, сказывают, над Ярославлем видели…

Один из стрельцов перекрестился. Будучи человеком простым и от интриг далеким, подумал: вот, поет обвинитель духовные канты про какого-то святого страстотерпца царевича, умученного врагами Православия…

Купец Гаврильчиков тронул стрельца пальцем за плечо, с сердитым видом кивнул в сторону юродивого старичка:

— Убери этого смутьяна! Что он тут ходит? Может, он-то как раз и виновен в случившемся деле!

Стрелец опустил алебарду и обратился к юродивому с осторожной вежливостью:

— Ступай себе, отче, в самом деле… Видишь — государев человек здесь по важному делу, а ты застишь путь. Да и лишних глаз в этом деле покамест не надобно. Как оно все окончательно решится — тогда уж милости просим, приходи смотреть, кому и за что голову отрубят.

Но старикана было не унять. Он разошелся вовсю: и топал ногой, и наступал на стрельца, а пуще всего бранил Гаврильчикова, и из беззубого рта каркающими воронами летели такие слова, о существовании которых Вадим Вершков даже не подозревал и которых ни в одном словаре «северных говоров древнерусского языка» и в помине нет.

Закончив очередную бранную тираду, старичок вдруг невероятно напрягся и начал разжимать пальцы, чтобы выпустить из руки цепь.

Вадим следил за ним с нарастающим любопытством. Казалось, распрямлять пальцы и снимать их по одному из цепи представляло для старичка невероятную трудность. Обычно с таким трудом удерживают нечто тяжелое или брыкающееся, но здесь все происходило с точностью до наоборот.

Внезапно Вершкову сделалось очевидно, что старичок почти не замечал встреченных им людей. Весь диалог велся им почти машинально, а в уме и сердце странненького деда происходила совершенно другая, скрытая от глаз, работа. И теперь они присутствуют при завершении этой работы. Пальцы разжимают судорожную хватку. Цепь освобождается.

Вот последний остался, мизинец. Интересно, почему животное не дернется, не освободится, ведь на одном только старческом мизинчике и держится. Но ничего подобного не происходило. Зверь как будто понимал происходящее и ждал.

Мизинец свело судорогой. Старичок по-собачьи наклонил голову и начал грызть его голыми деснами. Потом поднял лицо, все в слюне. Палец шевельнулся и опустился. Цепь упала.

Зверь заревел, вздыбил шерсть и шагнул вперед на задних лапах. Его морда сразу изменила выражение. Вместо сонного любопытства на ней появился лютый голод. Желтые клыки обнажились, глаза ушли глубоко под лоб и принялись испытующе сверлить окружающих. Затем он упал на четыре лапы и побежал вперед.

Люди инстинктивно шарахнулись в сторону. Один только Гаврильчиков, стряхнув с плеча руку стрельца, шагнул навстречу животному.

— Вон! — вне себя крикнул он. — Пошел отсюда! Тварь!

Он топнул на зверя ногой. Зверь от неожиданности присел, прижал уши, и вид у него сделался глупый. Затем он вдруг заскулил и улегся у ног Гаврильчикова. Тот усмехнулся, запустил руку в шерсть на загривке животного.

— Вот и все, — объявил он. — Видите? Нет ничего проще. Нужно просто чувствовать себя выше бессловесной твари, и она сразу поймет…

Вершков вспомнил рассуждение, которое приводил Лавр в беседах с Харузиным.

Лавр говорил, что в раю звери подчинялись Адаму, потому что Адам был безгрешен. Но после грехопадения животные ощутили от человека некий запах, который говорил им: «Вот существо, практически равное тебе, — ты не обязан ему повиноваться, ты можешь его съесть, как он может съесть тебя!» И только некоторые святые могут общаться с птицами и зверями так, как это, по идее, происходит в раю. Потому что при виде этих святых звери чуют запах Адама. Запах святости. Например, у Иеронима был ручной лев, у Серафима — медведь, Франциск Ассизский разговаривал с птицами, а Антоний Падуанский — вообще с рыбами… (Разумеется, этих святых Лавр не знал — их вспомнили общими усилиями Харузин и Вершков).

Но что же тогда получается? Получается, что купец Гаврильчиков — неведомый миру святой подвижник?

Невозможно. Потому что это Гаврильчиков убил Жилу Аникеева, украл десять штук сукна и угнал баржу. И сделал он все это сам, один. Такие, как он, не любят вмешивать в свои дела еще кого-нибудь. Подобные люди не доверяют никому, кроме собственной персоны.

Так почему же зверь повиновался ему?

Вадим задумался. Вот достойная загадка! Похлеще тех, что были в стареньких «Науках и жизнях», которые одним дождливым летом обнаружились на дачном чердаке и скрашивали существование семьи…

Зверь между тем открыто ластился к Гаврильчикову. Старичок куда-то пропал. Напрасно Вершков и один из стрельцов все время оборачивались и окидывали местность взглядом в поисках чудного старикана — его как корова языком слизала.

Встретившись с Вадимом глазами, стрелец сказал:

— Что-то у меня сердце не на месте. Нехорошо здесь. Пойду я, гляну — что и как. Непонятный старикашка, от него мурашки по всему телу и мороз на коже.

— Иди, — сказал Вадим. — Только…

Стрелец, уже сделавший шаг в сторону, замер, явно испуганный.

— Что?

— Если что увидишь — громко не кричи. Скажешь мне на ухо, ладно?

— Ладно, — без облегчения отозвался стрелец.

Он принялся расхаживать по высокой траве, высоко задирая ноги, точно цапля в поисках лягушки. Этот луг весной затоплялся, да и летом оставался влажным, только в середине очень жаркого лета высыхала здесь земля. А нынешнее лето чересчур жарким не назовешь. До глобального потепления климата из-за парникового эффекта еще оставалось без малого полтысячелетия. Влага чавкала под сапогами у стрельца. Прошлогоднее сено, смытое половодьем и развешанное высокой водой по веткам, чуть шевелилось на ветру, точно бороденки выстроившихся в рядок мужичков — ободранных и бедненьких.

Затем под ногой что-то хрустнуло. Стрелец заботливо поднял ногу в сапоге и охнул: он наступил на кость.

Присев, он стал рассматривать находку. Перед ним аккуратной кучкой лежал полный человеческий скелет, увенчанный черепом. Кости были совершенно белоснежными, какими бывают кости чистых от наиболее вопиющих грехов подвижников благочестия. Вся плоть с них давно сошла, и никакого запаха тления они не испускали. Напротив, от них исходило легкое цветочное благоухание. Едва уловимое.

Стрелец перекрестился, постоял несколько секунд, затем догнал прочих участников следственного эксперимента.

— Что нашел? — шепотом спросил его Вадим.

— Кости! — выдохнул стрелец.

— Кости? — удивился Вадим. — В каком смысле?

— В том, что от старикана остались одни кости! Белые. Без мяса, без волос. Просто кости.

— Вероятно, он был мертв все это время, — сказал Вадим, больше самому себе. — Зомби, что ли? В первый раз слышу о возможности существования новгородских зомби! Впрочем, чего только в жизни не случается!

«И если это зомби, то что за зверюгу он водил на поводке? — продолжал раздумье Вадим. — Мнэ-э… Очень и очень странно. Итак, положим, старикан был действительно зомби… Нет, такого не бывает. Я верю в святых, в откровения, в мироточение икон, в приручение диких зверей, даже в электричество. Но в зомби я не верю.

А что, если вся пакость — именно в этом животном? Тогда понятно, почему оно избрало себе в хозяева Гаврильчикова… И вопрос с „Адамом“ снимается сам собой».

Тем временем они уже стояли перед баржей. Надпись «Лубок» сияла на борту.

— Краска свежая, — указал Вадим.

— Я подновляю краску, — фыркнул Гаврильчиков. — Я слежу за своим имуществом! В отличие от некоторых, которым милее шляться по Англии, чем заниматься делами дома… И еще неизвестно, кстати, что он там делает, в этой Англии. Может, злоумышляет… — купец понизил голос: —…против государя?

Вадим размахнулся и попытался дать купцу в морду, но этого у него не получилось. Гаврильчиков, прирожденный новгородец — каким бы он ни был богатым и заносчивым, — и ему, разумеется, не раз приходилось драться на кулаках, стенка на стенку, как любили в Новгороде. Петербургский интеллигент, отпрыск ленинградских интеллигентов, Вершков был, разумеется, куда менее искусен в кулачных науках.

— Но-но, руками не лезь! — рявкнул Гаврильчиков, больше не тая злобы.

— Не понукай, — огрызнулся Вадим, — я тебе не лошадь.

Зверь глухо рычал, сидя у ног купца. А Гаврильчиков вдруг разошелся.

— Явились обыскивать мою баржу! Хорошо, шарьте! Ройтесь! Все равно ничего не найдете! Никогда в жизни вам не догадаться, куда я запрятал сукно, потому что вы все — дураки, вы мне в подметки не годитесь! Вы — холопы, худородные болваны! Вы хуже баб. Набросились всей шайкой на мужчину, — тут он приосанился и метнул на неказистого дьяка горделивый взгляд, — потому что вы — завистники!

— Он признался! — крикнул Вадим. — Все слышали? Он сказал: «Вам не догадаться, куда я запрятал сукно!» Это фактическое признание! А, ага! «Все, что вы скажете, может быть использовано в суде против вас»!

Приказной дьяк отозвался уныло:

— Одно слово против другого — это ничего не решает… Вижу, ты был прав, Вершков. Убийство изменяет все. Закрыть глаза на кражу — это одно, но похерить убийство я не могу…

Он взмахнул рукой, как бы перечеркивая в воздухе нечто, и Вадим вдруг догадался, откуда взялось это странное, неблагозвучное слово «похерить». «Хер» — старинная буква алфавита, «х», крестик. Крест-накрест. Так перечеркивают.

Чирица глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Ни дать ни взять — птичка в клетке. Грустная птичка, которую даже отборный корм для попугайчиков не радует.

— Пока мы не отыщем сукно, у нас не будет никаких улик, — сказал Чирица. — А он говорит, что сукно мы не отыщем.

— Старый контрабандный трюк, — фыркнул Вадим. Он ощущал невероятный подъем. — На барже есть паруса? Интересно, из какой ткани они сделаны?

Гаврильчиков неожиданно изменился в лице. Он заревел и бросился на Вадима с растопыренными пальцами, норовя ухватить его за горло. Двое стрельцов повисли на купце и с трудом его одолели. Зверь метался, звеня цепью, по земле и норовил ухватить людей за ноги, но почему-то никого не покусал. Поверженный Степан Семенович хрипел на земле. Он больше не был благообразен. Он выглядел жутко и дико, как будто вдруг взбесился.

«Может быть, так оно и есть», — подумал Вадим.

Пока ему вязали руки, Гаврильчиков бился и хрипел:

— Да, я убил! Я! Жалкий, глупый, ничтожный этот ваш Жила! Для чего он существовал на свете? Только и горазд был, что пьянствовать, потихоньку приворовывать, играть в карты и сквернословить по кабакам! У него даже женщины не было! Для чего он был? Кому он был нужен? Я выманил его на жбан пива! Жбан пива он променял на собственную жизнь! О, какой дурак! Какой ничтожный дурак! И все вы — ничтожные дураки! Штуки сукна — ха! Я хотел пустить по ветру этого Флора… Потому что Флор — ублюдок, рожденный замужней потаскухой от колдуна-разбойника! По какому праву Флор считается почтенным человеком? Кто он такой? Брат у него — святоша! Все ложь! Все обман! Одна только видимость! Чем они занимаются, эти братья? Куда он поехал, Флор? Зачем ему Англия? И эти, приблудные дружки его…

Тут купец устремил на Вадима такой взгляд, что Вершкову стало нехорошо: ничем не прикрытая (и ничем не объясняемая) ненависть коснулась его физически.

— Кто они, эти приблудные? — верещал купец, срывая голос. — Кто? Откуда? Говор у них странный! Я слыхал, слыхал — доходили разговоры! Что это за город такой — Санкт-Петербург? Нет такого города и никогда не было!

Вадим подался вперед и процитировал на память из Достоевского, сильно путаясь в словах, но сохраняя общий смысл:

— Мне сто раз среди этого тумана приходила странная, но назойливая греза: а как поднимется этот туман — не исчезнет ли вместе с ним этот гнилой, склизлый город, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы — медный всадник на жарко-скачущем коне?

— Что это? — ужаснулся дьяк, на миг приоткрыл глаза и тотчас снова укрыл их кожистыми сморщенными веками.

— Это — петербургский псалом, — не моргнув глазом проговорил Вершков. — На Москве сейчас как раз обсуждается архиереями. Точные сведения.

— Боже мой! — вздохнул простодушный стрелец, тот, что нашел белые косточки, и снова обмахнулся крестом.

Точно муху согнал, подумал Вадим. Впрочем, мелкий бес — он и есть муха.

Когда стрелец перекрестился, зверюга с цепью вздыбила шерсть и тихо зарычала. Из всех присутствующих внимание на это обратил только Вершков.

«Что это она, а? — мелькнуло у него. — Понимает, что ли?»

Для пробы Вадим осенил крестом самого зверя. Ну что, зверюга, что ты на это скажешь? На крест святой животворящий?!

Животное разинуло пасть в безмолвном крике, и из зияющей глотки повалил черный дым.

— Бесы! — не своим голосом завопил дьяк, а за ним и один из стрельцов. Они бросились бежать. Вершков и второй стрелец остались на месте точно громом пораженные.

А купец Гаврильчиков подскочил к зверю, нежно обхватил его за шею, зарылся лицом в густую, сальную шерсть и захохотал…

Глава двенадцатая. Ауто-да-фе

Когда-то, очень давно, Харузину попадалась в руки книжка, которая называлась «Ауто-да-фе». Кажется, она с незапамятных времен завалялась в доме — никто уже не помнил, при каких обстоятельствах она появилась. Может быть, бабушка в молодые годы брала у кого-нибудь почитать. А может, во время блокады кто-то из родни подобрал ее на улице возле разбомбленного дома и зачем-то принес к себе. Книжка поразила воображение маленького Сережи.

Вообще-то за чтением Сережи следили родители. Подсовывали ему, сообразуясь с возрастом, «Каштанку», «Карлссона», «Трех мушкетеров»… Чтобы не было разочарований. А то наслушается человек восторгов по поводу д’Артаньяна, возьмет в руки Дюма — впервые в возрасте тридцати лет — и его стошнит от скуки. Нет, все должно быть вовремя — таков основной принцип.

Не то чтобы мама запрещала Мопассана. Не то чтобы от Сереженьки что-то «скрывали» или отбирали у него те или иные книги. Например, «Властелина Колец» он получил от школьных друзей, и тут уж никто ничего поделать не смог — заболел семиклассник романом Толкиена и не вылечился, а напротив: сделался «лесным эльфом» и одно время мечтал вписать имя «Эльвэнильдо» в паспорт (к ужасу бабушки).

В общем, с какого-то момента чтение Сергея стало бесконтрольным.

Но книжку «Ауто-да-фе» с оторванной обложкой и отсутствием имени автора он прочитал еще в те годы, когда мама тщательно выбирала для него книги. В растрепанном томике с вываливающимися страницами — очень желтыми, без полей, обрезанными почти под самый текст, — было очарование полутайны. Там говорилось об ужасных вещах: о запретной любви, о предательстве, о страшной смерти.

И, что самое интересное, через некоторое время книжка пропала. Куда? Это осталось такой же загадкой, как и ее появление.

Спустя годы Харузин, конечно, начал отдавать себе отчет в том, насколько топорно было написано сие произведение. Вероятно, его создал какой-нибудь голодный писатель, которого вызвал к себе нарком Луначарский и сказал: «Товарищ такой-то! Я знаю, у вас семья и больная мать к тому же. Ваши стихи про цветочки и гимназисток в белых фартучках никому на фиг не нужны. Пролетариату требуются другие книги. Просветительские. Напишите в увлекательной форме роман о том, как попы и инквизиция угнетали трудовой народ. Полезные сведения должны быть завернуты в интересный сюжет. Ваша книжка должна быть понятна вашему будущему читателю и вместе с тем обязана просвещать его. Справитесь? Я вам дам за это мешок картошки».

И голодный писатель, благословляя Луначарского, отправился к себе в нетопленную квартиру и там состряпал чудовищное блюдо из бумажных книжонок типа «Роберт-Дьявол», «Марко — благородный разбойник» (бульварное чтиво, продаваемое за пять коп. на рынке) и энциклопедической статьи из почтенного «Брокгауза».

И пролетариат с удовольствием употребил это блюдо.

А писатель спас свою семью…

Поэтому Харузин не переставал уважать книжку «Ауто-да-фе».

Содержание ее было таким. Жил-был человек (в средние века), он встретил девушку — крещеную еврейку — и полюбил ее. А она его — нет. Тогда он с горя пошел в инквизиторы, а она — в колдуньи. Чтобы завоевать сердце девушки (любовь по-прежнему мучила героя), находчивый инквизитор посадил ее в тюрьму и стал пытать. Но она по-прежнему его отвергала. Тогда он (пылая страстью) отправил ее на костер, где она и сгорела. Он тоже умер.

Длинные диалоги, в которых персонажи анализируют свои чувства, перемежались выписками из энциклопедии, которые носили откровенно справочный характер.

В детстве Харузин — доверчивый и сентиментальный, как и те пролетарии, которые покупали за 5 коп. «Роберта-Дьявола», — естественно, поливал слезами диалоги. Оказавшись в Севилье шестнадцатого века, в компании с взаправдашним инквизитором, он усилием воли оживил в памяти справочные фрагменты книжки.

В какой-то мере это помогло ему ориентироваться в ситуации. Никогда ведь не знаешь, какие сведения могут тебе понадобиться!

Соледад и ее воспитатель были отправлены в тюрьму. Это была так называемая «секретная» тюрьма инквизиционного трибунала; она размещалась в башне, одиноко стоящей посреди города — как напоминание о древней крепости, когда-то окружавшей центр Севильи. Харузин вместе с Флором и Натальей сопровождал Тенебрикуса и получил возможность зайти внутрь тюрьмы.

Обычно резкий переход от пыли, всепроникающего солнца и жары к прохладе и полумраку воспринимался как нечто благое, но только не здесь. Когда тяжелая, обитая железом дверь со скрежетом закрылась за вошедшими, по спине у Харузина пробежали отвратительные мурашки. Наталья сжала губы. Теперь она была важная дама — замужняя женщина и мать, но «темный эльф» все еще шевелился в ее памяти и время от времени давал о себе знать.

Тенебрикус неожиданно заговорил с ней.

Гвэрлум вздрогнула, когда тихий, вкрадчивый голос зазвучал прямо у нее в ухе:

— Ведь ты, госпожа, хорошо знаешь, что такое женщина, не боящаяся дьявола…

Гвэрлум чуть раздула ноздри.

— Может быть, — сказала она. — Что вы от меня хотите?

— Мы взяли тебя как человека сведущего, — сказал Тенебрикус. — Мы, мужчины, имеющие дело с колдуньями и еретичками, изучили все их хитрости и реакции. Но я — не просто инквизитор. Я не только разыскиваю виновных в преступлениях против Бога. Я должен уметь забраться в любую шкуру.

— Я должна помочь ему? — спросила Гвэрлум, обернувшись к мужу. И добавила с показным смирением: — Как благословите.

— Наташенька, это ведь очень опасное дело, — сказал Флор.

Наталья сперва не поняла, что он имеет в виду.

— Опасно — что? Опасно идти с господином Тенебрикусом и этими людьми? Мне отказаться?

Она вдруг поняла, что отказ был бы для нее предпочтительнее. Наигралась в эти игры, довольно! Хочется «покоя и воли».

Но прошлое — такая штука, вцепится и не отпустит. И как ни отлепляй его от себя, все равно какое-нибудь пятнышко да останется. Назвалась темным эльфом — полезай в кузов, да смотри, обратно не запросись!

— Я не хочу идти, — сказала Наташа. — Я не хочу ему помогать.

— Опасное дело, — повторил Флор и пояснил: — Нас с тобой для того и призвали, чтобы мы помогли. Нельзя этих людей и эти книги оставлять на свободе. Эта Соледад что-то знает. Ты должна помочь Ордену Белого Меча раскрыть все ее секреты. Понимаешь? Все.

Наталья опустила голову. До нее вдруг дошло: присутствие самого Флора было необходимо только для того, чтобы обеспечить плавание. Главная фигура сейчас — она сама. До конца понять женщину, как считают все эти облеченные властью, сильные и образованные мужчины, в состоянии только женщина. При том — такая, которая сама прошла бы подобный искус.

Гвэрлум вздохнула. Спасать мир — старое, доброе, почтенное занятие для «приключенца». Только во время игрового модуля это все просто и любопытно (бросил кубик и подсчитывай очки, сколько выпало и хватит ли тебе «силы», чтобы уничтожить опасный артефакт, или же опасный артефакт с удовольствием уничтожит тебя). В жизни все оказалось муторно и неприятно.

— Я хочу осмотреть тюрьму, — сказала Наталья.

— Это легко устроить, — молвил Тенебрикус и заговорил с инквизитором Санчесом.

Тот сперва возмущенно пыхтел, качал головой и краснел. Пот катился с него градом. В прохладном полуподвальном помещении кордегардии толстяку сразу стало холодно. Он непрерывно обтирался платком и покашливал.

Наконец Тенебрикус явно взял верх. Санчес нехотя распорядился, и один из стражников надвинулся на Гвэрлум.

— Идемте, — сказал Тенебрикус, поманив ее пальцем.

Она еще раз оглянулась на мужа и пошла. Флор с Харузиным остались ждать.

Наташа ожидала увидеть мрачные сырые застенки с текущей по желобкам вдоль стен жидкой грязью вперемешку со старой кровью, вырванными волосами и выбитыми зубами. Но в тюрьме было относительно чисто. И начиная со второго этажа — сухо. Кое-где в камерах имелись окна. Тюрьма не была переполнена несчастными, стонущими после пыток; но человек пятнадцать в ней находилось. В окошечко в двери Гвэрлум видела, что иные из них читают или вырезают из дерева.

— Здесь не так уж ужасно, — сказала она, обращаясь к Тенебрикусу. — Там, где я побывала… гхм… по ложному обвинению… там гораздо хуже.

— Ты уверена в том, что обвинение было ложным? — спросил ее Тенебрикус. Его странные глаза вдруг вспыхнули желтоватым светом и тотчас погасли.

— В какой-то мере оно было истинным, — признала Наталья. — Но это строго между нами. Я действительно не хотела убивать того человека. Он мне очень нравился. Просто… если бы я не верила разным ведуньям, никакой беды бы не случилось. А я мечтала ему помочь. Исцелить его, понимаете? Он умер только потому, что я его лечила. Меня обманули!

— Так в чем твоя вина? — спросил Тенебрикус. И тихо засмеялся: — Я просто хочу уточнить.

— Я поспешила… Я доверилась целительнице… Знаете, сударь (она так и не решила для себя, как обращаться к Тенебрикусу, — не по имени же!), я раньше думала, что в идее единения человека с природой нет ничего дурного. Что это — как прививка от всякого зла. Если природное — значит, хорошее. Ну, натуральное. Своя рубашка ближе к телу и так далее. Всякие там народные рецепты…

— Это была твоя ошибка? — спросил Тенебрикус.

— Да. Думаю, да. Почему вы спрашиваете об этом сейчас?

— Пытаюсь оценить, насколько глубоки были твои заблуждения.

— Достаточно глубоки, — вздохнула Наталья. — И я за них неплохо поплатилась.

— Редкий случай действительного исцеления от глупости, — заметил Тенебрикус. — Обычно ее лечат путем сострижения волос, соскабливания кожи с головы и долбления черепа.

— Как это? — ужаснулась Наталья. Перед глазами мелькнуло воспоминание о фантастических картинах Босха «Исцеление от глупости», где были изображены сходные методы лечения.

— Врачи полагают, что глупость гнездится в верхних покровах головы, — пояснил Тенебрикус. — Многие, правда, сомневаются, но немало есть цирюльников, которые не только рвут зубы, но и избавляют от идиотизма. Причем используют одни и те же инструменты.

— И даже их не моют, — вздохнула Наталья. — Однако эта тюрьма действительно выглядит довольно пристойно. Здесь можно жить.

— Нельзя, — сказал Тенебрикус.

Гвэрлум скорчила гримасу, которая должна была означать: «Пострадали бы с мое — не так бы заговорили!».

Но пронять Тенебрикуса ей не удалось.

— Нельзя жить взаперти, — повторил он. — Человек нуждается в Божьем мире, в себе подобных. Ему нужно смотреть и слушать.

— Да? — переспросила Наталья, стараясь, чтобы ее голос звучал достаточно ехидно. — А как же затворники всякие?

— Они погружены в созерцание того, о чем мы с тобой можем только догадываться, — отозвался Тенебрикус. И вздохнул. — Мне доводилось сидеть в тюрьмах. И получше этой, и гораздо похуже. Но везде я страдал от одного и того же: от невозможности видеть вокруг себя свободное пространство.

— Просто у вас клаустрофобия, — заявила Гвэрлум. — А орудия пытки мне покажут?

— Это так необходимо? — Тенебрикус еле заметно улыбнулся.

— Ну… — Гвэрлум подумала немного и ответила вполне искренне: — Мне любопытно. Знаете, я была в Германии, еще школьницей, и там нас водили в музей средневекового мракобесия. Не помню, как он называется. На углу переулка Висельников, кажется. Я думала — нам покажут орудия пыток, а там — сплошная политкорректность, «ах, давайте щадить чувства экскурсантов!» — и все тому подобное. Выставлены только кандалы — такие, что теленка заковать можно, — и всякие орудия поношения: дурацкие колпаки, ошейники, таблички с надписями «Я — пьяница» и все прочее в том же роде.

— Кандалы в тюрьмах инквизиции применяются редко, — задумчиво сказал Тенебрикус и почему-то посмотрел на свои руки. — Разве что когда возникает опасность, что подсудимый попытается лишить себя жизни.

— А что, им так важно именно сжечь человека живьем? — спросила Гвэрлум.

— Им важно уберечь человеческую душу от вечного проклятия — по возможности, — ответил Тенебрикус. — Это не всегда удается. Более того, чаще это не удается. Но самоубийство — худший вид отвержения Бога. Именно поэтому дьявол так часто подталкивает людей совершить именно этот грех.

— Еще одна странность, — сказала Гвэрлум. — Раз уж мы тут наедине, я спрошу… Пока никто не слышит и не может уличить меня в невежестве. Я много раз думала… Вы не сдадите меня в трибунал за еретические мысли? — добавила она лукаво.

— Я не сделаю этого, — торжественно пообещал Тенебрикус, — потому что ты пытаешься разобраться. Ты вовсе не исповедуешь ересь, но отвергаешь ее путем познания.

— Ответ мудреный, но в целом именно так все и есть, — вздохнула Наталья. — Вот объясните мне, коли вы такой ученый человек, магистр Тенебрикус (ура, нужная формулировка найдена! «магистр Тенебрикус» — звучит почтительно и по-средневековому!): какое дело дьяволу до каждого отдельного человека? Дьявол — такой сильный, могучий дух. У него бессмертие, мощь, практическое всеведение. И вот вся эта махина гоняется за несчастным Васей Пупкиным, дабы совратить его и низвергнуть в преисподнюю! Смысл? Для чего слону давить собой блоху?

— Вопрос хороший, — сказал Тенебрикус, противу всех скверных ожиданий не улыбнувшийся и не обнаруживающий намерения уличить Наталью в «плохом знании Писания».

— Дело в том, что человеческая душа дороже всего остального мира. Любая. Даже душа этого бедного русского, которого вы так любите вспоминать. Кстати, кто он такой?

— «Вася Пупкин» у нас говорится вместо «имярек», — объяснила Наталья. — Просто «некий человек». Не слишком важный для истории человечества. Он даже родной мамой не очень любим, поскольку доставил ей немало хлопот и стал причиной многих разочарований.

— Ясно, — сказал Тенебрикус. — Ну так что, хочешь увидеть орудия пытки?

Гвэрлум немного подумала, а потом с удивлением покачала головой.

— Вероятно, мною двигало пустое любопытство, — ответила она. — Я уже сейчас могу сказать, как поведет себя Соледад Милагроса. Я видела похожих на нее женщин. Это называется «Фламенко».

— Что? — удивился Тенебрикус.

— «Фламенко». Испанский танец. Соединил в себе культ смерти и плотской любви, что-то предельно мрачное. Черная изломанная женская фигура на фоне белого бесплодного песка. Эдакий излом — во всем и сразу. Любовь, она же Смерть. Ритмы арабские и вместе с тем германские. Словом, Испания.

— Точнее, — попросил Тенебрикус.

Наталья закатила глаза, и в память медленно вплыло стихотворение Гарсиа Лорки. Вспомнилось как-то все разом: летний лагерь отдыха, девичьи тетрадочки с цветочками по полям, исписанные стихами, самодельными вперемешку с классикой, обычно перевранной. В основном — о любви и смерти.

И это поразительное стихотворение: про перекресток — и куда ни пойдешь, в самое сердце — нож.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал Тенебрикус. — Ты полагаешь, это от климата?

Гвэрлум расхохоталась. Смех ее дико прозвучал в секретной тюрьме инквизиции — вздрогнули даже стражники. Но Тенебрикус оставался серьезным.

— Ты так считаешь? — повторил он.

— Нет, я считаю — это особый склад характера. Способ реализовать себя. Потому что у нас в Питере фламенко тоже очень популярен. Будет — я хочу сказать. Когда-нибудь будет популярен. Своего рода декаданс, только народный… Ну, не знаю, как сказать. По-моему, это что-то от этрусков.

Она окончательно запуталась и махнула рукой.

— В общем, насчет Милагросы. Она никого не боится… Она участвовала в подпольных абортах?

— Откуда тебе это известно?

Такие бабы всегда кому-нибудь когда-нибудь делают подпольный аборт… У меня была одна подруга — ну вылитая Соледад… Тоже — Гарсиа Лорка, фламенко, аборты, «любовь есть смерть», гадания на картах Таро… Теперь продает «элитную косметику» и всякое «оздоровилово», печатает объявления в газете маленьким шрифтом: «Привораживаю возлюбленных навсегда, наращиваю ногти, крем для лица — забудьте о морщинах».

— Иными словами, нам не стоит дожидаться окончания процесса инквизиции? — Тенебрикус неожиданно перешел к совершенно практическим вещам.

— Да. Заявляю как генеральный консультант по скверным бабам.

— Неужели нет способа заставить ее говорить?

Гвэрлум немного подумала.

— Может быть, и есть… — негромко, медленно произнесла она.

* * *

Как и говорил Тенебрикус, Соледад не стали заковывать в цепи. Она сидела на соломенном тюфяке в довольно темной камере, где не было больше ничего — кроме сосуда в углу для отправления естественных надобностей. Участь учителя ее не беспокоила. Она знала, что при желании мориск может остановить течение своей жизни в любой момент, и для этого ему не понадобится никакого подручного средства. Когда власти обнаружат старика мертвым, они выбросят его тело на общее кладбище за чертой города — на свалку, предназначенную для погребения тел осужденных, если не те были сожжены на костре. А там Фердинанд сам решит, восставать ли ему из мертвых или продолжать свое бытие в духе.

Оказавшись в секретной тюрьме инквизиции, Соледад Милагроса думала исключительно о себе. Фердинанд говорил, что женщине не нужно жить так долго, потому что с возрастом она утратит красоту. Однако Соледад не хотела умирать. И терять свою удивительную привлекательность — тоже.

К ней не стали применять пытки. Ее вина не нуждалась ни в уточнениях, ни в доказательствах. Она просто ждала приговора.

Она, девочка-найденыш, воспитанница мориска, не знающая даже толком своего происхождения, — теперь важная персона. Она — в центре внимания большой, могущественной организации. Ученые мужи квалифицируют ее преступление. Не просто какие-то стражники, которые только и могут, что хватать честную девушку под локти и тащить ее в кутузку, — нет, богословы-квалификаторы, получившие основательное образование.

Милагроса представляла себе, как они сидят у себя в кельях и неторопливо перелистывают страницы ее дела. Время от времени мурашки пробегают по их коже. Как? Эта Милагроса общалась с существами из другого мира? Не может быть! Неужели она видела ангелов и самого дьявола? А с виду — обычная женщина (хотя и очень красивая). У нее был кристалл, который открывал для нее врата в другие измерения! И книги, учившие, как пользоваться этим сокровищем! А также содержащие в себе способы мгновенной записи любого произносимого людьми слова — и одновременно с тем мгновенной же шифровки!

Богословам страшно, хотя они повидали на своем веку немало дел, где описаны люди, заключившие договор с дьяволом, и люди, умеющие видеть запрятанные в земле вещи, и люди, пытавшиеся летать, и люди, вступавшие в плотскую связь с умершими или духами…

О да, им страшно!

Соледад ежилась от удовольствия.

А затем, когда все сделанные Милагросой признания уже квалифицированы, вызывают епархиального епископа, который должен выслушать все обстоятельства и принять окончательное решение относительно того, как следует поступать дальше. В игру вступает новый отряд ученых мужей — на сей раз докторов права. Они также делают заключение — о способах приведения приговор в исполнение.

Милагроса не боялась того, что обычно страшило людей, попавших в застенки инквизиции. Она не боялась позора. Напротив — она жаждала позора! Пусть все ее видят — в странном одеянии кающейся грешницы, с непокрытой головой, с распущенными волосами… Или остриженными наголо? Тоже великолепно! У нее красивая форма черепа — так утверждал Фердинанд. И ее лицо будет казаться странным, поразительным, а глаза сделаются еще больше.

Она будет громко смеяться… Или петь? Может быть, у нее получится протанцевать весь путь до эшафота.

Но потом… Неужели она умрет? Мысль об этом время от времени приходила Соледад в голову, но она тотчас отгоняла ее. Что за глупости! Как может она, Соледад, умереть? Разве не дьявол — ее отец? Разве дьявол допустит, чтобы нежное тело его дочери пожрало пламя?

Нет, во время этого аутодафе произойдет нечто грандиозное. И даже если это будет смерть — что ж, за гранью бытия Соледад увидит своего отца и узнает наконец имя своей матери.

И если мать еще жива — ее ждут интересные встречи с духами!

Соледад сможет являться и бедному Джону Ди, который, вероятно, не оставил надежды сотворить из свинца золото. Морочить этого «материалиста» с душой мистика — одно наслаждение.

Поэтому тюремные служащие, которые явились подготовить осужденную ведьму к акту покаяния, застали Соледад отнюдь не угнетенной, опечаленной — как можно было бы предположить, учитывая все обстоятельства, — напротив, она была очень возбуждена.

— Ну, что же вы? — жадно спросила Соледад, не тратя времени на приветствия. — Принесли?

Она уставилась на их руки, ожидая увидеть одежды кающейся. «Так принцесса встречает горничных, которые явились подготовить ее для бала!» — изумленно подумал один из стражей. А другой угрюмо проговорил:

— Вставай, идем. Тебя ждут.

— Но… — Она чуть замешкалась. — Разве меня не будут стричь наголо? Не наденут на шею дроковую веревку, как положено? Не станут меня переодевать? Никто не даст мне в руки свечу? Как же я примирюсь с Церковью?

— Молчи и иди за нами, — бросил стражник.

Сбитая с толку, Соледад встала, подобрала юбки и зашагала между стражниками по коридору: один страж впереди, другой сзади. «Может быть, это вовсе не стражи, — мелькнуло у нее в голове. — Кто знает! Может, это переодетые друзья… Пришли спасти меня, увести из-под самого носа у святейшей инквизиции! Забавно…»

Однако ее ожидания были обмануты. Ее ввели в большой зал трибунала. Народу собралось множество. В открытых дверях толпились люди, которым дозволялось присутствовать при чтении приговоров. Богато одетые дамы и кавалеры сидели на скамьях. Кафедра, вроде церковной, была занята сразу несколькими высокими духовными лицами, а за столом, накрытом красным сукном, заседали инквизиторы и с ними еще один человек в капюшоне, чьего лица Соледад не могла рассмотреть.

Ей показалось, что человек этот ей немного знаком… Они встречались недавно, но ничего определенного она вспомнить не могла. И очень жалела об этом, потому что богатый жизненный опыт научил Соледад нехитрому правилу: если среди множества богатых лиц один человек одет просто — он-то и есть самый главный. Когда в книге все буквы заглавные, бросается в глаза обычная строчная.

Ее удивило и даже шокировало, что никто не обращает на нее внимание. Все взоры были прикованы к другой женщине! Эта женщина, босая, в санбенито и с картонной митрой на голове, с дроковой веревкой на шее и светильником из зеленого воска в руке, заняла место, по праву принадлежащее ей, Соледад!

Она стояла, широко расставив ноги, и улыбалась. Дерзко и бесстрашно улыбалась прямо в лицо святейшим отцам!

Кусая губы, Соледад стояла у стены и рассматривала нахалку, которая узурпировала ее место. Женщина не была слишком молода — она приближалась к тридцати годам. (Тот же возраст, что и у Соледад!) Нельзя ее было назвать и писаной красавицей. Удлиненное лицо, темные глаза, темные волосы. Кстати, ее не остригли. Волосы падали из-под митры и чуть завивались на концах. Эффектно!

Санбенито ей даже шел. Само название — «санбенито» — означало «священный мешок». Эта одежда, напоминающая нарамник, тесно облегала тело и спускалась только до колен. Так было сделано специально — чтобы позорное платье кающегося не перепутали с обычной монашеской рясой, на которую оно было похоже.

Босые ноги женщины выглядывали из-под подола просто очаровательно. Ну как пережить такое? Соледад еле слышно застонала, но даже это не заставило стоящих рядом взглянуть на нее. И стражники тоже не обернулись на стон. Им было все равно. Они глазели на ту, в желтом санбенито!

Ну как нарочно! Черные локоны на желтом сукне! Крест святого Андрея, нашитый на одежду, подчеркивал грудь красивой формы.

Вообще опытный человек того времени легко мог по форме санбенито определить, к какому разряду грешников относится тот или иной кающийся. Например, те, кто был объявлен «слегка заподозренным в ереси» и присужден к произнесению отречения (такие люди освобождались от церковных наказаний, то есть их не сажали в монастырь на строгий пост до конца жизни, а отпускали под надзор приходского священника), — такие носили «самарру» — дословно «баранью шкуру». Самарра представляла собой нарамник из желтой шерстяной ткани без андреевских крестов.

Если осужденный произносил отречение как «сильно заподозренный», он носил половину этого креста. Если же он произносил отречение как «формальный еретик», то носил целый андреевский крест. Так одевались только те, кто после примирения с Церковью сохранял себе жизнь.

Но имелись и другие санбенито — для осужденных на смертную казнь. Тот, кто был некогда прощен и примирен с Церковью, а затем вновь впал в ересь, назывался «рецидивистом» и подлежал смертной казни. Такая участь была неизбежна, как бы сильно ни выглядело его раскаяние. Если таковой все же примирялся с Церковью, то его не сжигали живьем, но удушали перед самым костром, после чего предавали огню труп.

Те из смертников, кто покаялся до суда, носил простой желтый нарамник, полный андреевский крест рыжего цвета и круглый пирамидальный колпак, известный под именем «короза». Он шился из той же ткани, что и санбенито, и с одинаковыми крестами, но без изображения языков пламени.

Второй вид предназначался для тех, которые были присуждены к выдаче в руки светской власти (церковные власти палаческих функций самостоятельно не осуществляли, предоставляя это дело «мечу светскому»), но покаялись после осуждения. Одежду их, кроме обычных крестов, украшали языки пламени, обращенные вниз, — в знак того, что сожжены будут тела после удушения.

Третий же вид санбенито уготовлялся тем, кого считали виновным в окончательной нераскаянности. Все их одеяние было разрисовано огненными языками — в знак того, что носитель такой одежды будет непременно сожжен. Кроме того на ткани мелькали причудливые и карикатурные фигуры чертей, дабы показать, что эти духи лжи вошли и овладели душой виновного.

Каков же был ужас Соледад, когда она увидела, что одежда, предназначенная для нее, — самый позорный и самый страшный (и к тому же самый живописный) санбенито — красуется на самозванке!

Женщина что-то говорила, но ее голоса не было слышно. Вдруг откуда-то из толпы в нее полетели цветы. Это были розы, увядшие, с наполовину оборванными лепестками. Цветы взметнулись в воздух и медленно упали, осыпая санбенито и укладываясь под босые ноги осужденной.

Стражники тотчас схватили какого-то человека и потащили его вперед, к столу трибунала. Он выкрикивал непонятные слова и сердился.

Соледад не выдержала. Оттолкнул алебарду ближайшего к ней стража, она кинулась вперед.

— Это я! — закричала она, вне себя от гнева. — Это я все сделала! Я извела ребенка госпожи Мендоса, когда та согрешила с мавром! Что, не так? Я помогла дворовой девушке господина Суньига, когда та…

— Молчать! — приподнявшись над стулом, рявкнул один из инквизиторов.

— Я не буду молчать! Кто она такая? Почему на ней мое санбенито? Я привезла из Англии две опаснейшие книги, которые были найдены в саду моего учителя! Я привезла оттуда кристалл, с помощью которого я разговаривала с духами! Я знаю все и обо всех! Мне достаточно взглянуть на человека, чтобы понять, кто он и что из себя представляет!

— Подумаешь, пара книжонок, — протянул господин главный инквизитор Санчес. — Да на них никто и глядеть не хочет.

— А другие книги? Я нашла не только эти! Поищите-ка в доме Суньига, том самом, где я избавила от позора их старшенького сына! Поищите! Вы отыщете там не только труп глупой служанки. Она мне, кстати, очень пригодилась, потому что нерожденный плод, зачатый от знатного человека…

Тут Соледад заметила, что человек в капюшоне, посмеиваясь, быстро делает записи. Знакомые крючки и палочки ложились на лист… Стеганография!

— Что он делает? — завопила она вне себя. — Он пользуется моей книгой! Он — еретик! Его надо сжечь!

— Не тебе, глупая крестьянка, решать, кого сжечь, а кого отпустить, — объявил главный инквизитор Санчес очень строго. — Замолчи и отойди. Ты произносишь клеветнические и богохульные речи, за что тебе в подвалах пыточного застенка дадут… десять ударов плетью.

— Десять ударов? Без свидетелей? — надрывалась Соледад. — О, отец мой дьявол, как меня здесь унижают! Говорю тебе, недоносок, я привезла в Севилью десяток запрещенных тобой книг! Посмотрите на задах старой церкви Кровоточащего Сердца! Поройтесь на кладбище Святого Игнасио! Эти книги рассказывают, как построить летательный аппарат и подняться к облакам, чтобы встретить там духов злобы поднебесной! В них можно найти рассказ о том, как сотворить говорящую мертвую голову, которая расскажет о прошлом и будущем!

Толпа ахала и ужасалась. О женщине в санбенито и ее странном поклоннике на время позабыли. А когда вспомнили, то ни осужденной, ни схваченного в зале уже не было. Стражники куда-то их увели.

Впрочем, до них ли было! Соледад сыпала именами, перечисляла тайники, рассказывала о своих магических подвигах. Наконец она замолчала и, внезапно ощутив нечеловеческую усталость, села прямо на пол. Ноги больше не держали ее. Странная сонливость овладела ею. Все закружилось перед глазами — большой, полный народу зал, разноцветные флаги, гербы на стенах, деревянная фигура святой Варвары, странный человек в простом плаще, который пользовался запрещенным искусством стеганографии… Затем все это слилось в единое мутное пятно, из которого проступила невыразимо отвратительная образина. Дрожь узнавания пронизала Соледад, ее губы шевельнулись, но в горле пересохло, и она не смогла произнести ни слова.

Ее отец дьявол смотрел на нее из глубины отчаяния и страха.

Самые тяжелые, неоформленные, гнетущие человеческие чувства, точно сваренные в общем адском котле, окружали его — как воды охватывают тело утопленника.

Он был реален. Он существовал во плоти, и Соледад ощущала на своей щеке его дыхание. От него пахло серой. Раньше она всегда находила этот запах освежающим, ободряющим, но сегодня он душил ее.

— Заберите ее в камеру, — прозвучал чей-то равнодушный голос. — Ее следует выпороть и отпустить на все четыре стороны. Это ничтожество не стоит нашего внимания.

И Соледад потеряла сознание.

* * *

Наташа-Гвэрлум, Харузин и Тенебрикус вернулись в небольшой покойчик на верхнем этаже инквизиционного трибунала, где их ожидал Флор. Мужу Натальи Тенебрикус приказал оставаться здесь. Член Ордена Святой Марии Белого Меча слишком хорошо изучил человеческую натуру. Он был гораздо хитрее, чем предполагала Гвэрлум.

Экспертом ее с собой взяли, как же! Тенебрикус рассчитал все заранее. Он умело польстил женщине и фактически подвел ее к идее, которую во всех подробностях продумал с самого начала.

И Наталья согласилась. И даже когда она поняла, что Тенебрикус все подстроил, — даже тогда не отказалась от затеи. Потому что идея ей понравилась.

Однако Флору видеть весь этот спектакль не следовало. Незачем это — любоваться на собственную жену, выставленную на посмешище перед испанскими грандами, грандессами и простолюдинами. Пусть даже Флор и знал, что все это не на самом деле, что все это — невиданная провокация… Никогда не знаешь, когда у человека не выдержат нервы.

Поэтому на роль пособника «преступницы» пригласили Харузина.

— Умно придумано, — не мог не одобрить Сергей. — Увидеть какую-то другую женщину в центре всеобщего внимания для Соледад Милагросы было, конечно, ударом. Но все же она могла сдержаться и не выскочить. Поскрипела бы зубами, ощутила бы себя униженной и оскорбленной…

— Что и произошло, — вставила Наталья, очень довольная. Она уже избавилась от санбенито и позорного шутовского колпака и жалела только об одном: фотографии на память не останется!

Подобные роли на играх всегда удаются. Миледи, которой перед «мушкетеровкой» шариковой ручкой рисуют на плече клеймо; еретичка, которую секут в застенках почти по-взаправдашнему; процессия полуголых ролевичек в мешках из-под картофеля, украденных на ближайшей овощной базе (со штампом «СОВХОЗ РУЧЬИ» на подоле), с плетками флагеллантов в руках… Такие вещи всегда украшают действо.

Прибавилось бы еще «Гвэрлум в санбенито».

— Но все-таки она могла смолчать, — настаивал Харузин. — А вот когда в тебя полетели цветы…

— Кстати, это я придумала — чтобы розы были привядшие и наполовину ободранные, — вставила Наташа ревниво. — Очень экзистенциально. Ни одна ведьма по жизни такого не выдержит и потребует воздания почестей лично себе. Ведьмы ведь очень гордые!

— Ты — умница, — признал Натальины заслуги и Тенебрикус. — Настоящий знаток. Нет лучшего союзника в нашем деле, чем бывший противник.

— Я никогда не была… — запальчиво начала Гвэрлум, но тут Флор и Харузин хором произнесли:

— Ну, конечно!

И все трое рассмеялись. Конечно, Наталья Фирсова, ныне Флорова никогда не была настоящей ведьмой!

Улыбнулся и Тенебрикус.

— Все получилось как нельзя лучше.

— Неужели ее действительно пару раз протянут плеткой и отпустят? — спросила Гвэрлум, чуть раздувая ноздри.

Флор поглядывал на нее озабоченно. Он не любил, когда его жена становилась вот такой — прежним «темным эльфом». В ипостаси «Гвэрлум» Наташенька казалась ему странно чужой и даже неприятной.

— Милагросу мы предоставим ее собственной судьбе, — сказал Тенебрикус. — Она в любом случае скоро умрет.

— Как?

— Такие женщины обычно кончают с собой. Если я не ошибся, то в зале суда ей явился дьявол, которого она называет своим отцом. В самое ближайшее время она захочет увидеться с ним снова, и он больше не выпустит ее.

— А Фердинанд?

— Этот старик уже умер. Его нашли в камере бездыханным.

— Его убили тайно? — спросил Флор. Его мысли были уже о другом: он прикидывал, как много времени займет дорога до дома. Справляется ли там Вадим? Что Настасья, дети — все ли хорошо?

Тенебрикус покачал головой.

— Вовсе нет. Тайные убийства — редкий способ расправляться с неугодными. Святая инквизиция предпочитает устраивать из своих процессов настоящие театральные действа. Посмотрите, кстати, как будут сожжены книги, указанные Милагросой. Устроят грандиозную церемонию. Испанцы на это мастера. Нет, нет, Фердинанд просто умер, сам по себе. Впрочем, я бы не назвал эту смерть естественной. Напротив, я думаю, что он сделал это нарочно. Такие люди, как он, в состоянии управлять своим сердцем.

— У него остановилось сердце? Просто само собой взяло и остановилось? — недоверчиво переспросил Харузин.

— Да.

Все помолчали, как будто отдавая дань памяти старому мориску, но на самом деле задумавшись каждый о своем.

Гвэрлум вдруг поняла — вслед за Флором — что довольно с нее приключений. Она страшно скучала по Ване, по его теплым шершавым ручкам, по хитрой мордашке, измазанной вареньем или чем-нибудь сладким. Ей хотелось в Россию.

— Хороша страна Испания, — вздохнула Гвэрлум. — Но Россия лучше всех.

Флор улыбнулся и прижал ее к себе. «Ты — мой дом», — хотела сказать ему Наталья, но вместо этого вдруг длинно, протяжно всхлипнула.

Заключение

Книги горели. Отчаянно сопротивлялись, из последних сил выделялись на фоне охваченных пламенем страниц буквы — как будто тщились вылезти из хрупкого материала, на котором они были написаны. «Будто тараканы из духовки полезли, когда включат плиту…» — подумал Харузин, которому доводилось видеть такое во время нашествия на их квартиру тараканьего племени. Изводили супостатов долго, истратили тысячи рублей на импортные средства и в конце концов одолели напасть дешевым ядом российского производства — разработкой военных ведомств.

Буквы извивались в безмолвной боли. Постепенно они серели и осыпались пеплом. Почему-то в этот момент Наталья произнесла:

— Теперь я, кажется, понимаю, почему для колдовства стремились взять пепел из костра, на котором сожгли либо колдуна, либо запрещенную книгу…

— Причем книга даже опаснее, — живо отозвался Харузин.

— Именно, — проговорил Тенебрикус, не поворачиваясь. — Это то, о чем я вам говорил с самого начала. Книга опаснее человека.

Тенебрикус оказался совершенно прав, когда говорил о склонности инквизиционного трибунала к устройству пышных, запоминающихся действ. Возможно, поэтому святые отцы и пользовались поддержкой народа.

— Совершенно как товарищ Сталин, — заметил Сергей. — Помнишь, Наталья, все эти шествия?

— Ты мне льстишь! — фыркнула Гвэрлум. — Хоть я и прожила четыреста лет, но вот при товарище Сталине меня жить как-то не угораздило. Я живу при Иване Грозном. Вероятно, будет нечто похожее.

— Иван Грозный был репетицией товарища Сталина, — сказал Харузин. — Но ты поняла, о чем я говорю. Кино-то смотрела? Парады спортсменок, роскошная ВДНХ, фильм «Свинарка и пастух» и «Широка страна моя родная»… За это его и любили.

— Здесь все выглядит менее оптимистично, — проговорила Наташа, указывая на аутодафе книг. — Впрочем, ты прав. Грандиозность и зрелищность налицо.

Книги не просто снесли на костер и спалили, как заурядные дрова. Нет, сначала их судили. Одну за другой тома, переплетенные в кожу, вносили в зал суда и клали на стол перед комиссией трибунала. Зачитывалось обвинение. Затем вопрошалось: не хочет ли обвиняемый раскаяться и примириться с Церковью хотя бы и на пороге смерти? Однако обвиняемый хранил молчание и не решался отказаться ни от одной из написанных на его страницах букв. И тогда на книгу натягивали мешок, разрисованный языками пламени и чертями, и откладывали в сторону, где обреченной на костер книге надлежало ждать завершения своего жизненного пути.

— Раньше я думала, что сожжение книг — это варварство, — говорила Наталья, когда они возвращались к себе, в гостевые покои инквизиционного дома, размещенные над тюрьмой. — А теперь вот сильно сомневаюсь. Все эти гримуары, с миниатюрами, с чертежами пентаграмм… Заманчиво выглядят, пока не начнешь в них разбираться.

— А ты в них разбиралась? — ужаснулся Флор. Он впервые слышал от своей жены подобное признание и благословил небеса за то, что Наталья говорила об этом практически без свидетелей.

— Ну конечно! — сказала Наталья. — В наше время… Я хочу сказать, в Петербурге, где я жила, такие книжки продавались на каждом углу. «Великие тайны вселенной» огромным тиражом. Целые магазины забиты подобной литературой. Но это же скучно! Это абсолютно бессмысленно! Ну, начнет человек считать, что надо дышать особенным образом, считать зеленых чертиков и сидеть в центре пентаграммы… Может быть, даже что — то ему и явится… В общем, в большинстве случаев это просто пустая трата времени и денег. Только вот бедняга вообразит себя кем-то «великим», «достигшим вершин духовного развития»…

— Лесть — одно из орудий дьявола, — вставил Харузин благочестивым тоном.

— Угу, — сказала Наталья. — В общем, Флорушка, эти книги пережили все аутодафе и были напечатаны. И стали общедоступны. И явили свою никчемность.

— Значит, мы плохо старались и не все пожгли, — засмеялся Харузин. — А что? Было бы неплохо избавить грядущие издательства от необходимости печатать разных там Папюсов. Пусть лучше бы «Дядю Степу» печатали…

— При чем тут «Дядя Степа»? — не поняла Наталья.

— А, — Харузин махнул рукой, — было дело… Искал как-то в подарок двоюродному племяннику «Дядю Степу» — у него папа огромного роста, и он почему-то переживал, — и вот не нашел. Зато Папюсов и Блаватских видел просто вагон.

— Ты не в том отделе искал, — съязвила Наташа. — Ты смотрел «Эзотерику», а надо было — «Детскую литературу».

— Вот оно что, — сказал Харузин, делая сконфуженное лицо, — а я не разобрался…

И они засмеялись.

Флор тоже улыбнулся. Он радовался тому, что «темный эльф» исчез, и у Натальи хорошее настроение.

— Но все-таки самые страшные книги преданы огню, — проговорил вдруг Тенебрикус. Было очевидно, что он размышляет об этом постоянно, пропуская веселый разговор о «Дяде Степе» мимо ушей. — У нас в Ордене есть список. Свой список, не те глупые перечни Индексов инквизиции… Большая часть по-настоящему опасных книг хранилась в Александрийской библиотеке. Там находилась подлинная рукопись, принадлежавшая перу Гермеса Трисмегиста. Для того, чтобы уничтожить ее, пришлось несколько раз спалить дотла весь город, но все-таки мы добились своей цели… То, что осталось, и то, о чем говорила Наталья, — это лишь попытки восстановить утраченное, предпринятые безумцами и невеждами в последующие века. Поэтому эти книги в большинстве своем безопасны. Они — выхолощены. И холостили их мы.

* * *

Тенебрикус остался в Севилье, сославшись на какие-то неотложные дела. Он передал Флору большую сумму золотом. Флор покраснел, начал было отнекиваться, но Тенебрикус настоял на своем.

— Наш Орден очень богат, — сказал он. — То, что я предлагаю, — это не плата наемникам, вовсе нет, и взять мои деньги не оскорбительно для честного человека. Вы — один из нас. А деньги, дорогой мой Флор Олсуфьич, представляют собой материальное выражение человеческого труда. Помните, в Писании говорится: «Где сокровище твое, там и сердце твое»?

— Это следует понимать иносказательно, — вставил Харузин. — Сокровище твое должно быть на Небе, с Богом и Ангелами, тогда и сердце твое будет на Небе…

— Писание можно понимать и буквально, — возразил Тенебрикус. — От этого смысл сказанного ничуть не проигрывает. Под «сокровищем» можно понимать самое обыкновенное сокровище. Попросту говоря — деньги. И если ты даешь кому-то деньги, ты отдаешь ему и частицу своего сердца. Случалось тебе жертвовать на храмы? Пожертвуешь дукат-другой, а потом ходишь с видом собственника и поглядываешь на храм Божий: «Ну, как там мой храм? Хорошо ли его украсили на мой дукат?». Частица тебя вложена в какую-нибудь золотую чешуйку в сиянии, изображенном вокруг Богоматери… Разве это не хорошо?

— Хорошо, — сказал Харузин, — только приземленно.

— Для того, чтобы не приземлиться окончательно, нужно просто правильно выстраивать иерархию, — проговорил Тенебрикус. — Иерархия в церковной жизни — это самое главное. Даже Ангелы имеют свою иерархию.

— Да, знаю, — сказал Харузин. — Архангелы, херувимы, серафимы…

— Именно, — кивнул Тенебрикус. — Хотя на самом деле всех чинов ангельских мы не знаем. Кое-что должно оставаться тайной, чтобы эта великая тайна раскрывалась из века в век и окончательно раскрылась после окончания течения времени.

— Ой, это еще нескоро! — воскликнула Наталья, и все засмеялись.

— Так или иначе, — заключил Тенебрикус, — а все это длинное рассуждение предназначается для того, чтобы убедить тебя, Флор Олсуфьич, взять деньги Ордена с чистым сердцем. Так, как я их тебе предлагаю, — от души. Деньги тебе понадобятся.

И Флор взял их, поклонившись Тенебрикусу в пояс.

Человек в капюшоне по очереди обнял всех своих спутников, поцеловал Наталью в лоб, а Харузину шепнул в самое ухо:

— Передай Лавру, чтобы молился за раба Божия Бенедикта…

— Это ваше настоящее имя? — спросил Харузин.

— Просто пусть молится за Бенедикта. Понял? И ты помолись…

На том они простились.

* * *

1560 год от Рождества Христова был для Европы и России переломным.

Закончил свое существование Ливонский орден; начинал злые безумства русский царь Иоанн, избавившись от добрых своих советников Сильвестра и Адашева; взошел на престол эксцентричный, рыцарственный и странный король шведский Эрик; утвердилась на троне своего отца Елизавета Английская… Новые персонажи занимали места перед началом новой, грандиозной пьесы. Испания пылала всеми красками величайшего заката, начало которого было уже положено.

Море замерло в ожидании великих пиратских баталий. Русские тоже приняли — точнее, примут — в них участие.

И только немногие знали о том, что надвигается и скоро начнет свершаться. Это были молодые люди, прибывшие в Европу буйной, беспокойной и опасной эпохи Возрождения из Петербурга рубежа двадцатого и двадцать первого веков. Но они, эти молодые люди, по понятным причинам молчали…

Глоссарий

«Стеганография» аббата Тритемия — иногда называется «Стенографией». Стенография — скоропись, при которой используются особенные значки. Слово «стенография» было введено в широкий обиход в 1602 году (еще при жизни Джона Ди) англичанином Джоном Уиллисом, который издал книгу «Искусство скорописи, или Стенография». Не исключено, что при этом были использованы некоторые находки аббата Тритемия и доктора Ди. Впрочем, стенография не была личным изобретением Тритемия или Уиллиса. Известно, что в XV в. в Новгороде и Пскове собрания народного вече записывались особыми знаками, «поспевающими за речами».

Аутодафе — «акт веры», так называлась в Испании церковная церемония, торжественно обставляемая инквизиционным трибуналом. На ней присутствовали монахи, члены королевской семьи, двор, знать и народ. Начиналась она в церкви, где секретарем суда прочитывалось извлечение из дела и обвинительный приговор. Затем следовало выставление осужденного на публичный позор. Для примиряемых с Церковью были назначаемы разные церковные епитимьи (кары) и денежные штрафы, а также заключение в тюрьме или монастыре. Для нераскаянных — передача в руки светской власти и сожжение заживо на костре на глазах толпы. Лиц, осужденных заочно (если они успели скрыться и были недосягаемы), сжигали фигурально, «в изображении», то есть вместо живого человека жгли чучело.

Виргилиане — не секта в собственном смысле слова, но принятое в те времена название для всех подозрительных людей, знавших больше, чем окружающее общество, любивших занятия тайными науками и производивших загадочные опыты. Этих людей считали колдунами, а позднее — алхимиками. Кличка, «виргилиане» взята от имени римского поэта Виргилия, который в средние века считался колдуном и чернокнижником; о нем почти ничего не знали как о поэте.

Воротник-«рафф» — огромный кружевной воротник, очень модный в XVI в. особенно при английском дворе. Эти воротники достигали такой величины благодаря крахмалу, введенному в употребление голландкой Динхем Вандерпресс. Позднее англичанка миссис Тернер вывезла из Франции секрет желтоватого крахмала для воротников и манжет и была обезглавлена.

Джон Ди — действительно был женат дважды: в первый раз в возрасте 47 лет (его жена умерла через год), второй раз — через два года после смерти первой жены, на Джейн Фромонд, фрейлине леди Ховард Эффингам. Джейн родила ему восьмерых детей. В 1580 г. умерла мать Джона Ди, которая оставила ему дом. Жизнь Джона Ди изобиловала приключениями. Он скончался в 1608 г. в доме своей матери, куда вернулся после долгих странствий. Ему так и не удалось добиться цели своих магических исследований. Предполагают, что помешали ему не только обстоятельства и здравомыслие Елизаветы Английской, но и таинственный «черный орден» (который в романе назван «Орденом Святой Марии Белого Меча» — по образу подобного же ордена, существовавшего в Испании во времена короля Филиппа II), целью которого было уничтожение «проклятых книг».

Дроковая веревка — т. е. из стеблей дрока, травянистого растения с зелеными цветами. Из стеблей испанского дрока вили прочные веревки.

Запрещенные книги — в Риме папами были учреждены четыре комиссии из кардиналов, или конгрегации: инквизиции, индекса (собственно списка, или перечня запрещенных книг), распространения веры, обрядов. Конгрегация индекса занималась цензурой литературных произведений, налагала на них запрет, сжигала их, карала авторов и читателей. Запрещенная книга попадала в Индекс и не допускалась к обращению. Интересно, что такая же участь могла постигнуть картину, гравюру или веер со слишком откровенным или сомнительным изображением мифологической, аллегорической и даже христианской фигуры (некоторые Библии лишались гравюр как имеющих откровенно лютеранский смысл).

Зеленая свеча — зеленый цвет был цветом надежды. За службами Великой Пятницы, перед Пасхой, в церкви часто употреблялись свечи из зеленого воска — в знак надежды на спасение душ молящихся. Тот же смысл имела зеленая свеча в руке кающегося грешника.

Крест святого Андрея — косой крест, крест в форме латинской «X». Название происходит от формы креста, на котором был распят апостол Андрей Первозванный, в г. Патрах в Греции в I в. по Р.Хр.

Левен — бельгийский город, столица герцогства Брабант, торгово-промышленной области. Левенское сукно пользовалось большой известностью. Оживленные международные торговые отношения способствовали тому, что Левенский университет стал очагом возрожденного католицизма. В начале XVI века в университете насчитывалось до шести тысяч студентов. Эразм Роттердамский организовал здесь «Коллегию трех языков» (латинского, греческого и еврейского) и мечтал о превращении университета в центр гуманистического движения. Однако победа Испании (это произошло позднее, чем в Левенском университете учился Джон Ди) в этой части Нидерландов особой тяжестью легла на свободомыслие университета. От каждого студента требовалась клятва ненависти к ереси, был основан особый курс «опровержения еретиков».

Мориск — испанский мавр, принявший крещение. Морисков (как и крещеных евреев) всегда подозревали в том, что они продолжают тайно исповедовать свою прежнюю веру, а христианство приняли лишь по необходимости, из страха погромов.

Нарамник — часть монашеского одеяния, надевается на рамена, т. е. на грудь.

Оправдание — как ни странно это покажется, но даже испанская инквизиция XVI века, самая свирепая из всех, выносила оправдательные приговоры. Окончательное оправдание обвиняемого (юридический термин) происходило, когда трибунал объявлял обвиняемого невиновным. Оправдание по суду инквизиторы выносили, когда они не находили в документах мотивов, достаточных для продолжения судопроизводства (хотя и полагали при этом, что обвиняемый, скорее всего, виновен).

Осадное зелье — порох.

Пенязь — будущий «пфеннинг». Монета Ливонского ордена XIV–XV вв. называлась «артиг», который чеканили из посеребренной меди. Эта монета имела хождение и на территории Новгорода и Пскова. Артиг состоял из двенадцати «пенязей». По правилам древнерусского языка при заимствовании слов из германских языков окончание «-инг» менялось на «-язь»: «викинг» — «витязь», «пфеннинг» — «пенязь», «шиллинг» — «шелязь».

Скобкариха — от «скобкарь», деревянный двуручный жбан (на двух «скобах», то есть ручках).

Соледад — «одиночество».

Титло — особый знак, который ставили над буквами при сокращении слов (обычно — имеющих священный смысл, например, сокращали слова Бог, Богородица, Ангелы, Израиль, Иерусалим и т. д.) Титла имели разное начертание и разный смысл.

Туры — башни.

Фаццолетто (от итал. facio — лицо) — большой, украшенный кружевом носовой платок. В XVI в. им обмахивались, привлекая внимание, или случайно роняли, чтобы избранник мог поднять и вернуть даме столь дорогой аксессуар. Платок, оставшийся на полу, говорил о том, что кавалеру дама не понравилась. Фаццолетто, надушенное дорогими эссенциями, дама дарила возлюбленному, и тот носил его с гордостью, обвязав вокруг руки или ноги.

Черничка — «святоша», в латинской Церкви beatа; девушки, которые оставались в миру, не шли в монастырь, но и не выходили замуж, вели крайне благочестивую жизнь. Они носили черную одежду и любили называть себя «невестами Христовыми».

Черный кристалл, с которым «работал» Джон Ди, искренне полагая, что это — подарок ангела света Ариэля, — находится сейчас в Британском музее.


Оглавление

  • Глава первая. Горят ли рукописи?
  • Глава вторая. Англичанин и магическая книга
  • Глава третья. Последний ландмаршал
  • Глава четвертая. Поручение
  • Глава пятая. Соледад Милагроса
  • Глава шестая. По дороге в Феллин
  • Глава седьмая. Похищение
  • Глава восьмая. Евдокия
  • Глава девятая. Королевский гороскоп
  • Глава десятая. Голодранцы под замком Вайсенштейн
  • Глава одиннадцатая. Превращение баржи
  • Глава двенадцатая. Ауто-да-фе
  • Заключение
  • Глоссарий