КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Душитель (fb2)


Настройки текста:



Уильям Лэндей Паутина смерти

Братьям Генри и Теду

СОЕДИНИТЕ ПРИЯТНОЕ С ПОЛЕЗНЫМ…
БОСТОН

«Если вы давно не были в Бостоне, вас ожидает сюрприз — город американской истории превратился в город будущего. Под эгидой лучших университетов здесь открылись сотни научных центров, в которых исследуют проблемы космической эры — атомы, нуклоны, электронику, автоматизацию и так далее.

Тут чиновник и ученый в равной мере чувствуют себя как дома. Они живут в новых домах, в считанных минутах езды от своей работы. Их дети посещают самые престижные школы, жены делают покупки в суперсовременных торговых центрах. Семьи наслаждаются уникальной атмосферой, которой Бостон славится во всем мире. А самое главное — они окружены дружелюбными согражданами. Круглый год здесь не замирает веселье.

На неделю, на месяц, на всю жизнь… Вам понравится Бостон! Приезжайте и убедитесь сами!»

«Мэгэзин эдвертисмент», 1962

Часть 1

1

Рики Дэйли


В вагоне метро — двадцать покачивающихся людей с окаменевшими от горя лицами. Мужчина машинально постукивает ногой по полу, выбивая барабанную дробь. На Бойлстон-стрит поезд повернул, стальные колеса заскрежетали по рельсам, свет погас. Пассажиры закрыли глаза, точно прихожане, начинающие безмолвную молитву. Когда лампы снова зажглись, они их открыли. Рики Дэйли наблюдал за людьми вокруг.

На станции «Парк-стрит» Рики поднялся по лестнице на улицу и смешался с неподвижной толпой. Конторы закрылись рано, поэтому получился необыкновенно ранний час пик, но деваться было некуда. Новости звучали повсюду, по-прежнему сенсационные, хотя все уже их слышали. Газетчики кричали: «Свежий выпуск! Только у нас! Эксклюзивное интервью!» Они с особым смаком произносили шипящее слово «убийс-с-ство». На Тремонт-стрит люди подходили к припаркованным машинам, чтобы послушать радио, наклоняли головы к окнам. Но настоящих новостей не было, никто ничего не знал, народ отходил, топтался на тротуарах, бродил по всей площади. Перевалило за полдень — миновало около трех часов с той минуты, когда президент Кеннеди схватился за шею, будто его ужалила пчела. Три часа — но всеобщее потрясение не проходило — оно сгущалось, и удивление все более смешивалось с тревогой: что же дальше? С какой стороны ждать нападения? Как, черт возьми, это пережить?

Рики брел через толпу, направляясь в западную часть города. В районе Коммон, в стороне от людных улиц, было тише. Никто не разговаривал — люди не знали, что сказать. Рики различал бормотание большого города, шум моторов вдалеке, сигналы, свистки полицейских. На нем были серое пальто и костюм за сто двадцать пять долларов, от которого чесалось тело. Ботинки, новенькие черные мокасины, легонько поскрипывали на ходу. Он пытался разносить их, ходил в них по квартире, но они по-прежнему натирали ноги. Рики по крайней мере сделал мокасины менее блестящими, натерев их слюной. Обувь должна выглядеть начищенной, но не новой. Новые туфли непременно привлекут внимание.

У Лягушачьего пруда на дощатой скамейке сидела женщина, прижимая ко рту скомканный платочек. Глаза у нее были влажные. Рики остановился, чтобы предложить ей свой нетронутый платок, который лежал сложенным в кармане пиджака.

— Держите, — сказал он.

— Не нужно.

— Да бросьте, он чистый. Я его просто так ношу.

Рики отвел взгляд, чтобы она могла спокойно высморкаться.

— Кто мог это сделать?.. — Женщина всхлипнула.

Рики снова посмотрел в сторону, но заметил в уголках ее рта застенчивую улыбку. Ну-ну.

— Кто мог это сделать?

Давай, улыбнись. Никто не в силах отрицать, что в этом есть некое тайное удовольствие. Кеннеди мертв, но люди еще никогда не чувствовали себя настолько живыми. Все эти неудачники, которые трубят на работе с девяти до пяти, секретари, официантки, телефонисты… Они как будто долгие годы ждали возможности проснуться. Здесь и сейчас, вместе, в этот великий день. Рики подумал, что, если угодно, он бы мог позондировать эту женщину (где она работает? что знает? какие возможности?). Она доступна. Возможно, чувствует себя слегка опьяненной ощущением новизны. До сих пор она в жизни не испытывала подобной полноты бытия. Такова ограниченность человеческого сознания: мы живем лишь прошлым и будущим, не воспринимая настоящего. «Сейчас» не занимает никакого места, это воображаемая дыра между прошлым и будущим. Лишь немногие способны ощущать настоящее — спортсмены, музыканты и воры наподобие Рики Дэйли, но даже для них это мимолетное чувство, ограниченное мгновением действия. Бобу Коузи[1] было знакомо это ощущение. Майлзу Дэвису[2] — тоже. Момент неограниченной импровизации. Сегодня то же самое переживала эта девушка, и ей хотелось поделиться опытом хотя бы с незнакомцем. Что ж, решил Рики, в этом есть определенный смысл. Убийство Кеннеди действительно возбуждает. Хороший день для работы.

— Кастро, — сказала она. — Больше ничего в голову не приходит. Может быть, виноват Кастро?

— Может быть.

— Я испортила ваш платок. Простите. Кажется, он дорогой…

— Ничего. Я все равно его украл.

— Вы?! О… — Она улыбнулась, раскусив шутку. Оценивающе взглянула на Рики. — Вы очень любезны. Как вас зовут?

— Это долгая история…

Он оставил ее и двинулся через парк. Дыхание паром повисало в морозном воздухе.

На Эрлингтон-стрит двери в церковь стояли распахнутыми, внутри было тепло, стены — белые, как яичная скорлупа. Сквозь открытые двери Рики заметил органиста — молодого человека с красными щеками и прядью светлых волос, падавшей на глаза, так что ему приходилось отбрасывать ее назад, мотая головой, точно лошадь. Органист играл, как будто в экстазе, — глаза закрыты, корпус слегка покачивается.

Рики шел дальше, мимо Бэк-Бэй, зигзагами. В жилых кварталах он огибал каждый угол, останавливался, оглядывался. Хвоста, кажется, не было, но кто знает… В такой день, когда все, включая полицию, ошеломлены новостями, особенно важно не упускать мелочей.

В отеле «Копли-плаза» швейцар в длинном пальто с золотым галуном и эполетами открыл перед ним дверь.

— Добрый день, сэр.

— Добрый день. — Рики взглянул на него лишь на мгновение.

Он энергично зашагал через вестибюль, но не слишком быстро, а целенаправленно, уверенно, соизмеряя движения. Дежурный кивнул ему. Рики позвонил по внутреннему телефону в номер 404. Нет ответа.

Он решил на всякий случай пятнадцать минут подождать в баре. Постоялец может вернуться в номер за какой-нибудь забытой вещью две-три минуты спустя после выхода, но почти наверняка не вернется, если ушел четверть часа назад. Рики демонстративно пошарил по карманам и дал барменше четвертак на чай. Он заказал виски с содовой и сел. Вместо того чтобы пялиться на роскошное помещение с лепными потолками и тяжелой мебелью, он смотрел в пол. Рики скрестил руки на груди, поправив пиджак: он подметил, что богачи чувствуют себя комфортно в дорогой одежде. Они носят отличный костюм, как старый свитер, — просто им плевать.

Через полчаса, довольный тем, как ему удалось затеряться в толпе (никто, включая барменшу, впоследствии его не вспомнит), он снова позвонил в номер 404, и опять никто не взял трубку. Рики допил виски и нетрезвым голосом рассказал барменше старый анекдот про жирафа, который вошел в бар и попросил выпить. Та поморщилась: неужели этот идиот не знает, что убит Кеннеди?

На лифте на четвертый этаж.

Он коротко постучал в дверь номера 404, потом достал из кармана ключ и вошел.

В номере было пусто.

Снова к порогу. Надеть перчатки. Осмотреть коридор. Рики достал из кармана скрепку, отломил от нее маленький кусочек, сунул его в замочную скважину и прикрыл дверь.

Комод. Шкафы. Он действовал быстро, но без шума и не оставляя беспорядка. То, что искал, он нашел в бачке унитаза (ловкий трюк). Это был желтый шелковый мешочек с драгоценностями.

Рики высыпал содержимое на постель. Бриллианты без оправы, несколько небольших украшений, перевязанные пачки стодолларовых купюр. Он отложил некоторые предметы, слишком крупные, чтобы их можно было вынести незаметно. Осталась изрядная кучка драгоценностей — примерно на полмиллиона долларов и симпатичная горка бриллиантов.

Губы Рики было скривились в легкой улыбке, но он тут же ее подавил.

2

Майкл Дэйли


Перед ним возникала выпуклость. Все равно что смотреть на дно реки, когда прокатывается небольшая волна, — прозрачная шишка проплывала справа налево в поле зрения. Она заслонила тяжелые занавески, стены, лица, лысого человека за кафедрой — и тогда Майкл закрыл глаза.

Он понимал, что означает эта галлюцинация. Боль приближается. Скоро, через десять-пятнадцать минут, она полностью им завладеет.

Правую руку покалывало, бокал выскользнул и упал — ножкой вниз, как будто вывалился из трубы. Майкл взглянул на кубики льда, содовую и ломтик лайма. Бокал валялся на полу, напиток вылился на ковер и на его ботинки.

Бокал упал бесшумно, но толпа вокруг слегка ахнула, а говоривший саркастически заметил:

— Да-да, я понимаю, вы поражены.

Все засмеялись, кто-то похлопал Майкла по плечу. Он вымученно улыбнулся — ему никогда не нравилось быть центром внимания, не говоря уже о том, чтобы слышать в свой адрес смех. Майкл поднял пустой бокал и слабо повел рукой, будто намеревался произнести тост, в надежде, что все глаза вновь обратятся на Фарли Зонненшайна.

Зонненшайн продолжал — это была самая обыкновенная рекламная речь застройщика, хотя он и произносил ее не совсем традиционно:

— Господа, не будем забывать, каково было положение дел в городе всего несколько лет назад. Разложение, сокращение, гибель. Молодежь уезжала толпами. Предприятия закрывались. Город деградировал. Единственной надеждой для стареющего, ослабленного организма оставалась операция. Радикальное вмешательство.

Майкл увидел еще одну волну. Зонненшайн рябил перед его глазами, точно флаг на ветру. Майкл устремил взгляд в пол, делая вид, что серьезно раздумывает. Он решил, что сможет продержаться, пока ему не станет хуже, а потом придется выйти.

Такая аура всегда предшествовала мигрени. «Аура» — клинический термин, но он идеально отражал суть происходящего. Аура мигрени наплывала, как туман: всего один миг — и ты уже окутан им, отделен от окружающих. Но галлюцинации — набегающие волны — были для Майкла внове. Иногда перед приступом мигрени он видел дрожащее излучение вокруг предметов, похожее на жар от раскаленного асфальта, но волны — что-то новенькое. Майкл решил запомнить это получше и рассказать врачу.

Ему захотелось выйти.

По-прежнему звучал голос Зонненшайна:

— Уэст-Энд — переполненное гетто, пятьдесят с чем-то акров — исчез, стерт с лица земли! Вскоре там вырастет современный комплекс — магазины и жилые дома. Мы занялись прокладкой новой главной улицы — скоростного шоссе, которое позволит быстро перемещаться по деловой части города, разгрузит дороги и придаст сил местной коммерции. Даже Сколлэй-сквер… — Он произнес это с ощутимым бостонским акцентом — «Скалли-сквер». — Да, господа, даже Сколлэй-сквер! Прощайте, нелепые дома! Прощайте, тату-салоны! Прощай, Сколлэй-сквер, мы не будем по тебе скучать. Теперь на твоем месте появится новый, современный правительственный центр.

— И вы называете это прогрессом? — крикнул кто-то, и раздался взрыв смеха.

Зонненшайн дождался тишины.

— Я называю это новым Бостоном, — ответил он, как будто преподносил упомянутый город в подарок слушателям. — Бостоном, в котором будут жить ваши дети. А старый Бостон, друзья мои… Старый Бостон станет для них такой же диковинкой, как Помпеи.

Майкл поднял взгляд. Проверка. На мгновение все было отчетливо видно — Зонненшайн с воздетой рукой, полная комната слушателей, энергичных, взволнованных близостью знаменитого оратора. Картинка продержалась мгновение, потом снова пошла волна, вторая, третья… Майкл закрыл глаза и увидел фосфорические вспышки света — скорее даже почувствовал, чем увидел, как будто смотрел на солнце. Он начал пробираться к двери сквозь толпу, чуть-чуть приподняв веки.

Позади раздался голос Зонненшайна:

— Президент Кеннеди рассказал удивительную историю о великом французском маршале Лиоте. Однажды маршал Лиоте попросил садовника посадить дерево. Садовник сказал, что дерево растет слишком медленно и зацветет разве что лет через сто. Маршал ответил: «Тогда не будем тратить времени зря. Посадите его сегодня же». Господа, давайте посадим свои деревья сегодня же. Так мы почтим память Джека Кеннеди. Создадим мемориал у него на родине. Я предлагаю вам посмотреть еще на один уголок нового Бостона — парк Кеннеди.

Майкл украдкой бросил взгляд назад, когда Зонненшайн предъявил публике модель жилого комплекса в корбюзианском стиле — четыре небоскреба на зеленом холме. Белая, незапятнанная, футуристическая, фантастическая модель. Послышалось довольное бормотание, потом аплодисменты. Мэр Коллинз в кресле на колесах заглядывал между небоскребов и сиял. Кардинал вытянул шею.

— За будущее! — воскликнул кто-то.

— За будущее! — вторили остальные.

Теперь перед Майклом было слепое пятно, белая дыра. Он попытался ее сморгнуть. Дыра потускнела, заискрилась по краям, сквозь нее он увидел Зонненшайна, который окидывал взглядом комнату и наслаждался вниманием.

Рядом с Майклом появился его шеф, Уомсли, помощник генерального прокурора — лопоухий, со знакомой белозубой улыбкой.

— В чем дело, Дэйли, ты не стремишься в будущее?

— Только не сейчас. — Майкл пытался сохранять спокойствие и не показывать свое недомогание.

— Майкл, ты в порядке?

— Нет. Голова болит.

Он с трудом вышел на Скул-стрит. Швейцар в опрятной униформе вызвал такси, и Майкл кое-как забрался на заднее сиденье. Он держался за голову, стискивая виски. Боли еще не было, но она приближалась.

— Угол Бикон и Кларендон, — сказал он шоферу.

— Ехать на такси за шесть кварталов?

— Да.

— Пешком можно быстрее дойти.

— Езжайте, ради Бога!

— Да пожалуйста! Ну и люди…

Майкл лег на заднее сиденье. Оно пахло винилом, потом, бензином и улицей. Скоро все закончится — калейдоскоп картинок и сопутствующее им опьянение. Феномен, который так удивляет врачей, — слепые пятна, аура и спектры классической мигрени. Скоро картинки погаснут, и их место займет боль, тупая, давящая боль во лбу, неизменно справа. Сначала как будто видишь сон, а потом он заканчивается, и ты становишься собой, плотью и кровью, страдающим смертным существом. Мозг такой хрупкий, как будто сдавливают. Вот что предвещает аура — приближение боли.

Такси катило по Бикон-стрит. Майкл лежал с открытыми глазами. Пока что не больно. Пока.

3

Он встал на пороге бара «Шантильи» и помедлил, чтобы глаза привыкли к полумраку. У Джо была внушительная голова, совсем как у статуи. Косые взгляды и удивленное моргание вызвали у него кривую ухмылку — она получилась нечаянно, но Джо не возражал.

В баре было почти пусто. Три часа дня, среда. В углу сидел какой-то потрепанный тип, разложив на столе несколько газет. Джо поздоровался с ним, проходя мимо:

— Привет, Фиш.

Тот не ответил.

Бармен тоже не обратил внимания на Джо — он был занят, ставил пиво в холодильник.

— Эй, я не откажусь, — обратился к нему Джо.

Бармен открыл бутылку пива — из ящика, не из холодильника — и поставил на стойку перед ним, а рядом положил конверт.

Конверт исчез в кармане черного пиджака.

— Спасибо, коллега! — Джо приподнял бутылку.

Бармен не оценил шутку и снова принялся задело.

Джо решил оставить его в покое. Он бросил на стойку десять центов и отправился в угол.

— В чем дело, Фиш?

Никто не знал, отчего этого человека так зовут. Его настоящее имя было вовсе не Фиш, и он никоим образом не был связан с рыбой или рыбалкой — по крайней мере никто о таком не слышал. Но все-таки мелкого букмекера звали именно так. После того как он расплачивался с гангстерами в Норт-Энде, барменом в «Шантильи» и полицейскими, у него едва ли оставалась какая-либо прибыль. Было куда проще до того, как Анжиуло взял верх и даго[3] решили объединить всех букмекеров в городе. Раньше платили только копам — и точка. Теперь приходится платить всем. На оставшиеся крохи невозможно прожить — не то что в старые времена.

Джо сел напротив Фиша.

— Дай-ка посмотреть, — сказал он, беря в руки «Армстронг», ежедневный беговой бюллетень. — Что посоветуешь сегодня?

— Ничего не знаю, офицер.

— Какой такой «офицер»? До пяти я не на работе.

— До пяти, после пяти — понятия не имею. Решай сам, мне плевать.

Джо открыл газету и внимательно изучил информацию о гандикапах. Читая, он бормотал:

— У меня предчувствие, Фиш, предчувствие…

Фиш переглянулся с барменом.

— Как насчет этого? — спросил Джо. — Шестой заезд в Суффолке, Лорд Джим. Мне нравится кличка. Могу я сделать ставку на три из пяти?

Фиш, слегка нахмурившись, взял газету и нашел список.

— Лорд Джим, — пробормотал он. — Десять к одному. Десять к одному.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Что тебе о нем известно?

— Он мне нравится. Что, хочешь меня отговорить?

— Сколько ставишь?

— Пять баксов. Чтоб скучно не было.

— На выигрыш?

— Разумеется, на выигрыш, а как же иначе?

— Покажи-ка деньги.

Джо порылся в кармане, но нашел лишь две смятые долларовые купюры. Он нерешительно пощупал конверт. Бармен наблюдал за ним. Да какого хрена?.. Все равно это деньги Джо, по крайней мере частично. Он заглянул в конверт. Ничего мельче десятки.

— Это не про твою честь, — напомнил бармен.

— Я верну.

— Это не твои деньги.

— Сказал же, верну.

Фиш покачал головой. Он вытащил из кармана потрепанную записную книжку и внес сумму, обозначив Джо кодовым числом, затем свернул бюллетень и отложил его в сторону, вновь погрузившись в чтение «Обсервер».

Бармен вернулся к работе, избегая взгляда Джо, — он явно был обижен.

— Говорят тебе, мне повезет.

— Да-да, Джо, тебе повезет. Как скажешь.

— Вот и отлично.

— Просто неохота услышать от кого-нибудь, что конверт полегчал.

— Мне повезет.

В шестом заезде Лорд Джим пришел шестым. Последним.

4

Кухонное окно в квартире Джоанны Фини на Гроув-стрит выходило на Уэст-Энд — точнее, на то, что от него осталось. Старый район был уничтожен — груды камня, целые акры мусора. Остались лишь несколько зданий, две-три церкви, больница. Вдалеке, за окном, кран лениво раскачивал ядро, целясь в остатки дома. С каждый ударом от здания отлетали куски.

У миссис Фини было мало дел — ей стукнуло шестьдесят три, — поэтому у нее образовалась привычка день за днем следить за разрушениями. Из окна она озирала пустырь, вспоминая узкие улочки Уэст-Энда, где выросла. В ее детстве на Чамберс-стрит был велосипедный магазин, где за пять центов в час давали напрокат велосипеды. Миссис Фини каталась по исчезнувшим ныне улицам — Чамберс-стрит, Аллен, Блоссом.

Теперь окна были открыты, в квартиру врывался холодный ветер.

Играла пластинка с классической музыкой; сын подарил ей проигрыватель, и миссис Фини с трудом, но все-таки научилась управляться с этой штукой. Играла Пятая симфония Сибелиуса. Запись потрескивала, но музыка… Тема из трех нот повторялась снова и снова, снова и снова — долгое, нарастающее крещендо.

Запах крови.

Алый отпечаток ладони.

Миссис Фини лежала на полу — халат распахнут, ноги разведены в стороны и привязаны к двум стульям, под поясницу подложена подушка, чтобы приподнять нижнюю часть тела, обращенную в сторону входной двери. Наволочка и чулки затянуты вокруг шеи и завязаны большим бантом. Кожа вокруг удавки испещрена синяками и розовыми пятнами застоявшейся крови, рот еще влажный. В глазах крошечные алые «паутинки» от лопнувших капилляров.

Симфония Сибелиуса достигла кульминации. Пять одинаковых аккордов, неровных, точно замирающее биение сердца, между ними — долгие паузы. На неустойчивом си-бемоль музыка пульсировала дважды, трижды, четырежды — пять раз, потом замерла, измученная, в своей изначальной тональности, ми-бемоль, и закончилась. Игла попала в канавку и начала скрежетать.

Муха, вялая ноябрьская муха, опустилась на щеку убитой. Она попробовала кровь на вкус и потерла лапки.

5

Майкл шагал туда-сюда по крыльцу, кутаясь в зимнее пальто, затягиваясь сигаретой, ковыряя мыском ботинка отсыревшие половицы. Доски гнили и расслаивались. Проклятая сырость. Весь дом разваливается. Просто удивительно, с какой скоростью дома начинают разрушаться, насколько неразборчивы плесень и влага. Если как следует топнуть, он проломит любую доску.

Дверь скрипнула, и высунулась голова Рики.

— Ужин.

— Сейчас приду.

Голова исчезла, дверь захлопнулась.

Через несколько секунд Рики снова высунулся.

— Она говорит, сейчас же.

— Скажи, что я приду через минуту.

— Я сказал. Она говорит, что через минуту — это не сейчас же.

— Сам знаю. Я попросил минуту, потому что приду через минуту. О Господи!

Рики вышел на крыльцо, притворив дверь.

— Какого черта ты тут торчишь? Холодно.

Майкл показал ему сигарету.

— Кури в доме. Здесь холодно.

— Видел? — Мыском кожаного ботинка Майкл отделил кусок половицы. Он ковырял щепку до тех пор, пока она не отлетела. — Посмотри.

— Да. Чертов бардак. Починим весной. Может быть. Ну хватит, пошли. Здесь холодно, а я хочу есть.

Майкл нахмурился.

— В чем дело, Микки? Голова болит?

— Нет.

— Тогда в чем проблема?

— Никаких проблем.

— У тебя такая рожа…

— Неправда.

— Правда. «Приду через минуту»…

— Пошел ты, Рик.

— «Пошел ты, Рик»…

Рики ухмыльнулся. На его лице показалась очаровательная, веселая, исполненная достоинства улыбка, которой он славился с того самого дня, как родился — четырьмя годами позже Майкла. Рики научился улыбаться еще до того, как у него прорезались зубы, словно уже в младенчестве понимал, что он необычный ребенок.

Мрак, окутывавший Майкла, слегка рассеялся — достаточно, чтобы он мог покачать головой и повторить «пошел ты», на сей раз уже теплее. Это «пошел ты» означало «не уходи».

— Угости сигареткой, Микки.

Майкл вытащил пачку из кармана, и Рики прикурил от его сигареты.

— Господи, ты только посмотри! — воскликнул Майкл.

Братья уставились в окно столовой, где краснолицый гигант усаживался во главе стола. Брэндан Конрой устроился в кресле, переложил с места на место нож и вилку, а потом, вместе с Джо Дэйли, сидевшим по левую руку, громко расхохотался.

— Честно говоря, впору повеситься, — сказал Майкл.

— Тебе не нравится новый папочка?

— Неужели нельзя было из приличия подождать?

— Папа год как умер. Сколько, по-твоему, нужно ждать?

— Дольше, — ответил Майкл. — Гораздо дольше.

Рики отвернулся. Он глубоко затянулся сигаретой и посмотрел на улицу — нетронутый ряд маленьких домиков, которые в зимних сумерках казались темно-серыми. Декабрь на Сэйвин-Хилле. Вдоль всей улицы плотно стояли припаркованные машины. Скоро начнутся споры из-за того, кому какой пятачок принадлежит. Застолбить для себя парковку было равносильно покупке места на целый сезон. Уже начали появляться рождественские фонари. В садике через дорогу, у Доэрти, стояли пять нелепых пластмассовых оленей, светящихся изнутри. Обычно оленей было шесть, но Джо сломал шестого, когда, будучи старшеклассником, возвращался домой навеселе и попытался его оседлать. На следующий день Большой Джо заставил сына отправиться к Доэрти и извиниться за оленя. На самом деле если Джо и надлежало за что-то извиняться, то скорее за объезжание дочек Доэрти — он проделывал это с той же лучезарной улыбкой и уверенностью в собственном праве, точно средневековый феодал. Даже младшая из трех, Эйлин Доэрти, не избежала этой участи — кажется, в машине Джо. Из-за этого Джо поругался с Майклом, потому что тот любил Эйлин с детского сада. Майкл воображал, что Эйлин не из таких, но Джо вправил ему мозги и объяснил, что завоевание сестер Доэрти — своего рода ритуал, Божий промысел. Эйлин была нужна ему, чтобы завершить хет-трик.[4] В итоге Майкл бросился на брата, хотя тот был гораздо крупнее его, — он не мог разлюбить Эйлин Доэрти, пусть даже она и предложила себя Джо для ритуального кровопролития. Возможно, Майкл до сих пор ее любил в глубине души — по крайней мере память о ней. Уж такой это человек. Интересно, что теперь с Эйлин? Рики повернулся к брату:

— Слушай, а что стало с…

Но Майкл по-прежнему был увлечен происходящим в столовой. Его вновь охватил гнев.

— Ты только погляди! Погляди на Джо! Какого черта он творит?

Джо Дэйли и Брэндан Конрой, держа бокалы с пивом, смеялись.

— Ты только посмотри, как он лижет задницу Конрою! Честное слово, Рик, все это… тебя не бесит?

— В общем, нет. Слушай, а что случилось с Эйлин, которая жила напротив? Помнишь ее?

— Нет. — Майкл не отрывал взгляда от окна.

Жена Джо, Кэт, вышла на крыльцо.

— Вы идете или подать вам ужин сюда?

— Майкл злится.

— Не злюсь.

— Он думает, мама собирается подарить свою девственность…

— Я не говорил, что…

— …Брэндану.

Кэт задумалась.

— Полагаю, Маргарет в любом случае подождет, пока ужин не закончится, — сказала она.

— Слышал? — Рики улыбнулся. — Не о чем беспокоиться.

— Идите в дом. — Кэт погнала их внутрь кухонным полотенцем, и братья вошли. Что-то в Кэт — Кэтлин — говорило о том, что ее не проведешь. Она идеально подходила Джо — рослая, с массивными бедрами, миловидная, невозмутимая, и братья Дэйли слушались ее.

Майкл вошел первым, с кислой гримасой. Рики отвесил ему шутливый подзатыльник, а Кэт похлопала по плечу. И то и другое — чтобы подбодрить его.

В доме пахло чесноком, женщины суетились, нося из кухни в столовую последние тарелки.

Мимо проскочила Эми.

— Привет, Майкл. А мы думали, ты совсем пропал.

Молча прошел Малыш Джо — сын Джо. Ему было тринадцать, и он унаследовал прозвище от отца, который, в свою очередь, тоже когда-то был Малышом Джо. Дэйли были чересчур южане для того, чтобы использовать порядковые номера и довесок «младший». Каждый следующий Джо получал второе имя. Нынешний, например, звался Джозеф Патрик. Сейчас он дулся, и Майкл понятия не имел почему.

Маргарет Дэйли, мать семейства, поддразнила Майкла за его исчезновение, и настроение у него снова испортилось. С годами Майкл приобрел необыкновенную чувствительность к тону материнского голоса и научился различать в нем малейший упрек или неодобрение. Маргарет прекрасно знала об этой его способности — Майкл был самым чувствительным из ее сыновей, он быстрее всех обижался и последним прощал. Она просто не знала, как говорить с ним, не рискуя его обидеть, а потому неизбежно сетовала на подобную уязвимость, хотя в этом отношении Майкл напоминал матери Джо-старшего, мужчину, которого она так до конца и не поняла, хотя и делила с ним ложе в течение тридцати с лишком лет. Она заметила, что Майкл увял, как только услышал о своем исчезновении. Мать на мгновение пожалела о произнесенных словах, а потом решила, что не сказала ничего страшного — вот только обидно, если Майкл своим угрюмым видом испортит воскресный ужин.

Майкл стоял за спинкой стула в центре стола, чувствуя себя неловко. Чужой в доме, где прошло его детство.

— Садись! — Конрой усмехнулся. — А то я волнуюсь.

— Давай, Майкл, садись. В чем дело? — вступил Джо.

Майкл взглянул на него. Джо рассматривал брата высокомерно и вопрошающе, словно продолжая задавать тот же самый вопрос: в чем дело? Джо подражал Конрою, и это было нестерпимо. Майкл вздохнул и напомнил себе, что ужин продлится не более двух часов. Чем раньше начнется, тем быстрее закончится. Он уже воображал себя дома.

Майкл сел, остальные заняли места вокруг него. Маргарет — во главе стола, напротив Конроя, на своем законном месте. Рики — напротив Джо, как можно дальше от него, чтобы свести к минимуму возможность ссоры. Кэт — рядом с мужем, дабы присматривать за ним. Она нравилась Майклу, и он терпел Джо за то, что тот любит жену. Кэт, благослови ее Бог, была готова встать за мужа под пулю — или застрелить его собственноручно, если потребуется.

Напротив Майкла сидела его любимица, рыжеволосая Эми Райан, чье присутствие неизменно украшало воскресные сборища. Эми была подружкой Рики, и Майкл питал к ней почти романтические, противозаконные чувства. Эми, смелая, веселая, очаровательная, стильная, циничная, умная, просто изобиловала достоинствами, и невозможно было выбрать из них одно или два. Сегодня она надела белую рубашку, возможно, принадлежавшую Рики, и Майкл решил, что это очень трогательно. Она носила рубашку Рики точно так же, как предыдущие девушки носили его университетскую куртку. В чувствах Майкла к Эми не было холостяцкого вожделения, но она заставляла его задаваться вопросом: вправду ли ему так хочется одиночества?

Сидящие за столом еще не успели развернуть салфетки, когда Эми произнесла:

— Брэндан, я слышала, что Алван Байрон займется делом Душителя. — Она принялась беззаботно рассматривать блюда — лапшу, жаркое, чесночный хлеб, как будто ответ ее мало интересовал.

Эми Райан была репортером, одной из двух женщин в штате «Обсервера». Брэндан Конрой не стал заглатывать наживку.

— Это для печати?

— Да ладно, Брэндан! Мы с вами просто разговариваем. Ну сами решите, для печати это или нет.

— Нет.

— Ладно. Запомните, Маргарет, — проговорила Эми, — это не для печати.

— Разумеется, — нараспев произнесла та.

Конрой скрестил руки на груди.

— Тогда слушайте. Алван Байрон не станет заниматься делом Душителя по той простой причине, что он не сможет его раскрыть. У него нет ни людей, ни ресурсов, ни методики.

— У него есть Майкл, — сказал Рики.

— А у нас Джо.

— Вот именно.

— Ри-ики… — проворчала мать.

Майкл положил себе на тарелку клубок спагетти и, не поднимая глаз, принялся старательно перемешивать макароны с соусом.

Конрой снова повернулся к Эми:

— Давай-ка я кое-что объясню тебе, девочка, прежде чем ты побежишь в редакцию и напишешь статью о великом Алване Байроне. Твой мистер Байрон не полицейский, никогда им не был и не будет. Все, что он знает о расследованиях, можно уместить на кончике иглы, и то там останется место для парочки ангелов.

— Великий Конрой изрек свое слово, — произнес Рики.

— Но он же генеральный прокурор, Брэндан. Разве это не в счет? — не отставала Эмми.

— Нет. Ты, видимо, не понимаешь. Байрон — генеральный прокурор, в том-то и проблема. Ты ведь не идешь к дантисту, когда ломаешь ногу. По той же причине не следует юриста делать полицейским. Знаешь, что я вижу, когда бываю в кабинете генерального прокурора? Юридическую контору. Янки, евреи и одинокий ирландец по фамилии Дэйли. Много болтовни, и вдобавок всем заправляет цветной. — Он улыбнулся. — Все там вверх тормашками.

— Тринадцать убитых женщин, — напомнил Майкл.

— Пожалуйста, Джо, не забудь. Тринадцать убитых женщин, — проговорил Рики.

Конрой взглянул на Майкла:

— Мы его найдем.

— И лучше сделайте это побыстрее. Я не могу спать, когда Джо на работе, а где-то поблизости слоняется маньяк. Мне все время кажется, что он прячется в шкафу и ждет, когда я засну… — вступила в разговор Кэт.

— Мы его поймаем, не беспокойся. Скоро все закончится, — успокоил ее Конрой.

— Брэндан, — сказал Рики, — не обижайтесь, но Майк поймает вашего Душителя прежде, чем Джо успеет съесть десяток пончиков.

Джо помахал в воздухе вилкой.

— Я лишь пересказываю то, что слышала. — Эми вздохнула. — Байрон займется делом Душителя. Спорим?

— Принимаю спор, детка, — отозвался Конрой. — Это дело бостонского полицейского департамента. Не понимаю, с какой стати мы должны от него отказываться.

— Если Байрон скажет — значит, так и будет, — заметил Майкл.

— Это тебе так кажется, — возразил Конрой.

— Так и есть. Он генеральный прокурор, ему принадлежит юрисдикция над всем штатом. Если он захочет заняться делом Душителя, так и будет.

— Это в очередной раз доказывает, как ты мало знаешь, умник. Несомненно, насчет формальной стороны ты прав. Но есть формальности, а есть практика. Байрон не сможет расследовать дело без помощи бостонской полиции. И не важно, что написано в книгах. Это жизнь. В жизни невозможно вести расследование без детективов — специалистов по убийствам. У Байрона их нет, а у нас есть. — Конрой пытался сохранять спокойствие, но ему удавалось это с трудом.

— Да, Микки, — сказал Рики, — ты проводишь слишком много времени в вашей конторе, с евреями.

— И цветными, — подсказал Джо.

— И янки, — добавила Эми.

— Может быть, вы правы, Брэндан, — проговорил Майкл. — Вам и впрямь не нужна ничья помощь. Прошло полтора года — и каковы результаты? Тринадцать трупов — и ни одного подозреваемого. Город в ужасе. Отличная работа.

— Майкл, довольно! — Маргарет попыталась остановить назревающую ссору.

Тот покачал головой. Он и сам не знал, отчего начал спорить, — на дело Душителя и на Алвана Байрона ему было плевать. Просто Майкл испытывал непреодолимое желание возражать Брэндану Конрою. Нечто в его голосе и нравоучительной манере говорить пробуждало в Майкле черта.

Конрой, кажется, намеревался закончить спор. Он не собирался злиться и тем самым радовать Майкла.

— Мы его поймаем, — повторил он без особой уверенности. — Подождите — и сами увидите.

— Итак, — вмешалась Эми. — Вы все еще хотите заключить пари, Брэндан?

— Что Байрон не станет вмешиваться? Неохота забирать у тебя деньги, девочка. Разве что поспорим на пятьдесят центов. Столько тебе платят в твоей газетенке?

— Не важно. Потому что я выиграю.

Конрой ухмыльнулся и поднял бокал.

— Ты мне нравишься.

Майкл закатил глаза. Джо увидел это и неверно истолковал.

— Ну да, со стороны судить легко, Микки, — сказал он.

— Я ничего не говорю, Джо, — возразил Майкл.

— Я тоже полицейский, — не унимался Джо.

— Речь не о тебе, брат. Давай не будем ссориться. — Майкл пытался закончить разговор.

— Речь о полицейских. А я — один из них, — горячился Джо.

— И твой отец был полицейским, — ввернул Конрой.

— Давайте не будем его приплетать, — попросил Майкл.

— Я просто сказал… — Конрой искренне хотел оправдаться.

— Не надо.

— Прости, Майкл, я ничего такого не имел в виду.

— Он ничего такого не имел в виду, — повторил Джо.

По полицейским отчетам Майкл представлял, как погиб отец. Переулок в Восточном Бостоне, пуля в сердце. Джо-старший рухнул наземь, раскинув руки. Майкл увидел эту картину и пришел в ярость.

— Брэндан, отцовское кресло не успело остыть, когда вы на него сели…

— Майкл! — Маргарет больше удивилась, чем разозлилась.

Конрой оставался невозмутимым.

— Понятно, — произнес он.

Теперь все стало ясно.

— Полагаю, мне лучше уйти, — продолжал Конрой.

— Идите, — отозвался Майкл.

Джо стукнул кулаком по столу.

Конрой вытер губы салфеткой.

— Простите, мне не следовало приходить. Маргарет, дамы… Спасибо за приглашение. Извините.

— Брэндан, — сказала Маргарет, — немедленно сядь. Это мой дом, и ты мой гость. Довольно.

Матушка Дэйли умела быть чертовски величественной. Покойный супруг прозвал ее Принцессой Маргарет. Сыновья, любившие точность, называли ее Королевой Марго.

— Нет, Маргарет. Майкл прав, я слишком поспешил.

— Майкл ошибается.

— В другой раз. Не хочу портить вам ужин.

— Брэндан! Сядь! Майкл сейчас извинится.

— За что? — удивился Рики. — Майкл ничего такого не сделал.

— Не лезь не в свое дело, парень.

Брэндан Конрой вежливо улыбнулся. Спорить было бессмысленно, разубедить Конроя никому еще не удавалось.

— В другой раз, — повторил он, извинился, надел пальто и вышел.

Семеро Дэйли слышали, как он завел машину и уехал.

Наступила тишина, которую нарушил Рики.

— Майкл, — сказал он, — передай-ка мне лапшу.


Сколько себя помнили Дэйли, к телефонному столбу перед домом была прикреплена баскетбольная корзина. Они пережили несколько таких корзин. Мороз губил металлические кольца и неуклюжие фанерные щиты, так что каждые несколько лет Джо-старшему приходилось менять корзину, прикрепляя новую чуть выше или ниже, сверля новые отверстия для шурупов. Нынешняя корзина, продержавшаяся дольше всех, висела на вылинявшем, чересчур маленьком алюминиевом щите в форме веера, на несколько дюймов выше положенного, особенно если отойти к обочине, где тротуар шел под уклон. Мальчишки Дэйли считали часть тротуара под щитом своей личной игровой площадкой. До сих пор, хотя младшие Дэйли давно здесь не жили, некоторые соседи по старой привычке не парковались у столба, как будто это был пожарный гидрант. Время от времени новый сосед, или гость, или иной чужак, незнакомый с местным этикетом, оставлял машину под кольцом, и Дэйли рассматривали это как признак упадка. Раньше никто даже не думал парковаться здесь, потому что с Дэйли, особенно с Джо, не смели шутить — и в любом случае на площадке постоянно шла игра.

Эти игры были чертовски серьезным занятием. Ими управлял неписаный кодекс правил. Нельзя подставлять подножку игроку под кольцом, иначе он может упасть спиной на бордюр, как это однажды случилось с Джимми Райли. Нельзя играть мячом Дэйли в отсутствие его хозяев, даже если мяч валяется на площадке. Припаркованные машины входят в пределы площадки, а тротуар — нет, чтобы игроки не становились сзади столба и не перехватывали мяч у защитника — прием настолько нечестный, что Джо немедленно его запретил. Впрочем, это все была техническая сторона дела. Подлинное тайное знание крылось в мальчишеской иерархии. На площадке обычно играли полтора десятка местных, преимущественно ирландцев, знакомых по школе или по церковному приходу, и каждый прекрасно знал свой порядковый номер. Никаких скидок на рост и возраст. Не важно, кто ты такой. Майкл Дэйли всегда был середнячком, даже на собственной площадке. Зато Лео Мэдден, хотя его отец не выходил из тюрьмы, а мать весила целую тонну, забивал трехочковые, как чемпион, и потому его безусловно уважали. Почет победителям, позор проигравшим. Все — настоящее, вполне измеримое и бесценное в глазах мальчишек. И мужчин.

Поэтому, когда братья Дэйли отправились после ужина играть в свете уличных фонарей, женщины подошли к окнам посмотреть. Они собрались в гостиной, откуда было видно веранду, двор и улицу. Маргарет и Кэт стояли рядом у одного окна, Эми у другого. У младших женщин выражение было одинаковое — смущенное, сердитое, насмешливое. Королева Марго тоже пренебрежительно улыбалась, но в ее глазах затаилась смутная тревога. Она не разделяла обычного женского скептицизма по поводу мальчишеских игр, прекрасно понимая, что при любом раскладе один из ее сыновей проиграет. Маргарет почувствовала, как рука Кэт обняла ее за талию — стало немного легче.

— Маргарет, — сказала Кэт, — вам следовало завести четвертого ребенка. Двое против одного — это нечестно.

— Нечестно по отношению к кому?

— Вы правы. — Кэт задумалась. — Рики должен позволить им выиграть, хотя бы разок.

Маргарет скептически фыркнула, выпустив сигаретный дым из ноздрей.

— Эми, почему бы тебе с ним не поговорить? Пусть Рики иногда позволяет Джо выигрывать. — Кэт искоса взглянула на Эми. — Ты ведь сумеешь его убедить.

Эми двумя пальцами выдернула изо рта сигарету.

— Дамы, поверьте, даже если бы наша жизнь с Рики представляла собой сплошные розы, все равно ничего бы не вышло. Он скорее предпочтет лишиться руки, чем проиграть брату.

— Что ж — если Джо победит, будет только честно, — сказала Кэт.

— Однажды он, наверное, победит. Если они сыграют раз сто подряд.

— Только надеюсь, что Джо его не убьет после очередного проигрыша, — заметила Эми.

— Если он кого-нибудь и убьет, то беднягу Майкла. Даже не знаю, что в него вселилось. В последнее время Майкл сам не свой, — отозвалась Маргарет.

— Не бойтесь, мама, Джо его не убьет. Разве что поколотит немного, — попыталась разрядить обстановку Эми.

— Ты меня утешила, милая.

Майкл на площадке прыгал, чтобы не замерзнуть.

— Сама не знаю, с чего он взъелся на бедного Брэндана. Правда, не знаю, — с горечью произнесла Маргарет.

— А я знаю, — заявила Эми.

— Маргарет, может быть, вам пойти в монастырь? — спросила Кэт.

— Я не собираюсь ни в какой монастырь.

— Что, не прочь еще пошалить?

Маргарет обернулась к младшим собеседницам.

— А что здесь смешного?

Кэт сделала Эми гримасу: брови подняты, на лице удивленная улыбка.

— Ничего смешного. Послушайте, мама, Брэндан… — попыталась объяснить Эми.

Кэт заткнула уши.

— Прекратите!

— Брэндан…

— Перестаньте, перестаньте!

— А я и не знала, что вы, девочки, настолько щепетильны.

— Я не щепетильна, — возразила Эми.

Кэт смотрела на Джо, который стоял с поднятыми руками в ожидании подачи.

— Эми, хочешь пари, чтоб было поинтересней? — неожиданно предложила она.

— Конечно! — с энтузиазмом отозвалась Эми.

— Шесть очков.

— Согласна.

— Маргарет, а вы? Майкл сегодня явно не в духе. Не хотите поставить доллар-другой на среднего сына? — обратилась Кэт к Маргарет.

— Вы хотите, чтобы я заключала пари против собственных детей?! — возмутилась та.

— Всего лишь против одного из них.

Маргарет покачала головой.

— Ну же, мама, — настаивала Эми. — Это просто шутка.

— Мы никому не скажем, — добавила Кэт. — Честное слово.

— Нет, милая, спасибо.

— Ну так поставьте на бедняжку Джо, — умоляла Кэт.

Маргарет задумалась.

— Пять центов на Рики.

— Вы ужасная мать! — взвизгнула Кэт.

Сквозь стекло было слышно, как братья переругиваются за игрой. Джо и Майкл — в одной команде, как обычно. С самого начала они пользовались численным преимуществом, обходя Рики с разных сторон, вынуждая его блокировать то одного, то другого и пасуя друг другу. Майкл играл осторожно, не рискуя. Он предпочитал выскользнуть на свободное пространство, чтобы беспрепятственно сделать бросок. Иногда он выходил из круга света, и женщины щурились, чтобы разглядеть его в темноте. Джо предпочитал жесткую игру. Он двигался, как медведь, который ловит бабочку. Мышцы гарантировали ему оптимальную позицию под корзиной. Вдвоем братья представляли собой неплохую команду. Счет возрастал — 2:0, 3:0, 4:0, — и поддразнивания Джо становились все громче и громче. Эми была права: Джо злился по поводу Брэндана, и, хотя именно Майкл был инициатором случившегося, брат перенес гнев на Рики. Подразумевалось, что Майкл не принимает участия в борьбе между Джо и Рики. Если Джо сердился, вполне естественным для него было наброситься на Рики, а не на Майкла. Оскорбления так и сыпались:

— Ну же, детка… Ты что, девчонка? Боишься заработать синяк? Слюнтяй…

А потом все враз изменилось. Майкл попытался забросить мяч в прыжке — у него это отлично получалось, — но на сей раз промахнулся. Мяч угодил в край щита, отпрыгнул и полетел не в ту сторону, где его ожидал Джо. Рики перехватил мяч на лету.

— Черт… — прошипела Кэт.

Эми улыбнулась.

Потом все пошло очень быстро. Рики вел мяч то левой, то правой. Майкл бросился в атаку, но Рики увернулся и пропустил мяч у брата между ног. Майкл остался позади и на время выбыл из игры. Джо шагнул навстречу, словно стражнику ворот дворца. Рики на мгновение остановился, окинул его взглядом и неторопливо и низко повел мяч направо. Джо проглотил наживку, сначала просто подался вперед, потом шагнул — нерешительно, как будто запнувшись. Этого было достаточно. Рики перебросил мяч в левую руку и обошел брата — 6:1.

Кэт простонала:

— Это нечестно! Рики просто выпендривается!

— А вот и нет, — возразила Эми.

— Эми!

— Ладно, ладно. Конечно, он немножко рисуется, — нехотя призналась Эми.

Эми не сводила с Рики глаз, потому что знала — он «выпендривался» для нее. Он был прекрасен — играл стремительно, легко, ярко, но самое главное — красиво. То, как он двигался, то, как вместе с ним двигался мяч, как отскакивал от асфальта к ладони, то, как он крутился и словно летел, буквально завораживало. Эми не знала Рики в те годы, когда он был героем старшей школы — Ловкач Рики Дэйли, главный нападающий и капитан всех мыслимых команд, которому предложили учиться в Холи-Кросс, откуда вышел знаменитый Коузи. И слава Богу, что не знала. Эми не хотела думать о Рики как об одном из тех людей, которые были настоящими звездами в школе и в колледже, а потом пережили спад и ностальгию. Она не хотела думать о нем в прошедшем времени и особенно — считать его спортсменом, потому что он им не был — уже не был. Так или иначе, Рики никогда об этом не заговаривал. Эми долго не подозревала, что у ее парня столь блистательное прошлое, пока не познакомилась с его родными и Маргарет не показала ей альбом с вырезками. Честно говоря, решающим моментом баскетбольной карьеры Рики для Эми стало то, как эта карьера закончилась — то, как он ее перечеркнул, ввязавшись в нелепую авантюру. Его поймали с полным багажником курток, которые, по его словам, свалились с грузовика. Всему пришел конец — Холи-Кросс, баскетболу, Ловкачу Рики Дэйли. Никакой надежды на счастливое избавление. Все это было так неуклюже, настолько не в стиле Рики, что казалось какой-то западней. Эми видела в случившемся нечто героическое. Рики оставался верен какому-то непонятному, болезненному, отчасти губительному импульсу, который никто — ни Эми, ни даже, вероятно, он сам — был не в силах постичь. Просто он перестал чувствовать себя Ловкачом Рики и потому остановился. Эми не могла отрицать, что полюбила его еще сильнее, по крайней мере взглянула на него по-другому, наблюдая за игрой. Она подумала, что интуитивно, подсознательно понимает, отчего Рики так живет. Он как будто делал обратное тому, что от него ждали. Господи, как можно не любить такого прекрасного и щедрого человека?

Рики увертывался, вел мяч, проскакивал между братьями. Мокрые от пота волосы падали на лоб. Рики молчал. Его виртуозность отнюдь не была внове для окружающих.

Джо с каждым забитым мячом злился все сильнее. У него уставали ноги, и теперь он ограничивался тем, что шлепал Рики ладонью или толкал его локтем или бедром, когда тот проносился мимо.

Рики забрасывал прямые и крученые. При счете 18:6 Джо наконец взорвался и отшвырнул Рики на ограждение под кольцом.

— Девятнадцать, — сказал тот, лежа на асфальте. — Эй, Майк, не хочешь махнуться командами?

— Отсоси, — посоветовал Джо.

— «Отсоси». Как умно, братец!

Джо показал ему средний палец.

— Вот ты как, Джо? — Рики встал. — Сначала был заодно с Конроем против Майкла, теперь это? Ну-ну…

Джо шагнул к нему.

— А ну повтори.

— Да брось, Джо, надо уметь проигрывать. Мог бы уже и научиться… — Рики выбежал на дорогу и бросил мяч Майклу.

— Готов, Джо? — крикнул тот.

Джо что-то буркнул, и Майкл перекинул мяч Рики.

Рики снова взглянул на старшего брата. Можно закончить игру, сделав бросок отсюда, через голову Майкла, но ему хотелось показать Джо, что удар направлен именно на него. Джо не простит ошибки члену своей команды. Рики метнулся влево и, сделав стремительный разворот, оставил Майкла позади. Потом остановился, готовясь к прыжку прямо под носом у Джо, тот махнул рукой, пытаясь достать мяч, а потом сильно ударил Рики в грудь, отчего тот снова растянулся на земле.

— Джо! — крикнул Майкл.

— Играй как положено! Я что, должен один стараться? Ты играешь, как педик!

Майкл подал Рики руку, помогая ему встать.

— Двадцать, — сказал Рики.

— Все, — огрызнулся Майкл. — Не игра, а дерьмо.

Он зашагал к дому.

— Давай, вали! — крикнул Джо. — Я и без тебя обойдусь! Педик.

Рики бросил ему мяч.

— Давай.

— Какого хрена ты смеешься?

— Хочешь знать, что я собираюсь делать дальше?

— Что?

— Как я намерен выиграть. Сделаю бросок в прыжке, прямо отсюда, через твою голову. Предупреждаю на всякий случай.

Джо нахмурился. Это уловка? Брат снова рисуется? Пообещать — одно, а сделать — другое. Выставить брата идиотом — это в стиле Рики. И все-таки…

Джо вернул ему мяч. Рики вполне убедительно бросился вправо, послав мяч далеко вперед, почти за спину Джо, и тот, невзирая на все сказанное, не удержался и шагнул. Один лишь шаг. Рики швырнул мяч в корзину через его голову. У Джо отвисла челюсть, прежде чем мяч проскочил через кольцо.

— Очко, — констатировал Рики.

Джо молча смотрел на него.

Рики мог бы оставить все как есть. Но выражение ненависти на лице брата, подергивающийся мускул на щеке — Джо выглядел так, как будто собирался взорваться, — все это казалось очень смешным. Рики смотрел на Джо, а потом сделал первое, что пришло ему в голову, — крикнул тому в самое ухо.

Джо погнался за ним.

— О Господи… — простонала, стоя у окна, Маргарет. В ее сознании возникла картинка: двое мальчишек катаются по земле, пинаются, размахивают руками, так крепко цепляются друг за друга, что ни один не может высвободиться и ударить как следует. Сколько им было — шестнадцать и одиннадцать? Они бы поубивали друг друга, если бы она не выскочила из дому и не разняла их. И все из-за чего? Из-за баскетбола! О Господи…

Рики летел к дому. Он перескочил через десятифутовый забор из сетки, который отделял подъездную дорожку Дэйли от соседской. Джо последовал за ним, но слишком поздно. Рики снова вскарабкался на забор и спрыгнул с другой стороны. Он ухмылялся и тяжело дышал, глядя на брата.

— Ну и где копы, когда они так нужны? — поинтересовался он.

Эми прикрыла улыбку ладонью, как будто смеяться было невежливо.

— Ох, Джо! — Кэт вздохнула. — Ну, дамы, не могли же мы все поставить на Рики…

6

— Мы ведем наш репортаж из мастерской по изготовлению ключей на Массачусетс-авеню, в Бостоне, — произнес за кадром диктор Уолтер Кронкайт. — До сих пор это была самая популярная мастерская в районе и, возможно, одна из самых оживленных в мире, открыта шесть дней в неделю, девять часов в день зимой и двенадцать — летом. Во время рабочего дня перед ней вплотную стоят машины, иногда бывает до тысячи клиентов. Большинство проходят в помещение в дальнем конце мастерской. Мы последуем за ними со скрытой камерой.

Панорамный вид магазина. Черно-белая картинка, хотя телевизор новенький, цветной, за четыреста долларов — один из загадочных и щедрых подарков Рики. Над входом в магазин красуется вывеска в форме ключа зубцами вверх: «Шварц. Делаем ключи в присутствии клиента».

Магазин вблизи: люди входят и выходят, мужчины и женщины, белые и цветные, в костюмах и футболках. Потом вид изнутри — размытая картинка, которая все время дергается, съемка ведется с низкого ракурса, примерно на уровне пояса, как будто оператор прячет камеру под мышкой. За прилавком — люди с сигарами во рту. На фоне разговоров слышится голос:

— Дай-ка номер шесть в пятом.

Снова голос Кронкайта, мрачный и ритмичный:

— Люди за прилавком называются букмекерами. Они принимают ставки на скачки и собачьи бега, а также на «непредсказуемую цифру» — нечто вроде лотереи. То, чем они занимаются, считается противозаконным во всех штатах, кроме Невады. Существуют тысячи букмекеров, вовлеченных в многомиллионный бизнес, по праву считающийся золотым дном преступного мира.

На экране полицейский. Фуражка, белая рубашка, темный галстук, куртка, просторные брюки. Он выходит из магазина и садится в машину, которая припаркована прямо напротив двери.

— Черт… — произнес Рики. Волосы у него все еще были влажные и курчавые от пота.

За кадром по-прежнему слышался голос Кронкайта:

— Как действует игорный бизнес? Каким образом он процветает, несмотря на все запреты? Если полиция не следит за соблюдением закона, как это отражается на обществе и нации?

Патрульная машина отъехала от магазина. Заиграла музыка — «Аппалачская весна» Копленда. Картинка на экране застыла, наверху появилась надпись: «История букмекерской конторы».

— Си-би-эс представляет: история букмекерской конторы. Наш спонсор — лосьон «Люкс», идеально для очаровательных рук…

— Эй, Джо, — позвал Майкл, сидя на кушетке, — иди-ка сюда…

— Микки, мы заняты. — Джо и Кэт шепотом спорили на кухне. Несомненно, она отчитывала его за проигрыш.

— Лучше иди сюда.

Джо недовольно вышел. Что теперь? Он увидел удивленные физиономии братьев и взглянул на экран, где по-прежнему шла реклама лосьона.

— Что? Вы, парни, выглядите так, как будто кто-то пукнул в церкви.

— По ящику показывают Гиббона, — объяснил Рики. — Тот самый магазин на Массачусетс-авеню.

Гиббоном прозвали Эйба Шварца, старика, который заправлял букмекерской конторой.

— Да ну вас к черту! — недоверчиво сказал Джо.

— Сядь, — велел Майкл.

Джо согнал с кушетки Малыша и сел. Дом, который в детстве казался таким большим, теперь сделался до смешного тесным. Джо и Майкл устроились на кушетке, стараясь не прикасаться друг к другу. Малыш Джо уселся на полу перед телевизором.

На экране в кабинете с деревянными панелями на стенах появился Кронкайт. На нем был серый костюм, белая рубашка, темный галстук, в кармане пиджака — платок. Волосы зализаны назад, брови кустистые, усики тонкие. Он был, несомненно, некрасив — безвольный подбородок, вислый нос, но, возможно, в том-то и заключалось все дело. Звучный, энергичный, властный голос — глас истины — принадлежал человеку, больше всего похожему на парикмахера. За плечом Кронкайта, в верхнем левом углу экрана, появился снимок пресловутого магазина. Диктор заговорил:

— В студии Уолтер Кронкайт. Эксперты пришли к выводу, что организованный игорный бизнес — самая доходная и наиболее широко распространенная форма преступности в стране. Этот огромный бизнес сталкивает криминальных авторитетов с правительством. Нелегальные букмекерские конторы, существующие в большинстве крупных американских городов, — вот корень всех зол. Букмекер, маленький человек, способствует тому, что миллиарды долларов ежегодно уходят налево. Наша сегодняшняя задача — проследить, как пятицентовики, десятицентовики, четвертаки и доллары утекают в букмекерские конторы. Букмекеры и их сподвижники действуют в номерах нью-йоркских отелей, в барах Сан-Франциско или, как в данном случае, в мастерской на Массачусетс-авеню.

Братья уставились на экран.

Там появилась пустая карта Соединенных Штатов. Линия протянулась от Бостона приблизительно до Чикаго. Еще одна — до Лас-Вегаса, Лос-Анджелеса, Майами, Монреаля, Нью-Йорка. Вскоре картинка напоминала карту воздушных путей, и все нити тянулись из Бостона.

— В августе 1961 года благодаря свидетельским показаниям во время слушаний по делу о нелегальном игорном бизнесе мы получили подтверждение тому, что Бостон — один из крупнейших национальных центров… — продолжал Кронкайт.

Из столовой показалась Эми.

— Что здесь такое?

— Ш-ш-ш!

На экране из мусорного бака у входа в мастерскую шел дым. Клиент вышел из магазина и рассеянно бросил клочок бумаги в горящую урну.

— Городской закон запрещает жечь мусор на тротуарах, но в этом районе дым от горящих квитанций — обычное зрелище, своего рода сигнальный огонь для клиентов.

К зрителям присоединились Кэт, Эми и наконец Маргарет. По лицам мужчин они догадались, что ничего хорошего не предвидится.

Голос диктора. На экране — размытая фотография людей, которые делают ставки в дальней комнате магазина.

— Клиенты букмекеров не нарушают закон в отличие от самих букмекеров. Большинство из них занимаются приемом беговых ставок. Минимальная ставка на заезд — два доллара. В данном случае минимум — полтора доллара. Мы видели, как некоторые посетители ставили целых пятьдесят долларов. Говорят, что и стодолларовые ставки не такая уж редкость. Букмекеры заявляют, что выплачивают точно такие же выигрыши, как и на ипподромах, хотя общеизвестно, что в большинстве букмекерских контор эти суммы ниже. По словам клиентов, сотрудников данного заведения еще ни разу не ловили на обмане. Как заявил один из посетителей, «это первоклассное место».

На экране появился монтаж беговых сцен — лошади перед началом заезда, беспокойная толпа, в окошечко швыряют деньги, скачки…

Снова Кронкайт:

— Здесь любой игрок может абсолютно легально поставить на кон все свои финансы. Тотализатор разрешен законом в двадцати пяти штатах. Количество посетителей на подобных бегах за последний год — сорок восемь с половиной миллионов человек. Общая сумма ставок — три с половиной миллиарда долларов, это на миллиард больше, чем было потрачено в прошлом году на строительство новых школ, ремонт классов и покупку учебников. Из этих трех с половиной миллиардов государство получило двести пятьдесят восемь миллионов долларов в качестве налогов. На каждую ставку, сделанную легально, приходятся по меньшей мере три незаконных, которые делаются в местах наподобие вот этого магазина.

Снова монтаж: вход на ипподром «Вандерленд», толпы, окошечки, собаки…

Кронкайт за кадром продолжил:

— В половине восьмого открывается бостонский «Вандерленд», крупнейший в мире собачий ипподром. Здесь ставки делаются по закону. В сезон примерное количество посетителей за вечер — двенадцать тысяч. Собачий тотализатор разрешен на тридцати пяти ипподромах в восьми штатах. В «Вандерленде» за один вечер ставится более шестисот восьмидесяти трех тысяч долларов. Общая сумма ставок на собачьих бегах по всей Америке достигает двух миллиардов в год. Двести миллионов получает государство. Подсчитано, что на каждую легальную ставку на собачьих бегах приходится как минимум одна нелегальная. Государство не получает никакого дохода от левых ставок, которые делаются в подпольных букмекерских конторах.

Кронкайт, абсолютно невозмутимый, снова появился на экране.

— Свидетельства, о которых пойдет речь чуть позже, указывают на то, что доход, получаемый букмекерской конторой на Массачусетс-стрит, составляет двадцать пять тысяч долларов в неделю, то есть полтора миллиона в год. Этот бизнес уж точно не назовешь мелким. Но есть и более крупные. Эксперты приходят к выводу, что подпольные букмекерские конторы — это многомиллиардный оборот. Они согласны и с тем, что незаконный игорный бизнес не может процветать так долго без защиты извне.

На экране были видны фотографии полицейских на входе и выходе из магазина — все в полной форме, в том числе мотоциклисты в бриджах и высоких сапогах и регулировщики в белых шлемах.

— Подсчеты показывают, что около пятидесяти процентов доходов от игорного бизнеса идет в уплату за покровительство. Некоторые букмекеры признались нам: цены взлетели настолько, что заправилами букмекерских контор стали скорее полицейские, нежели букмекеры, — произнес бесстрастным голосом диктор.

Снова фотографии: полицейский перед урной, полной горящих квитанций (букмекер поспешно оттаскивает ее прочь), полицейский, приветствующий букмекера.

Кронкайт продолжил:

— С первого по третье июня 1963 года мы видели десятерых членов бостонской полиции на входе или выходе из магазина. Мы не знаем, зачем они туда приходили и что там делали. Но нам известно, что они там были.

Из магазина вышел мужчина в штатском — рослый, широкогрудый, в темном пальто с расстегнутым воротником и фетровой шляпе с плоскими полями.

— О Господи… — пробормотала Кэт.

Кронкайт прокомментировал:

— Человек, который выходит из конторы, — детектив. Мы выяснили, что он служит в участке номер шестнадцать, всего в нескольких кварталах от магазина.

Камера показала Джо, который неторопливо брел по тротуару. Даже на вкус Дэйли он выглядел как воплощение полицейской коррупции.

— О Господи! — повторила Кэт, прикрыв рот обеими руками, словно в попытке удержать слова.

— В ходе нашего расследования мы видели и других бостонских полицейских, которые посещали этот магазин. Повторяем: нам неизвестна причина их визитов, — произнес Кронкайт.

На экране появился какой-то седой тип, сказавший:

— Я считаю, что большинство полицейских бостонского департамента честны и выполняют свой долг как положено. Некоторые из них связывались со мной письменно или по телефону вполне официально, хоть и анонимно по поводу нелегального игорного бизнеса в надежде, что мы как-то отреагируем.

Снова Кронкайт:

— Уже было сказано, что продажных полицейских можно найти в любом городе, где процветает нелегальный букмекерский бизнес. Снова и снова об этом твердят на первых полосах газет по всей Америке. Отчасти это ответ на вопрос «что дурного в маленькой ставке, которая сделана в подпольной конторе?».

— Сукин сын Кронкайт! — воскликнул Джо.

— Тихо, Джо.

— Что?! Он права не имеет… Господи Иисусе, я пришел в этот магазин за ключом!

Рики фыркнул.

— Да? — уточнил Майкл. — За каким ключом?

— Это что, перекрестный допрос? Мне был нужен ключ. Ну и что?

Маргарет повернулась к Эми — представительнице СМИ:

— Эми, они действительно имеют на это право? Показать по телевизору чью-нибудь фотографию и сказать что угодно?

Эми пожала плечами: «А что тут можно поделать?»

На экране возник заголовок из бостонского «Трэвелера»: «Испытательный срок комиссара Салливана». И подзаголовок: «Волп за ним присмотрит». И вновь послышался голос Кронкайта:

— На пресс-конференции губернатор Джон Волп заявил: «Я надеюсь, что бостонский полицейский комиссар будет выполнять свои обязанности в полном соответствии с законом».

Снова на экране появилась студия Кронкайта.

— Мы послали приглашение комиссару Лео Салливану, предложив ему выступить в нашей программе и рассказать о трудностях, с которыми сталкивается местная полиция в связи с нелегальным игорным бизнесом. Комиссар Салливан прислал в ответ письмо, в котором обрисовал проблему. Он подчеркнул, что легализация игорного бизнеса поощряет развитие левых контор и что сделанная вне ипподрома ставка не является преступлением. Букмекерство, как говорится в этом письме, лишь мелкое правонарушение.

— Ну да, комиссар, я уверен, все в порядке.

— Замолкни, Рики.

— Комиссар заявляет, что у местной полиции недостаточно людей и средств и что объединенные усилия правоохранительных органов потерпели неудачу в попытке подорвать нелегальный игорный бизнес. — Кронкайт по-прежнему оставался в кадре. «Было бы верхом несправедливости, — сказал комиссар, — оклеветать из-за одной-единственной нелегальной конторы весь полицейский департамент и разрушить образ, созданный усилиями многих преданных своему делу полицейских. В итоге люди должны осознать, что именно их маленькая ставка финансирует империю нелегального игорного бизнеса и что полное избавление от этой проблемы невозможно без активного участия всех порядочных граждан». Это слова комиссара Лео Салливана.

— Сукин сын! — не унимался Джо.

Перед камерой вновь появился Кронкайт.

— Возможно, сейчас вам хочется сказать: «Ну, в Бостоне всегда проблемы». Не обманывайте себя. Очень велики шансы, что те же самые проблемы появятся и в вашем городе. С вами был Уолтер Кронкайт. Приятного вечера.

Дэйли молчали.

Эми выключила телевизор.

— Долбаный Уолтер Кронкайт, — пробормотал Джо.

— Прекрати!

— Хренов Кронкайт…

— Прекрати! Уолтер Кронкайт ни в чем не виноват.

— Это все неправда. — Джо, кажется, уверовал в силу собственного убеждения. Если Джо Дэйли утверждает, что это неправда, значит, так оно и есть. — Им это с рук не сойдет.

— Если бы ты знал какого-нибудь хорошего адвоката… — проговорила Эми.

— На кой черт мне адвокат? Я ничего не сделал. Я же только что сказал.

— Джо, — мягко посоветовал Майкл, — позвони Брэндану.

7

Слушание напоминало настоящий суд. А еще больше смахивало на незаконный обыск. «Судьей» был человек, назначенный комиссаром и готовый сделать ради него все, выполнить любой его приказ. Обвинитель — лейтенант, который в качестве улики располагал только записью фильма Кронкайта, и ничем более. Джо пришлось нанять адвоката — сомнительного типа, который сделал лишь несколько бессвязных возражений. Все и так знали вердикт. Уолтер Кронкайт объявил с экрана: Джо Дэйли — продажный коп из шестнадцатого участка, и Джо было отнюдь не легче при мысли о том, что это правда.

После дачи показаний Джо нервно мерил шагами шестой этаж бостонского полицейского департамента, где проходило слушание. Ни репортеров, ни толпы зрителей, дело семейное.

Брэндан Конрой оставался в зале и боролся за Джо. Его голос доносился через закрытую дверь. «Джо отличный парень, отличный полицейский в третьем поколении, сын погибшего полицейского, — говорил он. — Разумеется, никто не оправдывает его поступка. Разумеется. Но обратите внимание, что, придя сюда, он не стал болтать лишнего и доносить на коллег. Были времена, когда полицейские считались братьями, не забывайте об этом. Неужели теперь они вместе с водой выплеснут ребенка? Неужели они захотят лишиться такого парня, как Джо Дэйли? Не нужно чересчур усердствовать, друзья, — если выгонять каждого копа, который принял пару баксов или бесплатно поужинал в ресторане, честное слово, вскоре в полицейском департаменте не останется ни души. А Уолтер Кронкайт — не комиссар бостонской полиции».

Джо старался не слушать. Он верил, что Конрой справится, что он знает, за какие ниточки потянуть. Он обо всем позаботится. Ничего страшного. Вскоре все поймут: букмекерские конторы — это сущие пустяки.

Тогда почему Джо так огорчен? В конце концов, могло быть и хуже. Магазин Гиббона не единственное место, где Джо получал конверт или ставил несколько долларов на собаку. Господи, да если бы они походили за ним с камерой, то Уолтер Кронкайт из штанов бы выскочил. А так — никто не станет сталкивать Джо со скалы за то, что он пару раз заглянул к Гиббону. Следовательно, его волновало вовсе не обвинение, а присутствие незримой силы, неприятное осознание того, что он никогда не поймет случившегося. Он, черт возьми, недостаточно умен, чтобы постичь все сложности и связи. Господи, почему чертов Уолтер Кронкайт вообще приехал в Бостон? Почему именно магазин Гиббона? Почему именно Джо? Джо вспомнил, как временами до него доходило, что правда вот-вот готова была просочиться, но этого так и не случалось. Ответы витали в воздухе, буквально над головой. Он был как ребенок. Он слышал, как к нему обращаются — монотонный, надоедливый голос судьи, который читал ему нотацию: «Детектив Дэйли, вы опозорили департамент перед лицом целой страны…» Тем же нравоучительным тоном Джо отчитывал собственного сына, когда тот что-нибудь выкидывал. Теперь же взрослые люди собрались за закрытыми дверьми, чтобы вынести приговор ему самому. И что делать? Он не Майкл, не Рики, не Конрой. Люди типа Джо опираются лишь на то, что знают, придерживаются свода правил, которые сотни лет выручали полицейских. Правило номер один: держи рот на замке, когда следует. Джо прислонился лбом к стене, буквально влепился в пыльную штукатурку. Чего бы он только не отдал, чтобы хотя бы на пару часов стать таким же умным, как Микки, — увидеть все ясно и понять, каким образом следует действовать. А потом он снова будет жить по-прежнему, без тревог и разочарований. Он примет верное решение. Ему никогда не обрести покоя. Джо было тридцать пять, и он себя знал.

Конрой вышел из зала и подошел к Джо, утешительно протягивая руки. Его улыбка была ободряющей. Все схвачено.

— Все плохо?

— Вовсе нет, парень, вовсе нет. Ты не потерял работу…

— Работу! Господи, Брен! Меня все гоняют как мальчишку, мать их…

— Тише, пожалуйста.

— Да половина департамента…

— Это Новый Бостон, если ты не в курсе.

— Чего?

— Говори тише, Джо. Ты не потерял работу и остался в звании лейтенанта. Но из детективного бюро тебя выгнали.

Джо покачал головой и подивился человеческой несправедливости.

— Джо, а чего ты ожидал? Тебе повезло, что ты вообще остался здесь! Знаешь, куда тебя хотели назначить? В Роксбери. Тебе бы это понравилось?!

— Господи, Брэндан! И что мне теперь делать?

— Завтра вечером придешь в форме.

— Не пугай меня.

— Не будь дураком, сынок. Завтра вечером появишься в форме.

— И что? Я буду патрулировать улицы?

— Да.

— И долго это продлится? Что, мне до конца жизни, мать вашу, обходить улицы?

— Нет. Прояви терпение и делай, что я говорю. Ты примешь условия и будешь тише воды, ниже травы. Это всего лишь временно. Все пройдет. Запомни, парень… — Брэндан ткнул через плечо на дверь зала. — Они приходят и уходят, а мы остаемся. Думаешь, мы с твоим стариком друг друга не прикрывали?

Джо покачал головой. Какая разница?

— Отвечай.

— Прикрывали.

— Вот и все. Что ты сделаешь завтра?

— Приду в форме.

— Молодец, мальчик.

— Брэндан… Когда меня снова сделают детективом?

Конрой потрепал пухлую щеку Джо.

— Когда придет время.

8

Около одиннадцати заметно похолодало. Дул ледяной ветер. На покрытых снегом деревьях висели рождественские фонари.

Младенец Иисус дрожал от холода в яслях. Долгий путь из Вифлеема.

Джо притопывал, наматывая круги один за другим. Ботинки были единственной частью униформы, которая ему подошла, брюки и воротничок не застегивались — чертова форма села. Надо бы попросить Кэт немного выпустить штанины. По крайней мере шерстяное пальто грело, зато уши и нос просто огнем жгло. Джо стоял напротив клуба «Юнион» на Парк-стрит. Его здесь знали и частенько впускали погреться. Бармен даже выносил ему стаканчик перед закрытием. Через несколько минут он заглянет в бар — присматривать за рождественским вертепом можно и оттуда.

Такова была его епитимья — всю ночь нести стражу у яслей с младенцем Христом. Под Рождество эта кара поочередно настигала многих полицейских из шестнадцатого участка, но в случае с Джо Дэйли, чье унижение было публичным, а высокомерие — всем известным, коллеги сочли назначение на пост у яслей особенно смешным. Не то чтобы Джо намеревался торчать тут всю ночь. После полуночи он отправится в вестибюль ближайшего отеля «Паркер-Хаус», и пусть Спаситель сам позаботится о себе. Конечно, он несколько раз за ночь проверит ясли, но Джо вовсе не собирается замерзать насмерть из-за каких-то идиотских кукол.

Без пяти одиннадцать — Джо следил за временем, потому что дожидался одиннадцати часов, чтобы заглянуть в бар и погреться — где-то на Тремонт раздался громкий шум. Разбилось стекло, но в холодном воздухе звон прозвучал как приглушенный треск, словно сломалась ветка. Воришка разбил витрину, или же на Вашингтон-стрит буянит пьяный. Джо со всех ног пустился по обледенелой улице. Как бы ему ни нравилось называть себя детективом, он был создан для работы полицейского — здесь он чувствовал себя в своей тарелке. У него была хорошая реакция, он умел вписаться в любую ситуацию и исправить проблему — хотя бы отчасти. Работа детектива казалась ему чертовски медленной. Пусть этим занимается мисс Марпл, а не полицейские. Полицейские должны гоняться за преступниками.

Там, где стоял вертеп, было тихо. Ветер обдувал фигурки и ворошил грязную солому. Дева Мария накренилась на правый бок.

Со стороны Парк-стрит появился слегка запыхавшийся Рики. Он был в шерстяной шапке и кожаной куртке, руки глубоко засунуты в карманы, плечи опущены. Он засеменил по льду, приближаясь к яслям, и ненадолго остановился. «Прости меня, Господи, я собираюсь согрешить». Он огляделся, а потом развернул фигурки лицом к стене, чтобы они ничего не видели. Мария, Иосиф, волхвы, осел, две овцы и несколько кроликов с очень набожным выражением лица. Никаких свидетелей. Рики поднял младенца Христа с соломенного ложа.

— Кто это оставил тебя здесь в одном подгузнике? — поинтересовался он. Кукла смотрела на него с блаженной заговорщицкой улыбкой. Рики сунул фигурку под мышку, точно футбольный мяч, и зашагал прочь. Снег скрипел под его ногами.


В дверь негромко постучали, и Эми, еще не успевшая переодеться, пошла открывать.

— Кто там?

— Душитель.

— Очень смешно. Чего тебе?

— Э… пришел тебя задушить. Я, типа, этим и занимаюсь.

— Прости, ты ошибся адресом.

— Может, хотя бы попробуешь?

— Я сказала — нет. Иди… и сам удавись.

— Именно об этом я думал, пока учился в школе. Ну же, открой и помоги.

Эми приоткрыла дверь и увидела, что Рики стоит, обняв фигурку младенца Христа.

— О Господи! — вырвалось у нее.

— Точно.

— Это значит, что настал мой смертный час?

— Нет-нет. Он всего лишь пришел погостить.

— Ну слава Богу. — Эми впустила Рики. — Полагаю, у этого есть свое объяснение.

— Конечно. Я его нашел.

— Ха-ха. Сейчас угадаю. Это тот самый, которого должен охранять Джо?

— Совершенно верно.

— И что ты собираешься с ним делать?

— Не знаю. Подумал, что пока он может побыть у тебя.

— Как заложник?

— Нет, скорее как талисман на счастье. В конце концов, приносить счастье — его работа.

— За это ты сгоришь в аду.

— Сенсация того стоит, Эми. Хочешь сенсацию? Напиши статью: «Иисус похищен. Дерзкое преступление совершено прямо под носом у тупого копа». Если газеты не разойдутся быстро, то я умываю руки.

— Вы, Дэйли, на редкость безжалостны друг к другу. Почему бы тебе не оставить бедного Джо в покое? У него и так хватает проблем.

— Да брось, это же сенсация. Публика имеет право знать.

— Прости, у нас газета для всей семьи. Мы не богохульствуем.

Рики подошел к столу, заваленному бумагами, папками, рукописными заметками, фотографиями убитых женщин.

— Это что?

— Работа. Слышал такое слово?

— Я тоже работаю!

Эми фыркнула.

— С каких это пор ты пишешь о Душителе? — не унимался Рики.

— С сегодняшнего дня. Это поручили мне и Клэр.

Клэр Дауни была второй журналисткой «Обсервера».

Девушки часто работали вместе. Они отлично справлялись — и потом, женский дуэт, особенно в статьях о преступлениях, был несомненной новинкой.

— Разве эту тему не исчерпали до дна? Или вы нашли что-то новенькое?

— Между нами говоря?

— Конечно.

— Бостонский полицейский департамент завалил расследование.

— Правда?

— Даже я, просматривая их отчеты, нахожу ошибки. Описание места преступления, допросы, упущенные зацепки — это сплошная проблема, Рики. Впрочем, ты все прочтешь в газете.

Он взял одну из фотографий и принялся рассматривать: комната, грязный ковер, испещренный разнообразными значками и стрелками.

— Тогда лучше оставь малыша у себя, он может тебе понадобиться. — Рики водрузил фигурку Христа на стол.

— Забери его отсюда. Я не собираюсь держать дома краденое.

— И кто из нас богохульствует?

— Зачем ты его вообще принес?

Рики нахмурился, но при мысли о Джо и о пустых яслях настроение у него поднялось. Он не хотел спорить, решил не обращать внимания на упреки и не огрызаться. Рики открыл холодильник. Там обнаружилось несколько яиц, кусок сыра, хлеб.

— Знаешь, чего тебе недостает, мисс Райан? Жены.

— Можешь занять этот пост, если угодно.

— Например, сегодня. — Он подошел и обнял ее за талию. — Я стану твоей женой. Давай поменяемся ролями.

Эми слабо улыбнулась.

— Что?

— Сам знаешь.

Рики застонал.

— Не волнуйся, Рики, мы не будем об этом говорить. Уже поздно.

— Вовсе нет. Ну же, давай куда-нибудь пойдем. Выпьем, послушаем музыку, ты отдохнешь…

— Рики, некоторым нужно с утра работать.

— Ах это…

— Да.

— Тогда я лучше пойду.

— Нет. — Она опустила голову ему на грудь. — Можешь остаться, если хочешь.

Рики неуверенно хлопнул глазами. Он не привык видеть Эми расстроенной. Не привык и не желал ее утешать.

— В чем дело?

— Не знаю.

— Дело Душителя? Фотографии?

Она пожала плечами.

— Ну хватит. Ты читала сегодняшние газеты? Полиция утверждает, что шанс нарваться на Душителя — один из двух миллионов. Весь город в ужасе — из-за чего? Куда больше шансов попасть под машину.

— Конечно, конечно. — Она прижалась лбом к его ключицам. Спина у Рики была твердая как камень. Девушка провела пальцем по позвоночнику до копчика, и тревога отступила.

— Я и не знал, что ты паникерша, Эм.

— Я не паникерша. И плевать мне на Душителя.

Рики шутливо похлопал ее по спине. Этот жест одновременно означал «ну-ну» и «перестань меня обнимать, отпусти». Эми ощутила легкий холодок. Рики отлично умел притворяться, но сегодня он даже не удосужился притвориться как следует. Ему был нужен товарищ по играм. Возможно, он ничего больше не хотел — по крайней мере Эми не видела его другим. Разве этого достаточно? В ее голове вертелась фраза: «Не знаю, сколько я еще выдержу». Но она не стала это говорить вслух. И вероятно, никогда не скажет. Эми понимала, что никогда не будет по-настоящему обладать Рики — он ловок, уверенность спортсмена его защищает. Разумеется, он настоящий мужчина и не позволит, чтобы им кто-то владел. И все-таки Эми его желала. А если он никогда на ней не женится? Стоит ли это того, чтобы оставаться старой девой? Неужели она желает Рики даже такой ценой? «Да, — подумала Эми. — Да. Да. Да. Да».

— Рики, я тебя люблю.

— Ага.

— Нет, ты должен ответить: «И я тебя люблю, Эми».

— И я тебя люблю, Эми.

Она прижала его к себе. «Да. Да. Да». Несколько месяцев назад она почувствовала бы себя иначе. Но теперь они с Рики были связаны. И даже если сейчас, в год Душителя, он может предложить ей лишь обаяние и крепкую спину, Эми скажет, что этого довольно. Ей казалось, что общественное настроение — истерия по поводу убийцы, эгоистичный, подлый, инстинктивный страх, который охватил всех вокруг, — имеет и свои плюсы. То, что происходило в Бостоне, несло с собой прозрение: Душитель показал людям, что в стаде спасения нет. Все уязвимы. Смерть может нанести удар внезапно, как пуля Освальда. Если это так… Да, да, да, она хочет Рики любой ценой.

— Ну же, пошли! Послушаем музыку, и ты развеселишься.

— Ладно, — ответила Эми.

Рики засуетился, кинулся искать ее пальто и сумочку, пока она не передумала. Потом взял фигурку Христа.

— Возьмем его с собой?

Эми покачала головой.

— Отличное прикрытие. — Рики снова бережно поставил фигурку на стол. — Знаешь, а я было на минутку подумал, что ты ко мне неравнодушна.

— Ошибаешься, — сказала она ему в спину.

9

Главный суд Суффолка, четверг, вечер


Иногда в зале суда возникало такое настроение, как будто эти люди не были противниками. Они были командой — судья, адвокат, секретарь — и защищали разные позиции, вместе двигаясь к общей цели. Исход дела был ясен. Оставалось лишь свести концы с концами и произнести нужные слова. Негласно об этом знали все. Нечто подобное чувствуется в преддверии выходных или каникул, особенно летних, по пятницам, когда все торопятся поскорее управиться. В речах адвокатов звучала апатия. Они обращались друг к другу дружелюбно и в старомодной манере — «собрат» — и произносили знакомые формулы быстро и с явным наслаждением. Это все были «свои люди», специалисты, и они подводили дело к концу.

Майкл, который наслаждался этими минутами командной игры, мгновениями перемирия, говорил без бумажки, сунув руку в карман пиджака — в стиле Кеннеди.

— Это сложное дело, и штат с пониманием относится к ситуации, в которой оказались мистер и миссис Кавальканте. Но, опять-таки, существуют установившиеся нормы права. Как и большинство старых построек в Уэст-Энде, дом Кавальканте был отчужден государством как частная собственность. Срок аренды Кавальканте был немедленно прекращен в силу действия закона, и у них нет никаких оснований возражать относительно Пятой поправки… — Майкл слышал собственный голос, негромкий, бесстрастный. Они уже неоднократно проходили через эту процедуру и с другими стариками из Уэст-Энда. Он подумал, что вечером зайдет в парикмахерскую, и заговорил быстрее: — Давайте перейдем к требованиям истцов. Во-первых, несправедливо обвинение в том, что применение правительством права отчуждения частной собственности неправомерно, поскольку это приносит доход частному застройщику. Если Фарли Зонненшайн сможет заработать, перестраивая Уэст-Энд, да будет так. Проект служит широким общественным интересам, превращая запущенный кусок Бостона, настоящие трущобы, в новые районы, с очевидной выгодой для города. Что касается того, что Кавальканте получили недостаточную компенсацию, не окупившую стоимость переезда, то с этой жалобой им следовало обратиться в департамент перепланировки. Суду хорошо известно, что департамент прилагает огромные усилия, помогая жителям Уэст-Энда перебираться в новые дома. Таким образом, за отсутствием обоснованных претензий мы можем лишь посочувствовать Кавальканте, но не в силах что-либо для них сделать. Им придется переехать. Суть государственного права отчуждения в том, что иногда приходится приносить небольшие жертвы ради всеобщего блага. И «не спрашивай».[5]

Майкл примирительно улыбнулся пожилой паре. Они заморгали, как будто он говорил на иностранном языке, — в какой-то степени для них так и было, ведь Майкл говорил не по-итальянски. Он кивнул судье и, так сказать, дал ему пас, точь-в-точь как игрок на второй базе, который раскручивается вокруг своей оси и швыряет мяч на первую.

— Итак… — Судья вздохнул. — Дело решено в пользу штата на вышеперечисленных основаниях.

Когда Майкл убирал бумаги в портфель, с разных сторон к нему приблизились судебный пристав и чета Кавальканте.

Мистер Кавальканте помедлил за загородкой. Это был коротышка в старомодном костюме-«тройке», сшитом из грубой, ворсистой шерстяной ткани. Он прижимал шляпу к груди.

— Почему вы ничего не сказали про… про… — Он обернулся к жене. — Про delinquenti?

— Mafiosi, — подсказала та. — Э… гангстеры.

— Да. Почему вы ничего не сказали про гангстеров?

Пристав протянул Майклу листок бумаги: «Позвоните Уомсли. Немедленно».

— Обратитесь в департамент перепланировки, — рассеянно ответил Майкл.

— Департамент не поможет. Они послали к нам гангстеров. А теперь вы посылаете меня в департамент?

Майкл пытался вникнуть в их слова, но его мысли были сосредоточены исключительно на записке от шефа. Уомсли редко тревожил его в суде. Вот что самое приятное в работе адвоката: его не беспокоят. В адвокатских конторах шутили, что есть только два места, откуда тебя не вызовут к телефону, — туалет и зал суда.

— Департамент скажет — езжай в Медфорд, там для тебя квартира. Только это и знают — там для тебя квартира, там для тебя квартира. И ни слова про гангстеров.

— Послушайте, позвоните в полицию. Если совершено преступление, обратитесь в полицию. Простите, мистер Кавальканте… миссис Кавальканте… мне нужно идти. Извините.

Старики смотрели на него. Мистер Кавальканти склонил голову набок, как будто не расслышал ответа или надеялся услышать нечто большее.


Джордж Уомсли слегка походил на мистера Уизарда.[6] Лошадиные зубы, уши торчат, точно бабочкины крылья, волосы вечно растрепаны, хотя он их причесывал не переставая. Его называли гением. В отделе отчуждения собственности, который он возглавлял, Уомсли боготворили. Он почти бегом, с гулким смехом проносился по конторе, расточая щедрые похвалы молодым юристам, охотно принимаясь обсуждать самые скучные дела и оставляя за собой нечто вроде турбулентного завихрения. После разговора с ним человек чувствовал себя одновременно утомленным и наэлектризованным. Каким-то образом бестолковый энтузиазм Уомсли заражал — и люди с тем же энтузиазмом начинали относиться к работе. Работа! Юрист перестал быть бюрократом или романтическим злодеем, который уничтожает бедняков во имя прогресса (проведения шоссе, постройки гаража). Он стал частью великого исторического движения. Построить великий город на развалинах трущоб! Никогда еще государственное право отчуждения не казалось настолько интересным.

Несомненно, в другое время Джордж Уомсли ни за что не согласился бы возглавить департамент отчуждения собственности. У него имелся выбор — он был кузеном и другом поэта Лоуэлла, бездельником-джентльменом, из тех чудаков-янки, которые интересуются и негритянской музыкой, и парусным спортом, и восточным мистицизмом. Уомсли обрел почву под ногами уже после окончания военных действий, в качестве адъютанта в американском секторе Берлина. В хаосе 1945–1946 годов энергичный эрудит Джордж Уомсли отлично справлялся. Он говорил на трех языках, наслаждался притонами на Кудамм и импровизированным баром на руинах отеля «Адлон». Он коллекционировал антиквариат, выменивая его на солдатские консервы и сигареты. Вернувшись в Штаты, Уомсли отправился в Гарвард, на сей раз в юридическую школу, решив, что юриспруденция может стать для него верным средством для достижения многих целей. А потом он буквально заразился идеей Нового Бостона — еще одного города, который нуждался в перепланировке. Это стало очередным проектом, где его энергия могла бы найти себе применение. Сейчас Уомсли заинтересовался модернистской архитектурой — он подумал, что в один прекрасный день может поступить в архитектурный колледж.

Майкл не знал, как относиться к Уомсли. Он смотрел на своего босса с любопытством, словно на странную экзотическую птицу из далекой страны, о которой ходят всякие слухи. Уомсли тоже считал Майкла чем-то экзотическим — сын полицейского, ярый приверженец лаконичного стиля, слегка нудный, но все-таки выпускник Гарварда, человек, которого стоит иметь рядом с собой. Уомсли сделал Майкла своим помощником, и тот испытывал благодарность, даже привязанность к своему сумасшедшему, но тем не менее гениальному боссу.

Тем же вечером, когда Майкл вошел в кабинет, он немедленно увидел Уомсли. Шеф сидел в кресле, лицом к столу генерального прокурора, и со спины Майкл видел только его тощие скрещенные ноги. Уомсли распрямился и изогнулся, чтобы взглянуть на вошедшего через спинку кресла, как ребенок.

— А, Майкл! Незаменимый человек.

Генеральный прокурор Алван Байрон вышел из уборной, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Незаменимыми людьми полны кладбища. Так сказал де Голль.

— Очень жизнеутверждающе, — отозвался Майкл.

Алван Байрон был рослый мужчина, с грудной клеткой, похожей на бочонок. В противовес нынешней моде он предпочитал большие воротнички, отложные манжеты и остроконечные лацканы. Старомодные костюмы как будто делали его человеком ранней, более шикарной, эпохи. Будучи шотландцем на четверть, Байрон тем не менее пользовался большой популярностью среди чернокожего населения округа, и его карьера с огромной скоростью набирала обороты. Алван Байрон олицетворял собой Бостон.

— У нас новости, мистер Дэйли. — Он уселся за стол. — Мы беремся за дело Душителя.

Майкл не удержался от смеха.

— Что смешного?

— Ничего. И все-таки я знаю человека, который будет счастлив это услышать.

— Много людей будут счастливы это услышать. Настало время взглянуть на дело новыми глазами.

— Бостонский полицейский департамент вряд ли тому рад.

— Да!.. — Байрон многозначительно посмотрел на Уомсли. — И у нас есть кое-какие соображения.

Майкл сел с застывшей удивленной улыбкой. Он подумал: «У вас нет никаких соображений. Даже если рядом с вами посадить, черт возьми, Шерлока Холмса, вы и то не сможете предъявить бостонскому департаменту ровным счетом ничего по делу Душителя». Вслух он произнес:

— Что ж, в отделе по уголовным делам хватает толковых людей. Не сомневаюсь, они справятся.

— Мы имели в виду не совсем это…

— Одел по уголовным делам этим не будет заниматься, — перебил Уомсли.

— Нет? А кто тогда?

— Особый отдел, который мы создадим, — восторженно сообщил Уомсли. — Нечто вроде команды звезд. К их услугам будут все необходимые ресурсы, и никаких оглядок на юрисдикцию и расходы.

— Видели вы это? — Байрон бросил на стол утренний выпуск «Обсервера». Размашистый заголовок гласил: «Дело душителя изобилует ошибками». Подпись: Эми Райан и Клэр Дауни.

— Да, видел.

— Это ведь ваша невестка — Эми Райан? — поинтересовался Байрон.

— Вроде того.

— Думаю, она попала не в бровь, а в глаз, — продолжал Уомсли. — Полицейский департамент упустил свой шанс. Они применяли устаревшие методы. Теперь наша очередь.

— И что это значит?

— Что это дело слишком велико для одного департамента, пусть даже бостонского. Тринадцать погибших женщин, расследование серии убийств, которое захватывает четыре города в трех округах. Местные департаменты не привыкли работать сообща. Они не умеют взаимодействовать. Левая рука не ведает, что творит правая. Нужен согласованный подход. Наше вмешательство просто необходимо. Что еще важнее — традиционные методы обычно доказывают свою несостоятельность, когда имеешь дело с убийцей, который достаточно хитер, непредсказуем или просто безумен. Нужно нестандартное мышление.

— Нестандартное мышление?

— Да-да! — Уомсли говорил искренне и одухотворенно, и потому его слова как будто имели особый смысл, им почти можно было поверить. — Междисциплинарный, нетривиальный, научный подход. Детективы, не ослепленные личным опытом, реальными или мнимыми знаниями, — вот кто должен расследовать убийство. Как правило, люди обычно видят лишь то, что хотят увидеть. Они не замечают очевидных зацепок, которые не вписываются в их представления о том, как должны выглядеть улики и где их надлежит искать. Мы считаем, что от нетрадиционного подхода дело только выиграет. Ответ — ключевая улика или нужный подозреваемый — уже, возможно, найден, нужно лишь разыскать его в груде информации. Найти, очистить от постороннего мусора — и сделать это прежде, чем Душитель нападет вновь. Если мы сможем объединить все имеющиеся улики, синтезировать их, подчинить суровой научной методологии, то мы раскроем это дело. Нужно подвергнуть всю информацию машинному анализу…

— Ладно, Джордж, — остановил его Байрон. — Думаю, он понял.

— Так, — произнес Майкл, — все это очень интересно. Вы не будете возражать, если я спрошу, зачем вы вытащили меня из зала суда?

— Особый отдел возглавит мистер Уомсли.

— Правда?

Уомсли ухмыльнулся:

— Да.

— Джордж, у вас нет никакого опыта в расследовании убийств, если не ошибаюсь.

— Вы правы.

Майкл вдруг понял, зачем его вызвали. Хоть это и чистое безумие, но они намерены поставить Уомсли во главе расследования, а Майкла отправить в департамент государственного отчуждения. Майкл подумал, что, хотя у него и недостает опыта в подобных делах, он не откажется и другие скорее всего его примут. Кто знает, к чему это может привести теперь, в эру Нового Бостона?

— Майкл, Джордж попросил, чтобы вас также ввели в состав отдела.

— Что?! Да я в жизни не расследовал убийств.

— Вот именно, — прогремел Уомсли.

— «Вот именно»? Послушайте, я специалист по недвижимости. Что мне делать в Особом отделе? Лишить Душителя парковки? Это нелепо.

— Вовсе нет, Майкл, — настаивал Байрон. — Вы умный человек. Ваш отец работал в отделе расследований, а потому вы сумеете внушить доверие нашим парням. И потом, вы наверняка унаследовали от отца больше, чем думаете. Так или иначе, ваша основная обязанность — чисто административная. В штате будут детективы, эксперты и так далее. Ваша задача — при помощи Джорджа объединить усилия и следить, чтобы все двигались в одном направлении. Мы не просим вас делать то, чего вы не умеете. Мы не дураки. Вы себя недооцениваете, Майкл.

— Напротив, я верно себя оцениваю. Я не детектив, я даже убийцу в «Перри Мейсоне» не способен вычислить.

Байрон фыркнул.

— Никто не просит вас заниматься расследованием. Мы просим — нет, приказываем — стать частью нашей команды. Нам нужны ваши способности.

— Какие способности? Никаких способностей у меня нет. Спросите у кого угодно.

— Майкл, знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — Байрон уставился на Майкла. — Я вижу умного молодого адвоката, который довольствуется тем, что выполняет несложную работу. Его отец был полицейским, у него светлая голова, но он не желает участвовать в расследовании крупнейшего дела в Бостоне. Интересно, чего он боится? Чего хочет?

— Точнее, не хочет. Я не хочу заниматься расследованием убийств. Говорите без обиняков, пожалуйста.

— Хорошо. Тогда вспомните о своем отце. — Байрон на мгновение прислушался к шуму за окном. — Вот что я вам скажу, Майкл. Вот поможете мне поймать Душителя — и, обещаю, опять станете, сколько вам угодно, заниматься проблемами государственного отчуждения.

10

Все началось летом 1962 года. 14 июня, дождливым вечером в четверг, пятидесятишестилетнюю Елену Джалакян изнасиловали и убили в собственной квартире вблизи Симфони-Холл. Дело привлекло мало внимания. В газетах кратко отметили, что женщина была задушена — в Бостоне случалось по убийству в неделю, такие вещи никому не казались странными. Но удушения продолжались. За месяц — четыре. В июле началась паника. С середины июля до середины августа — затишье. Потом сразу два — 19 и 21 августа. Никто не сомневался, что эти семь убийств — дело рук одного преступника. Поначалу газеты не знали, как его назвать. Они упоминали Призрака и Демона, даже Шелкового Убийцу, а потом единодушно прозвали его Душителем. Они верили, что он существует, что именно он убил этих женщин. Все в это верили.

Почему бы нет? Убийства походили друг на друга. Погибшие — пожилые белые женщины. Младшей, Джалакян, — пятьдесят шесть, старшей — семьдесят пять. Все они жили одни, тихо, в маленьких квартирках, преимущественно в домах XIX века, кирпичных или каменных, с толстыми стенами, которые, как известно, плохо проводят звук. Эти женщины следили за собой и выглядели моложе своих лет. В чем-то они даже походили друг на друга и все погибли в середине недели. Возможно, Душитель подстерегал их по пути с работы. Убийца неизменно оставлял «подпись» — удавку, сплетенную из чулок жертвы, пояса от халата, и неизменно завязанную большим бантом на ее шее. На месте преступления всегда было много крови, женщины были избиты и изнасилованы, иногда — изувечены и уложены в непристойной позе.

У полиции не было свидетелей, подлинных улик, следов взлома. Полицейский комиссар, типичный сотрудник ФБР и бывший университетский футболист, мог лишь по уши заваливать своих детективов работой. Он снова и снова советовал женщинам покрепче запирать двери, не впускать в дом посторонних, завести сторожевую собаку, а в случае необходимости звонить по DE 8–1212. Этот номер вскоре прозвали «телефоном Душителя».

И — никаких подозреваемых.

Лето прошло под знаком Душителя. Лето, когда никто не спал спокойно.

Потом Душитель притих. Осень прошла мирно.

Он нанес новый удар 5 декабря. Жертвой стала двадцатилетняя мулатка, очень хорошенькая, студентка. Ее нашли убитой в квартире, которую она снимала с двумя подругами. В канун Нового года погибла еще одна молодая женщина, на сей раз белая, двадцати трех лет, секретарша. Эти жертвы никоим образом не вписывались в картину. Они были молоды, одна из них — цветная. Обе задушены, но не избиты и не изнасилованы. Секретаршу нашли лежащей в постели под одеялом. Девушка выглядела мирно спящей. Полицейские сомневались, что обеих убил Душитель. Но пресса и публика мгновенно приписали эти преступления именно ему. Классический одинокий злодей — идеальный сюжет для прессы, журналистам проще писать, а читателям — схватывать.

В 1963 году случаи удушения стали происходить за городской чертой: в марте погибла шестидесятивосьмилетняя женщина из Лоуренса, в получасе езды от Бостона, в мае — девушка из Кембриджа. Затишье летом, а в сентябре — еще одна девушка, и снова не в Бостоне. Полиция и публика по-прежнему расходились во взглядах. Полицейские видели десяток убийств, возможно, не связанных между собой. Публика видела одного лишь Душителя.

22 ноября, несколько часов спустя после убийства Кеннеди, Душитель нанес очередной удар — была убита Джоанна Фини из Уэст-Энда. Еще одна пожилая женщина. Еще один непристойно уложенный труп. Возвращение к сценарию первых убийств лета 1962 года. Словно Душитель заявлял: «Я еще здесь».

11

Досье жертв. В каждом — фотография убитой, как она выглядела незадолго до гибели. И не только это, разумеется. В досье хранятся все документы, имеющие отношение к убийству, и Майкл честно просмотрел тринадцать. Отчеты детективов и судмедэкспертов, показания свидетелей, допросы с места происшествия, отчеты о вскрытии, снимки. Фотографии убитых повергли его в дрожь. Обычные женщины — суровые пожилые дамы со старомодными именами Ева, Елена, Лилиан, Маргарет и улыбающиеся хорошенькие девушки — Беверли, Джуди, Пэтти.

На фотографиях с места преступления Майкл искал те же лица, как если бы реальность ранних снимков должна была продолжаться и далее — лишь одна фотография могла опровергнуть другую, но он не узнавал лиц убитых. Распластанные, связанные, брошенные тела, похожие на тряпичные куклы, — у жертв как будто вообще не было лиц. Пятно — вот все, что он мог разобрать. Даже на безжалостных снимках крупным планом он не различал женских лиц.

Скоро, слишком скоро, Майкл понял, что больше не в силах рассматривать фотографии. Довольно. Это отвратительно. Чувства, пробужденные в нем сценами жестокости, напоминали ощущения от просмотра порнографии — шок, влечение, скука и, наконец, отвращение. Самое главное — перед ним встал страшный вопрос: что это значит — умереть? Майкл сунул фотографии обратно в папки. Он решил, что постарается с самого начала эмоционально отстраниться и сведет тринадцать убийств к сухим фактам. Разнесет информацию по каждому делу в колонки: дата, место, возраст жертвы, детали убийства, улики, свидетели, подозреваемые.

6/14/62. Бэк-Бэй, 56. Кровь во влагалище жертвы указывает на изнасилование. Спермы нет. Кровь в правом ухе. Рваная рана на затылке. Шея поцарапана и покрыта синяками, на подбородке ушиб. Удушена поясом от домашнего халата, удавка бантом завязана на шее. Никаких признаков борьбы.

6/20/62. Брайтон, 68. Наружные половые органы повреждены. В вагине кровь и слизь, в обоих ушах кровь. На кухонном столе открытая бутылка вина.

В сознании Майкла мгновенной вспышкой промелькнула картина: женщина отбивается, размахивает руками, кричит — лицо искажено, зубы сжаты, темные волосы, шум упавшей мебели.

Картинка пропала. Майкл изгнал ее из памяти. Только бумаги на столе. И тиканье часов.

8/19/62. Лоуренс, 53. Найдена лежащей навзничь на постели, правая нога свешена. Обнажена, не считая расстегнутой блузки. Три удавки на шее (два чулка и штанина от рейтузов). Наружные половые органы повреждены, в крови. Два синяка чуть ниже правого соска, две ссадины чуть выше, слева, синяк на правом бедре. Изнасилована. Была очень религиозна…

8/21/62. Дорчестер, 67. Никаких следов взлома. На кухонном полу и в коридоре кровь. Лифчик на полу ванной. Жертва обнаружена в ванне, на коленях, голова покружена в воду, ноги свешиваются через край ванны, задняя часть тела приподнята, трусы спущены, но половые органы и анус не повреждены. Справа, на черепе, кровь. Два чулка на шее. Сломана подъязычная кость. Найден открытый блокнот.

Следователи знают только «до» и «после». Живой человек — и изуродованный труп. Не ужас. Не смерть. Момент убийства вычеркнут, как нечто непристойное. Но воображение Майкла немедленно воссоздало его. Перед ним извивалась женщина. Она размахивала руками — он ощущал их прикосновение. Крик звенел в ушах. За сухими деталями полицейских отчетов стоял немыслимый ужас.

12/5/62. Хантингтон, 20. Студентка колледжа, чернокожая. Помолвлена. Халат, трусы, гигиеническая прокладка. Рот заткнут. Гениталии не повреждены, травм головы нет, во влагалище и прямой кишке нет крови и менструальных выделений. Задушена. В туалете найдена сигарета. Пятно спермы на коврике рядом с телом. На лестнице видели какого-то рабочего (имя?).

3/9/63. Лоуренс, 68. Белая. Избили, ударили ножом, задушили. Причина смерти: удар по голове. Изнасилована. Обнаженное тело найдено на полу, трусы спущены до щиколоток, остальная одежда не снята, задрана на голову. Шея в синяках. Голова и пол вокруг залиты кровью, в левую грудь до рукоятки воткнут нож (или вилка).

5/7/63. Кембридж, 26. Сиделка в бостонской больнице (психиатрическое отделение). Семнадцать колотых ран в области левой груди. Два параллельных пореза на горле. Раздета, но нет следов изнасилования. Гениталии не повреждены, спермы не обнаружено. Тело лежит навзничь на кровати, руки связаны за спиной при помощи шарфа, чулки и блузка обмотаны вокруг шеи, но следов удушения нет.

9/8/63. Салем, 53. Найдена на кровати, навзничь, правая рука под спиной, левая нога свешена, тело накрыто одеялом, под головой пятно крови. Шея обмотана двумя чулками. На полу найдены трусики со следами губной помады (кляп?). Сперма во рту. Смятые салфетки на полу, испачканные спермой и губной помадой.

11/22/63. Гроув-стрит, Уэст-Энд, 75. Кровь. Голова и лицо жертвы в крови, наружные половые органы незначительно повреждены, душили руками и удавкой. В квартире играла музыка (Сибелиус). Привязана к стулу, лицом к двери.


Майкл понял, что у него не хватит духу для такой работы. Он не сможет месяцами жить, представляя себе кричащую женщину. Он сильно ошибся, ввязавшись в это. Надо отказаться.

Он вытащил из конверта фотографию последней жертвы. Старуха из Уэст-Энда, поклонница Сибелиуса. Господи, что ей довелось пережить?

Где-то здесь лежало и досье отца Майкла, погребенное среди папок. Несомненно, в нем такие же фотографии. Джо Дэйли-старший, мертвый. Сцена, которую Майкл представлял тысячу раз. Он мысленно рисовал натюрморт, композицию предметов, располагал их, как художник: тело, фуражка, тротуар. Но прав ли он? Тело… оно растянулось, свернулось, съежилось? Майкл представлял себе отца лежащим, как поваленное дерево, — Джо-старший и при жизни походил на оловянного солдатика. В досье наверняка есть портрет, чтобы удостоверить личность жертвы. Какое выражение на отцовском лице? Искаженное или спокойное? Отец лежит, прижавшись щекой к земле, или смотрит в небо?

Майкл повертел в руках фотографию убитой старухи из Уэст-Энда. Господи, что она пережила?

Ему захотелось устраниться. Он попросит Уомсли — например, завтра. Он просто не создан для такой работы, не хватает смелости. Майкл твердил себе: он боится не смерти, не возможности погибнуть. Его пугает смерть как процесс. Весь этот ужас. Он больше не желает об этом думать. Хватит с него полицейских досье.

12

Ночным дежурным в участке номер шестнадцать был седой, но крепкий мужчина, с длинным носом и вялыми чертами, отчего его лицо напоминало одновременно мордочку грызуна и локомотив. Этот лейтенант — не важно, как его фамилия, — принадлежал к поколению полицейских, поступивших на службу в бостонские правоохранительные органы во время забастовки 1919 года, когда требования даже не то что снизились, а вообще стали никакими. Подобные люди обычно не ладили с коллегами, поскольку те считали их неисправимыми лентяями и штрейкбрехерами. В них ощущалось нечто поддельное, это были не настоящие полицейские. Молодежь, потоком хлынувшая в бостонский полицейский департамент после войны, относилась с ним с особенным пренебрежением. Эти мальчишки вечно спешили. У них было мало времени. Они сражались на фронте, потом вернулись домой, женились, обзавелись семьями, сдали экзамен на полицейского — и все лишь затем, чтобы обнаружить на своем пути ленивых толстых стариков, которые искали себе наименее обременительную работу в наиболее спокойных районах. Разумеется, среди молодых тоже попадались лентяи, а среди штрейкбрехеров 1919 года — вполне достойные люди, но впечатление было устойчивое. Чтобы изменить сложившееся мнение, полицейские набора 1919 года с показной педантичностью относились к бытовым формальностям, охотно приветствовали начальство и кричали «Есть, сэр!». Молодежь от подобных вещей на стенку лезла. Они и сами не забывали отдавать честь, но делали это, когда нужно. Нынешний дежурный в этом отношении был просто образцом — он искренне наслаждался перекличкой перед каждой сменой.

Он прочел сводки. На Бойлстон-стрит выхватили сумочку у женщины, в Паблик-Гарден околачиваются гомики. Он напомнил коллегам, что отряд быстрого реагирования, созданный для того, чтобы успокаивать растущую общественную истерику по поводу Душителя, должен выезжать по звонку. Наконец, он призвал полицейских быть бдительными и принялся ходить взад-вперед, наблюдая, как они предъявляют для проверки записные книжки и ключи от телефонных будок. Потом дежурный вернулся к себе и отточенным движением ответил на вялые прикладывания руки к козырьку. Полицейские уже собирались разойтись, когда лейтенант вдруг кое-что вспомнил.

— Подождите, подождите! Сядьте! Чуть не забыл самое важное!

Он полез в карман и с важным видом вытащил конверт. Внутри лежала записка, составленная из вырезанных букв. Типичное письмо с требованием выкупа.

— Пропал человек. Ребенок. — Он надел очки. — «Ваш Мессия и Спаситель у меня в заложниках».

Слушатели расхохотались.

— «Кровь его падет на Джозефа Дэйли».

Джо, сидящий в дальнем углу, застонал. Он и так уже страдал. Он страшно устал от ночной работы. Фиш требовал уплаты долга, женщина из Бруклина продолжала звонить и никак не хотела отвязаться — теперь она угрожала все рассказать жене. Но главное — страшно жали форменные брюки, хоть Кэт и выпустила их насколько возможно. Джо задыхался в жестком белом воротничке, который выкроил давным-давно из дешевого ремня — старый полицейский трюк, чтобы женам не приходилось каждый вечер чистить воротник форменной рубашки. Но в те годы Джо носил семнадцатый размер. А теперь…

Лейтенант расхохотался. Куда чаще смеялись над ним самим.

— «Приметы пропавшего ребенка. Рост: двадцать дюймов. Волосы: нет. Возраст: примерно две тысячи лет. Когда его видели в последний раз, он был завернут в одеяльце и источал странный небесный свет».

Лейтенанту пришлось подождать, пока не утихнет смех.

— «Отец мальчика…» Помолчите, парни… «отец мальчика — очень влиятельный человек. Я за это поручусь… я на него работал… когда-то прислуживал в алтаре…»

Джо сгорбился, нахлобучил шляпу на глаза и сердито улыбнулся.

— Офицер Дэйли, — окликнул лейтенант. Сейчас было не время спорить. — Мне передать это дело детективам?

— Нет, сэр.

— Полагаю, у вас есть на примете подозреваемый?

— О да!

— И кто этот… злодей?

— Предпочту не раскрывать его имя.

— Ладно, Дэйли. Просто верни младенца на место. У него скоро день рождения.


Пустые ясли на Коммон, откуда исчез младенец Христос, внушали Джо одну-единственную мысль: убить Рики. Убить этого сукина сына. Тощий мелкий ублюдок. Убить его, оживить и еще раз убить. Джо ходил туда-сюда. В последние несколько дней потеплело, снег растаял почти весь, но Джо сейчас не почувствовал бы мороза. Ему не нужно было стаканчика, чтобы согреться, и он не стал сидеть в вестибюле отеля, потому что гнев на идиота братца мог растопить полярные льды. У него просто руки чесались, в мышцах бурлила энергия. Рики обожает выставлять Джо дураком и неудачником — ему всегда это нравилось. Но на сей раз — и это уж непременно — Джо надерет ему задницу…

Где-то закричала женщина.

Зашелестела листва. Джо поддернул рукав, чтобы посмотреть на часы: 11.50. Крик затих в отдалении. Джо прислушался. Опять. Он побежал. Третий крик — панический вопль:

— Нет! Убирайся! Уходи!..

Ноги сами несли Джо — вниз по Тремонт, к Сколлэй-сквер, улица за улицей, дом за домом, весь город плыл как во сне, каждый день он меняется, сбивает с толку…

Снова крик, короче, тише, похожий на чириканье.

Он бежал так быстро, что это напоминало долгое падение, приходилось переставлять ноги лишь затем, чтобы не удариться лицом об асфальт.

Парочка на тротуаре, парень тычет пальцем:

— Туда!

Бромфилд. Из проулка доносится какой-то лязг.

Вот оно — мужчина, тощий и неуклюжий, но невероятно рослый, настоящий великан, прижимает к стене девушку, одной рукой держит ее за шею, второй шарит под пальто, между ног. Девушка висит в нескольких дюймах над землей, одна туфелька свалилась…

— Эй!

Великан повернулся и уставился на полицейского, сначала озадаченный, потом разъяренный вмешательством.

Трупное лицо — изможденное, узкое, бледная кожа туго обтягивает скулы, темные глаза выпучены, лоб низкий. В темноте аллеи, среди теней, эта маска показалась настолько гротескной, что Джо на мгновение застыл. Он сморгнул и слегка склонил голову, как будто это могло вернуть чудовищному лицу нормальные пропорции, превратить монстра в кого-то знакомого — бродягу, хулигана ну и так далее.

Мужчина, которому в секундном колебании полицейского ошибочно почудилось некоторое попустительство — сочувствие, единомыслие, страх, бог весть что, — снова ухватил девушку между ног и влепил ее бедрами в стену. Он ухмыльнулся, взглянув на копа: «Что, видал?»

Джо вознамерился испортить этому типу настроение. Он двинулся вперед.

Великан отпустил девушку, та неловко приземлилась на обутую ногу, но тут же обрела равновесие и успела увидеть, как полицейский пронесся мимо, даже не взглянув, все ли с ней в порядке, — пробежал очень близко, так что ее обдало ветерком. Она услышала, как под пальто у него что-то звякает, и решила сесть на землю и не двигаться.

Джо быстро понял, что преступник далеко не уйдет. Этот тип бегал скверно, высоко задирая длинные ноги, и Джо успел обдумать, каким образом лучше опрокинуть его, нанеся максимальный ущерб. Когда они достигли противоположного конца проулка, выходившего на Уинтер-стрит, Джо прыгнул, на мгновение завис горизонтально и упал на спину преступника, настигнув его, точно огромная хищная птица. Он прижал руки парня к бокам, обвил его ноги своими, намереваясь смягчить себе падение, а в идеале — разбить этому типу физиономию об асфальт.

Но все немедленно пошло не так.

Великан обладал неимоверной силой. Он протащил Джо несколько шагов, отчего полицейскому показалось, что он едет на дельфине. Этот тип даже и не думал падать. Слегка пошатнувшись, он нечеловеческим усилием извернулся, Джо соскользнул, и оба покатились по земле.

Джо немедленно обхватил правой рукой шею гиганта, сцепил обе руки в замок и принялся давить. Он пытался сломать преступнику кадык, придушить его — что угодно, лишь бы победить этого урода, надеть на него наручники и убраться отсюда.

Но невероятно — этот парень разгибал руку Джо своими пальцами. Невозможно. Какого черта, пальцами! Они пробрались под предплечье Джо и медленно ослабляли хватку.

Джо в жизни не сталкивался с более сильным противником — изумление сменилось паникой. Джо оглянулся в поисках помощи. Никого. Пустой проулок, безлюдная улица.

И эти ручищи! Они обладали просто нечеловеческой силой. Они развели руки Джо достаточно широко для того, чтобы великан мог перекатиться на живот и оказаться лицом к лицу с полицейским. Он ухватил Джо за шею, надавив большими пальцами в ямку под кадыком — слегка помял, нащупывая трахею в том месте, где она ближе всего к коже, а потом резко нажал.

Тело Джо содрогнулось от выброса адреналина.

Голова инстинктивно дернулась вперед в попытке защитить уязвимое место, руки беспомощно сомкнулись в воздухе, Джо заметался туда-сюда. Почти сразу же, спустя несколько секунд, перед глазами все поплыло, он почувствовал, что теряет сознание. Джо взглянул в лицо преступника, в нескольких дюймах над собой.

Гигант уставился на него выпученными глазами. Видимо, он понимал, что ему придется подавить лишь одну попытку сопротивления. Он нажал сильнее. Сломать. Уничтожить.

Джо пытался высвободить руки. Боль слегка ослабла, стала менее пронизывающей. Он ухватил запястья великана и попытался их выкрутить, но руки полицейского отяжелели, сделались точно каменные. Оба не двигались, как будто обратились в изваяния. Слишком поздно. Он умирает, действительно умирает. Неужели так быстро? Он не ожидал…

А потом послышалась сирена.

Хватка на шее Джо слегка ослабла.

Сирена была далеко. Возможно, чистое совпадение, городской шум.

Хватка усилилась, на сей раз еще более, большие пальцы сдавливали трахею Джо, как будто великан намеревался прикончить его побыстрее.

Джо снова забился, ощутив прилив адреналина. Он был жив. Он ударил великана коленом между ног, вцепился ногтями ему в лицо…

И все закончилось. Ни рук на шее, ни боли в глотке.

Вибрирующий звук сирены приближался.

Великан убегал. Джо слышал шарканье подошв по гравию.

Он с трудом встал и вернулся к девушке. Та лежала, свернувшись и подтянув колени к груди, спиной к стене. Джо протянул ей руку.

— Можете идти сами?

— Кажется, нет.

— Вам больно?

— Кажется, нет.

— Я вас отсюда заберу. Все будет хорошо.

Джо подсунул руки под нее и поднял. Девушка оказалась легкой, как ребенок. Симпатичная, лет двадцати трех. У Джо мелькнула мысль, каково это — переспать с ней, какое у нее тело, но обо всем этом он подумал машинально, без всякого энтузиазма, словно схватка с гигантом каким-то образом лишила его мужского начала. Девушка безжизненно висела на нем, припав головой к плечу и уронив руки. Джо вынес ее из проулка на улицу, и там его испугала ослепительная вспышка репортерского фотоаппарата.

13

— Тебя искал Винсент Гаргано.

Бармен облокотился на стойку и подался вперед, чтобы сообщить эту новость. Видимо, он ожидал, что Рики с перепугу наложит в штаны, но тот выслушал не моргнув и глазом, и бармен выпрямился, одновременно с облегчением и разочарованием.

— Зачем?

— Он не сказал, а я не спрашивал.

— И когда?

— Пару дней назад.

— И что ты ему ответил?

— Что я тебя не видел.

— Спасибо.

— Что мне делать, если он опять придет?

— Скажи ему правду, Сэл. Не лезь, куда не надо.

— Может, и вообще все в порядке, э?

— Ну да. Просто дела.

— Может, все хорошо?

— Именно.

Бармен повертел в руках тряпку и решил сменить тему. Кивком он указал на вечерний выпуск «Глоуб»: «Полицейский отражает атаку Душителя».

Большая фотография Джо, с мрачной ухмылкой и в грязной форме. Бесчувственная девица у него на руках.

— Что стряслось с твоим братом? В последнее время его рожа то и дело в газетах.

— А, Элвис!

— Ну да, Элвис Дэйли. — Бармен фыркнул, но он был явно встревожен. — Слушай, Рик, не обижайся, но если у тебя проблемы с Винсентом Гаргано, не притаскивай их сюда — ты меня понял?

— Никаких проблем, я же сказал.

— Все равно.

Они обменялись взглядами. Разумеется, проблемы были. Винсент Гаргано, по прозвищу Зверь, работал на Карло Капобьянко, заправилу Норт-Энда, который неустанно пытался объединить под своей властью бесчисленные маленькие букмекерские конторы города, — и эта кампания двигалась к кровавой развязке.


До сих пор организованная преступность в Бостоне не заслуживала такого названия. Никто не преуспел в попытках объединить город — и никто даже не пытался. В Бостоне никогда не было своих Аль Капоне и Счастливчиков Лучано, поэтому городские банды оставались разрозненными и небольшими. Бостон отнюдь не был колыбелью новоанглийской мафии. В Провиденсе мощная итальянская диаспора создала куда более выгодные условия для этого, нежели в Бостоне, где преобладали ирландцы. Именно из Провиденса Раймонд Патриарка заправлял Новой Англией в начале 50-х годов с благословения нью-йоркских кланов Коломбо и Дженовезе. Бостон был тихой заводью.

Но теперь в городе нашелся свой Цезарь — задиристый, драчливый выходец из Норт-Энда, сын итальянских эмигрантов, чей талант расцвел на самой благодатной ниве — на азартных играх. Карло Капобьянко, по прозвищу Чарли, был прирожденным букмекером. Он вернулся из армии в 1947 году, а через три года уже промышлял букмекерством под началом Джо Ломбардо. Но это, по мнению Капобьянко, были мелочи. Букмекеры, которых он видел, оставались дилетантами, они принимали ставки в задних помещениях баров и бакалейных магазинов, считая свое занятие «подработкой». Большинство сохраняли независимость — они платили мафии условленную сумму в обмен на защиту от полиции и рэкетиров и за доступ к беговой информации. Никто за ними не следил, никто не знал, сколько они зарабатывают и сколько в состоянии заплатить на самом деле. Царил сущий хаос, которым пытался заправлять старик Ломбардо, не понимавший ни сути дела, ни всех плюсов централизованной игровой системы.

Капобьянко вознамерился прибрать дело к своим рукам — отныне не останется независимых букмекеров, все будут работать на него и платить ему, отдавать кесарю кесарево. Налог с доходов. Налог на телефон — на линию жизни. Налог на позволение заниматься своим делом. Чарли Капобьянко хотел свою долю с каждого пятицентовика.

Его не интересовало ничего, кроме букмекерства и прибылей. Капобьянко не лез в другие сферы влияния банд — профсоюзы, доки, угоны, порнографию, наркотики, — потому что настоящие деньги искать надо было не там. Азартные игры — вот верное богатство. С концом «сухого закона» азартные игры стали крупнейшим источником доходов для мафии. Остальное было делом второстепенным, для тупых ирландцев и завидущих ньюйоркцев. Капобьянко намеревался твердо держать свои позиции.

Он руководил всей операцией. Его бизнес ширился. В конторах по всему Норт-Энду телефоны буквально сходили с ума, десятки человек в каждой комнате были к его услугам. Скачки вечером, собачьи бега ночью, ставки целый день. Дэнни Капобьянко, младший брат Чарли, пригоршнями приносил полудолларовые монеты, чтобы расплатиться с телефонными операторами — по пятьдесят центов за принятую ставку.

Но в одиночку Капобьянко не добился бы многого, его положение оставалось слишком непрочным. Он не мог бороться с бригадами Раймонда Патриарки или выколачивать деньги у чужого должника. Он даже не мог защититься от прочих акул бостонского криминального мира. Когда они подступились к Капобьянко, когда обложили налогами его самого, Чарли сделал то, что должен был сделать.

Он отправился в Провиденс к Главному. Капобьянко привез Рею Патриарке конверт с пятьюдесятью тысячами долларов наличными и предложил ему сделку: пятьдесят штук на руки и еще как минимум сто ежегодно в обмен на букмекерскую монополию в Бостоне. Патриарка согласился.

Все изменилось. Капобьянко начал действовать в масштабах города, и в начале 60-х годов Бостон был залит кровью. Капобьянко развязал руки своим подручным — теперь под началом у него находился целый батальон, сотни профессиональных громил, которым был дан приказ привести букмекеров к повиновению. Громилы конфисковали половину букмекерских доходов. Деньги, в свою очередь, питали акулий промысел — ростовщики ссужали их под три-четыре процента в неделю. Губительная формула: мафиози приказывали своим подчиненным выжимать деньги, позабыв о милосердии. Все кругом были в долгу — букмекеры, неспособные платить налог, бедолаги, которым было не под силу вернуть кредиторам сумму в трех-четырехкратном размере… Начались убийства, особенно в трущобном Саут-Энде. Воистину Новый Бостон.

В этом хаосе процветало новое поколение мафиози, жестоких и беспощадных. В их кругу насилие было нормой. Они курсировали по городу, как акулы.

И во главе этой молодой поросли стоял Зверь — Винсент Гаргано. Теперь он охотился за Рики.

14

Эми установила на дверь квартиры новый замок, на вид весьма устрашающий, которому самое место было где-нибудь в подвале банка. Это успокоило ее и дало возможность спать по ночам. Ей неприятно было думать о том, что похождения Душителя так волновали ее: до сих пор она не считала себя истеричкой. Но трудно было не замечать всеобщую панику. Иногда казалось, что Душитель — единственный предмет разговоров.

В косметическом салоне Эми жадно прислушивалась, как полдесятка женщин обсуждают тактику.

— Даже не знаю, что и делать, когда возвращаюсь домой. Сначала оставляю дверь открытой и осматриваюсь — если Душитель уже в квартире, то я по крайней мере не останусь с ним взаперти. Потом мне приходит в голову: а вдруг он на лестнице? Тогда я побыстрее запираю дверь…

— Даже если ты сидишь дома, за запертой дверью, никто не поручится, что ты в безопасности. Всех этих женщин, даже молоденьких, он убил, пробравшись в дом.

— Когда я ложусь спать, то ставлю возле двери пустые бутылки — если он заберется ко мне ночью, я услышу шум. Возможно, он тогда испугается и уйдет.

— Он не взламывает замок! Женщины сами его впускают, он их уговаривает, он хитрый. Просто не подходите к двери…

Люди говорили и говорили. Никто ничего не знал. В газетах убийцу называли «призраком» и «чудовищем», но никто понятия не имел, как он выглядит на самом деле. Все твердили о «беспощадном садизме», «сексуальном отклонении», намекали, что Душитель удовлетворяет свои «извращенные пристрастия». Но о деталях умалчивали — никто в точности не знал, что именно случилось с тринадцатью погибшими. Люди рисовали себе убийства на основании собственных страхов. Жертвы, с другой стороны, были абсолютно реальными. В таком небольшом городе, как Бостон, жители друг друга знают хотя бы понаслышке. А даже если и нет — среди тринадцати погибших, молодых и старых, белых и цветных, студенток и почтенных матрон, не так уж трудно найти якобы знакомое лицо.

Убийство Кеннеди лишь подлило масла в огонь, оно затронуло ту же струну. Душитель также был внутренним врагом — загадочный недруг, который ничем не отличается от окружающих. Если бы в конце концов выяснилось, что это чудовище — очередной Освальд, горожане бы слегка разочаровались, но не удивились.

Так все и шло: священники с кафедры просили женщин держать двери на замке, истерички непрестанно звонили в полицию с рассказами о соседях, которые «занимаются чем-то странным», о мужчинах, которые пытались познакомиться с ними на улице, и так далее. Одинокие женщины входили по вечерам в свои квартиры с замиранием сердца. Страх перед Душителем стал нормой жизни.

Эми старалась не поддаваться панике. Газеты говорили правду: теоретически больше шансов погибнуть от удара молнии, чем от рук Душителя. Так или иначе, она всегда была сильной, потому что не трусила. А теперь что-то изменилось. Она поставила новый замок и только после этого смогла спать спокойно.

Она тыкала ключом в скважину, одновременно балансируя сумочкой, газетами и сумкой с покупками. Наконец девушка открыла дверь, вошла, включила свет — и взвизгнула…

В противоположном углу комнаты в кресле сидел Рики.

— Господи! Не смей больше так делать!

— У меня не было ключа.

— Вот именно.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Нормальные люди обычно стучат!

— Да, но тебя не было дома, поэтому…

Эми испепелила его взглядом и взгромоздила покупки на маленький столик. Рики подошел и поцеловал девушку в губы.

— Ты пьян. Где ты был? Нет, подожди, я сама угадаю. У Макгрейла?

— Откуда ты знаешь?

— Ты верен своим привычкам. Удивительно, что тебе еще не доставляют почту прямо туда.

— Меня оттуда выгнали.

— От Макгрейла? Да они без тебя разорятся.

— Точно.

— Что ты натворил?

— Связался с криминальным элементом.

— Ты сам и есть криминальный элемент.

— Я имею в виду, с настоящим бандюгой. Этот тип меня разыскивал, поэтому я и хотел с тобой поговорить. Мне придется на какое-то время исчезнуть, чтобы все уладить.

— Кто тебя искал?

— Эми, тебе не нужно этого знать.

— Нужно.

Лицо у него было бесстрастное. Вот что бесило ее в Рики — таинственность. То, как он умел замыкаться в себе.

— Что происходит, Рики?

Он промолчал.

— Ну же. Это совсем не сложно. Ты что, внезапно онемел?

— Эми…

— Умница, Рики. Дальше.

— Эми, все в порядке. Я все улажу. Но давай лучше не будем об этом говорить. Поверь, на это есть причины.

— Какие? Расскажи.

— Эми, пожалуйста. Забудь.

Эми рассматривала его. Она хорошо, слишком хорошо, знала, что именно натворил Рики, но если он предпочитает молчать — значит, тема под запретом — таково неписаное правило. Иногда, впрочем, Эми страшно от этого страдала. Ее темперамент, привычки, работа — все это приказывало ей докопаться до истины. Она была прирожденным следопытом. Но Господи, как она любила этого мужчину! Любила в нем буквально все. Лицо, запах, голос, тело. Чем дольше Эми смотрела на него, тем более наслаждалась. Не исключено, что она обожала его за соблазнительные тайны. Он был загадкой, которую она не могла разгадать до конца, и не было смысла требовать у него ответа — Рики бы просто не стал говорить.

Но в следующее мгновение девичье преклонение было позабыто. Как можно по-настоящему узнать человека, если нельзя обсуждать с ним его работу? Что это за отношения? К чему это ведет? Они вместе не первый год… К черту секреты! Они пара или нет? Он ее любит или нет?

— Рики, это нечестно. Нельзя просто прийти и заявить, что ты собираешься исчезнуть, даже не объяснив причин. Это…

— Ну вот опять. Что «это»?

— Это нечестно.

— Нечестно? А откуда тебе знать? Может быть, я ради тебя стараюсь?

— Я сама могу решить, что мне нужно. Я уже взрослая.

— Короче говоря — нет. Я ничего не скажу. Лучше тебе не знать. Придется поверить на слово. Ты мне веришь или нет?

У Эми отвисла челюсть. Доверять ему? «Рики, ну и лицемер же ты!» Она вскинула руку, намереваясь его стукнуть, на сей раз нешуточно, потому что больше ничего не оставалось.

Рики перехватил ее за запястье, прежде чем Эми успела его ударить. Он удержал ее руку и с невозмутимым лицом сильно стиснул. Было ясно и без слов: не лезь.

— Рики, перестань, мне больно.

Он отпустил ее и покачал головой, расстроенный и безмолвный.

— Прости.

— Мне больно.

15

Джо был героем дня. Он спас девушку от рук безумного Душителя, сразился с настоящим чудовищем, и по невероятно счастливой случайности рядом оказался фотограф, чтобы запечатлеть его в минуту славы (стычка произошла в нескольких кварталах от Вашингтон-стрит, где располагались редакции нескольких газет). Еще предстояло узнать имя преступника и отыскать его, но теперь по крайней мере у полиции было его описание. Джо получил благодарность от полицейского комиссара — того самого, который публично унизил его несколько недель назад. Но нынешний случай перечеркнул прошлое. Джо полагал, что его реабилитируют. Он сообщил Брэндану Конрою, что охотно пойдет в убойный отдел или же к Алвану Байрону, но ни того ни другого ему не предложили.

Однажды вечером Конрой заглянул в участок перед началом ночной смены и сказал Джо: «Тебя восстановили». Правда, восстановление было неполным, Джо снова стал детективом, но в первом участке. В этот округ входят деловые районы, Норт-Энд и Уэст-Энд. Но Уэст-Энд уже по большей части превратился в сплошную стройплощадку, а Норт-Энд был маленьким и замкнутым, там предпочитали наводить порядок самостоятельно, без вмешательства посторонних. Джо сказал Конрою, что не желает такого назначения. Это шаг назад.

— Не упрямься, парень, — посоветовал старик. — Это детективное бюро. Верный способ вернуться на круги своя. Соглашайся.

И вот Джо, снова в штатском, стоял перед узкой витриной в Уэст-Энде, неподалеку от вокзала. Зеркальная витрина была разбита, дыра заделана фанерой. Только надпись на фрамуге, золотыми буквами, помогала опознать это место: «Моррис Вассерман, 26. Бакалея. Закуски».

Маленькая закусочная Мо Вассермана находилась на первом этаже одного из немногих уцелевших зданий в этом районе, на одной из немногих уцелевших улиц. Джо знал это место. Он помнил выбитую витрину, украшенную золотыми надписями на английском и идиш, а возле двери — картонные таблички с рекламой фирменных блюд. Но Джо не разбирался в еврейской кухне — и зачем вообще она ему была нужна? И потом, он подозревал, что, зайдя, может увидеть нечто неподобающее, поэтому он никогда не заходил. Вот Рики наверняка бы не отказался попробовать. Он забрел бы сюда — и вышел, болтая на идиш и жуя кошерные пикули. Его вполне могли бы даже избрать мэром Иерусалима, потому что у Рики всегда было так. Но только не у Джо, Джо приходилось всего добиваться тяжким трудом.

Магазин был закрыт, и Мо Вассерману собственной персоной пришлось отпереть дверь и впустить Джо. Вассерман, худой старик шестидесяти пяти лет, выглядел усталым. Он был красив, но неопрятен. Мо понравился Джо еще до того, как успел открыть дверь. Джо подумал, что любит евреев. Двадцать лет назад, будучи молодым солдатом, он пересек Францию в составе Четвертой бронетанковой дивизии и многое повидал. Да, повидал. Он думал, что уже увидел все возможное во Франции, где они сражались в лесах, и что отныне ничто не в силах его шокировать. Оказавшись в Германии, он увидел, что творили немцы. Ему было неприятно об этом вспоминать. Джо подумал, что каждая страна нуждается в своих нефах, с той лишь разницей, что в Европе негры — белые. Для всех Дэйли было непреложной истиной, что ирландцы — это негры для англичан. От подобной семейной позиции недалеко и до юдофильства. Еще до войны Джо открыто восхищался еврейскими боксерами, гангстерами, местными бутлегерами вроде Лу Фокса и Чарли по кличке Царь Соломон. Разве еврейские гангстеры не заботились о своих точно так же, как банда Гастина об ирландцах? Разве Гитлер, наконец, не преподал всем нефам человечества урок, что нужно объединяться и давать сдачи? А потому Джо охотно пускал в ход кулаки. Младший брат Майкл возбуждал в нем сходные чувства. Есть люди, которые просто не любят драться, и те, кто посильнее, обязаны делать это за них — в противном случае если ты стоишь и смотришь, то тоже становишься виноват. В мире, где убивают негров, человек вынужден сделать выбор.

Со своей стороны, Мо Вассерман не особенно заботился о том, что этот здоровяк-детектив думает о евреях, о войне и так далее. Он впустил Джо и зашаркал, включая свет. Магазин был разорен сильнее, чем ожидал Джо, — все разбито, пол усыпан осколками стекла и посуды, обломками мебели. Старик тоже пострадал — марля и пластырь на правой скуле, лиловые синяки на лице. Кто-то разгреб мусор на полу, расчистив дорожку от входной двери до черного хода.

Вассерман проследил взгляд полицейского и пожал плечами:

— Я еще не прибирался. Только подобрал с пола еду, вот и все. Что толку стирать носки, если собираешься их выкинуть!

— Может быть, расскажете, что случилось? Всю историю от начала до конца?

— Историю? Какую историю? Вот она, история. Смотрите сами.

— Вы ничего не можете нам сообщить, мистер Вассерман?

— Вы их все равно не поймаете. Между нами… — Он сделал извиняющийся жест — помахал рукой, как бы говоря: «Простите за такие слова, но…» — Я вообще удивлен, что вы здесь.

— Почему?

— Вы ведь не из Уэст-Энда, детектив…

— Дэйли. Джо.

— …детектив Дэйли. Вы не местный.

— Я из Дорчестера.

— И вы не служили в этом районе.

— Я пятнадцать лет как полицейский.

— Но не здесь.

Джо нахмурился. Таков Бостон: слово «здесь» не обозначает город, оно обозначает район, квартал. Для жителя Уэст-Энда Дорчестер — все равно что Гренландия.

— Нет, — признал Джо, — не здесь.

— Конечно, потому что иначе я бы вас знал. Тогда позвольте кое-что сказать вам, детектив. Здесь уже давно нет полицейских. Мусорщиков тоже, так что отбросы гниют на улицах. Почему? Потому что Уэст-Энд — это гетто, трущобы. Что в таком случае делает правительство? Перестает убирать улицы, отзывает копов, не чинит дороги. Так сказать, оно сажает кролика в шляпу. Создает гетто, а потом говорит: «Глядите, гетто! Надо его уничтожить!» Это бизнес. Я все понимаю. Я тоже занимаюсь бизнесом. Но давайте будем честны.

— Я полицейский. И я здесь.

— Да. Понимаю. — Старик пренебрежительно вздохнул: «Наверное, ты редкостный олух, если тебя назначили сюда».

— Послушайте, я, во всяком случае, могу попытаться. Обещаю, что попытаюсь. Но я ничего не смогу сделать, если вы даже не желаете со мной говорить.

— Честный полицейский, э? Хорошо, друг мой, давай попытаемся. Вот слушай. Две недели назад, второго декабря, я у себя дома лежал в постели. Времени было часов одиннадцать, ну, или полночь. Слышу — подъезжает машина. Вокруг тишина, ночью здесь пусто, звуки разносятся далеко. Значит, слышу я машину…

— Какая это была машина?

— Не знаю. Я посмотрел из окна спальни, со второго этажа. Я живу над магазином. Машина четырехдверная, темная, может, синяя, может, черная, не разглядел. Вышли четверо парней, здоровых таких, с битами. Они встали на тротуаре, один размахнулся и выбил мне витрину.

— Вы вызвали полицию?

— Конечно, вызвал, а что еще было делать? Только какая разница? Все равно никто не приехал, о чем и речь. Эти парни разбили витрину, залезли в магазин, прошлись по нему со своими битами и все переломали. Все. Конечно, магазин застрахован, но… Знаете, сколько ему лет? Тридцать — сорок. Им владел еще мой отец. Я оделся и побежал вниз, потому что подумал: если им нужны деньги — ладно, я их отдам, но по крайней мере они не разнесут магазин. Красть тут нечего. Вряд ли они возьмут солонину. Я спустился и сказал: «Возьмите деньги, вот они, чего вам еще надо?» Но деньги им были не нужны, они просто хотели все тут разгромить — и разгромили. Вот что они натворили. И меня тоже побили — слава Богу, не битами. Выручка валялась прямо на полу, они перевернули кассу, но не взяли ни цента. Стоило лишь наклониться и собрать деньги. Но они даже не подумали…

— Четверо?

— Да.

— Можете описать их?

— Да все как всегда. Здоровые парни, чуть пониже вас. Большие, сильные. Главный смахивает на итальянца — смуглый, волосы темные, густые, шрам на лице, вот так. — Он провел пальцем по щеке. — Волки.

— Что?

— Вот кто они такие. Волки.

— Они что-нибудь сказали?

— Ну да. «Убирайся отсюда! Еврей то, еврей се! Ублюдок, жид» — ну и так далее, но главное — «убирайся».

— И что это значит? Вы понимаете?

— Конечно, понимаю. Думаете, эти парни просто так, шутки ради явились сюда и разнесли магазинчик старого еврея? Да ничего подобного, кто-то им заплатил. Это дешевле, чем нанимать адвоката. Хотя у них, конечно, и адвокаты есть.

— Кто, по-вашему, им заплатил?

— Фарли Зонненшайн. Департамент перепланировки. Город. Все это одно и то же. Мой дом внезапно стал ценной недвижимостью. Слишком ценной для какого-то там шнука. Дом принадлежит мне, поэтому они не могут так просто меня выгнать. И я в отличие от остальных не продам его за бесценок. Я борюсь. Я для них заноза в заднице. Вот в чем дело, детектив. Я — заноза в заднице Фарли Зонненшайна, и он хочет от меня избавиться. Но знаете что? Никуда я не уйду.

— И что вы будете делать?

— Что я буду делать? Сидеть у него в заднице почище геморроя, пока он не помрет или не заплатит по полной.


Джо шел по безлюдному Уэст-Энду в сторону Кембридж-стрит. Он миновал заброшенные дома, опустевшие грязные кварталы, потом закончились и мостовые — под ногами была утоптанная грязь пополам с песком. День стоял довольно теплый — второй по счету настоящий декабрьский день. Повсюду валялся строительный мусор, куски кирпича, железа, цемента. Слякоть. Снег таял, и среди городского шума слышалась капель, похожая на звук текущего крана в соседней комнате.

«Волки» — вот как назвал их старик. Волки.

Джо видел волков. В Германии, когда освободили концентрационный лагерь Ордруф, у него что-то хрустнуло под ногой — он решил, что это, должно быть, веточка. Он нагнулся посмотреть и увидел человеческий палец, наполовину вдавленный в землю весом солдатского ботинка. Джо подумал: все немцы — волки, все до единого. Он поклялся, что никогда не будет их жалеть.

Потом Джо оказался в Берлине, где жил несколько месяцев, пока не сел на корабль, чтобы ехать домой. Он помнил тысячи объявлений, которые трепетали по всему городу, словно птичьи перья, облепляя дома, деревья, огромные цилиндрические колонны на углах улиц, — это были объявления о пропавших людях. Он помнил трубы и радиаторы, которые лепились, точно виноградные лозы, к стенам разбомбленных зданий. Он помнил летнюю ночь, которую провел со своими приятелями в клубе с названием «Рио-Рита». Все напились. По пути они встретили группу русских солдат, коренастых загорелых монголов в грязной мешковатой форме, которые стояли над какой-то женщиной и дожидались своей очереди. Женщина, лежа на земле, повернула голову и посмотрела на американцев в просветы между сапогами. Лицо у нее было бесстрастное — маска, которая сотрясалась от ритмичных движений насиловавшего ее мужчины. Джо шагнул вперед, но друзья его оттащили: «Оставь, Джо, это не наше дело… Вот ублюдки… Уже поздно, здесь каждый день такое случается…» Они просто стояли и смотрели, оставив все как есть. Они находились в британском секторе и лишь недавно увильнули от военной полиции на выходе из «запрещенного» клуба, им были не нужны проблемы — только не накануне отправки домой. И все-таки они могли вмешаться. Может быть, тогда они решили, что это своего рода возмездие — кто теперь волк и кто «негр»? Но Джо думал иначе. Он оставался сыном полицейского — решил, что Берлин — это место, где ты видишь изнанку вещей, жизнь вне закона. Больше всего на свете ему хотелось оттуда убраться.

Почти двадцать лет спустя Джо видел лицо этой женщины все столь же отчетливо, и ему по-прежнему было стыдно.

— Эй, коп! — На углу Кембридж-стрит слонялись полдесятка подростков.

К северу от полицейского участка несколько кварталов уцелели, здесь город вновь обретал свои права и возвращался к жизни.

Утренние события слегка ошеломили Джо — разгромленный магазин, намеки на то, что полицейские замешаны в предательстве, туман военных воспоминаний… Но эти пацаны и их слова «эй, коп» вернули его к реальности.

— Кто это сказал? — рыкнул он.

Парни заухмылялись. Все они были в джинсах и коротких куртках, двое — с сигаретами.

— Кто это сказал?

— Ну я, — развязно отозвался тот, что постарше. — А что, уже нельзя с копом поздороваться, что ли?

— Вы крутые парни, да? — Джо был больше любого из них, но зато они превосходили числом и потому чувствовали себя в безопасности. — Вы тут все крутые парни?

Тишина.

— Кто тут самый крутой?

После беззвучного обсуждения все одновременно кивнули в сторону старшего.

— Ты? — Джо вытащил пистолет и аккуратно поднес его к носу паренька. — Нет, я.

У парня глаза полезли на лоб.

— Так вот, я не коп. Отныне и впредь ты будешь звать меня детектив Дэйли, или лейтенант Дэйли, или сэр. Понятно?

Кивок.

— Отвечай.

— Да.

— Знаешь Mo Вассермана, который держит закусочную возле парка?

— Да.

— Это мой друг. Кто-то вломился к нему. И я хочу знать кто.

Парень скосил глаза на пистолет.

— Э… я не знаю.

— Ну так узнай.

— Ладно.

Джо отвел пистолет.

— Дай-ка свой бумажник.

Парень вытащил из заднего кармана бумажник, теплый и смятый, и протянул полицейскому. Джо очень странно себя почувствовал. Он нашел в бумажнике водительские права и прочел фамилию парня — просто на всякий случай.

— Так как меня зовут?

— Дэйли.

Парень охнул и согнулся пополам от удара. Джо взглянул на него с облегчением: наконец-то он дал сдачи. Джо не позволил парню упасть, он держал его, продолжая вжимать кулак ему в живот, и чувствовал, как у того судорожно сокращаются легкие.

— Дыши, — посоветовал Джо. — Дыши.

Парень висел у него на руке, точно плащ фокусника, из-под которого вот-вот появится букет или кролик.

— Как меня зовут?

— Детектив Дэйли.

Вот как надо обращаться с волками.

16

В Бостонской городской больнице психиатр изучал фотографию. Указательным пальцем он водил над верхней губой, туда-сюда, приглаживая густые усы.

— Нет, — произнес он наконец, отложил снимок и взял следующий. Еще одно изображение пожилой женщины.

Врача звали доктор Марк Китинг, он возглавлял психиатрическое отделение в городской клинике для душевнобольных, расположенной в огромном парке. Он был немного неряшлив — седые волосы, примятые шляпой, неровные зубы, криво сидящие очки. Майкл считал, что подобная эйнштейновская неопрятность — признак большого ума, целеустремленности, смелости, эксцентричности, ну или всего этого, вместе взятого. Он понимал, что его собственная заурядная конформистская внешность — костюм от «Брукс», кожаные мокасины, которые он регулярно начищал старым носком, — свидетельствует о противоположном. Психиатр спокойно отнесся к визиту Майкла — он лечил Артура Нэста и общался по его поводу с полицией в течение десяти лет.

— Кажется, вот эта. — Врач протянул фотографию Майклу.

— Елена Джалакян, — произнес тот. — Ей было пятьдесят шесть.

— Выглядит старше, — заметил Китинг.

— Ее родителей убили во время армянской резни. Тогда она была ребенком. — Майкл нахмурился. — Она жила на Гейнсборо-стрит и могла пешком ходить в Симфони-Холл и Джордан-Холл. Джалакян обожала классическую музыку.

— Ясно.

— Не понимаю… Она была первой жертвой. Но в полицию вы обратились в августе… — Майкл сверился со своими записями. — Двадцать третьего августа 1962 года. К тому моменту погибших было уже семь.

— Этот снимок появился в газетах. Может быть, не конкретно эта фотография, но, во всяком случае, эта женщина. До тех пор я сомневался. — Врач принялся рыться в папке, голова у него дрожала. Он вытащил из конверта фотографию и положил ее на стол рядом с первой. — Видите? Это мать Артура Нэста.

Майкл сравнил два фото. Сходство было потрясающее.

— Поглядите. — Китинг разложил три снимка из принесенных Майклом вокруг фотографии миссис Нэст в форме креста.

Майкл повторил:

— Айна Ланцман, Мэри Даффи, Джейн Тибодо. Потрясающе.

— Всем им было от пятидесяти пяти до семидесяти, по крайней мере на вид. Мать Артура умерла в возрасте пятидесяти восьми лет.

— Почему вы так долго не обращались в полицию?

— Сначала я располагал лишь сходством фотографий. Нужно было нечто большее. Сами понимаете, есть такая вещь, как врачебная тайна. Я не имею права разглашать то, что говорит мне Артур. Я не могу обратиться в полицию, пока не буду абсолютно уверен, что Артур действительно убил этих женщин. Но и тогда многие мои коллеги меня не одобрят. Если когда-нибудь станет известно, что я открылся вам… — Он снова потеребил колючие усы. — Знаете, у меня давно были подозрения насчет Артура. Он не обязан постоянно находиться здесь. У нас нет средств для того, чтобы следить за его перемещениями, и он обладает многими привилегиями, то есть может покинуть клинику, когда ему угодно. И он неоднократно этим пользовался. Разумеется, когда уходит, он то и дело попадает в неприятности. Артур довольно странно выглядит и вдобавок огромного роста. Люди, естественно, беспокоятся, когда видят его у себя на заднем дворе. Несколько раз его арестовывали за незаконное проникновение, нарушение границ чужого владения и так далее. Обычно он пробирается в подвал, чтобы поспать или что-нибудь взять — например велосипед, но иногда делает и куда более скверные вещи. Когда я увидел фотографию этой женщины, то, чтобы удовлетворить свое любопытство, а точнее, чтобы успокоиться, сопоставил даты отлучек Артура из клиники с датами первых семи убийств, летом 1962 года. Они совпадают идеально.

— А остальные убийства?

— В том-то и дело. Если помните, первыми семью жертвами были сплошь пожилые женщины, погибшие в период с июня по август. Потом убийства на какое-то время прекратились — до декабря, и следующими жертвами стали девушки чуть за двадцать. Я проверил: в это время Артур находился в городе. Мне абсолютно ясно, что его гнев не просто направлен на всех женщин. На одну из них он злится в особенности — на свою мать.

— Значит, Нэст не убивал их всех?

— Я убежден, что нет. Меня беспокоят именно убийства пожилых женщин. Артур ненавидит мать. В нашу клинику он попал в 1956 году, а до тех пор уже бывал в других учреждениях — в Бриджуотере, Тьюксбери, Шаттаке. Но я впервые встретился с ним именно здесь. Он уже пытался убить свою мать — сбросил ее с лестницы. Судья отправил его к нам для обследования на предмет вменяемости, но этого даже не потребовалось: мать отказалась давать показания, дело так и не возбудили. Но Артур, кажется, привязался ко мне за этот месяц. Когда семья окончательно решила, что его нужно поместить в клинику, он вернулся сюда, и с тех пор я его лечу.

— И?..

— Много лет он ненавидел свою мать. Толкал ее, пинал, наконец сбросил с лестницы. Его бы посадили, но она отказалась подавать в суд. Это ужасно — просить мать свидетельствовать против собственного сына.

— Что с ней сталось?

— Я, разумеется, не могу ничего доказать, но почти не сомневаюсь, что в конце концов он все-таки ее убил. Это было в 1961 году, она лежала в больнице, подключенная к аппарату. Тогда Артур нанес ей визит. Вскоре после его ухода женщину нашли умирающей на полу, рядом с постелью. Кто-то выдернул трубку из ее руки. Ограждение кровати было поднято, она не могла упасть сама. На шее были синяки. Возможно, Артур придушил ее, отключил от аппарата и сбросил на пол. Мать умерла, не успев объяснить, что случилось. Причиной смерти стал сердечный приступ, вызванный асфиксией. И опять-таки Артур избежал суда.

— Почему он так ее ненавидел?

— Не знаю. И потом, я не могу передать вам все, что о ней говорил Артур, — я некоторым образом обязан хранить конфиденциальность. Артур жалуется, что в детстве с ним скверно обращались, проделывали чудовищные вещи, но все это может быть как правдой, так и плодом галлюцинаций. Впрочем, для него нет никакой разницы. Разумеется, ненависть к матери подпитывается галлюцинациями, так что он считает ее совершенным чудовищем, которое преследует его даже из могилы. Артур утверждает, что по-прежнему слышит ее голос. Она бранит его, обвиняет, упрекает. Снова и снова. Вот вам мотив, если можно так сказать.

— А чем болен Артур?

— В его случае очень трудно поставить точный диагноз. Он страдает от сильнейшего расстройства нервов, наподобие шизофрении. Внешне это проявляется так: видения, в том числе довольно причудливые, бессвязные речь и мышление, одержимость некоторыми вещами — мать, женщины вообще, секс. Одна из его проблем состоит в том, что его ум весьма ограничен, как и способность выражать свои мысли. Иногда он ведет себя совсем по-детски, почти как аутист. Врач сталкивается с целой пачкой проблем: вихрь эмоций в душе Артура, множество симптомов, которые вполне могут указывать на шизофрению или иное психическое заболевание, — и на все это он смотрит глазами человека с крайне низкими умственными и коммуникативными способностями. И разумеется, самое опасное то, что рассудок Артура заключен в столь сильном теле.

— Похоже, чертовски любопытный случай.

— Конечно, это не клинический термин, но…

— А как насчет молодых женщин? Когда мой брат застиг Нэста на аллее, тот душил хорошенькую студентку колледжа, двадцати одного года. Уж точно она не походила на его мать.

— Да. Сексуальные… импульсы Артура довольно примитивны и необузданны. И я не знаю, до какой степени они подогреты его чувствами к матери. Возможно, ненависть к одной конкретной женщине отравила для него восприятие всех женщин. При разговоре с ним у меня всегда было ощущение, что он считает женщин не более чем сексуальными игрушками. Он не сочувствует им, даже не считает их людьми. Вот почему меня беспокоит, что среди жертв Душителя есть молодые и старые, но нет женщин среднего возраста. Женщины интересуют Артура лишь в том случае, если они по возрасту годятся ему в матери либо достаточно молоды, чтобы вызвать сексуальное влечение. Женщины, которые не подходят под эти критерии, ему неинтересны, он их просто не видит.

— Но вы сказали, что в декабре 1962 года, когда погибли две молодые женщины, он находился в клинике.

— Да.

— Значит, душителей по меньшей мере два.

Психиатр пожал плечами: «Это не мое дело».

— Вы когда-нибудь разговаривали с ним об убийствах напрямую?

— Нет. С медицинской точки зрения это очень плохая идея. Артур перестал бы мне доверять. Но однажды, в прошлом году — и я сообщил об этом в полицию, — я встретил Артура, который брел по коридору в той части клиники, куда пациентам вход воспрещен. Он сказал: «Доктор Китинг, я хочу с вами поговорить». Я спросил о чем. Он ответил: «О Душителе». Я немедленно отвел его к себе в кабинет, намереваясь сделать ему инъекцию пентотала и расспросить. Но именно в эту минуту меня срочно вызвали, так что пришлось его оставить. Мне так и не удалось поговорить с ним, больше он не предоставлял такой возможности.

— Доктор, вы думаете, что Артур Нэст и есть Душитель?

— Вопрос на миллион. Все, что я могу вам сказать, так это то, что у меня очень, очень дурные предчувствия.

17

Женщина была шикарно сложена. Синее платье, туго обтягивающее зад и грудь, огромный итальянский нос, грива каштановых волос. Паула Как-ее-там. Джо был неравнодушен к крупным дамам. Заметив эту красотку, которая прокладывала себе дорогу в толпе на Кембридж-стрит, точно дирижабль, он решил, что она слегка похожа на Софи Лорен. Джо сообразил, что сможет затащить ее в постель, — понял это в ту самую секунду, когда заметил ее походку. Он пригласил Паулу на ужин и за телячьей пиккатой и паппарделле ощутил знакомое предвкушение отличного десерта.

Вскоре Паула, извинившись, отправилась в дамскую комнату, а Джо, рассеянно прихлебывая вино, смотрел ей вслед и разглядывал ее задницу.

На ее место сел мужчина.

— Знаешь меня?

— Нет.

— А вот и знаешь.

Джо предложил гостю вина. Когда к твоему столику подсаживается Винсент Гаргано, немедленно становишься вежливым.

Гаргано был приземист и пухл — темнолицый итальянец с красивым ртом, как у ангела на церковной фреске. Уличный парень, напяливший деловой костюм. Даже традиционных часов размером с хоккейную шайбу и перстня с розовым камнем у него не было. Возможно, он намеренно избегал всего, что могло бы уличить его в доброте, или же просто не знал другого стиля. Так или иначе, дешевый костюм Гаргано и отсутствие перстней играли ту же роль, что и ряса священника, — они намекали на его неподкупность. Винни Зверь убивал не ради денег — он просто убивал.

— Детектив Дэйли, если не ошибаюсь? Только что поступил на службу в первый участок?

— Точно.

— Твоя жена — красивая женщина.

Джо взглянул в сторону дамской уборной.

— Тебе повезло, — продолжал Гаргано.

— Это не моя жена.

— Значит, тебе еще больше повезло. Вот так цыпочка. Наверное, твоя сестра?

— Что-то вроде того.

— Во всяком случае, она чья-то сестра. К твоему счастью, не моя. — Гаргано ухмыльнулся. Таков был его юмор. — Послушай, я просто подошел с тобой поздороваться, раз уж мы теперь соседи, ну и заодно сказать, что если тебе понадобится моя помощь, если я что-нибудь смогу сделать для тебя… Ты понимаешь.

Джо молча кивнул.

— Я предлагаю тебе свою дружбу. Понятно?

— Понятно.

— Я слышал об этой истории с Гиббоном, о телепередаче и… вообще. Мне нравится твоя позиция — держать язык за зубами. Ты настоящий мужик, детектив Дэйли, уж не обижайся на мои слова. Так о тебе говорят. Вот что я думаю: смелости у тебя на десятерых хватит.

Джо довольно дружелюбно кивнул. Сам он подумал, что Винни Гаргано — настоящий идиот, но что тут сказать?

— Я ведь помню старика Джо Дэйли. Ты похож на него, только повыше.

— Да, мне это говорили.

— Можно попросить тебя об услуге?

Джо пожал плечами.

— Ты не против? То есть я не потребую ничего такого…

Тот же жест.

— У меня есть кузен, он хороший парень, не то что я. Немного… — Гаргано прикоснулся к виску и сделал гримасу. — Ты меня понял, да, Джо? У тебя у самого дети, насколько я знаю, так что ты понимаешь. Этот парнишка, мой кузен… У него накопилась прорва штрафов за парковку, у нас ведь все перестраивают, и сам он человек беспечный. Так вот, штрафов у него много, а в конце года он отправился заново проходить регистрацию. Выстоял в длиннющей очереди и все такое. И знаешь что? Его прогнали. Как нечего делать. Я сказал ему: «Слушай, сукин сын, ступай и заплати штрафы, как все порядочные люди». Но он меня даже не слушает, проклятый мальчишка. Взял и привинтил новые номера на свою машину и давай кататься как ни в чем не бывало. Ну его и замели за езду на незарегистрированной машине и отняли права. А без машины он не может работать. Ты меня понимаешь?

Джо подцепил на вилку кусок бифштекса.

— Прошу прощения…

— Ешь, ешь, пока горячий, не обращай на меня внимания. Так вот, я хочу помочь своему кузену. Все мы в молодости делали ошибки, правда? Как только я тебя здесь увидел, так сразу подумал: «Эй, да это же Джо Дэйли, почему бы не поговорить с ним — может, он сумеет мне помочь». То есть ведь парнишка не банк ограбил. Так или нет? Я буду очень благодарен, если ты поможешь. Очень благодарен. Считай, что окажешь услугу лично мне.

— Я не могу вам помочь.

— Считай, что поможешь лично мне.

— Ничем не могу помочь. Извините.

— Если дело в цене…

— Не в цене.

Джо понимал, как работает эта система. Он окажет Гаргано маленькую услугу, тот сунет ему конверт в знак благодарности — и началось. Он окажется на крючке. Банда Чарли Капобьянко славилась своим умением цеплять копов. На них, по слухам, работала половина местной полиции, включая капитанов и лейтенантов убойного отдела, отдела нравов и даже спецподразделения, в чьи обязанности входило контролировать организованную преступность. Легкие деньги — но слишком высокий риск, если завяжешься с ребятами из Норт-Энда. Джо намеревался восстановить свою репутацию. Хватит с него истории с букмекерами и взятками. Раз уж он вернулся на службу, то пора бросать. Во всяком случае, Капобьянко ненавидит полицейских ничуть не меньше, чем ирландцев, — следовательно, особое презрение он питает к полицейским-ирландцам. Меньше всего Джо хотелось якшаться с таким типом.

— Без обид, — сказал он.

— Конечно, без обид. — Гаргано огляделся. Даже в будний день ресторан был полон. — Так или иначе, я сказал: если я чем-нибудь смогу тебе помочь…

— Я понял.

— Говорят, в последнее время тебе не везет. — Гаргано уставился на него. Выражение его лица слегка изменилось. — Сел на мель?

— Э?

— Говорят, тебе нравятся собаки. Впрочем, в последнее время ты-то им не особо.

— Можете помочь?

Гаргано покачал головой:

— Нет, увы. Без обид.

Джо, опустив глаза, с подчеркнутой сосредоточенностью принялся резать бифштекс.

— Рик Дэйли… он твой брат?

— А что такое?

— Просто спросил, вот и все. Мне надо с ним кое о чем поговорить, а он от меня прячется.

— Оставьте его в покое.

— Тебя это вообще не касается. У нас с Риком свои дела.

Джо коротко взглянул на него. Сейчас вся его пресловутая смелость не могла ему помочь.

— А вон и ваша сестренка. Господи Иисусе, ну и буфера у этой цыпочки. — Гаргано с вожделением наблюдал, как Паула идет по залу. — С такими сиськами ее можно на нос корабля поставить. Как статую.

Джо промолчал.

Гаргано обернулся к нему и ухмыльнулся собственной шутке и униженному молчанию собеседника. Победитель бывает лишь один.

Когда женщина приблизилась, Гаргано вскочил, пододвинул ей стул и пожелал обоим приятного аппетита.

— Это твой друг, Джо?

— Нет. Давай, детка, пойдем отсюда.

— Но я еще не доела.

— Доешь в другой раз.

18

Бостонский отдел по расследованию убийств, штаб-квартира полицейского департамента. Пятница, 27 декабря 1963 года, 10.30


Полтора десятка детективов толпились у зеркальной стены. По ту сторону находился кабинет главы отдела — маленькая комнатка, стол, несколько стульев, низкий шкаф. Там обычно проводились важные допросы, потому что официального помещения для допросов в здании не было. К сожалению, возле стекла могли с удобством разместиться лишь двое-трое (оно было замаскировано под небольшое зеркало в раме), поэтому детективы стояли, вытянув шеи, точно мальчишки, которые следят за футбольным матчем через дыру в заборе. В первом ряду высился Брэндан Конрой — второй по значимости человек в отделе. Майкл Дэйли тоже был там и смотрел на затылок Артура Нэста через узкий просвет между головами. Рядом с Майклом в толпе стоял детектив по имени Том Гарт, один из любимцев Джо-старшего. Том Гарт был лыс, пузат и благопристоен. Майкл решил, что тот встал рядом с ним не просто так: он недвусмысленно намекал, что сын Джо-старшего не может быть здесь чужаком. По ту сторону стекла, в кабинете, за столом сидел Джордж Уомсли.

Все они хотели знать одно: возможно ли, что этот пучеглазый, лысый, долговязый псих и есть Душитель?

После покушения на девушку Нэст провел в бегах пять дней. Его нашли спящим в подвале дома на Геменуэй-стрит. Уборщик, обнаруживший его, решил, что этот тип живет здесь уже не первый день, — Нэст соорудил себе постель из тряпья и старых одеял, обнаруженных в подвальной кладовке. На полу валялись гигантские экскременты, похожие на свернувшуюся кобру, которые напугали уборщика сильнее, чем мысль о том, что в его подвале, возможно, поселился безумный Душитель. («И кто будет это убирать? Уж точно не я…») Когда приехала полиция, Нэст сказал: «Я знаю, зачем вы пришли… Это из-за той девушки». Он взял кое-какие вещи, рассовал их по карманам и позволил надеть на себя наручники. Его отвезли прямо в убойный отдел.

Почему Джордж Уомсли решил допросить Нэста лично, было загадкой для бостонских полицейских и детективов. Насколько все знали, Уомсли никогда не допрашивал подозреваемых в убийстве — да хотя бы нарушителей правил дорожного движения. Чистой воды высокомерие, решили детективы. Весьма типично для Уомсли. Типично для всего этого нелепого отдела, которое терпеть не могли в бостонском полицейском департаменте, поскольку считали его политическим шагом, предназначенным сделать Алвана Байрона из простого политика героем, а затем и губернатором. Как только вокруг головы мистера Байрона засияет нимб, он, несомненно, утратит всякий интерес к городу и убийствам. Теперь же, когда бессмысленный допрос тянулся уже второй час, присутствующих в комнате охватило гнетущее впечатление, что Уомсли угробит единственный шанс побеседовать с Артуром Нэстом. Отсюда Нэста перевезут в Бостонский муниципальный суд, где обвинят в двух тяжких преступлениях — нападении на девушку с намерением изнасиловать и попытке убийства полицейского. Разумеется, Артура снабдят адвокатом. На этом, несомненно, будет положен конец допросам. С каждым очередным нелепым вопросом Уомсли досада полицейских возрастала.

Брэндан Конрой застонал, покачал головой и возвел очи горе. Господи, спаси нас от дилетантов.

— Эта девушка в аллее… где вы с ней познакомились? — начал Уомсли.

— Не знаю, — ответил Нэст.

— Не знаешь?

Нэст пожал плечами.

— Она что, гуляла? — продолжил Уомсли.

— Наверное.

— И ты решил, что она хорошенькая? — спросил Уомсли.

— Наверное.

— Ты ее знал? Знал раньше?

— Нет.

— Как ты к ней подошел? Что сказал?

— Ничего. Просто…

— Что? — нетерпеливо проговорил Уомсли.

— Не знаю. Мы просто… целовались.

— И ты захотел… совершить с ней сексуальное действие?

— Наверное.

— Она охотно с тобой целовалась?

— Да.

— А девушка утверждает обратное.

Нэст пожал плечами. Тишина. Он наклонил голову, ожидая следующего вопроса. Возможно, ему недоставало ума, но инстинкт подсказывал свернуться наподобие броненосца, пока не пройдет опасность.

— Она не возражала, когда ты схватил ее за шею? — продолжил гнуть свое Уомсли.

— Наверное. У нее и спросите.

— Уже спросил. Она говорит, что начала кричать.

— Правда? — оживился Нэст.

— Полицейский услышал ее за три квартала!

Артур пожал плечами.

Уомсли помассировал затылок и спросил:

— Артур, ты слышал о Душителе?

— Нет, — твердо ответил Нэст.

— Никогда?

— Никогда.

Уомсли беспомощно произнес:

— С трудом в это верится, Артур.

Стоя среди прочих детективов, Майкл им сочувствовал. Господи, сохрани нас от дилетантов. Но зрелище массивной головы Брэндана Конроя, его грудной клетки, раздувающейся от презрительных вздохов, заставило Майкла встать на сторону Уомсли. Что затеял Конрой? Какие возможные выгоды он получит, подкопавшись под Уомсли? Майкл попытался сосредоточиться на допросе, но не смог отвести взгляд от седого затылка Конроя, от его коротко стриженных густых волос и начал закипать. Как будто повернули ключ и внутри у Майкла заработал маленький мотор. Он не то чтобы всегда недолюбливал Брэндана Конроя. Конрой и Джо-старший много лет работали вместе, и Майкл смотрел на него как на веселого и доброго дядюшку, который может пролить напиток на скатерть и рассказать сальный анекдот в присутствии тетушки Терезы. Но теперь он с трудом скрывал отвращение. Самокритичный Майкл нашел способ отвлечься. Он принялся упрекать себя за недостаток выдержки, но что-то в нем ослабло, и сотрудничество с Конроем лишь подливало масла в огонь.

Когда Конрой в очередной раз фыркнул, отмечая неэффективность допроса, Майкл огрызнулся:

— Черт возьми, дайте ему шанс.

Он не удержался. Остальные оглянулись.

— Дайте ему шанс, — повторил Майкл уже мягче.

Ошибкой Уомсли было то, что он счел допрос чем-то вроде дискуссии, в которой не обойтись без фактов и логики. Уомсли умен, рассудителен и точен, Нэсту недостает того, другого и третьего, следовательно, Уомсли должен победить. Генеральный прокурор не ожидал встретить подозреваемого, который просто уходит в себя, не признает очевидных фактов, отвергает всякую логику и отказывается давать какие бы то ни было осмысленные ответы. К несчастью, наблюдатели в соседнем помещении знали то, что было неизвестно Уомсли: настоящий допрос — это отнюдь не короткое и интенсивное «поджаривание» подозреваемого, которое завершается слезным признанием в преступлении. Как правило, это долгий-долгий разговор, в ходе которого усталый, измученный подозреваемый наконец слегка проговаривается. Допрос — это умение заметить ничего не значащую на первый взгляд деталь: факт, о котором подозреваемому не следовало бы знать, или несоответствие между утверждениями. Все равно что искать иголку в стоге сена. Настоящий мастер допроса и не ожидает получить откровенное признание. Признание в убийстве, столь распространенное в кино, редко случается в реальной жизни, и хороший следователь всего лишь хочет, чтобы подозреваемый слегка раскрылся. На Уомсли было больно смотреть.

Уомсли возился с Нэстом еще около получаса. Выйдя в соседнюю комнату, он изложил несколько общеизвестных фактов о нападениях на девушку и Джо — готовое обвинение с двумя безупречными свидетелями, — но ровным счетом ничего по делу Душителя. Перед лицом собравшихся полицейских Уомсли стушевался — и ухватился за Майкла как за спасательный круг.

— Ну что ж, кажется, все.

— Идите сюда, Джордж, нам нужно поговорить.

Оба отошли в противоположный конец комнаты, где стояли восемь столов. К стене был приклеен плакат с изображением улыбающегося Санта-Клауса, на грифельной доске значились недавние жертвы убийств в хронологическом порядке. В этот список входили жертвы Душителя, погибшие в пределах города. Вне зависимости от наличия Особого отдела бостонский убойный отдел не собирался сдаваться просто так.

— Он врет, — сказал Майкл. — Он говорит, что никогда не слышал о Душителе, но его врач утверждает, что Нэст очень хотел поговорить с ним об этом. А вы не знали?

— Нет. Наверное, я…

— Послушайте, его нельзя беспрестанно загонять в угол. Он как ребенок. Он испуган. Нэст — идиот, но даже ему понятно, что он влип по уши. Он чует, что вы пытаетесь его подловить, поэтому прячется. Поговорите с ним как друг, как папа. Войдите в доверие.

Торчащие уши Уомсли покраснели. Он кивнул в сторону детективов, которые обернулись послушать разговор.

— Говори тише, Майкл.

— Не обращайте на них внимания, Джордж. Вы меня слышите? Возвращайтесь туда и сидите с ним, пока он не проговорится. Вот как это бывает. Так делали мой отец и Конрой. Возьмите с собой Брэндана — глядя на него, Нэст может и передумать, тогда вы окажетесь на его стороне. Станьте его другом, сделайте так, чтобы он вам поверил, а потом нанесите удар.

— Я не знаю, как…

— Перестаньте задавать ему вопросы. Войдите и немедленно поинтересуйтесь: «Как ты себя чувствуешь, Артур?» Спросите, хочет ли он отдохнуть, не нужно ли ему в туалет. Предложите ему поесть, выпить колы. Не посылайте за колой никого, сходите за ней лично. И не ставьте бутылку на стол, а протяните ее Артуру сами. Снимите с него наручники и не задавайте вопросов. Просто беседуйте. Расспросите о его лечащем враче, докторе Китинге. Скажите, что Китинг — ваш приятель.

— Но я не знаю Китинга.

— Соврите.

Уомсли слегка улыбнулся. Его осенило.

— Сделай это сам, Майкл.

— Нет. Мой брат — жертва нападения. Мое вмешательство исключено.

— А вот и нет. Ваш брат — полицейский, а не просто жертва.

— Не важно. Получится настоящая бомба, если какой-нибудь адвокат вздумает упомянуть об этом на суде.

— Майкл, почему ты уклоняешься? Ты знаешь все лучше меня и отлично разбираешься в процедуре допроса. Наверное, тысячу раз слышал об этом от отца.

— Я не полицейский.

— Я тоже. Но теперь это наше дело, а не полиции. У полицейских был шанс. Они его продули.

— Джордж, говорите тише.

— Майкл, действуй. Иди туда и действуй. Это приказ.

Решено. Майкл тактично спросил у присутствующих, нет ли возражений. Том Гарт быстро сказал заворчавшим полицейским:

— Отличная идея, Майкл умный парень.

Майкл позвал с собой Конроя, и тот просто раздулся от самодовольства — старику польстило приглашение. Вдобавок Майкл перестал страдать от собственной бесцеремонности.

— Давай это сделаем, сынок, — сказал Конрой.

— Ладно, Брэндан. Я попробую его разговорить.

— А мне что делать?

— Просто будьте собой, Брэндан. Он испугается до чертиков.

Полицейские захихикали.

Майкл снял пальто, ослабил галстук, закатал рукава и, войдя в кабинет, обратился к Нэсту:

— Привет, Артур. Меня зовут Майкл. Как ты себя чувствуешь?

Нет ответа.

— Трудный у тебя выдался день, э? — Майкл взглянул на стол, но садиться не стал. Он опустился на стул рядом с Нэстом. — Хочешь колы? Или поесть? Ты, наверное, проголодался. Лично я выпью колы. Будешь?

— Конечно.

Майкл вышел, оставив дверь кабинета открытой, чтобы Нэст мог видеть враждебные лица в соседнем помещении. Артур наблюдал, как он выходит в коридор. Когда Майкл вернулся, Конрой уже сидел за столом, а Нэст походил на испуганного щенка в собачьем приюте.

Майкл протянул ему колу, сел рядом и начал разговор:

— Я тут недавно говорил с доктором Китингом…

— Вы знаете доктора Марка?

— Да, мы с доктором Марком друзья. Он спрашивал о тебе. Он за тебя волнуется, Артур. Хотел бы ты с ним поговорить?

— Да.

— Отлично, мы это обсудим. Я попробую ему позвонить.

Три часа спустя Майкл показал Артуру Нэсту фотографию Джоанны Фини — женщины, которую задушили под звуки Пятой симфонии Сибелиуса. Нэст коротко улыбнулся: он ее узнал. Майкл ничего не сказал, когда Нэст принялся это отрицать.

В четвертом часу Нэст признался, что однажды летом работал в саду у миссис Фини, когда она сняла коттедж в Скитьюэйте. Сам он жил в приюте неподалеку. Как-то она даже подвезла его в Бостон.

— Она была добрая. Говорила со мной о музыке. — Нэст подался к Майклу и застенчиво признался: — Она была моим другом.

Конрой быстро взглянул на зеркальное стекло, за которым стояли полицейские, и тонко улыбнулся. Дело сделано.

19

На Гарвард-сквер странный человек в странном одеянии — перетянутой поясом тунике, грязных джинсах, с грозного вида мечом, болтающимся на бедре, — декламировал Шекспира. «Не пили слишком усердно воздух руками — так, будь умереннее…» Редеющие, песочного цвета волосы, на щеках — алые мазки театрального румянца, кожа — маслянистая, без единой морщинки: актеру можно было дать от двадцати до тридцати пяти лет. Он собрал маленькую толпу — в основном благодаря тому, что сам пренебрегал вышеизложенным советом. Выступающий на артистическом Гарвард-сквер должен приложить незаурядные усилия, дабы выделиться, поэтому трудно было винить актера за то, что он перегнул палку. И потом, парень явно пришел сюда шутки ради — либо толковый и, вероятно, безработный выпускник Гарварда, из тех, что приходят туда и так и не уходят, либо один из многочисленных длинноволосых чудаков, которые считают Кембридж своим домом.

Рики обогнул толпу. Он лишь раз замедлил шаг, чтобы, не прислушиваясь, взглянуть на актера.

Он едва успел миновать оживленный сквер, как вдруг заметил черный «кадиллак», который медленно катил рядом. Рики быстро свернул в переулок. Машина двинулась следом вдоль сплошной стены припаркованных у обочины автомобилей.

Из салона послышался мужской голос:

— Ты Рик Дэйли?

Рики не отвечал.

Он давно знал, что этот день придет. Люди Капобьянко никогда раньше его не трясли, но Рики чуял, что нынешний хаос каким-то образом повлиял на мафиози. Капобьянко вытряс из букмекеров и ослушников Саут-Энда все деньги, какие только мог, а затем принялся кружить в поисках новых источников дохода. Визит хищника Винни Гаргано к Рики был лишь вопросом времени. Он как угодно мог ускользать из поля зрения — Рики никогда не светил крупными суммами наличных, скромно жил в кембриджской квартире, носил джинсы, водил «форд-фэрлейн», — но все равно разнесся слух, что он заколачивает уйму денег. Это неизбежный риск: невозможно заниматься тем, чем занимался Рики, в атмосфере абсолютной тайны, потому что такую работу не делают в одиночку. Разумеется, его возмущала мысль о том, чтобы платить Капобьянко. Рики зарабатывал деньги честно — тяжелым трудом, при помощи ума, творческих способностей, опыта, предварительной подготовки. Если он теоретически преступник, то высшего ранга. Его преступления не оставляют жертв, если, конечно, не считать таковыми страховые компании. Но людям Капобьянко плевать. Они будут охотиться за ним так же, как и за остальными. Рики придется проглотить гордость и заплатить — такова цена бизнеса. Нет смысла нарываться на пулю, когда еще есть дела.

— Ты Рик Дэйли?

Рики не останавливался.

— Эй, ты оглох? Я с тобой разговариваю!

— А ты кто такой?

— Кто я?.. Да какого хрена, ты Рик Дэйли или нет?

— Ну я.

Они стояли на углу. «Кадиллак» остановился, преградив Рики путь.

На мгновение тот невольно закрыл глаза: «Вот и все».

Винсент Гаргано выскочил из машины, оставив мотор включенным.

— Эй, я хочу с тобой поговорить. — Он встал вплотную к Рики, грудь к груди, точнее, грудь к подбородку, поскольку Гаргано был на несколько дюймов выше. Синий пиджак поверх цветастой рубашки, полурасстегнутой, невзирая на декабрьский холод. Смуглая кожа, слегка поросшая волосами, была цвета горчицы, лицо — бледное и одутловатое, глаза с тяжелыми веками и затуманенными радужками — как у человека, страдающего катарактой или принимающего наркотики.

Хоть Гаргано и был рослым, Рики ожидал чего-то большего. Великана. Он действительно разочаровался, увидев перед собой этого пухлого типа. Ходили слухи, что Гаргано употребляет героин. Рики, несомненно, мог бы сбежать, но он уже давно решил подчиниться, смириться, заплатить, если об этом зайдет речь. И дело не в физической силе Винни Гаргано. Рики боялся его не потому, что Гаргано был силен, а потому, что тот был беспощаден.

— Какого хрена ты так дергаешься? Я всего лишь хочу поговорить.

— Я не дергаюсь.

— Не дергаешься, мать твою?.. Ага, как же! Ты, черт возьми, даже свое имя мне не назвал — и теперь говоришь, что не дергаешься? Ты что, мать твою, оглох? Да? Ты оглох и не слышишь меня?

— Слышу…

— Ну так что?! Чего ты тогда дергаешься?

— Говорят тебе, я не дергаюсь.

— Да Господи, я просто хочу поговорить. Знаешь, о чем?

— Нет.

— Не знаешь?

— Нет.

— Понятия не имеешь?

— Прошу прощения?..

— То есть совсем?

— Нет.

— Какого хрена ты от меня бегаешь?

— Я от тебя не бегаю.

Гаргано нахмурился и отступил на шаг, чтобы закурить.

Рики подумал, что все это — движения, подчеркнутый нью-йоркский акцент, угрожающие повторения — явно заимствовано из кино, в основном из гангстерских фильмов с Джеймсом Кагни «Человек со шрамом» и «Белая жара». Рики знал по опыту, в том числе семейному, что настоящие полицейские подражают вымышленным, которых показывают в кино. Он и не подозревал, что гангстеры тоже так себя ведут. Однако же сейчас перед ним стоял бандит, который подражал актеру, играющему бандита.

— Говорят, ты вор.

— Кто говорит?

— Да что с тобой такое? Не знаешь, как отвечать на вопросы? Правда, что ты вор?

— Нет.

— Врешь. Первый вопрос — и уже врешь. Ты вор.

— Я взломщик.

— Какая, на хрен, разница?!

— Я не таскаю кошельки у людей из карманов, а обчищаю дома.

— И что? В домах живут люди. Одно и то же.

— Нет.

— Да! Воровство есть воровство, берешь ли ты из дома или у людей.

— Я никого не трогаю. Беру только из пустых комнат.

— Раз ты туда вошел — значит, они не пустые.

— Да.

— Понимаешь, о чем речь?

— Да, но…

— Понимаешь?

— Да.

— Вы, взломщики, ведь все друг друга знаете?

— Бывает.

— А ты?

— Я никого не знаю. Я работаю один.

— Слышал о краже в «Копли», пару недель назад? Обчистили богатого еврея, унесли кучу бриллиантов.

— Читал в газетах.

— Что, не ты провернул это дельце?

— Нет.

— Спрашиваю еще раз, не твоя работа?

— Нет. — Рики вытащил сигареты и закурил, пытаясь заслонить огонек от ветра. — Нет.

— А чья?

— Понятия не имею.

— Что за хреновина — «понятия не имею»?! Ты ведь знаешь, кто стянул камушки.

— Нет.

— А вот и знаешь. Знаешь. Говорят, ты единственный, кто мог такое провернуть.

— Вранье.

— Говорят, ты профи, классный вор.

— Взломщик. Номер в «Копли» мог обчистить кто угодно.

— А я слышал — наоборот.

— Ты ослышался. Это же кража в отеле, сущая ерунда. Туда можно попасть за десять секунд. Замок открывается углом таблички «Не беспокоить», которая висит на дверной ручке.

— Да, но даже на это не всякий способен. И не каждый знает, какой номер обчищать.

— Слушай, мы зря тратим время. Если речь о деньгах…

— Кто говорит о деньгах?! Какие деньги?

— Я подумал…

— Ты слишком умный, вот что. И не умеешь слушать. Тебе никогда об этом не говорили?

Рики молчал.

— Ты слишком умный.

Рики пожал плечами. Он решил, что в этом Гаргано, возможно, прав.

— Поэтому послушай меня, мистер умник, и не корчь из себя тупого ирландца. Я знаю, о чем ты думал: мол, грабану толстозадого нью-йоркского еврея. Только этот толстозадый еврей находится под нашей защитой, он нам хорошо заплатил. Понимаешь, что это значит? Красть у него — все равно что красть у нас. Если ты с нами — ты с нами. В отличие от тебя этот парень не одинок в мире. А если мы позволим нас обворовать и стерпим молча — хорошо ли будет? Что подумают другие?

Рики помахал рукой с сигаретой: «Не знаю».

— Я тебя еще раз спрашиваю. Кто ограбил еврея?

— Не знаю.

— Ты это сделал?

— Нет.

— Не ври. Не смей мне врать. Ты это сделал?

— Нет.

— Ладно… Но пусть тот парень, который это сделал, хорошенько задумается. — Гаргано затоптал окурок. — Ты меня слышишь, придурок? Пусть он хорошенько задумается.

— Слышу.

— Точно?

— Да.

— Кстати, я недавно видел твоего брата, Джо Дэйли. Еще один тупой ирландец, этот твой братец. Ты знаешь, что у него крупные неприятности?

— О чем ты?

— О том, что у твоего братца дела на скачках идут куда хуже, чем у тебя в чужих квартирах, мистер вор. То есть, прошу прощения, взломщик. Он влип, и у тебя самого будут проблемы. Он тоже не в меру умен. Сколько вас, Дэйли, на белом свете?

— Двое.

— Не останется ни одного.

Рики слабо улыбнулся.

— Не исключено, что вы оба кончите в одной яме, вот что.

Рики подумал: по крайней мере Гаргано, кажется, не намерен убивать его здесь и сейчас. Слишком много разговоров. В подобных ситуациях ищешь свои плюсы.

— Если узнаешь что-нибудь о бриллиантах из «Копли», скажи мне, понял?

— А как тебя найти?

— Спроси у братца, Счастливчика Джо.

— А как он тебя найдет?

— Ему не придется меня искать. Я сам его найду, поверь.


По ту сторону Массачусетс-авеню Эми заметила двоих. Она не шпионила, а работала. Если у Рики проблемы, она обязана знать. Чтобы подслушать разговор этих двоих, она пожертвовала бы лучшим зубом. Но даже на расстоянии было понятно, что у Рики неприятности. Не то чтобы Гаргано делал нечто откровенно угрожающее, хотя он несколько раз и ткнул в Рики пальцем. Эми не знала Гаргано. Ей была известна репутация Винни Зверя, но она никогда его не видела. Она все поняла по Рики — он покорился, сгорбился, не смотрел в глаза собеседнику, неловко возился с сигаретой. Честно говоря, Эми удивилась, отчего Рики Дэйли считают таким ловким типом. Она, например, всегда понимала, когда он лжет.

20

Кэт, в комбинации и лифчике, рылась в шкатулке — поначалу вяло, затем лихорадочно.

— Где они? — вслух спросила она.

Джо с закрытыми глазами лежал на постели. Он засопел, сцепил руки на животе, задрав локти, потом позволил им соскользнуть на грудь и снова запыхтел, уже мирно.

— Джо, где они?

— Что?

— Деньги. Которые лежали в моей шкатулке.

— Там, где ты их оставила.

— Я убрала их в шкатулку, Джо. Я всегда держу деньги в шкатулке.

Джо сделал вид, что встает: громко застонал и потер глаза.

— Джо!

— Ну я взял немного. Мне были нужны деньги на мелкие расходы. Ну пристрели меня за это.

— Немного? Да здесь ничего не осталось.

— Мне были нужны деньги.

— И где они теперь?

— Я их потратил.

— На что?

— Не знаю. Просто потратил.

— О нет!

— Это мои деньги, я их заработал.

— Ты их проиграл.

— Нет.

— Проиграл!

— Это мои деньги, я могу делать с ними что захочу!

— Джо, ты спятил? Ты знаешь, для чего я их отложила?

— Я не спятил.

— Это деньги на еду, Джо. Думаешь, я хранила их здесь просто так, для себя? И что теперь делать?

— Я не спятил.

— Скажи, что мне делать?

— Утром пойду в банк.

— И что? Ограбишь его?

Он уставился на одеяло и прищурился.

— Джо, у нас ни гроша!

— Я не…

— Господи, Джо, ты меня слышишь? У нас не осталось денег! — Жена закрыла лицо руками. — У нас нет денег, нет денег!

— Я все улажу.

— Как?

— Поработаю сверхурочно.

— Ты и так работаешь двадцать четыре часа в сутки! Когда тебе еще работать сверхурочно? Объясни, как ты собираешься все уладить, Джо! Откуда ты возьмешь деньги? Из-под земли? Господи, Джо! Нам были нужны эти деньги. Нужны.

— Я что-нибудь придумаю.

— Ты что-нибудь придумаешь… — Губы Кэт искривились. С трудом удерживая рыдания, она поднесла руку к глазам, пытаясь собраться с силами. — Нельзя так поступать с нами, Джо. Нельзя.

— Кэт, да брось. Да, мы небогаты. Ты прекрасно понимала это, когда выходила за меня замуж. Я полицейский.

— Перестань. Пожалуйста, перестань. Я что-то не вижу, чтобы другие полицейские голодали.

— А я не вижу, чтобы они богатели.

— Зачем ты это делаешь, Джо? Тебе на нас плевать? Да? Мы тебя не волнуем?

— Наоборот.

— Тогда почему? Почему ты это творишь, Джо? Что будет дальше? Скажи, чтоб я знала, чего ожидать! Ты начнешь распродавать мебель? Однажды я вернусь домой и обнаружу, что телевизора нет? А как насчет кольца? Хочешь мое обручальное кольцо? Заложи его за пару баксов в ломбард и снеси деньги букмекерам! Знаешь что? Я не буду снимать кольцо на ночь, я его тебе не отдам! Что с тобой случилось, Джо? Господи, у тебя же семья. Что с тобой?

— Со мной все в порядке. Говорят тебе, я все улажу.

— Ты не забыл, что у тебя сын?

— Я не забыл, что у меня…

— Джо-старший еще не успел остыть в могиле, а ты что творишь?! Ты должен быть хорошим отцом, а ты чем занят? Где-то пропадаешь, возвращаешься лишь затем, чтобы нас обворовать, и снова уходишь. О чем ты думаешь, Джо? Ты воруешь у своей семьи.

— Нет. Не делай из мухи слона. Мы всего лишь слегка выбились из бюджета, ничего страшного.

— «Слегка выбились из бюджета»! Слегка выбились. Ну по крайней мере ты не утратил чувства юмора. Мы слегка выбились из бюджета, Джо, ты прав.

— Я что-нибудь придумаю.

Кэт села на край постели.

Джо коснулся ее талии, где собралась небольшая складка.

— Хватит, Кэтлин. Говорят тебе, я все улажу. Не желаю больше слышать о деньгах.

— Убери от меня руки.

— Перестань.

— Джо, клянусь, если ты притронешься ко мне хоть пальцем, я его отрублю.

Джо убрал руку.

— Ты нас просто убиваешь, Джо. Убиваешь.

21

Городская больница «Бриджуотер»


Детектив возился с диктофоном, пытаясь вставить новую пленку. Когда наконец ему это удалось, он включил машинку и показал Уомсли оттопыренный палец.

Бобина завертелась. Детективы уже долго здесь сидели — шел второй день после признания Альберта де Сальво — и потому начали смотреть на диктофон, на то, как катушка, разматываясь, постепенно набирает скорость. Каждый из присутствующих посвящал долю своего внимания диктофону, не переставая следить за ходом допроса.

— Итак, давай поговорим о Джоанне Фини. Помнишь ее?

— Конечно.

— Хорошо, Альберт, тогда расскажи все, что помнишь о том дне.

У Альберта де Сальво был широкий, тонкогубый, выразительный рот. Невзирая на крупные черты лица и массивный, вислый, слегка асимметричный нос, именно рот привлекал внимание, делая лицо высокомерным и мрачным. Но если Альберт улыбался, то становился вполне приятен, если не красив. Когда его попросили рассказать об убийстве Джоанны Фини, рот де Сальво сжался — такую гримасу делает ребенок, пытающийся припомнить, где он оставил любимую игрушку.

В углу комнаты Майкл скрестил руки на груди, чтобы согреться, — причиной тому был либо зимний ветер, проникающий сквозь хлипкие окна, либо кошмарная атмосфера этого места. «Бриджуотер» только назывался клиникой. Сюда отсылали неизлечимых психопатов, в том числе убийц и насильников, с которыми вряд ли можно было что-либо поделать, и уж меньше всего — здесь. Майкл с ужасом думал об очередном визите в «Бриджуотер». Безумие витало в воздухе. В больнице стоял постоянный шум — шорох ног, хлопанье дверей, вопли и крики, которые эхом отскакивали от бетонных полов и кирпичных стен. Как могут здесь находиться врачи и санитары? Сточки зрения Майкла, это место возникло из тумана викторианской Англии, словно корабль-призрак.

Но здесь жил Альберт де Сальво, который энергично, хоть и безосновательно, утверждал, что он и есть Бостонский Душитель.

На допросе присутствовал и его адвокат Леланд Блум — несомненно, лучший адвокат в Бостоне, а то и во всем округе. Бостонский Перри Мэйсон — так его прозвали газеты. Блум добился оправдательных приговоров в целом ряде нашумевших дел, его фотографировали для «Ивнинг пост» в кабине персонального самолета и на палубе яхты.

Блум курил трубку, пока его клиент признавался в убийстве. Он слушал с явным удовольствием. Блум добился значительных привилегий для де Сальво. Ничего из сказанного подозреваемым не могло быть использовано против него, как и все, что в результате обнаружит полиция. А потому де Сальво пользовался освященной временем традицией: под защитой неприкосновенности изливал душу. Так по крайней мере думали все. Но самоуверенный Блум с трубкой заставил окружающих усомниться. Что затеял адвокат? Блум — эгоист, бахвал и известный лжец, но не дурак. Почему он позволяет клиенту говорить? Разве человек в здравом уме станет называть себя Бостонским Душителем?

— Я туда пошел — то есть в Уэст-Энд?

— Да, — подтвердил Уомсли.

— Я туда пошел, на Гроув-стрит, кажется. По-моему, в августе это было, — продолжал де Сальво.

— В ноябре, — поправил его Уомсли.

— В ноябре. Я ее с другой перепутал. Имен не знал, сами понимаете. А эту — в тот же день, как Кеннеди убили, так?

— Да.

— В пятницу?

— Да.

— Ту, которая музыку слушала? Как ее там… классическую. На проигрывателе.

— Правильно. Дальше, — произнес Уомсли.

— Во. Помню, в тот день я вообще не собирался ничего делать. Просто раздумывал о Кеннеди, то да се. Шел по Мэйн-стрит, гулял. А потом у меня появилась мысль, понимаете? Секс, и все такое. Я просто гулял. Пошел по Гроув. Там такой пригорок. Увидел дом, крыльцо с тремя или четырьмя ступеньками, справа — список жильцов. Я поискал звонок, чтоб рядом стояла женская фамилия. Даже не знаю почему. Сам не знаю, о чем я думал. Я вошел и начал подниматься по лестнице…

— Как выглядели коридор и лестница? — задал вопрос Уомсли.

— Обычный коридор. Что вы хотите знать?

— Опишите его.

— Как? Не понимаю… Если скажете, что вы хотите знать, я опишу… А так я просто не понимаю, о чем вы спрашиваете.

В комнате сидели двое детективов из бостонского убойного отдела — Брэндан Конрой и Джон Магиннис. Оба скептически уставились на де Сальво.

— Опишите, как выглядел коридор.

— Ну, обычный коридор. Входишь в дверь — и сразу лестница. Поднимаешься по ней…

— Лестница прямо или справа?

— Может быть, и справа. Сразу справа.

— Хорошо. Дальше.

— Я поднялся по лестнице. Миссис Фини… Я не знал, как ее зовут, это я сейчас знаю… Когда я поднялся, миссис Фини стояла на площадке и смотрела, как я иду.

— Как она выглядела?

— Старая. Ну, вы поняли. То есть, глядя на нее, я не думал о сексе. Хотя, конечно, вообще я о нем думал. Но она была старая, и… я чувствовал себя по-другому, понимаете?

— Понимаю. Как она выглядела, когда стояла на площадке?

— Она была старая. У нее были черные волосы.

— Черные?

— Ну, не совсем черные. Не знаю, как назвать.

— С проседью?

— Ага, с проседью. И она была в халате. Я это помню. Синий халат с рисунком.

— Какой халат?

— Обыкновенный.

— И все?

— Нет, такой забавный халат, с каким-то рисунком…

— Каким?

— Кажется, круги.

— Халат был с подкладкой? Какого цвета?

— Да, точно с подкладкой, я это помню. Но я ее не сразу увидел. Подождите…

— Хорошо, продолжайте.

— Я сказал, что хозяин дома прислал меня проверить окна. Она ответила, что ничего об этом не слышала и так далее, такое творится, все боятся Душителя. Я не стал противоречить: «Ну, если не хотите, если вам не надо, чтоб я сделал свое дело, то я уйду, мне-то что». Я так всегда говорю, и они сразу передумывают. Может, потому, что я очень искренне говорю. Мне действительно плевать, впустят меня или нет. То есть отчасти я даже надеюсь, что не впустят, так что не придется… это делать. Я уже сказал, эта женщина… ну и все эти пожилые леди… Дело тут не в сексе. Вовсе нет.

— А в чем, Альберт? Ты ведь занимался с ними сексом.

— Да, но… Не знаю. Не знаю. Короче, она меня впустила, и я повторил то же самое. В общем, не важно, что ты им говоришь. Я мог бы сказать, что надо проверить газ или трубы. Я всегда говорю по-разному. Но в этот раз я повторил: «Мне нужно посмотреть окна в спальне, пожалуйста, проведите меня туда».

— Значит, она добровольно вас впустила?

— Да. И провела прямо в спальню.

— Как выглядела квартира?

— Ну… там был коридор. А сразу, как входишь, направо, комната со стульями. Кажется, направо.

— С какими?

— Ну… не знаю, обычные стулья.

— То есть с прямыми спинками.

— Ага, с прямыми. И стол. Не то кухня, не то столовая. А в конце коридора спальня. Мы вошли, и она стала убирать вещи с подоконника. Я увидел ее затылок, ну и сделал это. Ударил ее. Там была какая-то статуэтка, вроде того, я прямо ею и стукнул, над ухом. И она упала. Может, мертвая, хотя и не уверен. Я снял наволочку с подушки и обвязал ей шею.

— Наволочкой?

— Да. Затянул на шее.

— А что вы сделали с подушкой?

— Подсунул ей под спину. Потом хотел выключить музыку, но я не знал, как работает проигрыватель, какой-то он был странный, поэтому пришлось оставить как есть. Потом я ее задушил наволочкой, туго натянул и перекрутил.

— Вы занимались с ней сексом?

— Да, занимался.

— Опишите.

— Описать? Ну, секс и все. Я всунул свой… ну…

— То есть проникли в нее?

— Да, точно. Проник.

— Во влагалище?

Пауза.

— Ну да.

— У вас было семяизвержение?

— Да.

— Внутри ее?

— Наверное. А может, я успел вытащить. Но, по-моему, все-таки не успел.

— Уверены?

— Нет, не уверен. Может, я и вытащил. И кончил на пол.

— Эякулировали на пол.

— Ну да. Уверен.

— Что дальше?

— Я ушел.

— А до того?

— Ну, привязал ее ноги к стулу.

— Зачем?

— Не знаю. Не знаю, зачем я вообще это делаю. Не хочу об этом говорить, потому что… все это… Ну мне, конечно, придется рассказать, хочу я или нет, правда? Но я не знаю, почему я это делал. Просто делал, и все.

— И что было дальше?

— Я ушел.

— Быстро? Вы убежали? Или сначала осмотрели квартиру?

— Ну да, осмотрел. Ничего особо не трогал, только порылся в паре ящиков. У нее было там немного денег, баксов пять, и я их взял, но больше ничего не брал. Дело не в деньгах, сами понимаете. Я взял деньги и ушел.

Наступила тишина. С легким скрипом вращались катушки диктофона. В коридоре кто-то засмеялся.

Детективы смотрели на де Сальво.

Тот поднял правую руку — внушительного размера, явно обладающую незаурядной силой, но в ту минуту никто не обратил на это внимания — и сделал традиционный жест: «Клянусь».

22

Рики рассматривал пришедшего.

Стан Гедамински носил грязное шерстяное пальто, которое некогда, вероятно, было синим, и простые черные ботинки, точь-в-точь как у почтальонов, патрульных и прочих людей, которым приходится много ходить. Его волосы имели странный желтовато-серый оттенок, как и кожа лица — болезненный льняной цвет, словно на засвеченной фотографии.

— Привет, Стан. У тебя ордер?

— Нет.

— Ну ладно, тогда заходи.

По очевидным причинам Рики в отличие от большинства взломщиков вовсе не презирал полицейских. Он гордился тем, что боится их не более, чем все остальные граждане: ему нечего было бояться. Хорошего взломщика не поймают. Готовься тщательнее, избегай обычных ошибок — не выходи на дело слишком часто, не болтай, — и тогда взлом станет безопасной профессией. Этот нейтралитет позволял Рики поддерживать дружеские, хоть и осторожные отношения с некоторыми полицейскими. Например, со Станом Гедамински.

Детектив, специалист по взломам, Гедамински обладал сверхъестественным чутьем. Патрулируя самые проблемные районы — днем пустые улицы и жилые дома, вечером отели, ночью конторы, — он с необыкновенной точностью определял в толпе взломщика, собирающегося на дело. Этот талант дал знать о себе рано, когда Гедамински был еще новобранцем. Однажды вечером он обходил Бэк-Бэй и увидел мужчину, хорошо одетого, но ничем не примечательного, и решил за ним последовать. Когда впоследствии Гедамински спрашивали, что привлекло его внимание, он не мог ответить. Просто интуиция. Он дошел вслед за незнакомцем до отеля «Ритц-Карлтон» и немедленно предупредил охранника, что планируется ограбление. Вдвоем они арестовали этого человека в пустом номере, где он преспокойно прикарманивал драгоценности. Дар Гедамински имел свои границы: он не чуял убийц или насильников так же, как взломщиков, и другие преступления мало его интересовали. Он вполне довольствовался расследованием грабежей, сущими пустяками. В этом, как казалось Рики, Гедамински был настоящим бостонцем — вздорный, упрямый, с ограниченным кругозором, достаточно высокомерный и хвастливый, чтобы взяться даже за абсолютно безнадежное дело. Его могли любить или не любить, но, бесспорно, уважали.

— Прости за беспокойство, Рик.

Гедамински наблюдал за тем, как великий Рики Дэйли босиком шлепает по квартире. Было почти одиннадцать, но тот еще даже не умывался. Волосы у Рики стояли торчком, он был небрит, в квартире царил хаос. Играл джаз.

— Только что проснулся?

— Что, я нарушил закон?

— Поздно вернулся? Что делал?

— Слышал когда-нибудь о Чарли Мингусе?

— Нет.

— Сомневаюсь.

Гедамински раньше никогда не был дома у Рики. Он с интересом осмотрел гостиную.

— А где же твой Рембрандт?

— Под кроватью. — Рики похлопал по матрасу. — Что тебе нужно, Стан? Ты выбиваешься из своей юрисдикции.

— Это дело передали мне, раньше им занимался твой брат. Кажется, его перевели с шестнадцатого участка. Кто-то похитил маленькую фигурку Иисуса из яслей. Неподалеку отсюда.

— Ужасно. Что за люди…

— Я пришел за ней.

— С чего ты взял, что я как-то с этим связан?

— У меня тоже есть братья.

— И что?!

— Мне нужна эта кукла, и точка.

— Рождество давно прошло, Стан.

— Оно вернется в будущем году. Если кто-нибудь опять его не украдет.

— А ломбарды ты не проверял?

— Рик, давай обойдемся без болтовни. Я не собираюсь делать из мухи слона. Мне неохота тебя арестовывать, и по большому счету дело ерундовое. Я хочу вернуть фигурку, только и всего. Никто ничего не узнает, все останется между нами. Если сумеешь помочь, я буду признателен. У меня и так полно работы.

— Слово? Слово полицейского и честного христианина?

— Да, слово.

Рики подошел к шкафу, вытащил фигурку Христа и протянул ее ногами вперед детективу.

— Спасибо.

— Мы, честные граждане, охотно помогаем смелым парням в синей униформе.

— Господи, а эта штука тяжелая, — заметил Гедамински. — Из чего она сделана, из свинца?

— Это тяжесть наших грехов, Стан.

Гедамински сунул фигурку под мышку, точно книгу.

— Еще что-нибудь, Стан? Похоже, у тебя что-то на уме…

— Меня беспокоит одно дело… ограбление в отеле «Копли» в ноябре. Кто-то обчистил ювелира. Ничего не слышал об этом?

— Конечно, слышал.

— Говорят, парень потерял почти миллион долларов. Бриллианты.

— Люди лгут, Стан, сам знаешь. Любую пропажу оценивают вдвое выше, когда несут жалобу в страховую компанию. Это все чушь. Потрясти бы их самих. Жулики.

— А сколько, по-твоему, потерял ювелир?

— Стан, откуда мне знать?

— Вот о чем я думаю. На тебя это совсем не похоже. Вор забрался в номер, разбив окно. Стекло валяется по всему полу. Я так им и сказал: «Это не Дэйли. Рики Дэйли не оставляет улик. Он входит и выходит без единого следа, это фирменный знак».

— Спасибо.

— Произошло крупное ограбление, и никто ничего не знает. Тогда я подумал: на месте Рики Дэйли я поступил бы именно так — разбил окно и устроил беспорядок.

— Я бы рад тебе помочь, Стан, но я действительно не в курсе.

— В отеле было полно народу, постояльцы и так далее. Надеюсь, кто-нибудь из них что-то вспомнит.

— Возможно.

Гедамински покачал в руках фигурку Христа.

— Спасибо. Я этого не забуду.

— Лучше забудь.

— Договорились. Прошу прощения, что вытащил тебя из постели до обеда.

Рики проводил его до дверей.

— Слушай, Стан, можно тебя кое о чем спросить? Почему ты так беспокоишься?

— О чем?

— Происходит столько серьезных вещей… Женщин душат и убивают… да Господи Боже мой, только что застрелили президента! Весь мир катится к чертям, а ты тратишь время на какие-то дурацкие ограбления. От них никому нет вреда. У леди свистнули сережки, ну и что? Страховая компания ей уплатит, и она купит новые, еще лучше. Кто тут жертва? Страховщики? Да это же едва ли не самые богатые люди на свете. Кража — лучшее, что может случиться со страховой компанией: именно так нас убеждают приобретать страховки. Больше шансов погибнуть от молнии, чем быть ограбленным, и все же, когда кого-то обчищают, десять идиотов немедленно бегут страховаться. Кража — преступление без жертв. И потом, их нельзя прекратить. Ты слышал, в прошлом году Кастро ввел смертную казнь за грабеж? И знаешь, что случилось на Кубе? Количество ограблений возросло. Да. Так в чем же смысл? Такова человеческая натура, с ней нельзя бороться. То есть я понимаю, кто-то должен расследовать эти дела, бегать по ломбардам, искать награбленное и арестовывать виновных. Но почему именно ты? Ты хороший полицейский, Стан, у тебя светлая голова. Ты должен заняться чем-нибудь серьезным, право же: искать Душителя. И не беспокоить людей.

Гедамински разинул рот.

Рики ухмыльнулся:

— Я шучу, Стан. Эй, не урони Иисуса, он хрупкий.

Детектив зашагал к двери, сказав на ходу:

— Его утяжелили.

— Что?

— Статую утяжелили. — Он приподнял фигурку. — Внутри кладут груз, чтобы при сильном ветре, зимой, кукла не упала и не разбилась.

— Откуда ты знаешь? — удивился Рики.

— Не знаю. Это предположение.

— Поэтому ты такой хороший детектив. Я бы в жизни не догадался.

— Ты не прав, когда рассуждаешь об ограблениях — что это преступление без жертв, никто не страдает, ну и так далее. Преступление есть преступление, инстинкт один и тот же. Ты смотришь на преступника, открываешь его досье и видишь прежние приговоры за аналогичные дела. Душитель… Что мы о нем знаем? Что общего во всех этих убийствах? Две вещи. Он входит и выходит, не применяя силы и оставаясь незамеченным. И что он делает, перед тем как уйти? Крадет. На что это похоже?

— Ты кое о чем забыл, Стан: он душит женщин.

— Держу пари, когда этого парня поймают, в его досье окажется судимость за взлом.

— Значит, ты считаешь, что Душитель — взломщик?

— Это предположение.

23

Джо нравились булыжные мостовые старого Уэст-Энда. Он не мог бы выразить свои ощущения, но он наслаждался — точь-в-точь как собаки стучат хвостом по полу, слушая музыку. Эти улицы его радовали.

От рухнувших домов поднимались облака пыли, и ветер нес их через город. От пыли горели глаза, а воротник рубашки и носовой платок к вечеру чернели. Церковь Святого Иосифа одиноко стояла в этом самуме. Джо понимал, что Уэст-Энд чем-то для него важен, но чем? Видимо, это напоминание о том, что, в конце концов, город — грязь, и, возможно, раз в сто лет нужно его как следует перетряхивать. Начинать сначала. Новый Бостон — и к черту старый. Старый город весь прогнил. Хорошо, если б можно было возвести самого себя с нуля — новый улучшенный Джо. Но так не бывает. Город можно сравнять бульдозером, а от прошлого не отделаешься — твои долги и ошибки остаются с тобой.

Джо непременно каждые два-три дня проходил мимо магазинчика Вассермана. Старика еврея не было видно. Джо забеспокоился, что с ним неладно. Ходили истории про старых уэст-эндцев, которые отправлялись выпить кофе, а по возвращении домой обнаруживали на двери замок. Это действовал департамент перепланировки. Возможно, они таки изыскали способ выжить Вассермана. Но Джо в этом сомневался. Если старика не напугали головорезы Зонненшайна, его так просто не возьмешь. Джо совал в почтовый ящик записки с просьбами позвонить в участок. Каждый раз, оставляя очередное письмо, он слышал, как погромыхивает крышка ящика, и понимал, что Вассерман не позвонит. Полицейский ничем не мог ему помочь. Слишком поздно.

Однажды, во время очередного визита, Джо заметил неподалеку парня — того самого, с которым он познакомился несколько недель назад, когда сунул ему пистолет в физиономию. Джо сидел в машине, наблюдая за тем, как подросток устало бредет мимо. Когда Джо выскочил, парень даже не попытался удрать.

— Помнишь меня?

— Да.

— Что-нибудь узнал?

— Не-а.

Джо толкнул его к стене.

— Ты что, совсем идиот? Ты идиот?

Он видел отвращение на лице парня. Тот не раз уже слышал оскорбления от полицейских и по большей части испытывал от этого лишь скуку. Джо тоже, но другими средствами он сейчас не располагал.

— Ты пообещал выяснить, кто вломился в магазин к старику. Ты дал мне слово.

— Я сказал, что попробую.

— И?

— Я попробовал. Никто ничего не знает.

— Кто-то должен знать.

— Нет.

— Пробуй дальше, сынок.

— Нет.

— Чего? Говорят тебе, спрашивай и дальше.

— Нет.

— Почему нет? Почему?

— Потому что это глупо. Я уже расспросил всех, кто остался, что тут непонятного? Мы здесь ни при чем, наших в Уэст-Энде почти никого не осталось. Тот, кто это сделал, не из местных. Никто из наших не станет помогать тем, кто рушит дома. Нам от этого никакой выгоды. Неужели не понимаете? Думаете, они остановятся из-за какого-то старого дурня, который не хочет уезжать? Разуйте глаза, мистер Дэйли!

24

13 февраля 1964 г.


Утро четверга они встретили в Особом отделе, чтобы поговорить о де Сальво, — глава убойного отдела плюс Брэндан Конрой, Том Гарт и несколько детективов из предместий, где происходили убийства. Представители отдела Джордж Уомсли и Майкл Дэйли.

Уомсли торжествовал. Уже во время первого визита в «Бриджуотер» по его поведению, манере задавать вопросы стало ясно, что он считает Альберта де Сальво подлинным Душителем. Час за часом де Сальво излагал многочисленные детали преступлений. Он знал хотя бы что-нибудь о тринадцати убийствах.

Уомсли напомнил об этом и заключил:

— Мне кажется, мы нашли преступника.

Полицейские переглянулись.

— Альберт де Сальво никого не убивал, — заявил Конрой. — Он просто болтун.

— Простите?

— Де Сальво не убивал этих женщин.

— Лейтенант, зачем невинному человеку называться Бостонским Душителем?

— Если это человек, который хочет славы, или мошенник, который думает нажиться… Из «чистосердечных признаний безумного Душителя» можно сделать неплохой фильм.

— И ради этого стоит рисковать очутиться на электрическом стуле?

— Уомсли, это же пациент «Бриджуотера», он ненормальный.

— Он находится в «Бриджуотере» за дела сексуального характера, а не умопомешательство. Его арестовали в Кембридже за изнасилование. Это не значит, что де Сальво врет.

— Какая разница? — Конрой фыркнул. — Он дурачит тебя, сынок. Все, что он рассказал, почерпнуто из газет.

— Не верю.

— Везде только и разговору что об убийстве Фини. — Конрой вытащил из папки старый экземпляр «Обсервера» со статьей за подписью Эми Райан. — Здесь все изложено. Звонок в дверь, квартира на последнем этаже, классическая музыка, подушка. Даже то, что убийца не сумел выключить проигрыватель: сын погибшей настроил его так, чтобы можно было прослушивать через радиоточку, поэтому проигрыватель выключался каким-то нестандартным образом. Все, что нужно было сделать де Сальво, так это прочесть газеты. И я могу это доказать, потому что в статье есть неточности, которые повторяет де Сальво. Халат Джоанны Фини не был синим, де Сальво введен в заблуждение газетным описанием, где сказано — «сливового цвета». Видимо, он вообразил себе синюю сливу. Но я-то видел халат. Он был фиолетовым. И потом, он утверждает, что изнасиловал Фини и, возможно, эякулировал в нее. Но Джоанна Фини не была изнасилована, прочтите отчет о вскрытии: половые органы не повреждены, в вагине и прямой кишке не обнаружено спермы. Де Сальво нас дурачит, только и всего.

— А мне его слова кажутся убедительными.

— Уомсли, даже он не видит смысла в насилии над старухами. Вы сами его слышали. Он не прочь трахнуть молоденькую. Такой человек не будет заниматься сексом с пожилыми женщинами. Он мог бы ограбить старуху, но изнасиловать ее? Убить? Ни за что.

— Ладно, ладно, это точка зрения бостонской полиции.

— И кембриджской, — вмешался другой детектив. — Это мы взяли Альберта и знаем его не первый год. Он не убийца. Он, конечно, не святой, но точно не убийца.

— Мы потратим уйму времени, разуверяя остальных. Так или иначе, я думаю, что признания де Сальво довольно убедительны. Да, он мог что-то почерпнуть из газет, но не все. Он изложил слишком много подробностей. Я уверен. Уверен. Итак, давайте сосредоточимся на де Сальво. У нас здесь человек, который признался в тринадцати убийствах. Нельзя закрывать на это глаза, — отозвался Уомсли.

— Это не тот человек, — настаивал Конрой.

— Сомневаюсь.

— Спросите у него. — Конрой указал на Майкла. — Что скажешь, парень?

Тот промолчал.

— Как считаешь, Майкл? — Уомсли посмотрел на Майкла.

Тот покачал головой и проговорил:

— Думаю, Брэндан прав. Вы ошиблись.

— В таком случае кому-то придется принять решение, — заявил Уомсли. — И этот кто-то — я… — Он обвел глазами собравшихся. — Мой выбор — де Сальво.

25

Майкл проработал весь день и большую часть вечера в отделе, расположенном в здании Капитолия на Бикон-Хилл. Начиная со студенческих лет он всегда был педантичен. И теперь он снова просмотрел досье в поисках деталей, в которых мог бы ошибиться де Сальво, когда делал свои заявления. Его признания были фальшивкой — чем больше Майкл думал об этом, тем сильнее в этом уверялся. И не только потому, что де Сальво ошибался в фактах; неверным был сам тон. Слишком энергичный от желания понравиться, напыщенный, экспансивный — цветистая речь лгуна. Уомсли купился, но, может быть, еще не поздно. Майкл надеялся, что сумеет образумить шефа.

— Эй…

Майкл поднял глаза и увидел на пороге Эми, по-прежнему в рабочем костюме, с переброшенным через руку пальто. Она переминалась с ноги на ногу — устала после долгого дня.

— Вы что, не запираете двери?

— Нам не нужно, мы полицейские. Кто будет нас грабить?

— Я. Некоторые документы… Только представь себе заголовок в газете: «Секретные материалы Особого отдела».

Он застонал.

— Нет-нет, «Со стола главного детектива Майкла Дэйли». — Девушка засмеялась.

— Ладно, ладно, впредь буду запирать дверь. Я думал, что тут никого.

— Над чем работаешь?

— Лучше я промолчу. Сама понимаешь, это не для репортеров.

— Ага. Звучит интригующе. Ну я ведь не просто не репортер, я член семьи.

— Ты просто бесстыдница.

— Ничего не могу поделать, таковы мои служебные обязанности.

— Однако ж нельзя совместить обе функции. Если ты репортер, мне придется молчать. — Майкл бросил на стол пачку фотографий. — Хотя хотел бы я поговорить, поверь.

— Ну хорошо, сейчас я не репортер. В чем дело, Майкл?

Эми приходилось вновь и вновь напоминать себе, что Майкл отличается от своих братьев — он проще и более открыт, чем Рики, и гораздо уязвимее, чем Джо.

— Эми, если бы я знал что-нибудь… то, что могло бы быть опасным…

— Что именно?

— Не важно. Забудь.

— Расскажи. Что за секрет?

Майкл ушел от ответа.

— Не знаю, как ты можешь смотреть на эту кровищу каждый день…

— Я умею отстраняться.

— А если не получится?

— Нужно, чтобы получилось. Майкл, в чем дело?

Он покачал головой.

— Ну же, насколько все плохо?

Секунда тишины. Майкл посмотрел на нее и наконец произнес:

— Де Сальво — не Душитель.

Еще мгновение.

— Разве можно знать наверняка? — спросила девушка.

— Его признание — чистый фарс. Уомсли буквально сам подсказал ему ответы, и все равно де Сальво переврал половину фактов. Если бы ты слышала, то убедилась бы в этом. Де Сальво — не убийца, у него за плечами нет подобного опыта. Никаких нападений и изнасилований, никакого криминала вплоть до недавних инцидентов в Кембридже. И потом, нет никаких улик, которые позволили бы связать его с нашими убийствами, — ни крови, ни отпечатков пальцев, ни свидетелей. Я могу с большей уверенностью обвинить десяток других человек, невзирая на любые признания де Сальво.

— А как же остальные? Они ему поверили?

— Полицейские — нет. Только Уомсли. К сожалению, последнее слово осталось за ним. Джордж всегда полагал, что Душитель лишь один. Теперь он считает, что поймал его. Возможно, он до смерти боится не раскрыть это дело или осудить невиновного. Он прекрасно понимает, что в таком случае на его надгробии будет начертано: «Здесь лежит человек, который упустил Бостонского Душителя».

— Если ты ошибаешься, это напишут на твоей могиле.

— Я не ошибаюсь.

Эми кивнула.

— По крайней мере мне кажется, что я прав.

— Но если де Сальво — не Душитель, тогда кто?

— Возможно, Нэст. Или же человек, о котором мы пока и понятия не имеем. Не знаю.

— Господи. И что теперь делать?

— Не знаю.

— Если ты промолчишь, если погибнет очередная девушка, пока де Сальво будет сидеть под замком, что тогда? Ты сможешь с этим жить?

— Не знаю.

— Ты слишком многого не знаешь.

— Да.

Эми улыбнулась:

— Знаешь, что мне однажды сказал ваш отец? «Полицейский с нечистой совестью — это худший полицейский на свете, потому что он всякий раз думает дважды».

— У меня чистая совесть.

— Правда?

— Да.

— Хорошо, как скажешь.

— А что, по-твоему, мне следует делать, Эми?

— Ты считаешь меня эгоисткой?

— Возможно.

— Если Душитель по-прежнему на свободе, если ты в это веришь, то нужно оповестить людей. Иначе что ты скажешь родителям следующей жертвы, когда они спросят, отчего ты не предотвратил опасность, хотя и знал о ней?

— Кого оповещать? Полицейские и так в курсе.

— Ну так продолжай напоминать им об этом.

— А если они не послушают?

— Что еще тебе остается? Расскажи репортеру.

— Хм. Если бы я только знал, к кому обратиться.

— Я не буду упоминать твоего имени. Назову тебя надежным источником.

— Они догадаются. Я уже высказал это лично Уомсли. Он знает мое мнение.

— И все-таки подумай, Майкл. Это слишком страшный секрет.

— Неужели ты будешь молчать, Эми? Неужели не собираешься об этом писать?

Она снова улыбнулась и не ответила.

— Можно, я тебе кое-что скажу, Майкл? Из всех братьев Дэйли ты нравишься мне больше всех.

— Речь не об этом.

— Я говорю правду. Ты нравишься мне больше всех.

— Отлично. Охотно передам это Рики.

— Ты лучший. Ты примешь верное решение. Сомневаюсь, что твои братья поступят так же. А ты… хороший человек.

— Ты мною манипулируешь.

— Возможно. И все-таки это правда.

Майкл задумался.

— К черту. Давай пиши статью. Какого хрена!

— Вот это правильно.

— Посмотрим. Кстати, я тоже кое о чем хочу поговорить. Это семейное.

— О Рики?

— Нет. О Брэндане.

— Ты сказал — семейное.

Эми села, положила пальто, облокотилась на стол.

— Майкл, мы никогда об этом не говорили.

Он избегал взгляда девушки и старательно подавлял восхищенную дрожь. Эми, ее прямота, невероятная способность искренне говорить о его семье, глубинное удовольствие обоюдного доверия… Она была так близко. Так близко…

Эми подалась вперед, на самый краешек сиденья.

— Тебе не нравится Брэндан.

— Нет.

— Почему?

— Просто не нравится.

— Почему?

Майкл пожал плечами.

— Он что-то сделал не так?

— Как?

— Ты ведь меня понял. Говори откровенно.

— Мне просто не нравится, что он ошивается вокруг моей матери, вот и все.

— Да?

— Этого достаточно.

— Майкл, я должна кое-что тебе сказать. Я вижу, как ты ведешь себя в присутствии Брэндана. Я понимаю твои чувства, мне он тоже не нравится. Я никогда ему не доверяла, мне было неприятно видеть его рядом с вами, и я никогда не желала, чтобы он ухаживал за вашей матерью. Если он тронет ее хоть пальцем — клянусь, я его убью. Твой отец имел в виду именно Брэндана.

— Когда?

— Когда говорил о нечистой совести.

— Итак, в чем же большой секрет Брэндана? — поинтересовался Майкл. Он решил, что Эми известно о каком-нибудь должностном нарушении, к которому причастен Конрой. Типично бостонское преступление, которое интересует лишь газеты — и то не очень.

— Майкл, что ты думаешь о гибели отца?

— Я сильно против.

— Черт возьми, я серьезно. Ты веришь, что все произошло именно так, как описал Брэндан?

— А почему нет?

— Два опытных полицейских, профессиональных детектива отправляются на поиски подозреваемого. Они идут в доки Восточного Бостона и ищут там свидетеля, какого-то бездомного мальчишку, лет двенадцати-тринадцати, который там живет. Они его находят, он удирает, полицейские бегут следом. Мальчик ныряет в проулок, Джо-старший гонится за ним, Брэндан отстает. Джо-старший поворачивает за угол, мальчик стреляет в него, попадает в сердце — полицейский убит наповал. Брэндан слышит выстрел и, забыв о собственной безопасности, несется туда, чтобы помочь напарнику. Мальчишка снова стреляет, Брэндан получает пулю в живот и падает. Парень смывается.

— Да, так все и было.

— Вы в это верите?

— Вполне правдоподобно.

— А вы знаете, как трудно убить человека из пистолета на бегу, с одного выстрела? Одной пулей нелегко даже ранить. Такое случается только в кино — бах, и ты убит. Чтобы уложить человека одним выстрелом, нужно большое везение — или немалый опыт. Пуля должна попасть в голову или в сердце, это не так уж просто на бегу. Но мальчишка кладет обоих полицейских двумя выстрелами, причем одного из них убивает. Что-то здесь не так.

— Значит, ему повезло.

— Дважды?

— Бывает.

— Но только не так. Повезти может один раз. Дважды — исключено.

Она пристально смотрела на Майкла, пока тот не отвел взгляд.

— И еще одно — почему Брэндан не встал и не погнался за мальчишкой? Почему позволил ему уйти?

— Потому что он был ранен. Чуть не умер в больнице.

— Это потом. Внутреннее кровотечение, инфекция — это все осложнения. Но ничего этого не было, когда он лежал там, а мальчишка бежал мимо. Когда парни из убойного отдела допрашивали Брэндана в больнице, он ничего им толком не сказал. Только невнятное описание — тощий чернокожий подросток. Когда сомневаешься, просто скажи волшебное слово «черный».

— Они в жизни не видели этого мальчишку, наткнулись на него случайно. Чего же ты ожидала?

— Что опытный коп, вроде Брэндана Конроя, сумеет описать преступника как следует. Полицейский — профессиональный свидетель. Если мальчик действительно пробежал мимо Брэндана, почему тот заметил только безликого загадочного негритенка? И потом, почему больше никто не видел мальчишку? Негритянский подросток в том районе — все равно что изюминка в миске с молоком. Так куда же он делся? Почему его так и не нашли?

— Ладно, я сдаюсь. И кто же этот мальчик-убийца?

Эми спокойно взглянула на Майкла.

— Майкл… это не мальчик.

— А кто же?

— Брэндан. Стрелял Брэндан.

— Ты уверена?

— Майкл, до меня дошло не только что. Я целый год это расследовала.

— Тогда где пистолет? Если Брэндан и мой отец были одни в том проулке, где пистолет? Его так и не нашли.

— Брэндан мог кинуть куда-нибудь оружие, у него было много времени.

— Но если Брэндан застрелил отца, кто выстрелил в Брэндана?

— Он застрелил Джо-старшего, а потом выстрелил в себя.

— Да брось!

— Майкл, ты знаешь, что однажды Брэндан ранил подозреваемого в бок, вот сюда, — она коснулась места над тазовой костью, — и пуля прошла насквозь, так что парень даже скорости не сбавил. Я читала отчет.

— Но Брэндана ранили в живот, а не в бок.

— Не так уж просто ранить себя аккуратно, особенно если твоя цель — выжить. Пуля вошла в тело Брэндана по нисходящей траектории, справа налево, — именно так, как было бы, если бы Брэндан держал пушку правой рукой. Выстрелом опалило рубашку на месте ранения — то есть стреляли почти в упор, в крайнем случае с расстояния в пару футов. Если бы Брэндан не был полицейским, его слова опровергли бы на основании одной-единственной улики.

— Но причина?.. Брэндан с моим стариком были лучшими друзьями, почти братьями. Зачем Брэндану его убивать? Из-за Маргарет Дэйли? Из желания завладеть деньгами?

— Не знаю. Пока не выяснила. Пока.

— Ого! — Майкл вздохнул.

— Понимаю.

— Я имею в виду, что ты сумасшедшая.

— Конечно, это звучит безумно. Но послушай, ты единственный, кому я могла рассказать, Майкл. Рики решит, что я ненормальная, а Джо просто убьет Брэндана, не задавая вопросов. Ты единственный, с кем я могу поговорить. Скажи, что веришь мне. Пообещай по крайней мере, что подумаешь над этим.

— Я подумаю, — пообещал Майкл.

— Хорошо. Это только начало.

— И что ты будешь делать дальше?

— А что бы ты сделал, Майкл? — поинтересовалась Эми.

— Наверное, рассказал бы маме по крайней мере. Если каждый вечер она ложится в постель с убийцей своего мужа…

— Она ни за что не поверит.

— Конечно, — согласился Майкл.

Эми улыбнулась. Она близка к цели.

— Послушай, Майкл, я собираюсь написать статью оде Сальво, если ты по-прежнему не против. Еще не поздно, я отдам ее в номер к утру. Поговорим об этом позже.

— Разумеется.

Она встала, собираясь уходить, и уже в дверях проговорила:

— Знаешь… Я не ошиблась. Ты действительно хороший человек.

Майкл промолчал, просто посмотрел на нее.

— Увидимся, Майкл.

Утренний «Обсервер» вышел под заголовком «Дело Душителя: детективы в сомнениях». На первой странице, рядом с фотографией де Сальво, красовался размытый снимок Артура Нэста. Под статьей стояла знакомая двойная подпись — Эми Райан и Клэр Дауни. Журналистки ссылались на некое «высокопоставленное официальное лицо, пожелавшее остаться анонимным».

Это была последняя статья Эми Райан.

26

Во время приступов мигрени Майкл нередко испытывал подобные галлюцинации — он видел нечто вроде мозаики, как будто все вокруг было нарисовано на потрескавшемся стекле. Картинку пронизывали трещины и расколы, образы множились и набегали друг на друга. Мир Пикассо — расколотый, пятнистый. Незыблемая доселе реальность представала такой, какая она есть на самом деле, — многослойной и крайне сложной.

Именно так Майкл увидел место убийства Эми Райан. Сознание сделало картинку расплывчатой.

Растрепанные рыжие волосы, закрытые глаза, голова, упавшая на обнаженное плечо.

Раскинутые руки, привязанные к столбикам в изголовье кровати.

Чулки, скрученные в жгут и столь туго обвязанные вокруг шеи, что она приобрела форму песочных часов. Удавка, завязанная большим бантом — «подпись» Душителя.

Лицо, покрытое синяками и кровью.

Слизь — возможно, сперма, — стекающая изо рта на обнаженную грудь.

Бледный мускулистый живот.

Каштановые волосы на лобке. Ручка швабры, воткнутая во влагалище, лужа крови на простыне между ног.

Испачканные кровью трусики на полу у кровати.

Перевернутый столик, разбросанные по полу бумаги.

Фотография в серебристой рамке — Эми и Рики целуются.

Майкл стоял в дверях спальни — ошеломленный, застывший. Полицейские, медэксперты и фотограф суетились вокруг. Время от времени если он оказывался на пути, его отодвигали в сторону.

— О Господи… — прошептал Майкл. — О Господи, Господи, Господи…

Он прикрыл лицо одной рукой, как будто заслонялся от солнца.

— Уведите его отсюда, — с раздражением произнес кто-то.

— Идем, Микки.

Майкл ощутил тяжесть руки Джо на своем плече.

— Пойдем, братик. Не надо, чтоб тебя таким видели, — повторил Джо.

— Это я виноват, Джо.

— Какого черта ты плетешь?

— Я рассказал ей о де Сальво. Она пришла ко мне, мы поговорили. Я не думал…

— Ты ни в чем не виноват, Микки, слышишь?

— Джо, это моя вина, — упрямо твердил Майкл.

— Нет, ты меня послушай. Кто бы это ни сделал, мы его найдем. В свое время мы об этом позаботимся. Сделаем то, что должны. Но сейчас, Микки, крепись, ты должен держаться. Сейчас у нас есть важные дела.

— Господи, Джо…

— Думаешь, ты единственный, с кем общалась Эми? Она выполняла свою работу, а ты — свою. Вот и все.

Майкл уставился на труп. Распятый, обнаженный, непристойный.

— Не смотри, Микки. Давай-ка я тебя выведу отсюда.

Но Майкл не в силах был двигаться. Он привалился к Джо. До него дошло, что он очень редко прикасался к брату — разве что когда они дрались и Джо проводил свой фирменный захват.

— Ну же, держись. Надо найти Рики. Не смотри на нее. Смотри в другую сторону. Ты можешь идти? — Джо опустил руку ему на плечо и повторил, обращаясь не только к Майклу, но и к себе: — Надо найти Рики.

Они ехали через Кембридж по Восемьдесят восьмой улице. Майкл смутно сознавал, что они едут слишком быстро, что это опасно, но поездка была частью сна — нестись вперед, с трудом сохраняя контроль над машиной и в то же время неподвижно находясь в самом центре этого безумного движения, как Джон Гленн в космической капсуле. А если машина соскользнет с дороги и врежется в дерево или во встречный грузовик? «Не важно», — подумал Майкл. Голова у него моталась от тряски. Там, перед изувеченным телом Эми, он ощутил странную дрожь, пробравшую его насквозь, — идея, ощущение, некое понимание. Но тогда он не смог распознать сигнал. А теперь так и не состоявшееся прозрение окончательно его покинуло, все случившееся утратило смысл. Глупое, бессмысленное убийство, и ничего больше. Он подумал: «Ну же, Джо, рули в дерево. Мне любопытно…»


Новость подкосила Рики. На мгновение он не поверил. Возможно, братья решили сыграть с ним идиотскую, абсолютно несмешную шутку. Или это какая-то ошибка. Должно быть, они ошиблись. Но потом он не стал ни протестовать, ни плакать, ни падать в обморок. Рики сначала напрягся, а потом покачнулся, точно боксер, получивший удар в подбородок, и побрел в глубь квартиры по узкому коридору, соединявшему гостиную со спальней. Он был в старых брюках и пожелтевшей майке, обвисавшей на плечах, и шел, держась за стенку. Спортивная, танцевальная гибкость движений, всегда присущая ему, исчезла. Он скрылся в спальне.

— Парень, ты там как? — позвал Джо.

— Нормально.

— Нужно съездить к маме.

— Собирай вещи, Рики. Можешь несколько дней пожить у меня, — предложил Майкл.

— Нет, спасибо, Майк. Я… — Рики снова вышел в гостиную. — Ты был у нее, Майкл? Ты ее видел?

— Да.

Рики смотрел в пол, как будто что-то искал.

— Господи… мне страшно жаль, Рик, — произнес Майкл, смущаясь этой банальности.

Рики кивнул. Он вернулся в спальню и вышел, застегивая рубашку.

— Я пойду, — рассеянно, извиняющимся тоном пробормотал он, взял с дивана куртку и направился к двери.

Джо попытался его остановить:

— Эй…

— Оставь меня в покое, Джо. Я скоро вернусь.

— Мы пойдем с тобой, — возразил тот. — Мы все пойдем.

— Нет. Я прогуляюсь один.

— Все в порядке, Джо, пусть идет, — сказал Майкл.

— Мы должны держаться вместе, — возразил Джо.

— Мы и так вместе, — устало проговорил Майкл.


Вернувшись, Рики вошел в гостиную, отшвырнул куртку и повалился на кушетку рядом с Майклом.

— Где Джо?

— Поехал рассказать маме.

Рики кивнул.

— Знаешь, почему убили Кеннеди?

— Почему?

— Потому что пришлось. Он нажил себе слишком много врагов. Науськивал своего брата на бандитов, атаковал кубинцев, разозлил русских, начал заварушку с неграми в Алабаме. От него нужно было избавиться. A Линдон Джонсон доживет до ста, потому что умеет идти на компромисс. Незачем убивать человека, если с ним можно договориться. Понимаешь меня?

— Нет. Не особо.

— Именно поэтому убили Эми. Это был единственный способ ее заткнуть.

— А как насчет Душителя?

Рики внимательно взглянул на брата.

— Думаю, у нас появился персональный Душитель. И я выясню кто.

— Она рассказывала тебе что-нибудь? Говорила, что беспокоится?

— Нет. Она зналась с прорвой подозрительных личностей, часто о них писала и ни о чем не беспокоилась. Никто никогда ей не вредил. По крайней мере она ни на кого не жаловалась.

— Именно я рассказал ей о де Сальво, когда она ко мне заглянула, — осторожно признался Майкл.

— Знаю. Не переживай, Микки. Если бы не ты, Эми рассказал бы об этом кто-нибудь другой. Она не понимала слова «нет». И потом, у нее наверняка имелись и другие информаторы.

Майкл сделал выразительную гримасу.

— Хотелось бы мне, чтоб этого разговора не было.

Рики пошел на кухню и принес бутылку виски.

— Вот. Нет лучшего средства от депрессии. — Он протянул брату стакан.

— Это я должен тебя подбадривать.

— Меня не подбодрить, Микки.

— Сомневаюсь.

— Нет.

— Ты оживешь. Просто нужно время.

— Исключено. Я не хочу. Не хочу об этом забывать. Поэтому просто… Пей, братец!

Рики отхлебнул, отвернулся и уставился в никуда. Точка.

Лицо младшего брата в профиль казалось Майклу постаревшим. В уголках глаз появились первые тонкие морщинки. Рики Дэйли действительно старился. Как странно. Майкл раньше не замечал изменений. Для него брат всегда оставался юным, с гладкой кожей — это был Рики времен его детства.

И память о нем была сильна. Когда Майкл впервые осознал, что все люди обречены на одиночество, он тем не менее не утратил связи с Рики. Теперь до него дошло, что стена стала еще выше и что он совсем не знает брата. А самое главное, Рики не знает его. Да, такова человеческая природа, ну и что? Какой смысл об этом беспокоиться? Внутренний мир дан человеку не без причины — на случай таких вот минут, когда теряешь тех, к кому привязан. Мы созданы для того, чтобы переживать потери. Дэйли переживут гибель Эми. А что еще они могут сделать? Они-то ведь еще живы.

Майкл инстинктивно взял Рики за руку. Их руки рядом выглядели странно, словно спаривающиеся животные. Некий давний запрет, а то и не один, внушил Майклу желание убрать руку, но все-таки он этого не сделал.

Рики опустил глаза. На его лице отразилась неуверенность. Но руку он не отвел.

Часть 2

27

Пайкл приоткрыл левый, здоровый, глаз (правый заплыл от мигрени). Ресницы слиплись, и он потер веко пальцем. В комнате было темно. Он лежал, не поднимая головы, и видел лишь очертания подушки и контур окна. Мать шепотом молилась, перебирая четки. Бусины слегка пощелкивали в ее руке. Даже теперь, когда мозг у него как будто давил на череп изнутри, так что хрустели кости, Майкл осознавал нелепость происходящего. Маргарет лечила его от мигрени при помощи древних фокусов. Полдесятка таблеток эпинефрина не помогли — возможно, поможет порция молитв. Однажды он видел в журнале рисунок — колдун в юбке из травы танцует вокруг сломавшейся машины. Маргарет была на него похожа. Ее шепот приводил Майкла в ярость. Свистящий звук, похожий на мышиное царапанье. Почему бы просто не помолчать?

Майклу показалось, что его сейчас вырвет. Он осторожно приподнял голову, нащупал металлическую миску на полу у постели и втащил ее на кровать.

Мать шепнула:

— Майкл?..

Он закрыл глаза и снова поплыл…

Приступы обычно начинались справа, словно в правой глазнице поселялся злой дух. По мере того как давление усиливалось, боль становилась все ощутимее и реальнее, она проникала в кости и плоть, в капилляры, которые пронизывали и питали мозг. Временами казалось, что вся внутренность черепа освещена. Майкл представлял себе ровную впадину глазницы, нарастающее в артериях давление и ядовитую жидкость, которая копится под скальпом. В худшем случае — когда ему казалось, что кожа головы буквально растягивается, — он отчетливо сознавал вес собственного мозга, этой мягкой массы. Мысленным взглядом он рассматривал свой мозг — невероятно сложный электрохимический двигатель. Если он сломается, врачи не сумеют его починить. Они хорошо изучили сущность мигрени. Майкл тоже — он читал литературу и, даже не будучи специалистом, мог проследить подъемы и спады — растяжение артериол, питающих мозг, перемежающееся электрической активностью, возрастающее внутричерепное давление, которое, в свою очередь, вело к мучительному нарастанию количества жидкости под скальпом. Неврологи могут объяснить ход приступа, но не знают причины. Что провоцирует мигрень, что является первопричиной? Где-то в стволовой части мозга есть изъян. Нарушена та самая электрохимическая реакция, которая порождает мышление.

Маргарет приглушенным шепотом продолжала взывать к универсальному доктору — Иисусу, который либо не слышал ее мольб, либо не хотел отвечать. В конце концов, он не помог ни Эми, ни Джо-старшему. Как же Маргарет может сохранять детскую веру в старые католические сказки и трюки? Чем миф об Иисусе достовернее тысяч других, если люди по всему миру распевают песни во славу Христову? Что отделяет Христа, например, от легиона заброшенных христов на острове Пасхи? Лишь тем, что Иисусу посчастливилось попасть к европейцам? Нет смысла расспрашивать мать. Вера Маргарет сама по себе является ответом. Майкл воспринимал ее религиозность как еще один знак непритязательности. Жизнь, проведенная в вакууме домашнего быта, заставила Маргарет отупеть.

Он с силой вжал голову в подушку. Иногда удавалось облегчить муки, вдавив кулак в глазницу, нажав на сонную артерию или стиснув виски руками, но это облегчение доставалось дорогой ценой: как только ослабевало давление, поток освободившейся жидкости причинял немыслимую боль. Экспериментальным путем Майкл нашел компромисс: он лежал на правом боку и несильно вдавливал голову в подушку — такую позу можно было сохранять долго. И теперь, по привычке, он занял знакомое положение. Ему показалось, что приступ проходит, — кульминация минула почти незаметно. Боль обрела иной оттенок — она стала тупой, подавленной, туманной, как застоявшаяся вода. Майкл начал рисовать себе, как он вновь обретает контроль над собственным телом. Эти мысли уже сами по себе были признаком выздоровления — боль лишает способности мыслить, а теперь он мыслил, приходил в себя. Скоро он оживет. Еще час-другой…

В голове Майкла как будто шел фильм: его отец, Джо-старший, совсем как в жизни — пятидесяти восьми лет, худой и жилистый, как Рики, с очками в кармане рубашки, в неизменной черной рабочей куртке. Он бежал. Быстро. Он находился в удивительно хорошей форме для своего возраста. Так трудно позабыть о том, что Джо-старший не всегда был стар. Братья считали своего отца стариком, одряхлевшим от выпивки и тяжелой работы. Но когда он бежал, наступало откровение — это и был настоящий Джо-старший, юный душой. Он бежал по дороге — не по шоссе, а по тропке вдоль реки, слева — краснокирпичные стены домов, справа — бетонная дамба. Впереди улепетывал какой-то мальчишка. Возможно, повинуясь рефлексу: увидел полицейского — беги. В доках Восточного Бостона ошивались целые стаи таких пацанов. Портовые крысы.

(В «Бриджуотере», делая свое заявление, Альберт де Сальво признался, что в детстве частенько околачивался в доках Восточного Бостона. По его словам, только там ему удавалось укрыться от свирепого отца. Доки его ожесточили. Именно там де Сальво понял, что должен сам позаботиться о себе. Что у него крепкие кулаки. Он вовсе не ненавидел полицейских и все время это подчеркивал, втираясь в доверие. Но другие крысята их ненавидели. Один из местных копов принуждал живших в доках мальчишек к оральному сексу. Все они ненавидели этого типа, но де Сальво ни к кому не испытывал ненависти. Просто помнил об этом — и все.)

Майкл соединял воспоминания. Когда Джо-старший бежал по проулку в 1962 году, никто еще не слышал ни об Альберте де Сальво, ни о Душителе, ни о Ли Харви Освальде. Все это ждало впереди. Майкл снова вдавил голову в подушку, пытаясь думать о другом. Ему пришлось замедлить течение мыслей, чтобы кино продолжалось.

Мальчишка нырнул за угол и исчез. Он был там — и его не было. Черные кроссовки, синие джинсы, белая футболка, синяя куртка — Джо-старший перечислял это на бегу, мысленно он уже составлял отчет. Его подошвы слегка щелкали по твердой земле. Позади слышались тяжелые шаги напарника, Брэндана Конроя, он громко пыхтел, стараясь не отставать.

— Это он! — заорал Брэндан. — Это он!

Конрой и Дэйли расследовали убийство. Они хотели поговорить с мальчишкой. Когда тот исчез за углом, Джо-старший принялся набирать скорость, что-то в нем открылось, и он бросился вперед еще быстрее — он спешил, летел. (Майкл теперь как будто смотрел глазами отца, глазами своего старика, слышал собственными ушами его дыхание. Он вслед за ним крикнул: «Стоять! Полиция!») Джо-старший устремился за угол, в проулок между двумя домами. Ему пришлось сбавить скорость, чтобы вписаться в поворот. Хороший полицейский не кидается за угол очертя голову. Никогда. Но ведь это же мальчик тринадцати-четырнадцати лет, не подозреваемый, а всего лишь свидетель, с которым они хотят поговорить. Джо-старший обогнул угол и свернул налево, в то время как инерция тянула в другую сторону, словно невидимая нить, — верхней частью тела он подался направо, ухватился левой рукой за кирпичную стену, чтобы удержать равновесие…

Мальчик.

Секундное замешательство…

Нет…

Мальчик с крупнокалиберным пистолетом, который дрожит в детской руке…

В последний момент Джо испытал соблазн взглянуть на пистолет, но вместо этого посмотрел на мальчишку, в глаза ему…

Джо-старший хотел крикнуть: «Нет», — он уже коснулся языком нёба, выговаривая первый звук…

Мать, по-прежнему возле кровати, все шептала и шептала молитвы, умоляя Иисуса Христа, и святого Антония, и Господа собственной персоной снизойти с небес и убрать некий изъян в центральной нервной системе Майкла, «даровать ему покой и облегчение». Она обращалась к Иисусу, который не удосужился прийти на помощь Эми Райан, когда она истекала кровью, или остановить пулю, пронзившую грудь Джо-старшего. К Иисусу, который в первую очередь и был виноват в нынешних страданиях Майкла. Дура. Чертова дура.

— Уйди!

Он проговорил это в подушку и ощутил собственное горячее дыхание.

Маргарет замолчала.

Он неосторожно обернулся, под черепом забурлило, голова закружилась, и Майкл пришел в ярость. Он видел лицо Маргарет — изумленное, с расширенными глазами — и понимал, каким он кажется матери сейчас. Но ему было все равно. Он хрипло повторил:

— Уйди!

28

Шар раскачивался туда-сюда, лениво набирая скорость.

На тротуаре перед заградительным барьером собралась небольшая толпа — шеи вытянуты, лица напряжены. Какая-то женщина проговорила: «Началось…» Хозяин магазина Мо Вассерман стоял в толпе, в переднем ряду, наблюдая, как гибнет его дом. Джо Дэйли — тоже.

Шар с легкостью проломил кирпичную стену, угодив в спальню на втором этаже. Комнаты наполнились пылью, которая поднялась столбом, точно дым. Из спальни вынесли не всю мебель, там остались кровать с матрасом и маленькое бюро. В стенах одна за другой появлялись дыры, открывая взглядам публики внутренность дома. Экскаваторщик, раскачивая шар, зацепил кровать и подтащил ее к краю пролома.

Дом рухнул. Тридцать пять минут. Облако штукатурки долго не рассеивалось, пыль оседала, точно пепел, на стеклах машин.

Потом толпа взглянула поверх кучи мусора на церковь Святого Иосифа, в полумиле от развалин. Церковь, точно крепость, стояла на пустыре, оставшемся от Уэст-Энда. Джо попытался припомнить, как именно выглядел дом Мо Вассермана, но уже было трудно восстановить точную картину. Кажется, на крыше имелись выступы, похожие на ступеньки. Или нет?


Несколько часов спустя — после заката, хотя и трудно было понять: могло быть шесть часов, а могло и десять — Джо отправился в «Помпеи», свою любимую забегаловку вблизи Хэймаркет-сквер. У хозяина были особые отношения с полицейским департаментом, поэтому «Помпеи» не закрывались круглые сутки. Очень удобно. Случались вечера, когда Джо не хотелось идти домой после поздней смены, когда в нем еще бурлила энергия, а дома было темно и тихо, ребенок и жена спали.

Он жил на холме в Брайтоне, в небольшом коттедже на заросшей деревьями улочке, позади церкви Святого Себастьяна. Дом ему не нравился, это был не его район. Пытаясь освоиться в пригороде, он чувствовал себя не в своей тарелке. Когда он думал о доме, то обычно представлял там только Кэт и Малыша Джо. Иногда, когда приезжали гости, Джо чувствовал себя одним из них. А по ночам… Господи! На улице стояла мгла, и тишину нарушали только пение цикад, шум в зарослях и далекие звуки города.

Поэтому поздно вечером Джо обычно куда-нибудь отправлялся, чтобы слегка остыть. Это не всегда было легко. Порой ему так и не удавалось сбросить газ, энергия бралась неизвестно откуда, и он ощущал неисчерпаемую способность работать, пить, смеяться и так далее. Он мог развлекаться всю ночь. Сегодня, впрочем, было не так. После смерти Эми в нем угнездилась непривычная усталость, похожая на гниль. Его сильное тело размягчалось изнутри, точно больное дерево. Может быть, именно так чувствуют себя, когда стареют. Тело дряхлеет. Старость — это болезнь, причем смертельная. Зрелище разрушаемого дома отлично вписывалось в эту картину, хоть Джо и не мог внятно объяснить, как именно.

В баре рядами, точно солдаты в строю, стояли бутылки, в зеркальной стене за стойкой Джо увидел собственное некрасивое лицо. По крайней мере оно ничего не выдавало, внешне он оставался все таким же.

В зеркале отражалась и его соседка, крупная, рыжая, неряшливая, изрядно потрепанная жизнью, но не такая уж дурнушка, если приглядеться. Помпейская тематика бара только подчеркивала неестественный, не по возрасту яркий, цвет ее волос, но Джо не возмутился, а посочувствовал. Он живо вообразил дерзкую рыжеголовую девицу, какой она некогда была. Двумя пальцами женщина держала сигарету и той же рукой поправляла вырез платья.

Джо повернулся, чтобы взглянуть на нее, и они обменялись слабыми добродушными улыбками в знак благих намерений. Вблизи рыжеволосая оказалась еще более загрубевшей и крупной, чем в зеркале. Слишком стара для Джо, но в ней определенно что-то было. Ему понравилось, как она садится на табурет — точь-в-точь как наседка на яйца.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил Джо. Впервые за несколько недель он ощутил себя счастливым. Беспричинная, детская радость.

Господи, Джо Дэйли обожал женщин. Он не только любил спать с ними, хотя, несомненно, и это тоже. Он наслаждался женским обществом, был счастлив в их присутствии. Ужимки, запах, макияж, одежда, обаяние их тел, грудь, изгиб бедер под платьем, намек на наготу в вырезе блузки: Джо наслаждался. Он приходил в ужас, когда окружающие, особенно мужчины — братец Майкл был здесь особенно красноречив, — намекали, что в распутстве Джо есть нечто бесчестное, что это — неуважение к женщинам. Джо готов был поклясться, что уважает женщин больше всех на свете. Но разве можно всерьез говорить о моногамии в браке? Джо волей-неволей мирился с такими пережитками католицизма, как церковная латынь, безбрачие священников и швейцарская гвардия. Но каким образом влечение к другим женщинам отражается на его искренней любви к Кэт? Это же абсолютно никак не связано. Возможно, умный человек сумел бы его понять. Но даже если так, Джо предпочел бы, чтобы этот умник оставил свое открытие при себе. Ему не хотелось видеть мир без женщин.

Джо поднял пустой бокал и погремел льдом. Бармен не обратил на него внимания. Джо окликнул его, но тот сделал вид, что не слышит, — он тащил на кухню грязную посуду.

— Оглох он, что ли! — Рыжая пожала плечами.

— Наверное.

Когда бармен вернулся, Джо потребовал еще виски со льдом.

— За тобой и так немалый должок, Джо.

— Да я только что пришел.

— Не только за сегодня.

— Просто налей мне выпить. Ты бармен, а не… бухгалтер. Что? Чего ты качаешь головой? Налей мне выпить.

— Если бы это зависело от меня, Джо…

Тот раздраженно и с легкой тревогой взглянул на бармена.

— Слушай, Джо, если бы это зависело от меня, я бы не возражал.

— Не дури мне голову.

— Дай пару баксов, и все будет в порядке.

— У меня нет денег, банки закрыты. Чего ты хочешь?

Бармен покачал головой:

— Ну, извини.

— «Извини»? Какого черта — «извини»? Я что, первый раз здесь сижу?

— Нет.

— Вот именно. Разве так обращаются с постоянным клиентом?

— Не обижайся, Джо, будь ты просто постоянным клиентом, я бы уже давно закрыл тебе кредит. Мы из-за тебя разоримся.

— Думаешь, я не расплачусь?

Бармен забрал у Джо бокал и выбросил лед в раковину. Джо счел это провокацией и начал подниматься. События могли обернуться к худшему, не вмешайся рыжая.

— Эй, я его угощаю.

Бармен, хоть и рад был избежать ссоры с Джо, многозначительно взглянул на нее.

— Ты знаешь, что он коп?

— Ну и что? Ничего не имею против.

Получив свою порцию, Джо поднял бокал.

— Спасибо.

— А говорят, полицейского никогда не бывает на месте, когда он нужен.

— Тебе нужен полицейский?

— Конечно.


Через несколько часов Джо лежал в ее постели. Подушка пропахла женскими духами. Рыжая спала рядом, укрытая тонким одеялом, и он чувствовал прохладу ее тела. Она слегка похрапывала.

Комната была тускло озарена светом с улицы.

Джо рассматривал обои с вылинявшим цветочным рисунком. Они отставали по краям. Должно быть, комната Мо Вассермана выглядела точно так же. Возможно, там были такие же обои. Наверняка в Уэст-Энде прорва таких комнат. Люди жили в этих коробочках, спали, рождались и умирали. Теперь они все исчезли. Комнаты перестали существовать, стали воздухом, фрагментами неба. Та, в которой лежал Джо, тоже была частью воздуха, пока кто-то не построил четыре стены, пол и потолок. Он лежал в постели, в тридцати футах над землей. Город — это миллионы таких коробочек.

Коробочка Эми была забрызгана ее кровью. Теперь, наверное, кровь уже отмыли, стены перекрасили. Комнату сдадут новому жильцу, как только все позабудут о случившемся. Люди быстро забывают. Смерть Эми ничего не значит. Жизнь идет своим чередом, люди заняты делом. Не стоит так удивляться. Скольких человек Джо убил на войне? Немцев, итальянцев. Пятьдесят, сто? Кто знает. И зачем считать? Плевать он на них хотел. Что тогда, что теперь. Он убил бы и больше, если бы мог. Человек — это ничто. Мешок с костями, и Джо Дэйли не исключение.

29

Семейство Дэйли единодушно считало, что Рики, как ни странно, меньше всего будет переживать из-за смерти Эми. Он так умело сдерживал свои эмоции — или просто был настолько скрытен, — что предпочитал ускользнуть по-кошачьи и втайне сделать то, что обычно делают люди, когда расстроены. Даже братьям спокойствие Рики казалось слегка жутким. Во время поминального обряда он стоял над гробом с каменным лицом и дрожащими руками, на похоронах не пролил ни единой слезинки. Всем было очевидно, что он легко оправится после смерти Эми. Конечно, он любил ее — но не стоит беспокоиться за Рики.

Кэт не купилась на это, она знала, чего стоит мнимое бесстрастие деверя. Она предпочла бы бурные эмоции Джо или мрачную задумчивость Майкла — по крайней мере это были признаки внутренней жизни. Нужно сбрасывать пар — так, кажется, говорил Фрейд? Ей казалось, что в сдержанности Рики есть нечто детское. Кэт решила, что в час беды он не должен остаться без помощи.

Так или иначе, именно об этом подумал Рики, когда открыл дверь и обнаружил Кэт с кастрюлей в руках. Рики, босой, в джинсах и футболке, с трехдневной щетиной, до странности гордился своей неухоженностью. По сравнению с холеной, надушенной невесткой он казался естественным и искренним. Он был собой.

— Я принесла тебе ужин, — сказала Кэт.

— Что там?

— Какая разница?

— Если я не ошибаюсь, мне это есть.

— Рики, ты съешь все, что бы я ни приготовила. — Она звонко чмокнула его в щеку. — Неблагодарный.

Кэт раньше никогда не бывала у Рики — она помедлила на пороге, разглядывая квартиру. Гостиная, маленькая кухня, узкий коридор, ведущий в ванную и спальню. В гостиной стояла потертая кушетка, которая некогда была ярко-желтой, а теперь стала грязной до полной утраты цвета и просиженной. Шкаф с проигрывателем, две полки с пластинками, книги. Играл джаз. Кэт покачала головой в такт неторопливой музыке.

— Нравится?

— Не знаю. Может быть.

— Это Майлз Дэвис.

— Знаю. — Кэт явно удивилась. Кажется, она видела Майлза Дэвиса по телевизору, на шоу у Эда Салливана или еще где-нибудь. Она помнила лишь, что Дэвис был лысым и, играя, расхаживал по сцене.

— Держи. — Рики вытащил одну из пластинок и протянул ей. — Чем больше это слушаешь, тем сильнее нравится. У меня есть еще.

— И где я ее буду слушать?

— Ты шутишь? У вас нет проигрывателя?

— Давай не будем об этом.

— Вы что, монахи? В наше время у всех есть проигрыватель.

— Я сказала, что не хочу это обсуждать.

— Я подарю тебе проигрыватель.

— Нет. Не нужно. Джо все равно не одобрит. Майлз Дэвис… — Она фыркнула. — С чего ты вдруг начал раздавать пластинки? Ты переезжаешь?

— Нет. Просто она поцарапалась. Я лучше куплю новую.

— Ты покупаешь одни и те же записи по два раза?

— А как ты поступаешь с молоком?

Кэт фыркнула. «Ну ладно, Рики». Она отправилась на кухню и сунула кастрюлю в духовку, а потом убрала со стола грязную посуду и пустую бутылку из-под пива.

— Когда ты в последний раз прибирался?

— Наверное, когда въехал.

— Эми не наводила у тебя порядок?

— Мы обычно развлекались у нее.

— Она так хотела?

— Нет, я.

— Неудивительно. — Кэт окинула взглядом голые стены и пол. Под плинтусом скопились целые комки пыли. — И ты называешь нас монахами? Ты сам — настоящий отшельник, хоть и с проигрывателем. Только посмотри…

Вернувшись на кухню, она принялась мыть посуду.

— Как тебе живется в одиночестве, Рики?

— Классно.

— Да?

— Со мной все в порядке. Честное слово.

— С тобой все в порядке, и я очень рада. А со мной — нет.

— Нет? — Рики поморщился. Предстояло выслушать излияние чувств — Кэт, видимо, предполагала, что он ответит тем же. Обнаружив, что входная дверь заперта, она пробовала войти с черного хода.

— Я постоянно думаю об Эми. Каждый день. Не могу спать. И все время ем. Я стала толстой, как корова. Только посмотри на меня. Я превратилась в развалину.

— Я тоже.

— Ты? Развалина?

— Да.

— Не верю. Что-то не похоже.

— Ну да, мне никто никогда не верит. Но я не вру. Я любил Эми. Просто я не теряю самообладания. Но это не значит, что я ничего не чувствую.

Кэт выключила воду и взглянула на Рики через плечо. Она не собиралась попадаться на удочку.

— Можно тебя кое о чем спросить? Ты действительно ее любил?

— Конечно.

— Не «конечно». Ты любил ее?

— Да.

— Я ее любила и хочу знать. Ты действительно любил Эми, Рики?

— Да.

— Она тебя тоже.

— Знаю.

Кэт продолжала смотреть на него, и Рики наскоро проанализировал свои чувства: да, он по-своему любил Эми. В общем, он не был идеальным возлюбленным и предпочитал уклоняться от бурного выражения эмоций. Но он любил ее так, как мог. И если их отношения казались спектаклем, где Рики играл роль исполнительного будущего супруга… Что ж, большинство его переживаний казались неуместными. Лишь когда он действительно прикладывал к тому усилия — когда он по-настоящему играл, — только тогда чувствовал себя в своей тарелке. Так или иначе, люди слишком широко используют слово «любовь». Никто не поручится, что для двоих «любовь» означает одно и то же — что они чувствуют одинаково.

— Я хотел на ней жениться.

— Правда?

— Ну да.

— С каких это пор?

— Не знаю.

— Эми знала? Ты ей…

— Нет. Я… готовился.

— Хм… — Кэт задумалась.

Рики и сам не знал, отчего сказал это. Он не то чтобы действительно собирался жениться на Эми. Просто эти слова показались ему правильными. Гарантия, которой требовала Кэт. Объяснение, которое она могла бы принять. Кэт осталась довольна — что же здесь плохого? Люди хотят, чтобы ты что-то собой представлял, — нужно лишь угадать, что именно, и они будут только рады.

— Ты уже украл для нее кольцо?

— Очень смешно, Кэт.

Она сделала вторую попытку.

— А если бы она решила его вернуть?

Но при мысли о расторгнутой помолвке у нее осекся голос.

Музыка смолкла.

— Давай-ка сменим пластинку. — Рики улыбнулся. — Майлз идеально подгадал.

Отработанным движением он снял пластинку и зажал ее в ладонях, держа за края. Точь-в-точь как баскетбольный мяч.

— Разве тебе не нужно вернуться домой к ужину?

— Я рассчитывала поужинать сегодня с тобой.

— Джо работает?

— Нет.

— Просто вышел?

— Нет.

— Э…

Рики предпочел замолчать. Кэт не нуждалась в побуждениях: если она захочет рассказать, то расскажет. И долго не умолкнет. Видимо, ничего особенного. Небольшой разлад. Брак Кэт и Джо напоминал холодную войну. Со временем стало трудно воспринимать всерьез каждую их неурядицу. И потом, Рики и Кэт редко оставались наедине. Они никогда не разговаривали о чем-то важном — просто не знали как. Приходилось начинать с нуля, без помощи Эми.

На ужин было жаркое с овощами. Кэт выглядела измученной. Она опьянела от пива и была испугана жестокостью убийства Эми — насилием, непристойностью. Она сгорбилась над тарелкой. Сточки зрения Рики, напряжение лишило ее именно той черты, которая делала ее привлекательной, — неисчерпаемой силы.

Он, напротив, чувствовал, как покорность в нем сменяется решимостью, смущение — ясностью. Еда, пиво, общество Кэт воодушевили его. Рики подумал, что теперь способен ответить на ее вопрос, и пожелал, чтобы она вновь его задала. Да, он действительно любил Эми. Любил до сих пор. Но его любовь была деятельной. Эмоции сами по себе ничего не стоят, потому что они нематериальны. Даже на пике своем — видимо, именно это Кэт и подразумевала под любовью — чувства приносят радость лишь тому, кто их испытывает, но не тому, кто их вызывает.

Рики подумал, что мог бы объяснить это невестке, хотя сам еще не вполне представлял себе идею. Она блуждала в его сознании, и ее было трудно сформулировать.

Кэт рассеянно размазывала еду по тарелке.

— Я приготовила ужин, пришла сюда, чтобы тебе помочь, чтобы ты не чувствовал себя одиноким, ну и так далее… Ты только посмотри на меня. — Она провела пальцем под глазами, хотя на них не было ни слезинки.

— В чем дело? Ты думаешь об Эми?

— Нет. Может быть. Наверное, обо всем. Я хочу, чтобы твой брат дал мне вздохнуть. Я сейчас нуждаюсь в его помощи. Помощи мужа. И что же я вижу?..

— Что он сделал, Кэт?

— То же, что и всегда. Джо трахается с кем попало. И даже не удосуживается это скрывать. Приходит домой весь пропахший женщиной и отдает мне одежду, чтобы я ее выстирала.

— Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

— И что ты ему скажешь?

— Чтобы не спал с кем попало.

— Он не удержится. Я знаю. Я знала это в тот день, когда выходила замуж.

— Но все-таки ты вышла за него.

— Я безумно любила Джо.

— Я ему пригрожу, что пожалуюсь матери.

— Ох, Рики, думаешь, она не знает? Вы, все трое, просто дети.

— Но видимо, не грудные.

— Да.

— А почему бы тебе самой ему не изменить? Например, с молочником. Ну или как это обычно бывает…

— Рики!

— Я серьезно.

— Я не желаю молочнику смерти. У нас и так хватает проблем. И потом, нам нужно молоко.

— В таком случае тебе некого винить, кроме себя. Поверь, клин клином вышибают. Тогда Джо обратит на тебя внимание.

— Не могу.

— Почему?

— Ты действительно не понимаешь?

— Нет.

— Потому что я его люблю. — Кэт пожала плечами. — Куда сильнее, чем он меня.

30

После убийства Эми Майкл был занят по уши. Сначала — бдение над умершей и похороны, неизбежные звонки с соболезнованиями, последняя земная связь с родными Эми, которые никогда особо не любили Дэйли. Райаны всегда надеялись, что их дочь найдет кого-то получше Рики — человека сомнительной профессии. Рики сказал им, что продает машины. Его считали бездельником и, возможно, наркоманом. В итоге Райаны и Дэйли оплакивали Эми порознь. В гостиной Маргарет Дэйли околачивались гости, в большинстве своем абсолютно посторонние люди. Их присутствие накладывало на всю семью необходимость выполнять хозяйские обязанности. Они то и дело отправлялись за продуктами, спиртным, льдом, сигаретами, выходили на задний двор с переполненными мусорными ведрами. «Погребальный ритуал, подумал Майкл, — это прорва пустой работы. Единственная цель — чем-то занять себя, отвлечься».

Только мигрень мешала ему скорбеть вместе со всеми. После гибели Эми приступы стали чаще, их вызывал стресс. Майкл страдал от мигреней с детства, но тогда они случались редко, примерно раз в год. Когда ему перевалило за двадцать, приступы участились до трех-четырех. Смерть Джо-старшего сделала их постоянной угрозой, а после гибели Эми Майкл пережил целую серию приступов, которые толком не успевали закончиться. Происходящее только усугубило ощущения. Обнаженные нервы не успевали исцелиться в промежутках между ударами. Начало приступа, с плывущей «картинкой» и нарастающей головной болью, означало, что нужно бросать дела и спешить домой, опуская голову на руль на перекрестках или с трудом пробираясь по людным улицам. Когда спустя день-другой Майкл присоединился к скорбящим родственникам, то обнаружил, что ситуация изменилась. Суета заметно утихла. Пепельницы больше не были переполнены окурками, на столах стояло меньше пустых бокалов и бутылок, смерть Эми казалась далекой. Измученный головной болью, Майкл садился в кресло в гостиной, а визитеры располагались напротив и пространно говорили о неизбежности смерти и необходимости жить дальше. Снова и снова намекали, как не повезло Дэйли — за год погибли двое членов семьи. Кто следующий? Кто-то пустил шутку: должно быть, солдата, который пронзил Иисуса копьем, звали Дэйли — и отныне их род проклят. Майкл пил пиво вместе с мужчинами. Женщины за разговором клали руку ему на колено или на запястье, и это позволяло отвлекаться от произносимых ими банальностей. Зачем они вообще к нему подходят? Возможно, принимают его усталость за бесконечную скорбь — после приступов мигрени Майкл обычно выглядел изможденным и совсем больным.

Но Майкл был не столько подавлен, сколько рассеян. Он не мог сосредоточиться. Телевизор стал для него спасением. Новости, дурацкие комедии. Он много пил. Как-то он отправился за сигаретами, но, пройдя полквартала, забыл, за чем пошел. Эти недели после смерти Эми превратились в нечто нереальное.

Лишь одно удерживало внимание Майкла: Брэндан Конрой, который утвердился в доме Маргарет Дэйли, обнимал ее и придвигал для нее кресло. Чем больше Конрой старался, тем больше, судя по всему, нравился матери. Разве Маргарет не повезло? Разве Брэндан, который пытается помочь семье, не молодец? Разве Джо-старший не улыбается, глядя с небес на жену и старого друга? Майкл кипел от ярости. Он не сводил глаз со своего розовощекого, вкрадчивого, громогласного врага. В маленьком доме Конрой казался еще больше. Неужели он действительно убил Джо-старшего, как полагала Эми? Майкл не мог избавиться от подозрения. Слова мертвых, которых невозможно подвергнуть перекрестному допросу, обладают особой значимостью. Судя по всему, Эми знала секрет Конроя — возможно, он убил и ее, а потом забрался в постель Маргарет Дэйли, прежде чем успела высохнуть кровь жертвы, — кощунство, о котором Майкл даже не смел помыслить. Возможно, он просто сходит с ума.

В четверг, спустя десять дней после убийства Эми Райан, Джордж Уомсли нанес Дэйли визит, чтобы выразить соболезнование. Майкл ввел его в гостиную и представил, а потом они отправились на заднее крыльцо — поговорить с глазу на глаз. Крыльцо — узкое, заставленное мусорными ведрами — было единственным местом, где они могли уединиться.

— Итак, Майкл, каковы твои планы?

— Планы… Какие планы вы имеете в виду, Джордж? Сомневаюсь, что у меня они вообще есть.

— Рабочие, разумеется.

— Ах это…

— Да. Ты знаешь, что для тебя всегда найдется место, пока Алван — генеральный прокурор. Можешь снова заняться вопросами недвижимости, если угодно. Или перейти в отдел по гражданским делам. Ты прирожденный юрист. С профессиональной точки зрения это был бы неплохой шаг. Выбор за тобой. Мы готовы тебе помочь, если это в наших силах.

— Но только не в отделе?

— Да. Ты зря затеял конфликт и, полагаю, сам это знаешь.

Майкл рассматривал длинное невозмутимое лицо Уомсли в поисках скрытого мотива. Все догадались, что он снабдил Эми Райан материалом для последней статьи, которая поставила под сомнение признание де Сальво — по крайней мере скомпрометировала его в глазах общества. Было маловероятно, что после такого Майкла охотно примут в отдел. Он сам сомневался, что хочет и дальше заниматься делом Душителя. Майкл не мог примириться с тем, что произошло с Эми, поэтому упорно изгонял мысли из головы. Он подумал: Рики проще, потому что он этого не видел. Майкл завидовал ему. Он-то никогда не сумеет забыть увиденное. И все же было жаль, что решение приняли без него, что о нем говорили за закрытыми дверьми.

— А как насчет Брэндана?

— Что такое?

— Он здесь ни при чем?

— Он не работает на меня. Я не диктую полицейскому департаменту, что делать. И потом, Брэндан виноват далеко не так, как ты.

— Сомневаюсь.

— Майкл, расследование убийства — это не кровная месть. Каковы бы ни были твои отношения с Брэнданом… В любом случае в отделе ты больше не работаешь, решение принято, дело закрыто.

— Дело не закрыто, Джордж. Эми Райан убил не Душитель. Де Сальво сидит под замком в «Бриджуотере». Придется признать, что вы взяли не того.

— Мы не отрицаем, что Эми задушили…

— Отличная идея, только не разглашайте ее покуда. Может быть, де Сальво со временем признается и в этом. А заодно и в убийстве Кеннеди, русского царя и Юлия Цезаря.

— Ты закончил?

— Да.

Уомсли подошел к перилам и уставился на сорняки, которыми порос задний двор, потом вытащил из кармана сигареты и долго пытался закурить.

— У вас есть подозреваемый, Джордж?

— Это некорректный вопрос.

— Прошу прощения, я забыл о хороших манерах…

— Брось, Майкл…

— Наверное, меня так взволновало зрелище мертвой Эми Райан, что…

— Хватит! Майкл, довольно. Что с тобой такое?

— У меня болит голова.

— Это у меня от тебя болит голова.

— Иными словами, у вас нет подозреваемых.

— Мы подумали об этом парне, Курте Линдстроме…

— Который читал Шекспира?!

Курт Линдстром был в числе подозреваемых, проходивших по делу Душителя. Майкл намекнул, что следовало бы заняться им вплотную, но внезапное признание Альберта де Сальво, по сути, положило конец расследованию. Линдстром, окончивший Гарвард в 1954 году, родился в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк. Он владел восемью языками, профессионально играл на органе и даже выступал в бостонском «Симфони-Холле». Однажды его арестовали за подпольное производство ЛСД, в те годы почти неизвестного полицейским. Впрочем, самым примечательным для Майкла был тот факт, что Линдстром, безработный актер, целые дни проводил в шекспировском костюме на улице, преимущественно на Гарвард-сквер, декламируя монологи из пьес. Линдстром утверждал, что основал труппу, которую намеревается перевезти в Нью-Йорк, когда наступит время. Кембриджская полиция арестовала его за различные мелкие правонарушения и подозрительное поведение. Однажды кембриджский детектив спросил, каким образом Линдстрому удается столь убедительно играть Отелло. «У меня хороший грим», — ответил тот. Да, но почему он выбрал именно эту пьесу, когда весь город в панике из-за убийства женщин? «Потому что я понимаю Отелло». Да, Линдстром, несомненно, понимал склонность главного героя к жестокости. В его досье значились хулиганские нападения и непристойные действия, а также торговля наркотиками и бродяжничество. Если Артур Нэст воплощал собой одну ипостась безумного Душителя — чудовища из детских кошмаров, то Курт Линдстром, по мнению Майкла, представлял куда более пугающую альтернативу: преступник, который явно умнее полиции. Безликий чудак, который стоит рядом с тобой в магазине.

— А ведь я говорил вам о нем, Джордж.

— Не напоминай.

— Аде Сальво?

— Де Сальво убил остальных.

— Думаете, вам поверят?

— Я думаю, так и есть. Поверят или нет — не моя забота. В этом больше смысла, нежели в версии о десяти душителях, которые якобы действуют в городе.

— Да? А я не уверен.

— Я прекрасно понимаю твои чувства, после случившегося…

— Дело не в этом, Джордж. Я циничнее, чем вы думаете. Какие у Линдстрома мотивы? Или это очередной псих? Он выбрал Эми Райан случайно?

— Мы полагаем, что он убил ее, потому что она написала статью о де Сальво. Он решил доказать, что Эми права, Душитель на свободе. Он хочет, чтобы его запомнили. Линдстром надеется, что де Сальво оправдают. Если нельзя быть Макбетом, то почему бы не попытаться стать Джеком Потрошителем?

— Такова ваша версия?

— Да.

— Во всяком случае, она не хуже любой другой, хотя это не большая похвала.

Уомсли затушил сигарету о перила и бросил окурок в мусорное ведро.

— Вернешься в отдел недвижимости, Майкл? Поможешь возводить Новый Бостон и так далее?

— Конечно. Почему бы и нет.

— Договорились. Еще раз прими мои соболезнования.

— Покажитесь моей матери, прежде чем уйти. Ей польстит ваш визит — человек, который поймал Бостонского Душителя.

— Поверить не могу, что слышу это от тебя.

— А что мне еще остается? Я ведь остался за бортом.

31

Тридцать четыре шага. Майкл подсчитал. Сначала он прошел их, гуляя, — шагов получилось больше. Но ведь отец бежал, и шаги были длиннее. Поэтому Майкл пробежал до проулка и снова посчитал, затем еще раз. Тридцать четыре шага, семнадцать секунд. Наверняка он ошибся, что-то упустил. Как будто это мир детективного романа: если решение верное, все фрагменты головоломки сойдутся. Но они не сходились.

Он заглянул в проулок и встал там, где находился стрелявший. Убийца подождал, пока отец завернет за угол, и выстрелил. Значит, он влетел в проулок впереди Джо-старшего, вытащил пушку и встал на изготовку. На это нужно три-четыре секунды.

Майкл снова прокрутил в голове факты. Отец и Конрой приехали на причал в патрульной машине, Джо-старший сидел за рулем. Он припарковался возле спуска к воде. Конрой первым увидел мальчишку и окликнул его. Мальчик, который до тех пор сидел, прижавшись спиной к стене, поднял глаза, заметил полицейских и бросился бежать. Тридцать четыре шага, потом выстрел.

Каким образом — если Эми права — такой здоровяк, как Брэндан Конрой, сумел вовремя занять позицию для стрельбы? Каким образом он смог обогнать Джо-старшего по пути от припаркованной машины?

Майкл попытался совместить факты с «фильмом» в своем сознании. Возможно, Конрой бросился вперед раньше или каким-то способом отвлек отца, получив, таким образом, фору на старте. Возможно, машина была припаркована по-другому, хотя для этого потребовалось бы парковаться задом. Майкл мог вообразить тысячу сценариев. Но он не в силах был представить иную развязку.

Он снова побежал. Ему хотелось почувствовать, испытать физическую реальность происходящего. Тридцать четыре шага. Голова у него гудела. Справа — ярко-синяя пустота бостонской гавани. Вода была покрыта зыбью и белыми барашками цвета мела, слышался свистящий звук, точно в открытом море. По ту сторону залива на невысоком холме вздымался Бостон, сохранивший старинные очертания. Десятиэтажные дома, маленький портовый город без всяких небоскребов, американский Марсель. Топ-топ-топ, тридцать два, тридцать три, тридцать четыре, угол. Поворот, пистолет, выстрел.

Снова. Теперь медленнее.

Поворот.

Маленький четырехзарядный пистолет.

Раскрасневшееся лицо стрелка — Брэндана Конроя. Возможно, ему неохота выполнять эту неприятную обязанность. Он что-нибудь сказал, перед тем как выстрелить? «Прости, Джо, надеюсь, ты меня поймешь».

Язык Джо-старшего коснулся нёба, выговаривая «нет».

Выстрел.

32

Джо терпеть не мог работать сверхурочно, но иного выхода не было. Он нуждался в деньгах. Разумеется, за сверхурочную работу он получал сущие гроши — три с половиной доллара в час. Повезет, если в итоге наберется долларов двадцать пять. Для сравнения, его долг у букмекера составлял около двадцати тысяч долларов, запредельная сумма — вдвое больше того, что он зарабатывал за год. Он даже не знал наверняка, сколько должен в итоге, — долг был поделен между десятком букмекеров, в основном в Саут-Энде. Все они взимали разную таксу и разный процент, вытаскивали номера из шляпы, шевелили губами, закатывали глаза, производя подсчеты, и что-то записывали иероглифами в своих блокнотах. Когда они заканчивали считать, Джо так и не узнавал, какова истинная сумма. Оставалось лишь поверить им на слово. Если говорят, что ты должен, значит, ты должен.

Однако судьба переменчива, и вскоре у него будет достаточно денег, чтобы расплатиться с долгами, сколько бы их ни было. Он всех осчастливит, даже Кэт. Нужно только играть и дальше, не сдаваться, пока снова не окажешься на плаву. Это непременно должно произойти, темная полоса обязана смениться светлой, а десять проигрышей — десятью выигрышами. Невозможно вечно терять. Чем чаше Джо проигрывал, тем сильнее убеждался, что не может просто так бросить. Все потраченные им деньги — своего рода вложение в будущую удачу. С каждой потерянной ставкой чаша весов слегка склонялась в его сторону. Суть в том, чтобы вовремя вырваться из полосы неудач и получить награду.

Джо долго верил, что так и будет. Он способен сохранить веру. Конечно, придется потуже затянуть пояс и кое в чем отказать себе, хотя он не очень-то это умеет. А еще выход — чаще работать сверхурочно. Но, получая дополнительно сто долларов, он сможет сводить концы с концами. Нужно примерно шестьсот баксов в неделю, чтобы вовремя вносить проценты. Иногда ему удавалось раздобыть нужную сумму — ну или почти удавалось. Конечно, Джо понимал всю тщетность своих попыток расплатиться с букмекерами таким образом. Эти деньги приходили к нему из Норт-Энда и, точно почтовые голуби, туда же и возвращались. Один из подручных Капобьянко платил сержанту из первого участка, тот отдавал деньги Джо, а Джо нарезал круги по Саут-Энду, расплачиваясь с букмекерами. Через несколько дней те же самые банкноты оказывались в исходной точке, в руках у людей Капобьянко. Чарли Капобьянко создал длинную цепочку, по которой двигались наличные, и тратил ровно столько, сколько нужно, чтобы система работала. Разумеется, чаще всего Джо не хватало денег, порой катастрофически не хватало, и тогда приходилось договариваться. Но это никогда не было проблемой. Наверное, такова привилегия полицейского — настоящий щит. С его помощью Джо как-то пробивался.

Но теперь он понял, что никогда не выберется. Он себя обманывает. В этой яме его и похоронят. Вероятно, причиной тому послужила гибель Эми. А может, то, что он впервые обратился к местным шейлокам и занял денег, чтобы залатать дыру, — смертельная ошибка, которая неизбежно должна навести волков на след раненого, хромающего животного. А может, жестокость городского криминала или все, вместе взятое. После стольких убийств всех горожан охватила мрачная паранойя.

Кампания Чарли Капобьянко по захвату букмекерских контор привела к целой череде кровопролитий: конкурирующие банды ощутили опасность. Впоследствии этот период назовут войной ирландских банд, но никаким военным благородством здесь и не пахло. Ребята с Уинтер-Хилла систематически истребляли соперников из банды Маклафлина, но по большей части всякая мелочь охотилась друг за другом. Война кланов — хорошая возможность свести старые счеты. Вскоре начали появляться трупы. В брошенных машинах, в чемоданах — их обнаруживали по запаху… Обезглавленный труп в незапертой квартире… Загадочная темная жидкость, просочившаяся из багажника машины — прохожие жаловались на вонь)… Почти двадцать убитых, большинство застрелено, двое удушены, у одного перерезано горло, один обезглавлен, один утоплен. Излюбленный способ убийства — выстрел в затылок. Берегись улыбчивого парня, который распахивает перед тобой дверь или предлагает сесть впереди.

Тем временем Капобьянко все сильнее прижимал не только букмекеров и местных ростовщиков, но и тех, кто пользовался их услугами. Он предпочитал политику силы: отсчет не должен останавливаться. Неисправным должникам приходилось платить, даже если у них не оставалось ни гроша. Это была бессмыслица, не виданная ни в Нью-Йорке, ни в Чикаго — по той очевидной причине, что с разорившегося должника все равно ничего не возьмешь. Но этот нюанс ускользнул от Чарли Капобьянко — он требовал деньги, все и сразу. В Бостоне часы тикали до тех пор, пока бедолага так или иначе не выплачивал последний взнос.

Поэтому Джо, в своих чересчур тесных форменных брюках и слишком маленькой фуражке, стоял на автовокзале Грейхаунд в час ночи и гадал, сможет ли он позволить себе покупку новых брюк (он уже давно истратил те двести долларов, которые полицейский департамент ежегодно выдавал своим сотрудникам на обмундирование). Автовокзал, по мнению Джо, был худшим местом дежурства. Кому-то достается смена возле Симфони-Холла, а Джо — на автовокзале. Но это было единственное учреждение, работавшее семь дней в неделю, — Джо стоял в тепле и не возражал. Он отрабатывал обычную смену до полуночи, а потом сверхурочную — от полуночи до шести или семи утра. Ночь, в течение которой ему неизбежно придется будить бродяг, тыкая их дубинкой, выгонять из кабинок в мужских туалетах уединившиеся парочки — и чего ради? Чтобы отдать заработанные гроши какому-то итальяшке? По крайней мере можно припарковаться поблизости и поспать в машине. Довольно и того, если он будет раз в час проходить по автовокзалу.

В час ночи здесь было совершенно безлюдно, и Джо уже успел ошалеть от скуки, когда увидел черный блестящий «кадиллак». Подобным машинам здесь было не место в это время, да, собственно, и в любое другое. Джо подошел к окну вокзала и увидел, что из автомобиля выходит Винни Гаргано. Гаргано постоял, оглядываясь, пожал плечами и покачал головой, словно боксер, который пытается расслабиться перед схваткой. Просто удивительно, как эти парни застают тебя в самый неподходящий момент. Джо, который в это время размышлял о Кэт и о двадцати тысячах долларов, быстро попытался обрести прежнюю уверенность. Он втянул живот, застегнул брюки (расстегнутые, чтобы легче дышалось) и выпятил грудь. Но тело утратило былую форму. Когда Гаргано миновал стеклянные двери, Джо все еще тщетно пытался принять надлежащий вид.

— Эй, — окликнул его Гаргано. — Когда идет следующий автобус до Покипси?

Джо заставил себя слабо улыбнуться.

Гаргано обошел пустое помещение. Потертые пластмассовые сиденья, закрытые окошки касс. Ни одного автобуса. Автовокзал оставался открытым круглые сутки на тот случай, если вдруг придет автобус из какой-нибудь глуши и выгрузит кучку измученных, помятых пассажиров, похожих на эмигрантов из далекой страны. И снова наступит тишина.

— Какого хрена ты тут торчишь? — поинтересовался Гаргано.

— Я тут работаю.

— А я думал, ты детектив. Большая шишка.

— А тебе какое дело?

— Я имею право знать, на что уходят налоги.

— Ты платишь налоги?

— Нет.

— Тогда какая разница? — Джо мысленно продолжил: «Ну и вали отсюда».

Гаргано снова обошел зал ожидания рассеянной походкой человека, погруженного в собственные мысли. Джо медленно поворачивался, чтобы Гаргано не зашел ему за спину. Этот тип был обезьяноподобен — руки свисают почти до колен, на шее бугрится толстая складка жира. По слухам, Винни Гаргано разрубил одну из своих жертв на части и упаковал куски в три чемодана, причем уложил голову лицом вверх, своеобразный привет полицейским.

— Мне объяснили в участке, где тебя найти.

— Да? Кто?

— Не знаю, кто там взял трубку.

— Придется сказать им пару ласковых…

— Это что значит — «придется сказать пару ласковых»? Я все время о тебе слышу одно и то же — с Джо не сговоришься, никто с ним не желает дела иметь. Знаешь что? Ты как заноза в заднице. Ищешь себе проблемы.

— Ты недослышал. Я не ищу себе проблем.

— Нет? Значит, они сами тебя находят.

— Похоже на то.

— Ну да. — Гаргано распахнул дверь туалета и заглянул внутрь, чтобы убедиться, что там пусто. — Ну и что мы будем делать?

— По какому поводу?

— «По какому поводу»… Ну ты и шутник — «по какому поводу». Слушай, ты, умник, я знаю, какие у тебя проблемы. Может, ты и в состоянии обмануть пачку тупых копов или тех баб, за которыми бегаешь… может быть, ты способен обмануть своего дурака братца — кто он там, вор или взломщик, не знаю… но меня ты не одурачишь. Не одурачишь. Я повидал таких, как ты. Я таких, как ты, вижу каждый день. Меня не проведешь.

— Я и не пытаюсь.

Гаргано помолчал; покорность Джо его успокоила.

— Я никого не пытаюсь обмануть, — повторил Джо на всякий случай. Он слегка поморщился: Гаргано — это много мускулов и ни грамма мозгов.

— Ну и что мы будем делать, Джо?

Тишина.

— В том-то и беда, Джо. У тебя должок. Большой должок. — Гаргано погрозил пальцем. — Нехорошо. Это проблема. У тебя, мать твою, серьезная проблема.

— Я плачу.

— Нет, Джо. Если б ты платил и все было как следует, я бы, наверное, здесь не торчал, правда? Я бы даже не знал, как тебя зовут. Для меня ты был бы всего лишь еще одним тупым копом.

Гаргано опустился на сиденье.

— Когда вернешь долг, Джо?

— Скоро.

— Нет-нет. Я спросил — когда. Назови мне день, когда ты заплатишь. Понедельник, вторник, среда…

Тишина.

— Видимо, у тебя нет денег.

— Сейчас — нет.

— Сейчас нет?

— Нет.

— Тогда какого хрена ты пудришь мне мозги своим «скоро»?

— Я достал некоторую сумму.

— Некоторую?

— Да.

— Какую?

— В точности не знаю, но…

— Сколько?! Джо, сколько?

— Не знаю. Пару тысяч.

— Пару тысяч? Ты шутишь? Думаешь, это смешно? Ты решил со мной пошутить? Тебе смешно, да? Думаешь, две тысячи — и все? Да? По-твоему, это шутка такая?!

— Нет.

— Что — «нет»?

— Нет, не шутка.

— Разумеется, не шутка. Правду говорят, что ты не самый умный коп на свете. — Гаргано покачал головой. — Ну и что нам делать?

— Не знаю.

— Где ты возьмешь столько денег?

— Не знаю.

— «Не знаю, не знаю». Ни хрена ты не знаешь. — Гаргано постепенно сдвигался на край сиденья, упираясь руками в колени, а потом снова откинулся на спинку. — Я отсюда не уйду, пока не узнаю, где ты собираешься взять деньги.

Тишина.

— Как насчет твоего братца-вора?

— Давай не будем его в это впутывать.

— Почему?

— Это моя проблема, мне ее и решать.

— Но у него есть деньги.

— Не такие.

— Слышал про «Копли»? У твоего братца денег хватит.

Джо не знал, кем именно называет себя Рики теперь — торговцем машинами, риелтором или владельцем клуба, — но он понимал, что не стоит откровенничать с человеком вроде Винни Гаргано. Когда речь заходила о Рики, Джо предпочитал не знать ничего. Скажешь слишком много — и парня убьют.

— У моего брата нет таких денег, и он не вор.

Гаргано ухмыльнулся:

— Господи, да ты действительно туп как пробка.

Джо пожал плечами. Он ощутил одновременно унижение и странное облегчение. Появление Гаргано было своего рода кульминацией — как будто Винни Зверь пришел сюда, воплощая собой все проблемы Джо. Теперь по крайней мере им каким-то образом мог прийти конец — возможно, скверный, но все-таки это лучше, чем медленное скольжение. Гаргано прав — Джо миновал ту отметку, когда еще можно было надеяться на уплату долга. Теперь лавина его раздавит. У него нет возможности остановить отсчет, время само по себе стало тяжкой ношей, каждый час приносит страдания. Нужно это прекратить.

— Ну и как ты собираешься раздобыть деньги? У тебя хороший дом, я видел.

— Он уже заложен.

— Ну так продай что-нибудь. Что у тебя есть?

— Хм… Ничего.

— Знаешь, что я обычно говорю в таких случаях? Я говорю: «Слушай, ты задолжал десять штук, ну или пятьдесят, или сколько там. У тебя есть одна вещь, которая стоит пятьдесят штук. Я ее у тебя покупаю». Знаешь, что это?..

— Нет. Что?

— Твоя голова. Я говорю: «Продай мне свою голову за пятьдесят кусков, и мы в расчете. Могу забрать ее прямо сейчас. Если хочешь, даже лично отрежу». И показываю нож. — Винни полез в карман кожаного пальто и вытащил небольшой нож.

— А если у человека действительно нет пятидесяти тысяч?

— Он постарается их найти.

Джо закрыл глаза.

— Расслабься, твой котелок и пятидесяти центов не стоит. Сейчас я тебе объясню, что мы сделаем. Ты будешь работать на меня.

— Я не… я не могу.

— Да брось. Я видел список Ники Капобьянко. — Ники был братом Чарли Капобьянко, посредником и казначеем. — Знаешь, утром после пьянки поздновато называть себя целкой. Ты взял деньги, теперь придется их отработать.

— Как?

— Если услышишь что-нибудь интересное — расскажи. Например, если намечается облава. Или если за кем-нибудь установили слежку — несомненно, нам следует об этом знать. Ты ведь коп, тебе многое известно.

— Вряд ли. Вы разочаруетесь.

— Ты можешь делать и кое-что другое. Например, ходить по поручениям. Мы найдем для тебя занятие.

Джо опустил голову.

— Расслабься, все не так плохо. Я прошу от тебя лишь немного помощи. Внеси свой вклад. Это самое малое, что ты можешь сделать. Учти.

33

Фиш, как автомат, пересчитывал десятки и двадцатки в пачке. Дойдя до сотни, он отодвигал кучку в сторону, слюнявил большой палец и снова принимался задело. Сноровка у него была поразительная. Фиш казался старым и хрупким, кожа у него на руках напоминала пергамент, ногти опасно отросли. Но было нечто магическое в том, как он разложил банкноты по десяти кучкам и подвинул одну из них Джо Дэйли.

— Спасибо.

— Надеюсь, твой новый шеф этим подавится, между нами говоря. — Фиш проследил, как деньги исчезли в кармане Джо, и слегка нахмурился. — И пожалуйста, пусть они отправятся по назначению.

— Не лезь не в свое дело.

— Я просто сказал… Не забывай, чьи это деньги.

— Но отчего-то они лежат в моем кармане. Странно, да?

— Видал я вещи и более странные.

— А мне все-таки чудно.

— Привыкнешь. Ты пока неиспорчен.

— Ты так и будешь надо мной издеваться?!

— Ты только что взял мои деньги, заработанные тяжелым трудом, и хочешь, чтоб я тебя поблагодарил?

— Да брось, Фиш, бизнес есть бизнес. Мне это не нравится не больше, чем тебе.

— Ты не возражаешь.

— Ах так…

— Я же не слепой. Я все понимаю.

— Ты ошибаешься.

— Я не первый год этим занимаюсь. — Фиш пожал плечами: «Как тебе угодно».

— Так или иначе, речь не обо мне. На моем месте мог оказаться кто угодно.

— Но на нем оказался ты, в том-то и дело.

— Да, на нем оказался я, поэтому обращайся со мной как подобает, и давай побыстрее с этим покончим. Невероятно. Как будто мне делать нечего помимо этого дерьма. Господи, как будто я за столько лет отдал тебе недостаточно денег. Что, забыл?

— Думаешь, они все у меня и остались? Нет. Вы держите пари друг против друга, проигравшие платят победителям. Вот как это работает. Я всего лишь посредник. Если хотите знать, где ваши деньги, так найдите того, кто выиграл. У меня их нет. Все, что мне остается, — это проценты. Сущая мелочь.

— Чарли Капобьянко вполне живет на эту мелочь.

— Зависит от объема.

— Так или иначе, с меня ты получил прорву этой самой мелочи.

— А теперь ты пришел забрать хотя бы часть. Смешно, детектив?

— Хватит, Фиш, я сказал. Я тебя не просил совать нос в мои дела.

— Я собирался сказать то же самое.

— У меня нет иного выбора.

— Как угодно, шеф.

— Даже тебе не все известно, Фиш.

— Просто удивительно. Вообще, живи как знаешь, мне-то что. Хотя твой отец наверняка в гробу переворачивается.

— Заткнись! — Джо потянулся через стол и ткнул пальцем в грудь Фиша, как будто нажал на кнопку. — И повторять я не собираюсь. Хватит. Я что, должен выслушивать это каждую неделю?

— Нет. Я свое сказал.

34

На крыше первого участка гнездились чайки. Они взлетали из-за кирпичного парапета, приземлялись, кричали, беспокоились и снова улетали. В сплетенном из веточек гнезде лежали три сероватых крапчатых яйца. Толстый пушистый птенец неуверенно прошелся вдоль края крыши. Он был такого же серовато-коричневого цвета, как и яичная скорлупа, то и дело останавливался, чтобы исследовать забившийся между камнями мусор — окурки, пивные банки, рождественские фонарики. Обнаружив огромную пару черных ботинок, птенец попытался на них вскарабкаться.

— Отвали, — сказал Джо.

Он подергал ногой, и птенец заковылял прочь. Джо снова принялся смотреть через парапет на ощетинившиеся антеннами крыши, Бикон-Хилл и обширный пустырь Уэст-Энда в сумерках. Внизу из туннеля возникали и исчезали в городских дебрях машины.

Позади раздался голос:

— Господи, Джо. Ты что, прячешься?

Брэндан Конрой осторожно перешагнул через высокий порог и железяку, которая подпирала дверь. Он двигался осторожно, как обычно ходят крупные старики. На взгляд Джо, он походил на лося, который по камушкам переходит реку.

— Я тебя обыскался. Три лестничных пролета, черт возьми. Какого хрена ты тут делаешь?

Джо продемонстрировал ему зажженную сигарету.

— Э… А почему не сказал лейтенанту? Вдруг ты срочно потребуешься?

— У меня закончилась смена.

— Ну так иди домой. У тебя семья, сынок.

— Что вам надо, Брэндан? Вы ведь не просто так преодолели эти три пролета.

Конрой подошел. Он был недостаточно высок, чтобы заглянуть через парапет, а потому просто окинул взглядом крышу. Три трубы, вентиляционная шахта, дурацкие чайки. Золотой купол с классическими окнами и декоративной вазой на шпиле. Конрой был в полной форме, с золотым шевроном на рукаве.

— Знаешь, я никогда сюда не поднимался.

— Это единственное место, где можно побыть одному.

— Иди домой, Джо. Пора.

— Вы за этим сюда пришли?

— Твоя мать о тебе беспокоится.

— И она послала вас?

— Если бы твой отец был жив… Джо, нельзя винить женщину за то, что она беспокоится о сыне. Что с тобой такое?

— Поверьте, Брен, вы не захотите этого знать.

— Перестань. Вряд ли все так плохо, парень.

— Да.

— Может быть, я сумею помочь. — Конрой помолчал, но не дождался ответа. — Помнишь, как тебя арестовали в Дерборн-сквере, где ты околачивался в поисках неприятностей? Помнишь? И кому ты позвонил, потому что боялся старика?

— Я был мальчишкой. На сей раз все сложнее.

— Может быть.

— Поверьте. Добрый дядюшка Брэндан ничего здесь не поделает.

— Как бы то ни было, сынок, мы тут вдвоем, не считая голубей.

— Это чайки.

— Ну, чайки, какая разница.

Джо ухмыльнулся. Несомненно, Конрой желал ему добра, но даже если бы Джо захотел открыться, то не смог бы дать определение своим чувствам. Это был не страх наоборот, он чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо. Возможно, он даже окажется умнее: играя на два фронта, успокоит врага, ничего не платя и не обещая. Не то чтобы он действительно делал нечто постыдное — работа была пустяковая. Время от времени — просьба отнести чемодан в Норт-Энд, заглянуть в забегаловку, где промышляли букмекеры — в табачную лавчонку, бакалейную, мастерскую по починке обуви, — и забрать деньги. Джо не совершал преступлений и потому чувствовал себя винтиком в старинной, сложной машине. Он всего лишь был на посылках. Фиш — исключение. Обычно люди, которым Джо наносил визит, отнюдь не возражали против уплаты налога и не сопротивлялись. Деньги для Капобьянко — обычная статья расходов. Джо убедился, что катастрофа случилась без особого шума, так что, возможно, это никакая и не катастрофа. И все же, все же… Он не мог избавиться от этого ощущения. В присутствии других полицейских он смущался. У него была постыдная тайна, он стал шпионом. Он не чувствовал себя прежним Джо Дэйли. Возможно, и никогда больше не почувствует.

— Я кое в чем ошибся, Брен, только и всего.

— Что ты натворил?

Джо помедлил. А, какого черта. С тем же успехом можно рассказать кому угодно.

— Попал на крючок. Я играю.

— В смысле?

— Бега, собаки, лошади, так далее.

— И?

— Ну… приходится отрабатывать долг. Меня заставили бегать по поручениям. Пока что. Не сомневаюсь, будет и хуже.

— Кто заставил?

— Люди Капобьянко. Ко мне явился сам Винсент Гаргано.

— Ага. И насколько велик долг?

— Слишком большой, чтобы расплатиться.

— Я могу раздобыть денег.

— Сомневаюсь, что этого будет достаточно. Вряд ли я так просто от них отвяжусь.

Конрой кивнул.

— Кто об этом знает?

— Никто.

— Даже Кэт?

— Если узнает Кэт, узнает и мать. А если узнает мать… Короче, я бы предпочел справиться самостоятельно.

— Конечно, конечно. Надо подумать, что тут можно сделать… Авось как-нибудь вывернемся.

— Я буду очень признателен.

— Ты не одинок, парень. И не забывай об этом.

— Ладно.

— Похоже, у тебя действительно не было особого выбора. Или был?

— Ну да, пуля в голову.

— Тогда ладно. И не страдай. Ты делаешь то, что вынужден делать, Джо, понятно? Просто не заходи слишком далеко. Бегай себе по поручениям, но помни, что ты по-прежнему полицейский. Если зайдешь слишком далеко, никто тебе руки не подаст.

— Понятно.

— Мы обо всем позаботимся, а ты не теряй голову. У тебя семья, парень. У тебя сын, ты за него отвечаешь. Никто, представив себя на твоем месте, не посмеет сказать, что ты поступил неправильно.

— Спасибо, Брен. Хорошо, что отец этого не видит.

— Вот что я тебе скажу — твой отец не святой, земля ему пухом. Иногда он тоже делал то, что приходилось.

— Да? Что, например?

— Я не хочу об этом говорить. Он умер, он был моим другом и чертовски любил своих сыновей. И если о некоторых вещах он не желал вам рассказывать — значит, таково было его решение, и я не собираюсь лезть в чужие дела. Не всякий отец во всем откровенен с сыном, Джо. И это правильно. Сын никогда не знает отца на сто процентов, их разделяют много лет. Но я знал его. Знал как брат, черт возьми. Твой отец был отличным, честным полицейским. Он никогда, никогда не делал того, чего вы могли бы стыдиться. Пойми меня правильно. И в то же время он был человеком, живым человеком, жил среди людей, как и ты, вот и все. Я не хочу, чтобы ты сидел тут на крыше и размышлял о том, что сказал бы твой старик. Он бы все понял, поддержал тебя, точно так же, как я тебя поддерживаю. Так мы и живем. Мы делаем то, что делаем, и не просим за это прощения. Вот что такое семья.

— Ладно. Хорошо. — Джо не вполне понимал, имеет ли Конрой в виду семью Дэйли или «семью» полицейских. Он подозревал, что для Брэндана разница не так уж велика. — А что вы скажете моей матери?

— А что я могу ей сказать? Правду. Что ты работаешь как вол, что ты устал, поэтому пусть она, Кэт и прочие оставят нас на некоторое время в покое.

35

Симфони-Холл. Среда, половина четвертого, последняя закрытая репетиция перед представлением


Что-то произошло в музыке, нечто волнующее. Музыканты это ощутили. Они глубоко дышали, будто пытаясь наполнить легкие новой аурой. Оркестр расширили за счет внештатных — репетировали пьесу Респиджи «Римские сосны», и сцена была переполнена музыкантами и инструментами. Стало больше духовых, прибавился органист. Некоторые оркестранты стояли на балконах вокруг сцены и выжидающе смотрели поверх позолоченных решетчатых перил. Дирижер был изящный лысый мужчина в элегантном черном кардигане, похожем на гардемаринскую куртку. Верхняя часть его туловища подергивалась в такт движениям руки. Он отрывисто, с немецким акцентом, выкрикивал инструкции: «Так! Громче! Да!»

В задней части зала в тени прятался Рики. Ему не особенно нравилась пьеса: музыка напоминала сентиментальное оркестровое сопровождение к диснеевским мультфильмам, в одних местах оживленное и яркое, в других — претенциозно-торжественное. Возможно, он просто не понимает классическую музыку. Но во время четвертой, и последней, части Рики тоже почувствовал нечто странное…

Музыка набирала мощь. В середине тихого, робкого пассажа пианиссимо вдруг выступили трубы и начали греметь, музыка вернулась в основную тональность («Так!» — воскликнул дирижер), духовые повели за собой весь оркестр к нарастающему крещендо, подъем длился две минуты — трубы на балконах заревели над пустым залом, и дирижер крикнул: «Громче!» В этом грохоте органист играл, откинув голову назад, с разинутым ртом, как будто в экстазе. Это был Курт Линдстром.


После репетиции Линдстром спустился со сцены вместе с несколькими музыкантами постарше. Они поговорили, один из них сказал нечто вызвавшее у Линдстрома громкий хохот. Потом Курт вышел. Он брел по Сент-Стивен-стрит, покачиваясь на каблуках, грудь вперед.

Отстав на полквартала, по противоположной стороне улицы шел Рики. Ему уже доводилось отслеживать простаков, и к этой части своей работы он относился педантично. Он не сомневался в своей способности здраво оценивать людей. Всякий толковый вор способен разузнать основные факты, необходимые для осуществления взлома: рабочее расписание жертвы, тип замков на двери, предполагаемый размер добычи. Рики, как ему казалось, отличался от прочих редкой способностью к эмпатии. Он полагал, что способен понять человека, которого грабит. Если позволяли обстоятельства, он задерживался в квартире, изучал книжные шкафы, коллекцию пластинок, аптечку, холодильник, ища подтверждения своим мыслям. Как и всякий вор, Рики высокомерно посмеивался над своими жертвами, которые оказывались не такими умными, осторожными и проворными, как он сам, иначе бы они не стали такой легкой добычей. В то же самое время он не одобрял второсортных взломщиков, которым требовалось выбить окно или выломать дверь, — по большей части это были приспособленцы и наркоманы, полностью игнорировавшие человеческий фактор. Они не удосуживались изучить жертву, не говоря уже о том, чтобы достичь вершин мастерства. Они не готовились, а потому подвергали себя неоправданному риску. Идиоты. Трудно сказать, кого Рики презирал сильнее — богатых идиотов, которых грабил, или бедных идиотов, которые занимали нижние ярусы его профессии.

Видимо, все же богатых. Изучая их поведение — ведь именно богачи, в конце концов, интересовали Рики, — он всякий раз бывал поражен заурядностью верхних классов городского общества. Всякому, кто начинал плести старую сказку об Америке — стране равных возможностей, Рики предложил бы взглянуть на богатство с точки зрения вора. Существуют ли более тупые и беспечные люди, нежели богатые старые янки? Они оставляют наследственные драгоценности в ящиках комодов и выходят из дому, не заперев двери, — и в то же время бросают официантке десять центов на чай. Если таков правящий класс, то самое время захватить власть. Правительство, составленное из воров, по крайней мере заставит поезда приходить вовремя.

Курт Линдстром брел по Сент-Стивен-стрит, точно мультяшный персонаж. Что-то в его упругой походке, точно у нелетучей, быстроногой птицы, в упрямой пряди светлых волос на лбу, в наклоне головы говорило Рики, что это типичный бостонский простофиля — пижон и неженка. Невозможно даже предположить, что он мог убить Эми. Музыкант и безработный актер, который произносит шекспировские монологи на Гарвард-сквер, где околачивался студентом. Да Эми бы его пополам переломила. Но Майкл верил в причастность Линдстрома, и полицейские тоже, поэтому Рики отправился на задание.

Линдстром свернул на Симфони-роуд и вошел в дом двумя кварталами дальше — четырехэтажное здание без лифта. Большинство домов на этой улице были такими же — фасад из красного кирпича, никаких украшений, не считая грубых гранитных фронтонов над дверьми и окнами. Здесь в основном жили студенты, и улочка выглядела убого: дома давно нужно было покрасить, маленькие дворики заросли сорняками. Но в этих жалких домах, в изгибах улицы, в форме окон ощущалось нечто несомненно викторианское.

Рики стоял на противоположной стороне и смотрел на свет, пробивающийся из окна Линдстрома. Через несколько минут он поднялся на крыльцо и запомнил номер квартиры.

Он ушел не сразу — обогнул здание, окинул взглядом черный ход, мусорные баки, парковку.

Проулок — достаточно широкий для того, чтобы по нему мог проехать грузовик, — вел через весь квартал позади домов. Затем он пересекался с Гейнсборо-стрит — улицей, очень похожей на ту, где обитал Линдстром. Елена Джалакян, первая жертва Душителя, жила в маленькой квартирке на этой улице. Ее убили 14 июня 1962 года. В начале того жуткого лета.

Пятидесятишестилетняя Елена была швеей, из первого поколения армянских эмигрантов, и любительницей классической музыки. Она сняла эту квартиру отчасти потому, что отсюда недалеко было до Симфони-Холла. Она посещала открытые репетиции Бостонского симфонического оркестра и выстаивала очереди за дешевыми билетами. Она любила Брамса, недолюбливала Малера, и ей не нравился новый немец-дирижер, который, на ее вкус, был чересчур резок. Елена блаженствовала в Симфони-Холле, роскошь концертного зала казалась ей запредельной. Может быть, она познакомилась с молодым музыкантом, который жил поблизости и возвращался домой той же дорогой? Она увидела его на сцене? Однажды они поболтали за кулисами? Она охотно и добровольно открыла ему дверь? Повернулась, чтобы пойти в спальню и переодеться, а потом предложить гостю чаю с печеньем? Елену Джалакян оглушили ударом по затылку, изнасиловали, видимо, при помощи какого-то предмета — его так и не нашли, — избили и удушили пояском от халата, который затем завязали бантом. Первый выход убийцы.


Вернувшись домой, Рики обнаружил, что дверь выбита, а ручка вырвана с корнем. Он осторожно приотворил дверь, но за ней что-то валялось, поэтому пришлось толкнуть сильнее.

В квартире царил такой хаос, что она весьма отдаленно напоминала то место, откуда Рики вышел всего пару часов назад. Ящики комода валяются на полу, обивка на кушетке ободрана, подушки распороты, и их содержимое разбросано по ковру. Шкаф опрокинут, большая часть пластинок разбита. Больше всего Рики сожалел об этом. Он коллекционировал записи несколько лет и любовно расставлял в алфавитном порядке. Очень жаль. Видимо, здесь поработал Гаргано со своими головорезами — никакой грабитель не станет устраивать подобный беспорядок, никакой полицейский не будет проводить обыск столь безжалостно. Люди Гаргано уничтожили его великолепную коллекцию безо всякого повода: Рики ведь сказал, что никаких бриллиантов у него нет.

36

— Микки, дай-ка мне это… — Рики кивком указал на булочки, и Майкл передал ему тарелку.

Они ели молча. Ножи и вилки позвякивали, челюсти двигались. Все молчали.

За воскресным столом семья чувствовала себя особенно опустошенной. На работе было нетрудно позабыть о том, как они измучились. Но не сейчас. Джо снова работал сверхурочно, количество обедающих сократилось вдвое, и расстояние между стульями было слишком большим. Чересчур много свободного пространства за столом. Кэт, Рики и Маргарет как будто уменьшились в отсутствие своих словоохотливых спутников. Они не привыкли поддерживать разговор. В течение многих лет они отбивали атаки, предпочитая отвечать, острить, обмениваться острыми репликами — а потом замолкать. За этим столом никогда не произносили длинных речей. Здесь разговаривали слишком быстро, перебивая друг друга, кричали, ругались, дразнились, болтали. Коротко, громко и язвительно — таков был стиль Дэйли. Теперь же остался лишь один обеденный забияка, Брэндан Конрой, но сегодня вечером его реплики звучали неуместно. Майкл и Рики обменивались сердитыми гримасами — этот жирный клоун рядом с матерью приводил их в ярость, — и вскоре Конрой замолчал. Даже Кэт, невозмутимая, как слон, погрузилась в собственные мысли.

Они сидели за столом двадцать минут. Казалось — час.


После ужина Майкл растянулся на кушетке и уставился в телевизор.

Родственники один за другим расходились. Кэт помогла убрать со стола и перед уходом поцеловала Майкла в лоб. Малыш Джо послушно помахал рукой: «До свидания, дядя Майкл». Рики сначала сидел в кресле, потом быстро встал и тоже отправился домой. По пути к двери он похлопал брата по плечу:

— До встречи, Майк.

Маргарет отправилась наверх почитать и заснула.

В результате Майкл остался в гостиной наедине с Брэнданом Конроем, к их обоюдному неудовольствию. Майкл ушел бы, но из упрямства решил утвердить свои права на территорию. Здесь по-прежнему был его дом — дом братьев Дэйли, — хотя вскоре Брэндану предстояло их сменить. Эта розовая туша уляжется в постель Джо-старшего, точно так же, как она уже утвердилась в отцовском кресле за обеденным столом и в гостиной. Но пока что, покуда Майкл лежал на кушетке, он держал Конроя на расстоянии. Он мог бы, как ребенок, заявить, что никуда отсюда не уйдет, и Конрой ничего не сумел бы сказать или сделать, чтобы выдворить его отсюда. Может, он будет дурачить Брэндана до тех пор, пока тот не отправится домой, вместо того чтобы подняться наверх и лечь рядом с Маргарет.

Если Конрой и был этим обеспокоен, то не подавал виду. Он смотрел телевизор, надев очки в черной оправе, неловко сидевшие у него на носу, точно маска. Когда он с большим усилием сбросил обувь, Майкл произнес:

— Чувствуйте себя как дома, Конрой.

В девять Майкл настоял на том, чтобы посмотреть «Шоу Джуди Гарланд» вместо «Бонанцы».[7]

— Но «Бонанца» цветная.

— Знаю. — Майкл бы и сам предпочел «Бонанцу», но ничего не мог поделать.

— А ты зараза, сынок.

Майкл промолчал. Он лежал плашмя, положив голову на подлокотник кушетки, и прекрасно понимал, как выглядит со стороны эта фривольная поза. Байрон в Дорчестере. К черту. Майкл будет лежать, как ему вздумается. Это его кушетка. Он назло пролежит здесь всю ночь. Нет ничего приятнее маленьких шпилек.

— И долго это будет продолжаться?

— Что, Брэндан?

— Твоя хандра.

— Я бы назвал это печалью.

— Печалью? И долго ты еще будешь ей предаваться?

— Эми умерла совсем недавно. Куда вы торопитесь?

— Да брось! Ты начал хандрить задолго до того, парень.

— Правда? Наверное, утратил счет времени.

— Ты грустишь по отцу.

— Наверняка он бы на моем месте делал то же самое.

— Не так долго. Знаешь, иногда наступает время, Майкл… Нельзя скорбеть вечно. Жизнь — для живых.

— Хм. Да вы открываете мне новые грани. Я бы сказал, что время — для живых. Но у папы больше не осталось времени. Как и жизни. Его, так сказать, выселили из этого здания, беднягу.

— Я пытаюсь говорить серьезно, как мужчина с мужчиной, а ты шутишь. Не понимаю тебя, Майкл.

— Неудивительно. Разве в семьях не всегда так? Отцы и сыновья…

— Ты винишь меня в смерти отца?

— А должен?

— Нет, конечно.

— Тогда почему вы спрашиваете?

— Потому что я страшно тебя раздражаю и никакие могу понять, в чем, черт возьми, причина.

— Просто мы разные, Брэндан. Как слои в ирландском салате. И не берите в голову.

— Я и не беру в голову. Совершенно не беру.

— Не похоже.

— Это меня ничуть не волнует.

— Ладно, Брэндан, давайте помолчим и посмотрим Джуди Гарланд.

— К черту Джуди Гарланд.

Майкл иронически закатил глаза.

— Если хочешь что-то мне сказать — так скажи. Хватит шуток и ехидных словечек, вы с Рики ведете себя как дети. Будь мужчиной, ради Бога.

— Я пытаюсь. Ради Бога.

— Господи, как добиться от тебя прямого ответа? Ты думаешь, твой отец погиб по моей вине?

Майкл пожал плечами.

— Ответь, Майкл, да или нет? Ты думаешь, что твой отец погиб из-за меня?

— Да.

— Да?

— Ответ утвердительный. Так точно. Вот именно. Ага.

— Но как?

— Не знаю.

— Он не знает… А ты нахал, сынок, вот что. Нравятся мне эти кабинетные детективы. А что, по-твоему, я должен был сделать?

— Бежать быстрее.

— Быстрее?

— Да, быстрее.

— И что тогда? Меня бы застрелили вместо него? Если помнишь, я и так получил пулю в брюхо и чуть не умер. Ты знаешь, что я до сих пор мочусь кровью?

— Нет, не знаю.

— Так вот учти, я мочусь кровью. Что ты на это скажешь?

— Не пейте что попало.

— Давай, шути. Ты позабыл, что меня подстрелили, потому что тебе нравится жалеть самого себя.

— О да, на это уходит много времени.

— Если бы я умер, ты бы успокоился?

— Вероятно, это было бы неплохое начало.

— Прекрасно. Возможно, я туповат, я крепколобый старый ирландец, но я все понимаю. Хватит. Ты меня слышишь? Ты собираешься и дальше так себя вести? Ладно. Но учти, я понимаю, в чем тут дело. Это и кошке ясно. Мальчику не нравится, что его мамочка нашла себе другого мужчину. Поэтому ты винишь меня во всех грехах. Как это…

— Банально?

— Да. И кстати, ты ошибаешься. Я страшно переживаю из-за смерти твоего отца. Я готов сделать что угодно, лишь бы найти того пацана.

— Правда? А что вы реально сделали для того, чтобы его найти? Расскажите, что вы сделали? Где же этот пацан, Брэндан?

— А я откуда знаю?! Если бы я знал, то перевернул бы небо и землю, чтобы его достать!

— Что-то я не вижу, как вы переворачиваете небо и землю.

— А что ты посоветуешь?

Майкл пожал плечами:

— Я не полицейский, как и Эми.

— Это не ответ. Скажи, парень, что мне делать? Как тебя успокоить?

— Хватит, — произнес женский голос.

Майкл обернулся и увидел мать. Та стояла на нижней ступеньке лестницы, в голубом халате, скрестив руки на груди. Он сел.

— Вам придется примириться друг с другом. Вот что я хотела сказать. Майкл, веди себя поуважительнее. Брэндан, пора спать.

— Брэндан, пора спать, — издевательски повторил Майкл.

Конрой отыскал ботинки и зашлепал к лестнице. Маргарет посторонилась, чтобы разминуться с ним в узком проеме — им двоим едва хватило места. Пробираясь мимо нее, Конрой случайно сорвал деревянный шарик со столбика перил. Этот шарик, размером с апельсин, уже лет тридцать держался на честном слове. Конрой с удивлением взглянул на него, точно шарик прилип к ладони. Он вернул его на место и невозмутимо зашагал дальше. Рука Брэндана цеплялась за шаткую балюстраду — неуместно большая на деревянных планках, до блеска отполированных детскими ладошками.

Майкл чувствовал, как его собственная рука хватается за эти перила, за их узкий закругленный верх, он вспомнил крошечную шершавую зарубку, которая вечно царапала большой палец и обозначала поворот на последнюю площадку.

— И ты ступай домой… — Маргарет вздохнула. — Утром тебе на работу. — Не дожидаясь ответа, она повернулась и пошла наверх.

37

Стройка в Уэст-Энде была окружена восьмифутовой фанерной стеной. Там и сям ее расписали слоганами: «Новый Бостон грядет!», «Будущее здесь и сейчас». Бостонцы воспринимали эти обещания с долей скепсиса. Политики и прочие болтуны говорили о Новом Бостоне достаточно долго, чтобы все задумались, а что это такое, точно так же, как обитатели Старого Света, наверное, однажды задались вопросом, где находится Новый. Поэтому кое-где забор, что вполне предсказуемо, был изукрашен самым непристойным и антиправительственным образом. Один из провозвестников Нового Бостона, впрочем, почему-то остался нетронутым — это был лист эмалированной стали, очень большой, который висел на углу Кембридж-стрит и Чарльз-стрит, неподалеку от тюрьмы. На нем был пастельный набросок — четыре белые башни посреди зеленого парка, невероятно современные, похожие на сон. Никаких машин — видимо, обитатели этих зданий добирались домой на космических кораблях. Пешеходы обычно замедляли шаг перед рисунком и благоговейно глазели. Такие дома просто не существовали в Бостоне, они были слишком хороши для него, слишком хороши для бостонцев. Картинка привлекала всех, кто проходил мимо, — тонкогубых женщин с покупками и серолицых мужчин в синих костюмах. Они останавливались и неодобрительно качали головами — их раздражала хвастливость, неприкрытая, безвкусная амбициозность. Под рисунком значилось предварительное название проекта: «Парк Кеннеди» — и длинный список благодарностей, похожий на титры в конце фильма: Зонненшайн… Бостон… мэр Джон Коллинз… отдел перепланировки… реставрационный департамент… «Зонненшайн констракшн»… Первый национальный банк… трест «Новый Бостон»…

Мо Вассерман договорился встретиться с Джо под этим щитом. Стоял необычайно теплый для начала апреля день — предвестник весны. Вассерман был возбужден. Когда Джо появился, старик выкрикнул:

— Вот и вы! Идемте!

Он повлек Джо по Чарльз-стрит, вдоль стройки, к воротам, где десяток мужчин суетились вокруг грузовика. На стройке кишела целая армия рабочих, площадка занимала около четверти прежнего Уэст-Энда, но Вассерман каким-то образом нашел нужного человека.

— Вон!

— Который?

— В красной куртке. Пьет кофе и делает вид, что не видит меня. Он там был. Это не тот, который командовал, но он был там.

— Уверены?

— Конечно, уверен.

— До какой степени уверены?

— Послушайте-ка этого человека! «До какой степени». Не будь я уверен, то не привел бы вас сюда.

— Ладно, мне ведь нужно удостовериться.

— Детектив, я ведь не прошу его пристрелить, просто поговорите с ним. Какая степень уверенности вам нужна?

Джо зашел на стройку с видом человека, которому открыты все пути.

Мужчина поднял взгляд. Чуть за двадцать. Густые волосы, блестящие от геля, глаза-щелки. Приземистый, коренастый. Белая майка обнажает мускулистые плечи и руки, на правом бицепсе — татуировка с изображением дьявола в боксерских перчатках и букв КМП.[8] Увидев Джо, парень поставил стаканчик с кофе на землю, чтобы руки были свободны.

— Надо поговорить, — сказал Джо.

— Да? А ты кто такой?

Джо заколебался, как будто эти слова каким-то образом его смутили, потом попытался собраться с силами. Он твердо верил в одно: в бою наилучшая стратегия — это нападение и еще раз нападение, выпяти грудь и пошли противника на хрен, будь готов ударить первым и любой ценой удержаться на ногах. Он знал правила игры. Парень рассматривал Джо и оценивал его реакцию, упрямо и презрительно выпятив губы. Единственным адекватным ответом могло стать лишь применение силы… Джо подумал, что сейчас удавит этого чертова итальяшку пожарным гидрантом, этого долбаного маленького… Нет, в этом никакого смысла. Он не готов, ему не хватит энергии. Джо вытащил значок и показал парню.

— Следи за языком, — сурово предупредил он.

Парень ощутил свою победу.

— Простите, офицер, — сказал он, не меняя выражения лица. — Я и не знал. Вас за кого угодно можно было принять.

Они отошли в дальний конец площадки, и парень всячески постарался продемонстрировать неуважение. Не выпуская стаканчика с кофе, он согнул правую руку, так что дьявол в перчатках весь затрепетал. У Джо была похожая татуировка — боксирующий лепрекон — на том же месте. Это только усугубило ощущение провала.

— Ты где был вечером десятого января, часов в одиннадцать?

— Понятия не имею. А вы где были?

— Следи за языком, тебе говорят.

— Простите. Не помню, где я был. А что? Что-то случилось?

— Возле Гэдена был магазинчик, сейчас его снесли…

— Вы что, хотите повесить на меня какой-нибудь долбаный взлом?..

— Язык!..

— Прошу прощения. Вам что, заняться нечем?

— Сегодня — нет. У тебя есть машина?

— А что?

— У кого из местных есть черный седан?

— При чем тут черный седан?

— Четверо парней с бейсбольными битами прикатили на черном седане и разнесли магазинчик.

— Какие парни? Да о чем речь-то? Вы сами не знаете…

— Я знаю. Я все прекрасно знаю. У меня есть свидетель, который сказал, что среди этих четырех придурков был и ты.

Парень напрягся.

— Кто? Этот старый хрен, с которым ты сюда пришел? Да он же слепой…

— Этот слепой старый хрен высмотрел тебя среди всех, кто здесь работает. Более того, поручусь, что он и в участке тебя опознает десять раз из десяти. Если дойдет до суда, ты отправишься за решетку.

— Ну давай, арестуй меня! Давай!

— Не сегодня.

— Конечно, не сегодня. Я так и думал. У тебя на меня ничего нет, и ты сам это знаешь.

— Как тебя зовут?

— Пол.

— А дальше?

— Пол Маролла.

— Покажи-ка водительские права. Где ты живешь, Пол Маролла?

— В Линне.

Джо записал имя, адрес и дату рождения, потом вернул парню права.

— Рад был с тобой пообщаться.

— Пошел ты!

— Еще увидимся.

— Пошел ты!

— Хочешь загреметь в участок и слегка остыть?

— За что?

— Ты подозрительный тип. Нарушаешь порядок. Я что-нибудь придумаю.

— Пошел ты!

Джо покачал головой. Ему удалось сохранить самообладание, он чувствовал себя умнее Пола — по крайней мере Джо считал, что он оказался умнее. Он не наговорил лишнего. Не желая портить эту чудесную минуту, он решил просто уйти, хотя и сомневался, что ему удалось добиться каких-нибудь результатов.

— Тебе говорят, следи за языком.

— Пошел! Ты!

38

Они походили на вампиров, эти люди из банды. Они возникали ночью. Ленч был для них завтраком, ужин — ленчем, их рабочий день заканчивался до восхода солнца. Главный босс, Чарли Капобьянко, въезжал в город за полдень, покидая свой шикарный особняк в Суомпскотте. Его рабочий день начинался в «клубе» на Тэтчер-стрит. Около семи он направлялся со свитой в свой любимый ресторан, точно лорд-феодал, который наносит визит вассалу. Потом — в бар на Вашингтон-стрит, где находился его «офис». В два или в три часа утра Чарли ехал домой. Никто не знал наверняка, когда он уходит.

Полицейский участок номер один находился в том же самом районе Норт-Энда, в паре кварталов от Ганновер-стрит — главной городской магистрали. Джо привык встречать на улице больших шишек вроде братьев Капобьянко и Винни Гаргано, а еще всякую хулиганскую мелочь, которая курсировала по району. Кого-то он знал по имени, многих — в лицо. Не будучи внесенным в список Капобьянко, он старательно игнорировал их. Так поступало большинство полицейских. Отважные защитники закона встречаются лишь в кино. В настоящей жизни связываться с подобными парнями опасно. Лучше сохранять уважительное расстояние. А теперь, когда у Джо появился большой секрет, он избегал Норт-Энда, потому что кивок или улыбка могли его выдать.

Над Джо как будто нависло облако. Каждый день сплошные неудачи. Каждый день — одна беда за другой. Беды витали вокруг, точно вирус, и теперь ему предстояло до конца дней бороться с болезнью. Он страшно устал. Все, что ему было нужно, — как следует выспаться. Если бы он мог поспать, то… Тогда, возможно, он сумел бы что-нибудь придумать.

Отработав позднюю смену, примерно в час ночи, Джо остановил машину позади шикарного черного «кадиллака» на Массачусетс-авеню. Он выключил зажигание. Прошла минута. Внутри «кадиллака» нарисовался смутный силуэт Винни Гаргано, и Джо сообразил, что лучше поторопиться. Он скользнул в салон машины.

— Что у тебя стряслось? Ты что там, радио слушаешь?

— Нет. Просто хотел удостовериться, что никто не подсматривает.

— Кто может подсмотреть?

— Не знаю. Кто-нибудь.

— Кто?! У меня полно дел, а я сижу тут и гадаю: «Что такое с этим парнем, неужели он ждет, что я сам к нему пойду? Вот чертов коп!»

Джо заерзал.

Но Гаргано был в хорошем настроении.

— Если бы я был той шикарной телкой, вот с такими сиськами, ты бы запрыгнул в машину быстрее — прямо в окно, на ходу снимая штаны.

— Я сделал то, что было надо.

— Вы только его послушайте: «Я сделал то, что было надо…»

— Я сделал то, о чем вы меня просили.

Винни с досадой взглянул на Джо. Одни лишь дела на уме. Этот тупой ирландец отвергает дружбу Гаргано. Не в первый раз. Ну и ладно.

— Я поговорил с истцом, он откажется от иска.

— Что?

— Он выкинет заявление в мусорный бак.

— А еще?

— Что еще?

— Что еще ты мне скажешь?

— Ничего! — Джо задумался, к чему клонит Гаргано. Какого черта он вообще тут делает с Винни Зверем? Зачем Гаргано лично брать Джо под наблюдение? Есть люди и поважнее. И шпионы получше. Джо Дэйли в качестве шпиона либо посредника не стоит таких хлопот.

Гаргано протянул ему конверт:

— Это тебе за труды…

Джо заглянул внутрь. Двести долларов. Проценты за два-три дня. И все. С другой стороны, зачем Гаргано вытаскивать Джо из ямы, которую он сам и вырыл? «Ты идиот», — сказал внутренний голос. Деньги от Гаргано не изменят ситуации, вдобавок Джо сам подпишет себе приговор на будущее. И все-таки он взял деньги. Они были ему нужны. Идиот.

— У меня есть для тебя кое-что еще. Помнишь ограбление в «Копли»? Там взяли бриллиантов на полмиллиона.

— Читал в газетах.

— Мне нужны эти камни. Они принадлежат моему другу.

— Бриллианты? А я тут при чем?

— Говорят тебе, они принадлежат моему другу.

— Понятия не имею ни о каких…

— А я думал, ты детектив.

— Я такими делами не занимаюсь.

— Какая, на хрен, разница? Ты детектив, ну и расследуй.

— Ничего не обещаю… Даже не знаю, с чего начать.

— Не знаешь? Ну так я тебе подскажу. Начни со своего хренова братца.

— Брата? — Джо попытался произнести это спокойно.

— Да, твоего брата, вора. Когда что-нибудь крадут, надо искать вора. Что скажешь?

— Но…

— Найди камни, Джо. Если твой брат их не брал — черт с ним, мне на него плевать. Честное слово. Просто найди камни, вот что меня волнует.

— Хочешь, чтобы я прижал собственного брата? Не могу.

— Можешь. Придется.

— Дай мне другое задание. Что угодно.

— Меня предупредили, что ты так и скажешь.

— Правильно предупредили. Я этого делать не стану.

— Еще мне дали вот это. — Гаргано порылся в кармане, вытащил свернутый листок и положил перед Джо.

На листке значились имена Кэти Малыша Джо, домашний адрес, адрес школы — все это аккуратным почерком.

— Вот что я тебе скажу. Не смей говорить «нет». Понятно? Не желаю слышать от тебя это слово. Просто найди камни.

39

Двое полицейских у двери. Тот, что повыше, — Базински, из Манхэттенского отдела расследования грабежей. Среднего роста, худой. Возможно, он мог быть красив, если его как следует одеть, вытащить из кармана рубашки всякое барахло (ручки, клочки бумаги), объяснить, что галстук не сочетается с короткими рукавами… А еще — если бы он стоял не сутулясь, брился как следует и не злоупотреблял одеколоном. Базински был воплощенным полицейским — по крайней мере по сравнению со своим напарником.

Это был невысокий изжелта-бледный человечек с такой же зубодробительной фамилией — Гедамински. Не фамилия, а грузовой поезд. Гедамински мало походил на полицейского. Он был мал, рыхл и анемичен — никаких шансов выстоять в схватке с настоящим преступником. Его хотелось положить под согревающую лампу, как больного ребенка. Гедамински прибыл сюда из Бостона на машине, хотя окружающие догадывались, что при необходимости он пришел бы и пешком. В нем чувствовалась педантичная внимательность. И больше ничего. Полнейшее разочарование.

Во всяком случае, было очень забавно поболтать с полицейским — похоже на шутку. Из этого выйдет превосходный анекдот. Для встречи с детективами она оделась неброско: серый свитер и брюки, никаких украшений, кроме часиков, простые серьги. Она хотела показать, что внешность не главное; она была из тех восприимчивых и активных девушек, которые при других обстоятельствах могли бы сделать карьеру специалиста по расследованию грабежей. Ей не хотелось, чтобы к ней отнеслись свысока, а они наверняка будут фамильярничать и отмахнутся от нее, поэтому она была чрезвычайно вежлива. Она предложила им кофе с булочками — в ее представлении полицейские обожают такую еду. Она очень хотела помочь.

Но, честное слово, ей нечего было сказать Гедамински, кроме того, что он уже слышал по телефону. Он проделал чертовски долгий путь лишь затем, чтобы получить подтверждение.

Детектив показал ей фото.

— Да, это он, — сказала девушка. Удивительно, но она хорошо запомнила этого человека. Он был красив и держался с достоинством. Глядя на него, она подумала: «Мы с ним чем-то похожи».

— Как его зовут? Ничего, что я спрашиваю? — поинтересовалась она.

— Ричард Дэйли.

— Вы уверены, что это он? Похоже на какую-то ошибку…

— Расскажите мне все с самого начала, — проговорил детектив.

— Хорошо. Все было так, как я и сказала. Ваш друг уже в курсе?

Базински согласился подвезти бостонского коллегу из вежливости. Они и раньше работали вместе. Гедамински порой бывал в Нью-Йорке, отслеживая того или иного подозреваемого — обычно Дэйли. Настоящий профи, классный вор, часто работает за пределами родного города, чтобы ускользнуть неузнанным. Гедамински давно заподозрил, что Рики Дэйли нанес несколько визитов на Манхэттен, чтобы безнаказанно нажиться. Еще он знал, что Рики якшается с одними и теми же скупщиками, проверенными ребятами, и все они — не из Бостона. Нет лучше места, чтобы сбывать драгоценности, чем Нью-Йорк. Там их можно быстро переплавить и продать дальше. Нередко единственный способ поймать ловкого вора — последовать путем краденого. Украсть нетрудно, но избавиться от украденного нелегко. Большинство воров вынуждены соглашаться на двадцать — тридцать процентов стоимости. Наиболее опытные получают больше — в сделках с ними меньше риска. Детективы проводят уйму времени, прочесывая ломбарды и ювелирные магазины в поисках пропажи. Гедамински отдал бы левое ухо за то, чтобы узнать, кому именно Рики Дэйли сбывает добычу. Они с Базински несколько раз проверили привычные нью-йоркские точки, но безуспешно. Гедамински хорошо ладил с Элом Базински, хотя тот был склонен к многословию, а от его одеколона у бостонца разламывалась голова. Гедамински начинал подозревать в коррупции весь нью-йоркский полицейский департамент, ибо для мужчины одеколон — необходимость, а для копа — непозволительная роскошь.

— Сейчас у всех спрашивают: «Где выбыли, когда узнали, что убит Кеннеди?» — сказала девушка. — Так вот, я была в Бостоне. В те выходные Гарвард играл с Йелем. Мы собирались провести там два дня, но не получилось. Тем более что игру все равно отложили. Мы с мужем жили в «Копли», но в тот вечер отправились к друзьям, в Бэк-Бэй.

Я устала, сил совсем не осталось. Больше не хотелось смотреть телевизор, там повторяли одно и то же, час за часом, и я не выдержала и вернулась в отель, а муж остался у друзей. Я поднялась на свой этаж, вышла из лифта и пошла по коридору, доставая ключи, а потом услышала этот звук, даже не выстрел — скорее как будто хлопушка разорвалась или что-то треснуло. Я уже так была напугана за этот день, что на мгновение замерла. Когда я подошла к двери номера, то начала возиться с ключом, у меня дрожали руки. Я… Нет, я не плакала, но слезы подступали, сами понимаете, и мне больше всего хотелось войти и лечь. Пока я пыталась справиться с замком, открылась дверь соседнего номера, и оттуда вышел этот человек, Ричард Дэйли. В жизни он куда приятнее, чем на фотографии. В красивом костюме, без багажа. Я заметила, что у него нет ключа, он не стал запирать за собой дверь, просто захлопнул ее. Он пошел к лифту, заметил, как я вожусь с замком, и спросил: «У вас все в порядке?» Я сказала, что у меня дрожат руки и что я никак не могу открыть дверь. Он сказал: «Давайте я вам помогу, я хорошо справляюсь с замками». Я дала ему ключ, он сунул его в замок и открыл дверь, а потом сказал: «Все будет хорошо», — улыбнулся и собрался уходить. Он действительно был такой милый. Очень милый. Глядя на него, я и сама почему-то подумала: «Может быть, действительно все будет хорошо». Я сказала ему — не то чтобы это было важно, просто мне хотелось, чтобы он задержался еще на минутку, у меня был очень тяжелый день, — я сказала: «Вы забыли запереть свой номер». Он остановился, посмотрел на дверь и сказал: «Это не мой номер. Я только что приехал, и мне дали не тот номер, что я заказывал». Тогда я сказала что-то вроде: «Ну, сегодня такой день, трудно винить регистратора за ошибку». Он улыбнулся, но не радостно, а скорее ободряюще, и сказал: «Конечно, это всего лишь ошибка, я сейчас пойду вниз и все улажу». И все. Он ушел, я зашла в номер и перестала об этом думать. Я так и не узнала, что соседний номер обчистили. Через час мы с мужем уехали домой.

— Вы уверены, что это был Дэйли?

Девушка взяла фотографию и снова на нее взглянула. Она была абсолютно уверена и все же не могла смириться с тем, что красивый, любезный мужчина, которого она встретила в коридоре отеля, — вор, что он ограбил кого-то в суматохе того ужасного дня. Это казалось кощунством, и она окончательно смутилась.

— Уверена. Ричард Дэйли. Но я и подумать не могла… Я просто…

— Вы уверены, что это он?

— Да… Но он просто попал не туда.

— Поверьте, леди, он вечно попадает не туда.

40

Не включая свет, Рики работал в кожаных шоферских перчатках — очень тонких, из телячьей кожи. Они нравились ему, потому что позволяли все чувствовать, в них было не слишком жарко, они легко влезали в карман пальто и стильно выглядели. Рики гордился некоторыми тайными аспектами своего мастерства, точно так же как профессиональный столяр гордится идеально прилаженными шарнирами в ящиках комода. Это то, что называется призванием, склонностью. Его работа проходит в тени, без свидетелей, но тем больше поводов делать ее без сучка и задоринки. Рики состоял в тайной гильдии и ощущал легкий трепет профессионализма, когда натягивал перчатки и разминал пальцы. Он был занят делом и радовался.

Рики включил лампу, потом опустил шторы, хорошенько запомнив, на какой высоте находилась каждая из них.

Работать нужно не спеша. Он отслеживал Курта всего пару дней (по меркам Рики, просто преступная халатность), но недельное соглашение Линдстрома с Бостонским симфоническим оркестром — редкая удача, которую вряд ли стоит упускать. Сегодня он будет в Симфони-Холл, где дают «Римские сосны», как и накануне. Пьеса идет после антракта. Таким образом, Линдстром вернется не раньше десяти.

Рики тщательно обыскал переднюю. Он не трогал ничего, если только не было необходимости посмотреть под предметом, и осторожно возвращал вещи на место.

В углу стояло пианино, заваленное грудой нот. На полочке лежала рукописная партитура, над которой, видимо, работал Линдстром. Рики не умел читать ноты, но все равно изучил рукопись. Она была написана карандашом, без стираний и зачеркиваний, в каждой строке — ровно восемь тактов. Нечто невероятно сложное, зашифрованное, безумное. Над пианино висела репродукция с изображением хмурого Бетховена.

Одну стену занимали полки, в том числе сооруженные из досок и кирпичей. Они были заставлены книгами. Книги лежали грудами на полу. Ничего случайного. В одном месте стояли романы — начиная от «Американской трагедии» Драйзера и произведений Достоевского и заканчивая бульварным чтивом (в огромном количестве). Курт явно частенько навещал свою библиотеку: более половины ее содержимого составляли книги в мягких обложках, потертых и погнутых. Линдстром много читал — возможно, даже слишком много. Рики куда сильнее восхитился той частью собрания, где стояли Хэммет и Чандлер, а еще — множество книг Джима Томпсона, Патриции Хайсмит и Честера Гаймса (по алфавиту). Попадалась и литература сомнительного свойства вроде «Бандиток» или «Дерзкой девчонки». Рики вытащил несколько таких книжек и ухмыльнулся, разглядывая яркие обложки, — на них были изображены женщины разной степени наготы, соблазнительно смотрящие на мужчин в фетровых шляпах и с пистолетами.

Линдстром, педантичный, как естествоиспытатель, отвел отдельную полку для порнографических журналов. Они стояли вертикально, аккуратными рядами, точь-в-точь как в благопристойных семьях хранят «Нэшнл джиографик».

Рики сообразил, как опасно рыться на полках — несомненно, Линдстром регулярно навещает эту часть своей библиотеки, — поэтому он принялся вытаскивать журналы по одному и аккуратно ставить на место. Не то чтобы порнография оставляла Рики бесчувственным или он отличался особой скромностью, но некоторые экземпляры коллекции Линдстрома его шокировали. Не заурядная порнография, которой там хватало, пусть и с особым акцентом на связывание. Не обычная «мягкая» порнография типа «Черного бархата» и «Злючки» — журналов, где в промежутках между фотографиями публикуют рецепты коктейлей. Рики испугало другое. Садистские изображения. Ему пришло в голову, что даже хранение таких изданий может быть противозаконно. Эти журналы были отпечатаны на дешевой газетной бумаге, черно-белые, скверного качества, с плохим освещением, иногда — размытые и оттого пугающе подлинные. Связанные изысканными кожаными ремнями или безыскусными веревками женщины, в неестественных позах, с вытянутыми или сжатыми грудями. Их насиловали при помощи различных предметов, или же это делали обнаженные пузатые мужчины в черных капюшонах, с узкими задницами. Женщины морщились или испуганно смотрели на своих мучителей. На одном снимке женщина лежала мертвой — разумеется, понарошку, — вся в крови. На другом — жертва была привязана к столбу для порки, ее руки были вывернуты самым неестественным образом. На некоторых фотографиях лица женщин были покрыты синяками.

У Рики отвисла челюсть. Он позабыл, что должен быстро обыскать квартиру и тихонько убраться. Эти журналы представляли собой прямую противоположность порнографии, которая теоретически должна возбуждать. Трудно было вообразить более отталкивающие образы. Рики рассматривал их, застыв от ужаса.

Потом он увидел это.

Фотографии в журнале под названием «Связь» вполне могли быть снимками с места недавнего преступления — с той лишь разницей, что журнал вышел в июне 1958 года. Жертва на фотографии — женщина лет за пятьдесят, в домашнем халате. Душитель, как ни странно, был в черной шапке, маске и стильной куртке — в этом обличье он представал на всех снимках. На первой фотографии на нем еще были черные брюки, на остальных — ни брюк, ни белья. Жертву связали и изнасиловали, а затем умертвили при помощи удавки из скрученных простынь и чулок, завязанной на шее бантом.

Рики понял.

Что-то в нем оборвалось. Скрытая сила, которая позволила ему пережить смерть Эми, похороны и эти несколько недель… В одно мгновение стена рухнула. Он осторожно поставил журнал на место и начал осматривать остальную часть квартиры. Его глаза увлажнились. Он вытер слезы ладонью. Мысли о страдании неизбежно вели к Эми. Лишь немногие, в том числе Джо и Майкл, знали детали убийства. Остальные не хотели знать, не желали думать о том, как убили Эми. Их это смущало. Люди чувствуют себя запятнанными, когда их касается убийство, насколько безвинной ни была бы жертва. Они не желают сомнительной славы, которая неизбежно сопутствует выжившим («А вы знаете, что его дочь, жена, мать была убита Душителем?»), они не хотят, чтобы их считали разносчиками заразы, всего того, что связано с убийством, — слабости, невезения, рока, греха… Сексуальная подоплека преступления лишь усугубляет стыд, поэтому люди делают вид, что никакого убийства не было. Все, кроме разве что Майкла, вели себя так, будто Эми погибла в автокатастрофе, или умерла от рака, или ее не стало по какой-то иной, менее сенсационной причине. Рики тоже так поступал. Может быть, потому, что он ближе всех знал Эми, знал ее тело — поэтому он больше всего нуждался в том, чтобы позабыть о подробностях случившегося.

Но было невозможно поддерживать иллюзию здесь, в комнате, где жил Душитель, где ему впервые пришла эта идея и куда он возвращался после убийств. Здесь все стало слишком ясно. Эми умерла не мгновенно. Это был процесс — долгий, мучительный, кровавый. Неправильно, непорядочно отворачиваться от этого, делать вид, что ничего не случилось, как будто Эми превратилась в вымысел, в персонаж книги, которую можно поставить на полку, если сюжет нам не нравится. Это трусость. Ведь она страдала.

«Чудовищно», — подумал Рики.

Он быстро осмотрел оставшиеся полки. Там были и другие невероятные сочетания — Линдстром, при своих сексуальных отклонениях, оказался изрядным интеллектуалом. Полки были заставлены трудами Гоббса, Локка, Юма, Руссо, Канта. «Левиафан», «Основы этики», «Критика чистого разума». В основном дешевые издания, в потрепанных обложках, засаленные. Рики не понимал, что связывает эти книги, есть ли у них общая идея или нет. Он открыл одну из них наугад — «Левиафан» Гоббса. На страницах полно пометок, звездочек, подчеркиваний, скобок, примечаний — работа ненасытного ума.

В спальне, в верхнем ящике комода, где Линдстром держал белье, Рики обнаружил женские трусы, поддел их пальцем. Трусы были большого размера, из какого-то эластичного материала. Уж точно они не принадлежали Эми. Они были разорваны на поясе и покрыты засохшими коричневыми пятнами — возможно, следами крови. Рики испытал соблазн прихватить с собой трофей убийцы. Но он не мог их взять, не выдав тем самым своего пребывания в квартире. Линдстром не знал, что за ним следят, — и уж точно не подозревал, что его раскрыли. Рики предпочел бы сохранить свое преимущество, поэтому он свернул трусы и положил их в комод, как они и лежали.

Он вернулся в гостиную и поднял шторы, потом выключил свет и вышел. И тут возникла еще одна проблема, заминка, непростительная для профессионала, за которую он впоследствии упрекал себя.

На двери было два замка, которые предстояло запереть. Первый, в дверной ручке, не отличался сложностью и закрывался сам, когда захлопывалась дверь. Над ним находилась щеколда старого образца, которая вроде бы не должна была доставить Рики особых хлопот. Подобный замок обычно чуть труднее открыть из-за дополнительного веса механизма, который препятствует свободному вращению цилиндра. Добавочное сопротивление вынуждает взломщика постоянно вращать цилиндр — здесь важно не переусердствовать, чтобы штыри не угодили мимо отверстий. Это было очень просто, особенно для такого опытного взломщика, как Рики, который гордился своим умением и постоянно совершенствовался. Но с этим замком он замешкался. Когда он попытался провернуть цилиндр, тот застрял, штыри не попали в отверстия, так что пришлось начинать сначала. Еще один промах — прошлось повторить в третий раз. Работа заняла лишь несколько секунд, но это была задержка, и он рисковал угодить в неприятную ситуацию, если бы кто-нибудь прошел мимо. К счастью, никто не появился, и он наконец запер дверь. Но ошибка его раздосадовала — брак в работе.

41

Маргарет Дэйли вышла из ванной после душа. Она насухо вытирала волосы, одновременно локтями прижимая к бокам полотенце, обернутое вокруг тела. Закончив, она встала перед зеркалом. На пороге возник мужчина. Маргарет вздрогнула.

— Майкл!

Он стоял, опираясь о косяк, в костюме — видимо, завернул к матери по пути на работу. Он похудел, под глазами от переутомления появились мешки.

— Что ты тут делаешь? Как ты вошел?

— Твой любовник, выходя, оставил дверь незапертой.

— Мой любовник? Майкл, ты с ума сошел? В чем дело?

— Что, он не твой любовник?

— Я слишком стара для любовников. И потом, не твое дело, какие у нас отношения.

— Ты его любишь?

— Господи, Майкл, для такого разговора сейчас слишком ранний час. Я даже одеться не успела. — Маргарет мелкими шажками вошла в ванную, неуклюже подражая грациозной девичьей походке. Майкл не знал, идет она так по привычке или просто стесняется своей наготы. Маргарет вернулась в махровом халате с бахромой.

— Это главное, что тебя беспокоит? Что я живу с Брэнданом?

— Ты его любишь?

— Майкл, я не стану отвечать на подобные вопросы. Это совершенно не твое дело. Ты с ума сошел — появляться вот так, с утра пораньше? Ты что, слонялся вокруг дома, пока Брэндан не уехал?

— Да.

— А позвонить ты не мог?

— Я подумал, что лучше поговорить с глазу на глаз.

— Майкл, сядь. — Маргарет набросила на неубранную постель покрывало и присела на край. — Садись.

Он хмуро взглянул на кровать.

— Я лучше постою.

— Майкл, ты здоров? Все говорят, что после случившегося ты повредился в уме…

— Я в порядке.

— Ты запил?

— Нет.

— Употребляешь… наркотики?

— Пока нет.

— Тогда в чем дело? Ты похож на сумасшедшего. Что с тобой творится?

— Мне не нравится твой любовник, вот и все.

— Прекрати называть его моим любовником, это глупо.

— А как мне его звать? Папа?

— Зови его Брэндан. Ты ведь звал его так тридцать лет. И разговаривай со мной как положено. Я по-прежнему имею право на некоторое уважение, даже если отец и перестал держать вас в ежовых рукавицах.

— Не стоит беспокоиться, теперь для этого существует Брэндан.

— Майкл, поди сюда. Сядь.

Он сел на кровать рядом с матерью. Ночной столик — столик Джо-старшего — был завален мусором. На нем лежали смятые салфетки и любовный роман толщиной с кирпич, стоял полупустой стакан воды.

— Майкл, прекрати. Что бы ты ни имел против Брэндана, пора успокоиться, слышишь? Я этого не потерплю. Я тебя не узнаю, ты стал чужим. Где мой маленький Майкл?

— Ты любишь Конроя?

— Какая разница?

— Большая. Именно в этом все и дело.

— Почему? Не понимаю. Почему?

— Потому что у тебя был муж.

— Был. Он умер, Майкл. А я жива. Ты бы предпочел, чтобы я легла в гроб рядом с ним и чтобы нас закопали вместе?

— Я хочу, чтобы… Чтобы ты его уважала.

— Разумеется, я его уважаю. Мы прожили тридцать шесть лет. Как же можно его не уважать?

— Тогда зачем тебе эта… свинья?

— «Свинья»! Майкл!

— Ты права, это нечестно. Свиньи не заслуживают такого сравнения.

— Майкл, откуда все это? Твоя ненависть… Ты всю жизнь знаешь Брэндана. Твой отец… который, по-твоему, святой…

— Я этого не говорил. Он не святой. Не святой. Просто достойный человек. Работал каждый день, никогда тебе не изменял, старался ради семьи — вот что я о нем скажу. И после сорока лет жизни с ним ты подпустила к себе Брэндана? Конрой и вполовину не стоит отца, и ты это знаешь. Их невозможно сравнить. Все равно что… свинья и апельсины.

— Брэндан — хороший человек.

— Да брось. Он просто назойливый хвастун. И даже хуже, мама, поверь.

— Хуже?

— Есть вещи, которых ты не знаешь.

— Прекрати, теперь ты действительно заговорил как псих.

— Тебя не беспокоит то, что Брэндан был там, когда папа погиб?

— Нет.

— Что человек, с которым ты спишь и который прикасается к тебе, был последним, кто видел твоего мужа живым?

— Майкл, прекрати!

— Он рассказал какую-то нелепую историю о мальчишке-убийце, которого так и не поймали. Твой муж убит, Брэндан был там, а преступника не нашли. Это тебя не волнует?

Майкл подошел к бюро и увидел всякие мелочи, которые лежали на крашеном жестяном подносе, — статуэтка, заколки для волос, четки, монеты. В среднем, открытом, ящике среди чулок и подвязок виднелась коричневая рукоятка пистолета Джо-старшего. Майкл взглянул на мать, которая по-прежнему сидела на постели. Простыни были сбиты. Она повернулась к сыну. На стене, в углу, висела фотография братьев Дэйли в возрасте пятнадцати, тринадцати и девяти лет, а рядом — изображение Иисуса с молитвенно сложенными ладонями. Майкл подумал о церкви и о…

— Вы… вы с ним…

— Что?

— Вы предохраняетесь?

— О Господи, Майкл! Да как ты смеешь! Все, разговор окончен. И это, по-твоему, Брэндан свинья?

— Ну ладно, ладно.

— Это ты свинья! Свинья! Свинья! — Маргарет дрожала всем телом. — О Боже!

Майкл промолчал.

— О Боже! — повторила мать.

— Есть вещи, которых ты не знаешь, мама. Я сомневаюсь, что тебе следует видеться с Брэнданом.

— Да? Надо же, как обидно. Но я уже взрослая. Я сама решу, с кем мне видеться, а с кем нет.

— Я серьезно. Об этих вещах знала Эми…

— О каких вещах, Майкл? О чем ты говоришь?

— Эми думала… — Майкл остановился. Мать решит, что он спятил, даже если приписать всю историю Эми. Она решит, что он спятил, если поверил этому. Поэтому Майкл уклонился. Он не стал напрямую обвинять Брэндана Конроя. — Эми думала, что Брэндан знает об убийстве отца больше, чем говорит. Вот что.

— Так считала Эми?

— Да.

— Знаешь, я это слышу не впервые. Брэндан передал мне ваш разговор. Он тоже думает, что ты ненормальный. Я защищала тебя, но знаешь что? Возможно, Брэндан прав. Тебе действительно нужна помощь, Майкл.

— Ну так помоги мне.

— Как? Отвезти тебя в клинику и запереть?

— Не встречайся с Брэнданом, хотя бы какое-то время. Ради меня. Сделай это ради меня.

— Не могу. И ты сам знаешь, что я не могу так поступить.

— Почему? Скажи, что ты больна, что тебе нужно подумать, что он слишком торопится, что у тебя рак, наконец… Мама, поверь, все женщины так отговариваются. Он тебя правильно поймет.

— Но я не хочу порывать с Брэнданом.

— Значит, ты его любишь.

Маргарет сердито вздохнула.

— Люблю, не люблю… Почему мне обязательно любить или не любить его? Я даже не знаю, что это такое. Люблю ли я его, как любила твоего отца? Нет, потому что нам с Брэнданом не восемнадцать лет. Что значит для меня это чувство, Майкл? Почему я сама не вправе решить? Почему я не могу найти себе мужчину? Ведь это не грех — кого-нибудь найти. Я просто не хочу быть одна — разве это такой уж грех?

— Нет, не грех. Всего лишь ошибка.

42

Стол Клэр Дауни в редакции «Обсервера» стоял в углу отдела новостей, где грохот телетайпов смешивался с общим шумом — неритмичным щелканьем пишущих машинок и громкими голосами людей в смятых белых сорочках (в редакции все перекрикивались, точно матросы во время шторма). На столе Клэр стояла огромная машинка, на ней фломастером было написано «Иди и ищи». Вокруг лежали бумаги, сложенные газеты, пачка из-под сигарет, превращенная в подставку для карандашей, зловещего вида дырокол. Все это, казалось, было собрано случайно, как будто вещи швырнул на стол пролетавший мимо ураган.

Майкл маячил в углу, пока не появилась Клэр, одетая в белую блузку и простую серую юбку. Ее широкое лицо, довольно симпатичное, было готово расплыться в улыбке, каштановые волосы разделены пробором и заколоты сбоку, как у школьницы. Майкл был разочарован. Он ожидал встретить Кэтрин Хепберн.

— Вы Клэр?

— Да.

— Я Майкл Дэйли. Мой брат Рик и Эми Райан…

— Эми, Эми…

— Не знаю, говорила ли она…

— Конечно.

— Они с Риком…

Клэр улыбнулась:

— Я знаю, кто вы такой, Майкл. Эми рассказывала. Я видела вас на похоронах.

— Не найдется для меня минутка?

Клэр взглянула на часы: четверть третьего.

— Минутка, но не больше, у нас аврал. Делаем вечерний выпуск.

— Всего несколько вопросов про Эми.

— Пять секунд уже прошло.

— Вы с ней писали о деле Душителя?

— Да.

— Под статьями стояли ваши имена. Это значит, что вы писали их вместе?

— По большей части — да. Это были наши репортажи. Мы работали вдвоем.

— Почему вы перестали?

— Мы не перестали. Все остановилось само собой. Де Сальво признался, и расследование прекратили. Когда начнется суд, мы напишем об этом… То есть я напишу.

— А как насчет убийств?

— Наши статьи в основном касались расследования. Мы с Эми не расследовали убийства, мы освещали ход следствия.

— Значит, вы не задумывались о других подозреваемых? Об Артуре Нэсте? Курте Линдстроме? Не общались с ними? Не задавали им вопросов?

— Нет. Мы не сумасшедшие. То есть Эми, возможно, и была сумасшедшей. Но не я.

— Нэст и Линдстром не угрожали ей?

— Насколько я знаю, она никогда с ними не общалась.

— А у нее были с кем-нибудь проблемы? Кто-нибудь ей угрожал?

— Нет.

— Она когда-нибудь говорила о Брэндане Конрое?

— О Конрое? А в связи с чем?

— В связи с расследованием.

— У Конроя она черпала информацию.

— По поводу дела Душителя?

— И не только.

— А как насчет убийства моего отца? Эми когда-нибудь говорила об этом?

— Не со мной.

— Она никогда не заговаривала о том, как погиб напарник Конроя?

— Возможно, и заговаривала, это громкое дело. Но ничего особенного я не припомню. — Клэр положила руку на плечо Майкла. — Примите мои соболезнования.

Майкл заметил на ее пальце обручальное кольцо.

— Так над чем же работала Эми?

— Насколько мне известно, она занималась двумя вещами — делом Душителя и уэст-эндскими крысами.

— Крысами? При чем здесь расследование?

— Двуногими крысами.

— А! И в чем там дело?

— Не знаю. Но могу догадываться. В Уэст-Энде можно сделать уйму денег. Это тот сыр, который так любят крысы. Деньги. Хотите узнать, в чем дело? Найдите сыр.

— Как?

Клэр указала на надпись на своей машинке.

— Знаете, что это такое? Это написала Эми. Своего рода девиз. Это значит: оторви свою задницу от стула и постучись в двери. Вот чем мы тут занимаемся. Поэтому ступайте в Уэст-Энд и постучитесь в двери.

— Но в Уэст-Энде больше не осталось дверей.

— Наша работа не так проста, как кажется. Минута истекла. — Клэр села, сунула копирку меж двух листков бумаги и заправила их в машинку. — Идите. Если что-нибудь узнаете, сообщите мне. Идите же. Удачи.

Майкл помедлил, чтобы взглянуть на нее с порога. Клэр сидела очень прямо и быстро печатала, не сводя глаз со своих заметок. Она была единственной женщиной в редакции и, несомненно, лучшей машинисткой. Мужчины стучали по клавишам двумя пальцами, они сжимали карандаши в зубах или совали их за ухо и забывали там. Все нервно поглядывали на стенные часы.

Майклу понравилась Клэр, невзирая на обручальное кольцо — или именно благодаря ему. Он никогда не отказывался от небольшого флирта и ничего не мог с собой поделать. Он считал женщин неотразимо привлекательными. В том, как он завязывал и разрывал отношения, была некоторая неразборчивость. Но теперь романы стали реже. Любовь — это разновидность надежды, а в последнее время Майкл редко надеялся…

43

Сидя в кресле без подлокотников, всего в футе от пола, Джо рассматривал дежурную за столом — светловолосую девицу с вихром на лбу, похожим на взбитые сливки. Джо не отказался бы нагнуть ее прямо здесь и сейчас. Он попытался выбраться из кресла, но безуспешно: спинка была откинута назад, и ему никак не удавалось нащупать пол. На коленях у Джо как будто лежал мешок. Он не мог встать.

Дежурная понимающе улыбнулась.

Джо решил не барахтаться на ее глазах, как перевернутый жук, а подождать, пока она отвернется. Он принялся воображать ее обнаженной. Интересно, во что обойдется освободить ее от одежды — время, деньги, риск, что эта бабенка станет последней каплей, которая переполнит чашу терпения Кэт. Возможно, блондинка всего этого стоила, в зависимости от того, какая у нее задница, это способно изменить все расчеты. Джо пока что не видел ее со спины. Возможно, ее зад походил на гигантский персик, вполне в его вкусе. Но вдруг окажется, что ягодицы у нее совсем плоские, аж юбка провисает, или, наоборот, слишком пышные, как перезрелый фрукт? От задницы многое зависит.

Дежурная возилась с бумагами. Перед ней стоял белый блестящий телефон, похожий на спящую кошку. Джо восхитился им. Наверное, дорогая штука. Телефон зазвонил, и девушка немедленно ответила:

— Офис мистера Зонненшайна, Ингрид слушает.

Интересно, каково это — приложить такую трубку к собственному уху? Наверняка она легкая, легче довоенных моделей в участке, сделанных из тяжелой черной пластмассы, с гуттаперчевыми шнурами. И разумеется, трубка еще будет хранить интимную теплоту уха Ингрид.

Чтобы трахнуть ее надлежащим образом, нужно было позвать ее на свидание — а для этого нужны деньги. И потом, ужин в ресторане или баре требует времени, которого у него опять-таки нет, потому что Джо вкалывал сверхурочно, а вдобавок отрабатывал долг. И потом, он почти не видел сына. Нужно как-то искупить свою вину перед Малышом Джо, когда все это закончится. Ингрид казалась недостижимой. Но она была рядом, и Джо с логикой безумца подумал: «Если голоден — так ешь…»

— Вы когда-нибудь сидели в этом кресле? — поинтересовался он.

— Нет.

— Самое неудобное кресло на свете. Попробуйте.

— Зачем же мне садиться в самое неудобное кресло на свете?

— Потому что это в своем роде совершенство.

— Дурное?

— Да, но совершенство есть совершенство.

Джо наконец выбрался из кресла, как будто выкатился из гамака. Обретя почву под ногами, он взглянул на дежурную — та посмотрела в ответ, и он ощутил знакомое щекотание в промежности, несомненное пробуждение.

— Вам нравится эта работа? Сидеть здесь, отвечать на звонки?

— Конечно.

— Вы, наверное, встречаете интересных людей. Больших шишек.

— Да, наверное.

Он протянул ей визитку.

— Если что-нибудь будет нужно… какая-нибудь помощь… позвоните. Иногда бывает полезно иметь друга.

Она держала карточку за угол, как что-то мокрое.

— Друга?

— Да. Почему бы порой не прибегнуть к дружеской помощи?

— Чтобы избавиться от проблем?

— Ну да. Например.

Что-то мелькнуло между ними — взгляд, который Джо счел своего рода согласием.

Послышались шаги, атмосфера в комнате ощутимо изменилась, словно упал столбик барометра, как это бывает перед бурей. Из кабинета, протягивая руку, вышел Фарли Зонненшайн.

— Детектив… Простите, что заставил ждать.

— Спасибо, что согласились увидеться, сэр.

— Заходите, заходите. Ингрид уже предложила вам кофе?

— Да. Я отказался.

— Полицейский, который не пьет кофе? Хм…

Зонненшайн был высоким, примерно шести футов трех дюймов, и довольно красивым, притом ничуть не смазливым. Он почти облысел, а оставшиеся волосы очень коротко стриг, отчего трудно было определить его подлинный возраст. Ему могло быть от пятидесяти до шестидесяти пяти.

Он провел Джо в кабинет, обставленный в том же стиле, что и холл, — сталь и светлое дерево. На полках и на стенах стояли трофеи — лопатки с церемоний закладки первого камня, каски, архитектурные наброски, фотографии (в том числе снимок Зонненшайна с президентом Кеннеди).

Застройщик предложил Джо сесть так, чтобы их не разделял стол. Джо сел и немедленно закинул ногу на ногу. Зонненшайн сделал то же самое, но более элегантно. Джо попытался скопировать его позу, но бедра у него были слишком массивны, и в результате он больно прижал себе яички, а потому пришлось занять исходную позицию.

Зонненшайн был евреем, но напоминал скорее классического янки, отчего казался еще более чужим. Человек, в котором смешалась экзотическая кровь двух народов, даже трех, если считать богачей отдельным суперэтносом, — Джо, например, так всегда считал. Люди типа Фарли Зонненшайна прижимали ирландцев еще сотню лет назад. К черту совместную фотографию Зонненшайна и Кеннеди, ирландского мученика. Джо прекрасно знал, как богатые янки и евреи смотрели на Кеннеди. Президент сбросил с себя всякую ирландскость и превратился в настоящего янки. А еще Джо знал, как богачи относятся к людям вроде Дэйли — дорчестерским пэдди, праху земному. Джо прекрасно понимал, что ему не подняться из канавы. Ощущая тошноту от негодования, он мечтал уйти немедленно.

— Итак, — сказал Зонненшайн, — чем могу помочь?

Он, кажется, не испытывал никаких дурных предчувствий по поводу визита из полиции.

Джо рассказал о проникновении в магазин Мо Вассермана, о четверых громилах в темном седане, с бейсбольными битами, об их равнодушии к деньгам, о том, что Вассерман впоследствии опознал одного из парней на стройке в Уэст-Энде.

— Понятно, — проговорил Зонненшайн. — Значит, вы хотите знать, не я ли послал бандитов, чтобы выкинуть старика из его лавочки? Нет, не я.

— Тогда каким образом этот парень, Пол Маролла, получил работу на вашей стройке?

— Понятия не имею. Я не отслеживаю отдельных рабочих. Работая над проектом подобного масштаба, мы пользуемся услугами многочисленных субподрядчиков. Большинство рабочих на стройке наняты именно таким образом. Вы когда-нибудь занимались строительством, детектив?

— Да.

— Тогда вы меня поймете. У меня есть свои люди, но, помимо прочего, я посредник, объединяю людей, необходимых для успешного завершения проекта.

— А как насчет Вассермана? Что вы помните об этом доме, о маленьком старике, который отказывался уезжать?

— Я вижу, вы читаете газеты, Джо — можно называть вас Джо? — а потому понимаете, что в Уэст-Энде огромное количество подобных случаев. Множество маленьких старичков и старушек. Помните миссис Блад? Она даже вроде как прославилась. И разумеется, меня сочли злодеем. Не важно. Швыряйте в меня камни, да будет так. Если вы хотите знать, помню ли я Вассермана с такой-то улицы, я скажу «нет». Если вы спросите, помню ли я такое-то здание, которое затормозило ход работ, я скажу «да». Конечно, помню. Ничего личного, Джо. Не знаю, что наговорил вам этот человек, и не сомневаюсь, что он обижен — как же иначе? — но бизнес есть бизнес. Наш проект жизненно необходим городу, Джо. Необходим во имя будущего. Нельзя забывать: на каждого несговорчивого старика или старуху найдется сотня, тысяча человек, которые, так или иначе, выиграют. Если помните, Кеннеди говорил: «Править — значит выбирать». Иногда приходится делать выбор. И никому это не по нраву, уверяю вас. Здесь нет преступников, Джо.

— Но кто-то вломился к нему в магазин…

— Вы решительный человек, Джо, настоящий детектив, и я это ценю. Но прошу вас хотя бы на мгновение взглянуть шире, увидеть картину целиком. Вы знаете, что после Первой мировой войны Бостон был четвертым по величине городом Америки? Знаете его нынешний статус? Он тринадцатый, и падение продолжается. За последние двадцать лет, пока страна развивалась, один из крупнейших городов вымирал. Понимаете, о чем речь, Джо? Нам жаль маленьких людей, которым пришлось нелегко, но город борется за жизнь. Мне жаль Мо Как-его-там и его магазинчик, но еще сильнее меня беспокоит вопрос, выживет Бостон или умрет.

— Послушайте, я всего лишь спрашиваю, кто вломился к Вассерману.

— Не знаю.

— Не обижайтесь, но самый весомый мотив был у вас.

— Никаких мотивов, Джо. Мы получаем эту недвижимость абсолютно легально, город и правительство отчуждают ее по закону. Зачем нам ввязываться в сомнительные авантюры? Мы не действуем такими способами, в этом просто нет нужды.

— Мистер Вассерман говорит, вы не заплатили ему полную стоимость дома.

— А какова стоимость дома? Сколько вздумается владельцу? — Зонненшайн заговорщицки улыбнулся. — Здесь есть очаровательный местный обычай, Джо: когда через город проезжает фургон, все пытаются его ограбить.

— Не понимаю…

— Я этого и не жду. — Зонненшайн кивнул. — Поверьте, я ничего не знаю о вашем обиженном владельце магазина. Ничего об этом не знаю. Я бы никогда не стал делать то, что может поставить под угрозу успех проекта. Слишком многое на кону. Полагаю, я дал ответ на все ваши вопросы. Есть что-нибудь еще, детектив?

— Э… наверное, нет. — Джо кивнул, ощутив свое поражение. — Простите, что побеспокоил вас. Если я что-нибудь вспомню…

— Никакого беспокойства, отнюдь. Если вспомните что-нибудь, сразу звоните, Джо. Мне неприятно, что меня пытаются выставить бандитом.

44

Рики стоял в дальнем углу зала, когда до него вдруг дошло, когда связь стала очевидной. Он скользнул вдоль стены к первому ряду, где журналисты, склонив головы набок, царапали что-то в записных книжках, а две единственные среди публики женщины сидели, зажав в коленях сумочки. Рики пытался увидеть де Сальво на скамье подсудимых — тот слушал, как адвокат произносит заключительное слово, обращаясь к присяжным. Альберт де Сальво не страдал от недостатка внимания в течение этих восьми дней. Разумеется, он не давал показаний — разыгранная им комедия не выдержала бы серьезного перекрестного допроса, — поэтому он старался извлечь максимум из своих появлений на публике, а в промежутке — вызвать сочувствие, сидя на скамье подсудимых. Но даже в этих рамках де Сальво умудрился создать грандиозный образ. Он был вполне удовлетворен работой, которую здесь проделывали. Он пришел, чтобы расставить все акценты, — открытый и прямой, в общем, неплохой человек, который вовсе не собирается отрицать очевидное. Рики видел, как де Сальво смотрит на адвоката. Леланд Блум славился своими концовками, и теперь он начинал набирать силу и скорость — это должно было воодушевить как присяжных, так и самого Блума.

— Если бы речь шла не о том, что подзащитный невиновен в силу умопомешательства, то ничего подобного бы не произошло. Давайте сотрем это со страниц истории, потому что слова сами по себе утратят значение… Давайте вырвем эту страницу…

Рики рассматривал лицо де Сальво — обвислый нос, волосы, обильно смазанные бриллиантином, густая щетина. Он подумал: «Освальд». Сходство было не физическое. Благодаря тем немногим фотографиям, которые появились в газетах — особенно знаменитому размытому снимку Освальда, с винтовкой на коленях, — его образ уже сделался своего рода символом, метафорой, которая проясняет все, что нужно. Всем известно даже, что винтовка, которую он держит на коленях, — это знаменитый карабин «манлихер-каркано», что он стрелял с шестого этажа Техасского склада учебных пособий. Освальд казался тоньше, изысканнее, чем де Сальво. В чем же тогда дело?

Де Сальво повернулся — возможно, ощутив взгляд Рики или просто заметив, что кто-то выдвинулся из толпы. Ему уже грозили смертью, и Леланду тоже, и в итоге продолжения суда днем не последовало. Лицо де Сальво на мгновение тревожно напряглось, потом вновь расслабилось, когда он убедился, что Рики не опасен — всего лишь еще один человек, привлеченный зрелищем того, как творится История. Он слегка кивнул Рики и снова обернулся послушать адвоката, который провозглашал его подлинным Бостонским Душителем.

— Эй, парень, ты тут весь день будешь торчать?

Рики мельком оглянулся:

— Простите.

Зал суда был переполнен. Здание мидлсексского Высшего суда представляло собой кирпичный мавзолей. Помещения были недостаточно велики, чтобы вместить такую толпу. Суд над Альбертом де Сальво занимал все городские умы. Репортеры прибыли пораньше, чтобы занять лучшие места. В зал суда были направлены дополнительные приставы, кембриджские полицейские дежурили в коридорах и на улице. Появился Алван Байрон, следом — Уомсли. Мэр Коллинз, по слухам, каждый день проводил совещания. Знаменитый певец Конни Фрэнсис однажды лично пришел понаблюдать за происходящим. Но общее внимание было сосредоточено на де Сальво и его элегантном и плутоватом адвокате, на развязке этой жуткой, чудовищной истории, которая случилась в тяжелом 1963 году и по-прежнему оставалась весьма туманной.

Суд, казалось, не собирался ничего раскрывать. Де Сальво даже не допрашивали по поводу удушений. Сенсационное признание в тринадцати убийствах не могло быть использовано против подсудимого. Не существовало никаких улик, которые позволили бы обвинить де Сальво. Фактически вопрос о том, был ли он настоящим Душителем, по-прежнему оставался предметом споров между полицейскими и обвинителями. Основную проблему представлял сам де Сальво. Он упорно настаивал на своем.

Де Сальво находился под судом по так называемому делу Зеленого Человека — четыре инцидента, в ходе которых преступник вламывался в квартиры и нападал на женщин. Дело получило такое название потому, что незадолго до убийств в Бостоне полицейские получили по телетайпу известие о сходной серии происшествий в Коннектикуте, где преступник был одет в зеленое — возможно, что-то вроде рабочей униформы. Но дело Зеленого Человека не касалось удушений, речь вообще не шла об убийствах. В одном случае произошло самое заурядное изнасилование — нападавший вынудил женщину сделать ему минет, — а все остальные нападения получились неудавшимися, неубедительными (преступник связывал женщин и щупал их, после чего отказывался от своих намерений из опасений или от сострадания). Последней жертве он, убегая, сказал: «Только не рассказывайте моей матери». Обвинения представляли собой хаос юридических терминов. Взлом и проникновение с намерением совершить тяжкое преступление; распутные и противоестественные действия, применение оружия. Ничего драматического, кровавого, ужасного, как в деле Душителя. Это был заурядный суд, о таких не пишут журналисты — такими пробавляется генеральный прокурор в ожидании чего-то действительно крупного…

Так почему Альберту де Сальво приписывали столь незначительное дело? Если верить Леланду Блуму, причина проста: де Сальво — действительно Бостонский Душитель и, следовательно, несомненно безумен. Доказав, что он Душитель, де Сальво тем самым доказывает собственную невиновность по делу Зеленого Человека и далее в любом ином преступлении по причине невменяемости. По расчетам Блума, клиенту так или иначе грозила тюрьма за Зеленого Человека, поэтому терять нечего. Это была настолько бредовая юридическая стратегия, что никто не принял бы ее всерьез, если бы не один факт: ее автором был сам Леланд Блум, этот бостонский Перри Мэйсон, богатый адвокат, который добивался оправдательных приговоров в куда более блистательных местах, нежели захудалый Бостон. Это был коренной бостонец, который перерос свой город, но не смог изгнать его из души, поэтому никто не заикался о том, что Зеленый Человек, обвиненный в столь смехотворных деяниях, непременно будет освобожден досрочно. Двадцать, максимум двадцать пять лет тюрьмы, через десять лет — досрочное освобождение. А самое главное — если де Сальво сумеет убедить присяжных в том, что он и есть Бостонский Душитель, его ни за что не оправдают, безумен он или нет. Какой присяжный, вернувшись домой, сможет сказать жене и дочери, что освободил Душителя, следуя формальной процедуре? Это юридическое харакири. Разумеется, было множество теорий, объясняющих странное признание де Сальво. Он захотел денег — вознаграждения, обещанного губернатором, и доходов от книг и фильмов. Он патологический лжец — признался не только в тринадцати убийствах, но и в нескольких других, и, если верить Блуму, поток признаний на этом не прекратился — де Сальво якобы совершил две тысячи изнасилований за восемь-девять лет. Для полицейских, юристов и психиатров, знавших его, ответ был ясен: Альберт де Сальво хочет прославиться.

Но были и неприятные факты. Алван Байрон метил в губернаторское кресло, и Леланду Блуму предстояло до скончания века оставаться адвокатом, представляющим интересы Бостонского Душителя. Наконец-то город может спать спокойно. И не важно, что финал получится неубедительным, — это вполне соответствовало общему настроению. Джек Руби уже обеспечил неубедительным финалом убийство Кеннеди, а это был местный аналог — более мелкая и грубая развязка национальной драмы. Население Бостона получило свою порцию. Люди были счастливы поскорее забыть о Душителе и одобрили принятое решение. Они дописали собственную концовку: негласно постановили, что Блум, позволяя своему клиенту признаваться в удушениях, выполняет гражданский долг. Он вел процесс к верному завершению. И потом, даже бостонский Перри Мэйсон не смог бы реабилитировать человека, который не умолкая признается в убийствах. Де Сальво убийца — значит, быть посему.

Рики не проглотил наживку. Он вернулся в дальний угол, как никогда убежденный в том, что Альберт де Сальво такой же Душитель, как Освальд — одинокий псих с винтовкой. Это старая шутка, которая неизменно срабатывает: история часто порождает придурков вроде де Сальво и Освальда, с их непредсказуемыми поступками. Мы предпочитаем верить, потому что это просто — загадочное и непонятное внезапно становится вполне удобоваримым: «Столько шума и беспокойства — а виноват был один-единственный псих». Рики сомневался. В ночь убийства Эми Альберт де Сальво сидел под замком в «Бриджуотере». Что, если Майкл прав? Что, если душителей несколько? Не одно чудовище — но чудовища вокруг? Но что, если город тоже прав? Есть вещи, слишком жуткие, чтобы жить с ними и дальше. Нельзя вечно бояться Душителя.

Никто не удивился тому, что присяжные быстро вынесли вердикт. Они вышли в три часа сорок пять минут и вернулись в четверть шестого. Виновен по всем пунктам. Судья немедленно приговорил де Сальво к пожизненному тюремному заключению по той простой причине, что он и есть Бостонский Душитель де-факто, если не де-юре. На следующее утро «Обсервер» вышел с заголовком «Де Сальво — Душитель!», и это было правдой, де Сальво стал Душителем, и с каждым днем это казалось все достовернее, а в конце концов никому уже и в голову бы не пришло усомниться.

45

Дверь была стальная, тяжелая, уродливая, выкрашенная в черный цвет. Сверху донизу ее, точно грифельную доску, покрывали надписи, выцарапанные тем, что попадалось под руку, что можно найти в кармане или подобрать на земле — ключом, крышкой от бутылки, ножом. Чьи это были автографы? Здесь жило множество людей с «девиантным поведением», которым нелегко ужиться в одном доме, но которых нужно куда-то девать, такова обязанность жилищного управления. И конечно, весь район просто кишел такими типами — на каждом углу стояли сутулые личности с остекленевшими глазами. Возможно, именно они, когда входную дверь запирали с наступлением темноты, выцарапывали надписи. Большинство надписей представляли собой просто мазки краской. Заостренным готическим шрифтом было выведено несколько имен. Железо начало покрываться ржавчиной.

Майкл толкнул дверь, потряс ее. Ему пришлось навалиться плечом, и лишь тогда она со скрипом отворилась. Интересно, как открывают эту дверь старики, которые живут здесь?

На лестнице он увидел длинный ряд потрепанных почтовых ящиков. В этом жилом комплексе, огромном здании из желтого кирпича между Гаррисон-авеню и Вашингтон-стрит, ютились около двух тысяч бедняков. Майкл рассматривал ящики, ища фамилию и номер квартиры. На улице шумели поезда (линия пересекала Вашингтон-стрит подобно огромной многоножке), отчего ящики вздрагивали. Он увидел на одном из ящиков рукописную карточку со странными номерами. Видимо, именно так европейцы пишут цифры — с горизонтальной черточкой поперек семерки и длинным хвостиком у девятки. В поисках семьдесят девятой квартиры он забрел не в то крыло здания. На поиски ушло десять минут.

Через закрытую дверь откликнулась женщина:

— Кто там?

— Миссис Кавальканте, это Майкл Дэйли. Может быть, вы меня помните.

— Из отдела застройки?

— Нет. Я был адвокатом на суде, когда у вас отняли вашу квартиру в Уэст-Энде. Я юрист. Занимаюсь отчуждением частной собственности. Помните?

— Вы из отдела застройки?

— Нет, миссис Кавальканте. Я работаю на генерального прокурора. У меня есть несколько вопросов. Никаких проблем. Всего лишь несколько вопросов.

Майкл почти не помнил эту женщину. Они с мужем, кажется, были одинаково малы и худы и во время короткого слушания разговаривали преимущественно друг с другом.

— Я не хочу вопросов.

— Я пришел по поводу того, что вы тогда сказали, миссис Кавальканте. В суде. То, что вы сказали. О гангстерах, которые явились к вам в дом. Не помню, как вы их назвали, простите, я не говорю по-итальянски… dinquenti, cinquenti…

Лязгнула цепочка, потом два замка, дверь приоткрылась. Выглянул глаз, тусклый, с желтым зрачком, но бодрый и тревожный.

— Delinquent.

— Да. Si.

— Я вас помню. — Старуха открыла дверь и взглянула на Майкла. — Помню.

Опираясь на палку и с усилием переставляя неподвижную правую ногу, она зашагала обратно в квартиру.

— Вы повредили ногу, миссис Кавальканте?

— Да. Сломала бедро.

— Сочувствую.

Она фыркнула.

— Вряд ли вам стоит ходить, — намекнул Майкл.

— А что еще мне делать?

— Отдыхать.

— Я уже отдохнула. Три недели пролежала в больнице, среди стариков…

— Сочувствую, — повторил Майкл, и Кавальканте снова фыркнула.

— Ваш муж дома?

— Нет. Но скоро вернется. Что вы теперь от нас хотите?

Майкл закрыл дверь.

— Я вполне понимаю ваши чувства, миссис Кавальканте. Я понимаю, как все это выглядит с вашей точки зрения. Но есть и другая сторона: такова моя работа.

— Что вам нужно от нас?

— Миссис Кавальканте…

Она в упор смотрела на него. Майкл помнил, что старики Кавальканте невелики ростом, но по-крестьянски прямы и выносливы. Два маленьких крепких орешка с умбрийских холмов. Было ли тому виной увечье или переезд, но всего за несколько месяцев миссис Кавальканте съежилась и сгорбилась.

— Я хотел спросить… Я долго думал о том, что вы тогда сказали… О людях, которые к вам пришли…

— Знаете, что с нами сделал отдел застройки? Когда я лежала в больнице со сломанной ногой, когда врачи говорили, что я больше не смогу ходить, что я должна лежать в постели… Знаете, что они сделали? Они прислали своих людей, и те вынесли из дому мои вещи. Фотографии умершего сына — он умер двадцать лет назад, — они их забрали и выбросили в мусорный бак. Они дождались, когда муж отправился ко мне в больницу, и пробрались в дом. Вот что это за люди. Моя посуда, одеяла, одежда — все пропало. Они пришли и все забрали. Я возвращаюсь, а в доме пусто. Я прожила там двадцать лет. — Кавальканте стояла, ожидая от Майкла ответа, признания, раскаяния. Она загнала его в угол и имела право ожидать просьбы о прощении.

Майкл взглянул на нее — старуха, согнувшаяся почти пополам, походила на запятую. Сплошь хрящи, жалкое напоминание о том, что некогда было женщиной. Он понимал, что не может высказать то, что уже известно им обоим, — это не важно и всем плевать. Кавальканте оказались на пути, поэтому их просто смело. Дело сделано. Нет смысла обсуждать плюсы и минусы. Добро и зло здесь ни при чем. Сложно даже говорить об этом в привычных терминах. Наверное, старухе уже следовало это усвоить.

— Я прихожу домой, а там пусто, — повторила женщина, словно читая знакомую молитву. — А в другой раз, когда мы спали, они забили все окна и двери! Но мы-то остались внутри! Нам пришлось кричать, пока кто-то не услышал и не позвонил в полицию. Нас могли убить. Они могли разрушить дом и похоронить нас под обломками. Потом нас послали на Ленокс-стрит, в крошечную квартирку, где и повернуться негде. И вечером на улицу не выйдешь: вокруг сплошь цветные, круглые сутки пьянствуют и орут, того и гляди перережут глотку ножом. Мы даже дверь не открывали. Там есть люди, которые стучат в дверь, а как только ты откроешь замок, так сразу вламываются. Нам не хотелось, чтобы нас убили, поэтому мы сидели дома, как два психа, и не отвечали на звонки. Социальному работнику пришлось подсунуть под дверь визитку, чтобы мы его впустили. Наконец мне сказали, что я, со своим бедром, не могу подниматься по лестнице, и тогда нам дали эту квартиру. Всего сорок семь долларов в месяц, включая плату за свет и газ.

— Очень милое жилье.

— Но не похоже на то, что у нас было.

— Нет. Конечно, нет.

— Мы здесь совсем одни, не видим знакомых. Все они живут кто в Медфорде, кто в Южном Бостоне. Большинство — в Медфорде. — Она произносила «в Медфиде». — У кого нет родственников, которые согласились бы их принять, те все переехали в Медфорд, улетели, как птички. — Кавальканте помахала рукой. — А что мне делать в Медфорде?

— Миссис Кавальканте, насчет того случая в суде… Что вы имели в виду, когда сказали, что в Уэст-Энде вас беспокоили эти самые delinquenti?

— Ну, эти парни пришли и сказали: «Вам придется уехать, убраться отсюда. Если не уедете сами, мы вас вышвырнем».

— Кто это был?

— Здоровые такие парни.

— Вы их знаете?

— Нет. Некоторых видела на улице.

— В Уэст-Энде?

— Да, некоторых. А остальных мы не знаем. — Она шаткой походкой подошла к креслу и медленно села. Майкл жестом показал, что готов помочь, но Кавальканте не обратила на него внимания. Она продолжала: — Они пришли вечером, постучали в дверь и сказали, что хотят нам кое-что сказать. «Что вы о себе возомнили? Почему это вы не уехали, как все остальные?!» Они думали, мы испугаемся и уберемся. А куда нам было идти? А? Иногда даже полицейские подходили к двери и стучали: «Эй, Кавальканте, вам пора отсюда убираться. Небезопасно здесь оставаться, когда идет стройка».

— Какие полицейские?

— Просто полицейские. Не знаю.

— Они были в форме? Откуда вы знаете, что это были полицейские?

— Знаю, и все! Одни в форме, другие нет. Но это были полицейские.

— Вы их знаете?

— Да — тех, что дежурят в нашем районе.

— Может быть, они действительно о вас заботились.

— Точно так же, как вы заботились обо мне, когда вышвырнули меня на улицу! Наверное, нам с мужем повезло — все так о нас заботятся, точно мы короли!

— Те, другие парни… они вам угрожали?

— Да, они говорили: «Лучше уезжайте». Твердили одно и то же: «Здесь небезопасно».

— Они вас запугивали?

— Иногда звонили по телефону: «Если не уберетесь, мы вас пристрелим, сожжем дом». Один из них сказал мужу, чтобы тот был поосторожнее, когда спускается с лестницы, — можно упасть, и с концами.

— Тогда, в суде, вы назвали их гангстерами. Вы доподлинно знаете, что они члены банды?

— Я сказала delinquenti — преступники. Понятия не имею о гангстерах. Что, по-вашему, полицейский не может быть преступником? Вряд ли. А почему вы вообще вдруг так забеспокоились?

— Потому что кое-кто пострадал.

— Кто?

«Мой отец», — подумал Майкл, но ничего не сказал. Когда он был ребенком, Дэйли тоже получали звонки с угрозами — обычно за ужином — от преступников, которых вывел на чистую воду Джо-старший. Звонили обычно из тюрем Уолпола или Дир-Айленда. Мальчики брали трубку и слышали злобный голос: «Я сожгу твой дом, трахну твою жену, перережу твоих детей, пущу пулю тебе в башку!» Звонки продолжались, пока Джо-старший служил в разнообразных детективных бюро и в убойном отделе. Майкл вешал трубку, как только раздавались первые слова — так ему велели, — но забыть услышанное не мог. Каким образом отец, этот мягкий человек, который позволял сыновьям вешаться ему на шею, управляется с преступниками? «Не волнуйся, Майк, — говорил Джо-старший. — За телефоном прячется трус». Но он на самом деле беспокоился, и Майкл тоже. Один из бандитов может вырваться из клетки, найти Майкла и искалечить его. Неужели Майкл пожертвует кем-то из братьев, чтобы спастись самому? Конечно, будет лучше всего, если чудовище пожрет Джо, а Майкл и Рики успеют убежать. Но при крайней необходимости Майкл готов был пожертвовать собственной жизнью, чтобы спасти Рики. Младшего непременно нужно спасти. Хватит ли у него смелости, чтобы встретить смерть? Что он будет чувствовать, когда сильные руки переломают ему кости, или нож вспорет кожу, или в тело вопьется пуля? Когда Майклу было пять или шесть, отец взял его на рыбалку. Он с легкостью выдергивал крючки из пойманных окуней, раздирая им челюсти, щеки и глазницы. Рыба била хвостом в беззвучной агонии, и Майкл пришел в ужас. Он попросил отца остановиться. Джо-старший пытался успокоить сына. Сначала он сказал, что рыба не чувствует боли, поскольку у нее слишком маленький мозг, потом — что раны заживут сами собой, если рыбу пустить обратно в воду, но ничего не помогало, и Майкл решил отныне не ходить на рыбалку. Джо назвал его плаксой, и никто не стал спорить. После этого отец брал на пруд только Джо и Рики, которых ничуть не трогали мучения рыбы.

— Погиб полицейский, миссис Кавальканте.

— Ну да, полицейского подстрелили, и все забегали.

— Это был хороший полицейский. Не delinquenti.

46

— Что за хреновина, Рик?

— Это Эдит Пиаф.

— Эдит Пиаф! Чертов Кембридж!

— Она француженка.

— Знаю, что француженка! Я не это имел в виду.

— Ты знаком с Эдит Пиаф?

— Нет, придурок, я слышу, что она поет по-французски. Если помнишь, я был во Франции. Иначе я бы не отличил французский от немецкого.

— Хорошо, что ты побывал во Франции.

— Этот музыкальный автомат играет Пиаф.

— Наверное, клиентам нравится.

— Вот именно. О том и речь. Что за люди сюда приходят?

— Я, например.

— Вижу.

— Ты попросил выбрать место, где никто тебя не узнает. Поверь, никто из твоих знакомых сюда не заглядывает.

— Неудивительно. — Джо оглядел грязный подвальный бар под названием «Касабланка» и презрительно фыркнул. Ну и дыра! Кучка хиппи, которым следовало бы помыться и подстричься; тощие гарвардские юнцы, набирающиеся жизненного опыта, прежде чем сделаться биржевыми брокерами; толстые кембриджские бабенки, похожие на прачек. — Господи, Рик, в таких местах обычно околачивается Майкл. А я-то на тебя понадеялся…

— Прости, что подвел.

— В любом случае, что ты вообще тут забыл? Зачем было селиться в Кембридже?

— Лучше жить подальше от тех мест, где работаешь.

— Да? И почему?

— Я пересекаю мост и оказываюсь в округе Мидлсекс. Там другая полиция и другой прокурор. Никто меня не знает, никаких проблем.

Джо кивнул и большим пальцем рассеянно поскреб этикетку на бутылке с пивом.

— Расслабься, Джо. Я же сказал — ваша юрисдикция здесь не действует.

— Плевать, делай что хочешь. Думаешь, я тебя арестую? — Впрочем, гнев Джо излился полностью на Эдит Пиаф и кембриджских хиппи, поэтому он быстро утих.

Рики не знал, как это понимать. Что затеял Джо? Что творится в его огромной голове? Рики всегда немного злился на брата. Типичная самоуверенность первенца, поверхностный консерватизм, тупость, грубые, вызывающие манеры, высокомерие, агрессивная неумная ксенофобия… Джо был для Рики отрицательным примером. Если бы они не были братьями, то, наверное, ни за что не стали бы друзьями. Они все время нуждались в Майкле как в посреднике. Без него в их разговорах сквозило раздражение, словно многолетние отношения были одной непрекращающейся ссорой, которая никогда не закончится. Но в то же время Рики не мог избавиться от легкого восхищения братом, который в конце концов охотно принял на себя бремя старшинства. Отцовство, обязанности супруга, служба — всего этого Рики не желал и сомневался, что сможет выдержать. А Джо взвалил на себя тяжкую ношу и удерживал ее день за днем. Рики подумал: нужно взглянуть на Джо глазами Кэт. Он упорен, но не упрям; по-собачьи предан, хоть и трудно назвать его компанейским человеком. И все же Рики никогда не знал, как затронуть Джо.

Музыкальный автомат заиграл песню Чака Берри.

Джо неуклюже, точно ревматик, покачал головой в такт музыке — не совсем в его стиле, но сойдет.

— Ну же, Джо, — проговорил Рики. — Ты сидел как пень, пока пела Эдит Пиаф. Если хочешь что-то сказать, можешь наконец излить душу.

— Мне велели передать тебе пару слов.

— Кто велел?

— Гаргано.

Рики ощутил холодок. Ощущение возникло между лопатками и поднялось к затылку. Он попытался от него избавиться, легонько поведя плечами, как будто поправлял пиджак.

— Насчет ограбления в «Копли», — продолжил Джо. — Они думают, это ты украл камни. Им нужны бриллианты. Точка. Гаргано говорит: верни камни — и все. Тогда они отстанут.

— Ты им веришь, Джо?

— Не знаю, Рик. Эти парни…

— Вот-вот.

— Если камни у тебя, лучше верни их. Не надо дурачить Гаргано. И мне плевать, сколько стоят эти бриллианты.

— Дело не в них. Если он поймет, что бриллианты — моя работа, я труп. Получат они камни или нет…

— Так это сделал ты?

— Джо, я не могу… Если не будешь знать, то ничего не сможешь рассказать им. А они непременно спросят.

— Они все равно не поверят, что бы я ни сказал.

— И все-таки…

Джо кивнул.

— Гаргано сказал, что у тебя проблемы, Джо, — произнес Рики.

— Когда?

— Пару месяцев назад. Он пришел ко мне поговорить о камушках. И упомянул тебя.

— Теперь проблем стало еще больше.

— Насколько больше?

— Намного.

— Я могу достать денег.

— Это слишком большая сумма, Рик.

— Я могу достать все, что тебе нужно.

Джо покачал головой.

— Все, что угодно, — настаивал Рики.

— Не важно. Они меня не выпустят. Я свидетель. Если я проболтаюсь, Гаргано угодит за решетку до конца жизни. Они просто не позволят мне отойти в сторонку.

— Черт возьми, Джо, почему ты сразу не сказал? У меня есть деньги.

— Мы никогда… Не знаю, Рик. Наверное, я думал, что все под контролем. В том-то и дело. Честное слово, я так думал. То есть у меня и раньше бывали небольшие проблемы. Такова жизнь — то вверх, то вниз, не стоит забивать себе голову. Я думал, что вывернусь. Только на этот раз все шло вниз и вниз, сначала медленно, а теперь гораздо быстрее. Гораздо.

Рики потер глаза.

— Рики, Кэт не должна об этом знать. У нас и так хватает неприятностей. Ясно?

— В конце концов она все равно выяснит, так или иначе.

— Пусть лучше будет иначе, ладно?

— Ладно. А Майкл?

— И пусть это останется между нами.

Рики сделал неодобрительную гримасу, но промолчал.

— Что сказать им о бриллиантах, братец? — прямо спросил Джо.

— Скажи, что я ничего не знаю.

— На этом не закончится.

— Конечно. — Рики попытался улыбнуться.

— И что ты будешь делать? — поинтересовался Джо.

— Пока не знаю. А ты что будешь делать?

— Тоже не знаю.

— Это все, чем они заставляют тебя заниматься? Прижимать бедолаг вроде меня? — с интересом спросил Рики.

— Нет. Есть и другие обязанности.

— Какие?

— Лучше помолчу. Ты сам сказал — чем меньше знаешь, тем лучше.

— Может быть, смыться на какое-то время? — предложил Рики.

— Давай махнем в Ирландию. Всегда мечтал побывать на родине, — произнес Джо.

— Отличная идея, нас-то там и не хватает, — саркастически проговорил Рики.

— Ты всегда можешь поехать во Францию, придурок, — сказал Джо.

— А вдруг я выйду отсюда и люди Гаргано меня застрелят? «Придурок» — это будет последнее, что ты мне сказал. Тебя замучает совесть.

— Послушаю Эдит Пиаф и переживу. Она уж точно поднимет мне настроение.

— Я серьезно, Джо. Если я куда-нибудь соберусь, во Францию или еще куда, ты поедешь со мной? Нас не найдут. — Рики действительно, похоже, не шутил.

— Во Францию?

— После ухода немцев там стало гораздо лучше, поверь.

— А Ирландия? — спросил Джо.

— Ладно, поехали в Ирландию.

— Не могу. У меня семья.

— Ну так возьми ее с собой.

— И что мы там будем делать?

— Говорят тебе, у меня есть деньги. Нам ничего не придется делать. Только целый день сидеть в тени трилистника.

— А как насчет Малыша Джо? — не успокаивался Джо.

— Там наверняка полно детей. Он с кем-нибудь подружится.

— И надолго мы поедем?

— Пока тут все не утихнет.

Джо нахмурился.

Рики опустил глаза.

Это никогда не утихнет. Гаргано не забывает и уж точно не прощает. Если братья уедут, то, возможно, навсегда.

— Я не могу, Рики. Здесь мой дом. Только вообрази меня в Париже…

— И все же подумай.

— Ладно, подумаю.

— Может быть, однажды ты проснешься, а меня уже здесь не будет. Сам понимаешь.

— Ладно, ладно… — Джо рассматривал стол.

— Но точно не завтра, Джо. Завтра я никуда не уеду.

— Хорошо.

47

Майкл стоял на пороге бостонского убойного отдела на Беркли-стрит. Ему не нравилось бывать там, где работал Джо-старший и где безуспешно расследовали его убийство. Для Майкла здесь по-прежнему было место работы его отца. Две длинные прямоугольные комнаты — в одной сержанты, в другой детективы. В комнате детективов, второй от конца коридора, стоял стол Джо-старшего. Он вновь и вновь напоминал Майклу о той ужасной минуте, когда его отец рухнул наземь и для семьи Дэйли все покатилось к черту. Поэтому он помедлил на пороге и заставил себя взглянуть на все отстраненно, чтобы осознать: это просто комната, пустая, лишь один-единственный детектив, Том Гарт, изучал здесь груду бумаг. Ряд окон выходил на небоскреб Хэнкок-плейс, показывая его с разных точек, точно в кино. Верхний свет был выключен, на стене виднелась тень дерева.

Тома Гарта связывало с Джо-старшим совсем не то, что Брэндана Конроя. Эти двое никогда не играли в гандбол, не пили вместе после работы, не гостили друг у друга на Рождество. Гарт был протеже Джо-старшего. Некогда тот обучал его расследовать убийства, и с тех пор Том Гарт взирал на Дэйли с восхищением, как школьники обычно смотрят на взрослых. В сорок лет у него была заметная плешь, а к пятидесяти он почти совершенно облысел. Оставшиеся седые волосы Гарт зачесывал назад. Его классическая, с мощными челюстями голова казалась монолитной, будто вырезанной из единого куска гранита. Он был третьим по старшинству после Конроя, но котировался куда выше в глазах коллег, которые считали его во всех смыслах классным копом.

Гарт заметил Майкла, тепло его поприветствовал, а потом так бережно, словно помогал калеке или слабоумному, усадил в кресло с единственным высоченным подлокотником.

— Где все? — спросил Майкл.

Гарт обвел взглядом пустую комнату. В отделе и так было не много народу: на весь город — восемь детективов и восемь сержантов, дежуривших поочередно. Дело расследовал тот, на чью смену оно выпало. Уж точно не работа для канцелярской крысы.

— На дежурстве, — ответил Гарт. — А ты что подумал?

— Мы тут одни?

— Пока да.

— Мы можем куда-нибудь отойти? Надо поговорить с глазу на глаз. Я хочу кое-что тебе рассказать.

— Что-то случилось?

— Нет-нет. Просто у меня есть кое-какая информация. Хотел с тобой поделиться.

— Зачем ты вообще позвонил? У вас полный дом копов. Разве Брэндан Конрой не… Ладно, забудь.

— Это все не те копы, Том. Брэндан не тот человек, который мне сейчас нужен. Мне нужен ты.

— Почему?

— Ты человек, которому я могу доверять. Том, ты знал моего отца. Мне нужен тот, кто мог бы уладить проблемы так, как это сделал бы мой отец для меня и моих братьев.

Гарт явно забеспокоился.

— Ладно, пойдем.

Они заперлись в кабинете в дальнем конце коридора. В том же самом кабинете несколько месяцев назад Майкл лично допрашивал Артура Нэста и связал его как минимум с одним убийством. Он вспомнил, что за маленьким зеркалом на стене кроется смотровое отверстие. В таком случае конфиденциальность встречи может оказаться иллюзией. Но что поделаешь? Нужно кому-то довериться, а Том Гарт надежен, как священник. Даже лучше — священник с мощными кулаками и пистолетом, то и другое пригодится, если вдруг окажется, что Бог не внемлет молитве.

— Что у тебя за важное дело?

— Это касается Душителя.

— Мы этим не занимаемся, ты же знаешь. Обратись к Уомсли.

— Речь идет об убийстве, с которым он не знает, что делать. Об Эми Райан. Все, что есть у Уомсли, — это де Сальво. И даже де Сальво не сумеет приписать себе убийство Эми, потому что на тот момент он сидел в «Бриджуотере».

— И все же этим делом занимается Уомсли. Если только не поступит иного распоряжения.

— В Бостоне совершено нераскрытое убийство, Том. Хочешь оставить его на долю этого психа, который прибегает к помощи экстрасенсов?

Под психом, конечно, подразумевался Уомсли, который действительно нанял экстрасенса на ранней стадии расследования дела Душителя. На долю Тома Гарта выпала обязанность конфиденциально провезти этого типа по городу и даже заночевать с ним в отеле «Лексингтон». В результате Уомсли сделался посмешищем среди полицейских — его называли и куда более резкими словами, нежели «псих».

— Ладно, Майкл. Думаю, не будет вреда, если я тебя выслушаю.

— У меня есть друг, который заинтересован в этом деле. Человек, которому можно доверять на все сто.

— Кто? Назови имя.

— Это конфиденциальная информация.

— И все-таки я хочу знать имя. Ты можешь мне доверять, сам знаешь.

— Мой друг, который умеет открывать двери…

— Ах этот…

— Помнишь Курта Линдстрома? Его подозревали в нескольких удушениях…

— Музыкант? Отелло?

— Да. Мой друг… э… совершил непредусмотренное законом действие. Он проник в квартиру Линдстрома. И нашел там вещи, о которых тебе, по его мнению, следует знать. Во-первых, испачканные кровью женские трусы. По крайней мере это выглядело как кровь. Трусы большие, из тех, что обычно носят пожилые женщины. А еще — порножурналы, но необычные… Женщин на фотографиях насилуют и убивают.

— И что? Допустим, Линдстрому нравится порно. Как и нам с тобой.

— Дело не в этом. Мой друг говорит, что фотографии в этих журналах как будто сделаны на месте преступления — женщины связаны, их пытают, а потом душат удавкой, которую завязывают на шее бантом. Линдстром живет на Симфони-роуд, неподалеку от дома Елены Джалелян, первой жертвы Душителя.

— Джалакян.

— Ну да. Она обожала классическую музыку, если помнишь. Наверное, так они с Куртом и познакомились. Возможно, она сама его впустила. Проулок позади ее дома выводит прямо к дому Линдстрома. Он мог удушить женщину и вернуться к себе незамеченным.

— И что, по мнению твоего друга, мы должны сделать?

— Получить ордер, сегодня же. Записать все, что я тебе сказал, получить ордер и пойти туда.

— Показания по делу об убийстве, в котором уже признался де Сальво?

— Признался не значит виновен. Ну же, Том, ты сам видишь, к чему все идет. Уомсли нечего предъявить суду, против де Сальво нет улик. Его признание одиозно. Даже если бы ему можно было верить, этого недостаточно для обвинения. Парень признался, сидя в клинике для душевнобольных. В итоге де Сальво сгниет в Уолполе, все разойдутся по домам счастливые, а Линдстром останется на свободе. Ты собираешься оставить его на свободе, после того как я сказал тебе, что в комоде у него — окровавленное белье Елены Джалакян?

— Ты даже не знаешь, чья кровь на этом белье.

— Сколько доказательств тебе нужно, Том, прежде чем ты начнешь расследование?

— Майкл… Никакой судья не станет заниматься делом Душителя без соизволения Уомсли. За последние полгода сходных убийств не было, не считая Эми Райан. Да, де Сальво находился в клинике, когда Эми убили. И все же у нас был долгий период затишья. Если бы ты смог каким-то образом привязать Линдстрома к убийству Эми, мы бы что-нибудь придумали. Мне не удастся получить ордер лишь на основании твоих слов. Твой друг — вор.

— А кто без греха?

— Уж точно не он.

— Послушай, Том, он попросил передать тебе эту информацию. Делай то, что считаешь нужным.

— Вот что: я попробую заставить ребят из отдела пересмотреть по крайней мере дело Джалакян. Но лезть из кожи вон я не стану. Никто больше не желает об этом слышать. Да, убийство Эми Райан — дело рук другого человека. Но обвинить в этом Линдстрома мы не можем.

— Я так и передам своему другу. Ты ведь не станешь болтать, правда, Том?

— Не стану. Но предупреди его, что расследование — дело полиции.

48

Вечером из окна Курта Линдстрома было видно, как за полквартала от дома, на противоположной стороне Геменуэй-стрит, на автобусной остановке толпились люди, восемь человек: четыре девушки, видимо, студентки; молодой человек в куртке с капюшоном и широкополой кожаной шляпе; мужчина в деловом костюме; коренастая негритянка с полной сумкой покупок; мужчина в ярко-синей униформе ремонтника. Подошедший автобус загородил обзор — стена рифленого железа с прямоугольными окнами. Через несколько секунд автобус скрылся из виду, тротуар опустел, остался только ремонтник. Через некоторое время к нему присоединилась женщина. Она ждала следующего автобуса. Ремонтник смотрел через улицу, прямо на окна Курта Линдстрома.

Это был Рики Дэйли.

49

Кожаные перчатки с зашитой в костяшки свинцовой пылью, семь-восемь унций. Металл достаточно мелко перемолот, чтобы руке было удобно. В течение сотни лет такие перчатки служили копам секретным оружием, если предстояло вмешаться в уличную драку или иную мясорубку. Перчатки Джо были изрядно поношены. Когда он их снимал, они немедленно обретали форму руки. Когда он смотрел на перчатки, лежавшие, ладонь к ладони, в бардачке машины, они пробуждали в нем чувство, сходное с любовью. Мы любим некоторые вещи, потому что они так или иначе являются продолжением нашей личности, — именно таковы были бойцовские перчатки Джо. Он не считал их оружием, потому что они в отличие от ножа или пистолета не наделяли его особыми способностями, а просто увеличивали уже имеющийся навык — так очки улучшают зрение. На руках перчатки делались частью тела. Обычный удар ими был способен ошеломить, а сильный — отправить в нокаут. Какой кайф — выбросить вперед утяжеленный кулак — несокрушимый, массивный, — покрепче упереться в землю и нанести сокрушительный удар, вложив в него силу бедер, спины и плеч. Причем на вид это самые обычные черные перчатки.

— Заканчивай, — велел Гаргано.

Джо обливался потом. У его ног, свернувшись клубочком, лежал человек. Грязное пальто волочилось по земле, точно одеяльце, сброшенное разметавшимся во сне ребенком.

— Давай, поднимайся.

— Нет.

— Поднимайся, сука!

— Нет!

Гаргано вмешался и негромко произнес:

— Вставай, дерьмо, иначе здесь тебя и похоронят.

Прозвище этого типа было Однорукий. Он принимал ставки в баре под названием «Чиамби» — забегаловке на углу Беннингтон и Брукс, в Восточном Бостоне. Он был несговорчив и не желал мириться с новым порядком. Сначала он вообще отказался платить какую бы то ни было дань Чарли Капобьянко и в результате получил профилактическую трепку. Потом он снова перестал платить, и Капобьянко это заметил — он всегда замечал, когда деньги исчезали. Первым порывом шефа было раздавить Однорукого в лепешку, но кое-кто заступился за беднягу — дальний знакомый Ники Капобьянко, тоже букмекер, по имени Джерри Анжиуло. Джо никогда не мог запомнить все эти нелепые итальянские имена и внутриклановые связи. Он лишь знал, что каким-то чудом Однорукий, который двадцать лет назад стал калекой и так заслужил свое прозвище, сегодня вечером избежал смерти, хотя, возможно, именно ее и искал. Люди Гаргано привезли его в бар на Блу-Хилл-авеню. Бар принадлежал Гаргано — подвал, заросший плесенью и заваленный пустыми пивными банками, обычно был последним, что видели ослушники.

— Надо было привязать его к стулу. — Гаргано горестно вздохнул и повернулся к своим парням: — Поднимите его.

Однорукого рывком вздернули на ноги.

— Живей, Джо, иначе всю ночь провозимся.

Однорукий слабо улыбнулся, приведя Джо в восхищение. Смелости парню хватало, хоть он и выглядел чертовски скверно. Лицо превратилось в кусок мяса, правый глаз закрылся почти полностью.

Джо поднял затянутый в перчатку кулак на уровень уха и врезал Однорукому в левый глаз, туда, где кости черепа становятся тоньше. Костяшками он почувствовал, как лицо — кожа, кости — превращается в кашу.

Голова Однорукого откинулась, колени подогнулись. Он выгнулся, уже без сознания, и повис на руках бандитов.

— Ну хватит. Приведи себя в порядок, Джо.

Джо уставился на распростертое тело. Одежда Однорукого и пол были запачканы кровью. Джо помедлил в ожидании какой-нибудь мысли, реакции, но в его голове было пусто — ни раскаяния, ни сожаления, ни даже тревоги. Пустота — это не так уж неприятно. Белое открытое пространство, по которому можно плыть.

— Там есть раковина.

— Знаю.

— Погоди надевать рубашку. Сними майку и оставь ее здесь.

— Ладно.

— Классный удар. — Гаргано фыркнул. — Видали? Господи, вот это человек. Пять с плюсом. Шикарно.

Джо пробрался между грудами картонных коробок. Раковина находилась в противоположном углу подвала. Не хотелось думать о том, что именно смывали в эту раковину в течение многих лет. Уж точно не только пиво. Джо слышал собственное дыхание и чувствовал тяжесть перчаток. Он остановился, чтобы посмотреть назад, в проход между коробками.

Гаргано снял и отложил пиджак. На нем были черные широкие брюки, модные ботинки с высоким задником и ярко-красная рубашка, какие носят сутенеры, из-под нее выпирало брюхо. Он взглянул на неподвижное тело и снова вздохнул. На полу рядом лежал кирпич, бог весть откуда взявшийся, — здание было деревянное, на бетонном фундаменте, в нем не было ни единого кирпича. Гаргано приподнял правую ногу Однорукого, подсунул кирпич, чтобы приподнять ее над полом, а потом с размаху наступил ему на голень, чуть ниже колена. Берцовая кость с хрустом переломилась. Гаргано извлек кирпич, обошел тело кругом и сходным образом поступил с другой ногой — одним движением, точно опытный плотник, который вгоняет гвоздь единственным ударом молотка. Потом он отбросил кирпич, пинком отодвинул руку лежавшего без сознания человека и мыском ботинка потыкал его в грудь.

50

Рики выбрался через окно на пожарную лестницу и улыбнулся. До смешного просто — так делают третьеразрядные грабители, бродяги и наркоманы, которые зарабатывают на жизнь, взбираясь по пожарным лестницам и проникая в квартиры через открытые форточки либо же просто хватая через окно все, до чего удается дотянуться. До такой степени полагаться на везение! Не чувствуй Рики себя так глупо, он восхитился бы смелостью этих идиотов. Он закрыл за собой окно, окинул взглядом проулок, а потом хватил ногой по раме. Раздался звон бьющегося стекла. Он осторожно поднял раму вновь. Именно так они и проникают внутрь? Наверное. И впрямь много возни. Он неуклюже спустился по лестнице и соскользнул на землю.

В квартале от дома, на углу Геменуэй и Уэстленд-авеню, он позвонил в полицию из автомата.

— Шестнадцатый участок.

— Я стал свидетелем ограбления.

— Ваше имя?

— Я бы предпочел сохранить его в тайне. Я всего лишь законопослушный гражданин. Адрес — Симфони-роуд, дом 50, квартира 7.

— Сейчас пришлем людей.

— Послушайте, окажите мне услугу. Лучше позвоните Тому Гарту в убойный отдел и скажите ему, что в квартиру Курта Линдстрома вломились и скоро там будет полно копов.

— Что?


Через час братья Дэйли вместе дожидались на Симфони-роуд, через дорогу от дома 50. В тусклом свете фонаря трое мужчин как будто растворялись в серых сумерках. Майкл стоял в середине, чуть впереди, руки скрещены. Он терпеливо ждал. Джо сутулился у него за спиной, что-то перебирал в кармане, крутил головой, притопывал. Рики отошел на пару шагов, чтобы покурить. Лишь он один понимал, что история будет долгая.

Черно-белая патрульная машина и автомобиль детектива стояли у дома 50.

Наконец из подъезда вышел Том Гарт в мятой фетровой шляпе. Он обошел машину, направляясь к водительской дверце, оказался в нескольких метрах от братьев, поймал взгляд Майкла, нахмурился и покачал головой. Ничего. Они ничего не нашли.

51

В углу бара «Макгрейл», прислонившись к стене и задрав одну ногу на скамью, Рики курил и наблюдал за входной дверью. В перерывах между затяжками его рука с сигаретой, торчавшей, как вывихнутый шестой палец, возила по столу пепельницу. Рики любил бывать в барах днем, когда они пустовали. Ему нравились хлебный запах старого пива и влажный застоявшийся воздух. Было три часа. Тусклые лучи света пробивались сквозь высокие окна с фрамугами, в них густо кружилась пыль, отчего возникало ощущение, что лучи можно потрогать. Бар напоминал Рики пустую церковь. Было в этом что-то церковное — дневной свет, сочащийся сквозь стекла, неизменные пустые скамьи, холодные каменные стены.

Стан Гедамински вошел и постоял у двери, крутя в руках кепку и принюхиваясь. Видимо, бар ему не понравился. Бармена не было, в зале сидели трое пьяниц. Один из них, нутром угадав полицейского, торопливо зашагал в туалет.

Рики помахал рукой с сигаретой, и Гедамински уселся на скамью напротив.

— Хочешь выпить, Стан?

— Я на работе.

Рики пожал плечами.

— Господи, Рик. Что ты здесь делаешь — взрослый человек в будний день? Как бродяга.

— А когда же я должен сюда ходить?

— После работы.

— У меня выходной.

— Ну так займись чем-нибудь полезным.

Рики принялся сгребать в кучку сигаретный пепел в пепельнице. Он криво улыбнулся. Что-то в Стане Гедамински ему нравилось.

— О чем ты хочешь поговорить, Стан, кроме как о моих дурных привычках?

— Я подумал — вдруг ты захочешь что-нибудь рассказать по поводу ограбления в «Копли».

— Говорят тебе, я ничего не знаю.

— Подумай хорошенько. У меня есть свидетель. Женщина из соседнего номера. Она видела, как ты выходил — примерно в то самое время, когда было совершено ограбление.

— Она ошиблась.

— Она говорит, ты помог ей отпереть дверь. Она тебя хорошо запомнила.

Рики скривился: «И что ты от меня хочешь?»

— Я мог бы арестовать тебя прямо сейчас.

— Ну так давай.

— На твоем месте я бы не стал выходить из дому без зубной щетки. У меня есть свидетель, и я подумал, что теперь-то ты расскажешь мне, какого черта делал в отеле, если не собирался красть.

— Вот до чего ты додумался? Или ты решил, что тебе мало?

Тишина.

— Я тебе кое-что скажу, Стан: у меня есть алиби. Я сидел в баре. Бармен за меня поручится. В любом случае бриллиантов у меня нет. Присяжные захотят знать: если я взял камни, то где они? Где улики, где деньги? У меня их нет, Стан. Знаешь почему? Потому что я их не брал.

— Мы перетряхиваем скупщиков.

— Можно, Стан, я тебе кое-что скажу конфиденциально?

— Зависит от того, что ты хочешь сказать. Я сам решу, конфиденциально это или нет.

— Поговаривают, что камушки принадлежат Чарли Капобьянко. Тот ювелир находился под его защитой. И теперь люди Капобьянко разыскивают того, кто это сделал.

— Я слышал.

— Я вот что хочу сказать: если собираешься кого-нибудь обвинить, то сначала убедись, Стан, что ты не ошибся. И не бегай по городу с криком, что какой-то парень, по-твоему, грабанул ювелира, потому что суда не понадобится. Тот, кого ты обвинишь, отправится на Чарльз-стрит и уже оттуда не выйдет. Ты сам это знаешь. — В тюрьме на Чарльз-стрит арестованных содержали до суда. — Винни Гаргано достанет его там с той же легкостью, что и на улице. На Чарльз-стрит у него больше своих людей, чем у тебя.

Гедамински кивнул.

— Хочешь арестовать — пожалуйста. Это твоя работа. Никаких обид. Но если ты не можешь с уверенностью меня обвинить, Стан, не разглашай моего имени. И не кивай. Дай слово. Это очень серьезно. Речь идет о моей жизни. Дай мне слово.

— Хорошо. Даю тебе слово, — проговорил Гедамински.

— Этого достаточно.

— Знаешь, пару дней назад мне сообщили о взломе на Симфони-роуд.

— Да? — с деланным удивлением переспросил Рики.

— Какой-то тип открыл замок, вошел через дверь, выбрался по пожарной лестнице и для чего-то выбил стекло. Совсем как в «Копли». Хотя замок открыт чисто. Классный взломщик.

— Люди в наши дни совсем позабыли об осторожности.

— Эти два ограбления очень похожи, правда? Человек вроде тебя не будет так делать. Великий Рик Дэйли слишком умен.

— Понятия не имею, о чем ты, Стан. Не знаю, зачем ваш грабитель вообще пошел в тот район, там нечего брать. Видимо, новичок. Или наркоман.

Гедамински фыркнул:

— А мне-то какая разница? Между нами говоря, если этот тип, Линдстром, каким-то образом связан с убийством Эми, тогда я посмотрю сквозь пальцы. Делайте с ним что хотите. Но дело об ограблении в «Копли» я закрыть не могу. Я проверю каждого скупщика, каждого ювелира, перекопаю ваш задний двор, если понадобится. Если я найду эти камни, хотя бы один из них, ты не вывернешься, и плевать на Капобьянко. Ты мне нравишься, Рик. Но не настолько.

52

— Не надо ли вам помочь?

Маргарет Дэйли вытаскивала коричневый бумажный пакет из багажника машины. При звуках голоса она выпустила свою ношу и обернулась. Стоящий на тротуаре мужчина смотрел на нее вполне дружелюбно. Он был круглолицый, румяный от холодного весеннего воздуха, со взъерошенными светлыми волосами, лет тридцати или чуть старше, в белой рубашке и сильно помятых брюках защитного цвета — так одевались приятели Майкла по Гарварду. Возможно, этот тоже был богатым гарвардским студентом — в нем улавливалось нечто мальчишеское. Один из тех людей, которые до старости юны душой, мальчик в теле мужчины. А возможно, Маргарет подсознательно сравнивала незнакомца с Джо, Майклом и Рики, примерно его ровесником. Мать неизбежно считала всех троих вечными детьми, а потому увидела ребенка и в этом молодом человеке. Он казался ей знакомым, но она не могла вспомнить, откуда знает его. Может быть, они встречались, а потом она его позабыла. Может быть, это приятель Майкла. У нее плохая память. Поэтому — а еще по давней привычке — Маргарет назвала его «голубчик».

— Нет, голубчик, я сама справлюсь.

— Уверены? Пакет тяжелый.

— Да.

— Так давайте я вам помогу, не упрямьтесь. — Он прижал пакеты с покупками к груди и поднял все сразу. — Куда нести?

— Э… вы уверены, что не уроните?

— Конечно, не уроню. «Лишь отвагу напряги, удастся все!»

Маргарет взглянула на него.

— А вы не местный. Иначе бы я вас знала.

— Не местный. Но все равно рад помочь.

— Значит, вы настоящий джентльмен, — тепло отозвалась Маргарет. Она достала ключи и пошла к крыльцу.

— Мне нравится это баскетбольное кольцо, — дружелюбно сказал незнакомец, не сводя глаз с ее лодыжек.

— Да. Здесь играют мои дети.

— Я и сам обожаю баскетбол.

— Правда?

— Боюсь, я не очень хороший игрок. Скорее, болельщик. Но мне действительно нравится. В том-то и дело, наверное, — надо любить то, что делаешь.

— Конечно.

— Те, кто преуспевает в жизни, оставляют заметный след… У них есть то, чего недостает обычным людям, — энтузиазм.

— Думаю, вы правы. Как вас зовут?

— Курт.

— Курт… а дальше?

— Линдстром.

— Что это за фамилия? Немецкая?

— Шведская.

— Прежде я никогда не встречала шведов.

— Мой прапрадед был шведом. Я полукровка.

— Все мы полукровки. Одному Господу ведомо, у кого какие предки.

— Да.

Маргарет отперла дверь. Раньше она бы ни за что не пустила в дом постороннего. Но де Сальво за решеткой, жизнь начала возвращаться в нормальное русло. Она сказала:

— Кухня вон там.

Курт прошел через гостиную с пакетами в обнимку, поглядывая по сторонам. Кушетка, камин, телевизор, лестница. На кухне он положил пакеты на стол и на мгновение задержался, чтобы осмотреться и здесь.

Маргарет, стоя на пороге, сказала:

— Спасибо. Вы настоящий джентльмен.

— Можно стакан воды?

— Конечно.

Она жестом попросила его отодвинуться от дверцы шкафа, где стояли стаканы. Курт отошел. Маргарет достала стакан и налила воды. Она почувствовала, что гость не сводит с нее глаз. Левая рука Маргарет инстинктивно прикрыла шею (женщина замаскировала этот жест, делая вид, что поправляет волосы за ухом). Она протянула Курту стакан и отошла к столу, чтобы между ними оставалось некоторое расстояние.

— Прекрасный старый дом, — сказал Курт.

— Ничего особенного.

— Не нужно быть особенным для того, чтобы быть прекрасным. Сколько ему лет?

— Не знаю.

— Как вас зовут?

— Маргарет Дэйли.

— Маргарет. Чудесно. Как принцессу. — Он отхлебнул воды, и его взгляд снова забегал по кухне. Тостер, тяжелая доска на столе, ваза граненого стекла на подоконнике. Курт подошел к стене, чтобы посмотреть фотографии.

— Это ваша семья?

— Да.

— Трое сыновей?

— Да.

— Просто красавцы. А это ваш муж?

— Да. Джо.

— А где он теперь?

— Умер.

— Соболезную.

Маргарет пощелкала языком.

— Что ж, спасибо, что донесли покупки. Не знаю, что бы я без вас делала.

Курт снова взглянул на нее, потом опустил глаза и принялся рассматривать грудь Маргарет.

— Ничего особенного. — Он отвел со лба прядь волос. — Могу я помочь чем-нибудь еще? Что-нибудь починить? В старых домах обычно многое ломается. Я неплохой мастер.

— Нет, ничего чинить не нужно.

— Можно хотя бы взглянуть?

— Нет, все в порядке.

— Тогда ладно. — Курт поставил полупустой стакан на стол рядом с Маргарет и отошел. — Полагаю, мне пора откланяться.

Она скрестила руки на груди и кивнула.

— Маргарет, можно вас спросить?.. Вы не носите кольца.

— О! — Она взглянула на палец, с которого еще не сошел отпечаток обручального кольца. — Я просто не люблю украшений. Они мешают.

— Ага. Понятно.

— Я вас провожу.

— Ладно. — На пороге кухни он жестом пропустил ее вперед.

— Нет-нет, пожалуйста, после вас.

Она подошла ближе, на расстояние вытянутой руки — кухня была маленькая, — и Курт снова шагнул к ней.

— Какая прелесть… — Он коснулся подвески, которую она носила, — золотого распятия с орнаментом в виде завитков. Маргарет почувствовала, как Курт коснулся ее сухой и прохладной кожи в вырезе платья, над ключицами, — сначала ногтями, потом загрубевшими костяшками. — Откуда это у вас?

Маргарет слегка подалась назад, а потом решила, что парень ведет себя не угрожающе, а просто слегка непристойно. Она с радостью выдворит его из дому, но Маргарет вовсе не хотелось впоследствии вспоминать об этом визите как о чем-то устрашающем. Курт не сделал ничего, что могло бы ее встревожить. Беспокойство могло быть всего лишь результатом старческой подозрительности. Маргарет попыталась отмахнуться от этого ощущения. Она не так уж стара. Ничуть не похожа на беззащитную, беспомощную старушку. Разумеется, в прикосновении Курта крылось нечто сексуальное, но для этого она уж точно слишком стара, а Курт — чересчур женоподобен. Возможно, гомосексуалист. Маргарет представила, как трое ее сыновей смеются над предположением, что молодой мужчина способен ею увлечься. Поэтому она сознательно решила не злиться на Курта, а просто проигнорировать его жест. Она вынула крестик из руки гостя, отодвинулась и ответила:

— Не важно откуда, не помню.

— Жаль. Я подумал, что моей маме такой бы понравился.

— Не помню, где я его купила.

Она открыла входную дверь. Было таким облегчением услышать шум улицы и увидеть свет. Теперь по крайней мере они были не одни.

— Простите, Маргарет. Я что-то сделал не так?

— Нет.

— Вы, кажется, расстроены.

— Просто у меня дела.

— Ну ладно. — Он протянул ей розовую ладонь для рукопожатия. — Было очень приятно с вами познакомиться. Может быть, еще увидимся. Например, на улице.

Маргарет на мгновение замялась, а потом коротко пожала ему руку, теплота ладони ее удивила.

— Может быть.

Курт вновь дружелюбно ухмыльнулся и спустился с крыльца своей странной подпрыгивающей походкой.

Маргарет заперла дверь и тихонько, чтобы он не услышал, заложила цепочку.


Она привыкла видеть в сыновьях различные черты Джо-старшего, так что вместе ее мальчики, точно триптих или трюмо, создавали образ отца. Вспыльчивость Джо и ловкость Рики — они унаследовали эти качества от ее мужа, хотя в Джо-старшем они были лишь гранями личности. Меланхоличность Майкла тоже была отцовской, хотя Джо-старший лучше умел справляться с унынием. Маргарет не знала, как реагировать на эту склонность в Майкле, — для этого у нее недоставало чуткости, и она это понимала. И все-таки она неизбежно замечала, как привлекательна душевная сложность сына. Меланхолия — типично ирландская черта (может быть, единственная подлинно ирландская), а еще он был мстителен, и матери это тоже нравилось, она ощущала это, даже когда дела у него шли хорошо и он переехал в пригород, сделавшись похожим на гарвардских янки (в той же мере, как цветные порой похожи на белых). И все-таки в Майкле оставался ирландский фатализм, нечто хмурое, что было присуще ему всегда.

Именно с Майклом мать поделилась тревогой по поводу этого странного парня — Курта Линдстрома. Она дождалась вечера, позвонила сыну и по своей привычке немедленно начала: «Со мной тут случилась одна странная вещь…» Маргарет, настоящая крепость, не выдала своего беспокойства; даже внезапную смерть мужа она перенесла без рыданий и жалости к себе. Но косвенно она сигнализировала: что-то не так. Реакция Майкла удивила Маргарет: он велел матери позвонить Джо, чтобы тот ее забрал. Майкл намеревался лично поговорить с Линдстромом и вправить ему мозги. Возможно, он захватит с собой и Рики. Слова и тон были настолько ему несвойственны, что Маргарет терялась в догадках. За все время их краткого разговора Майкл так и не объяснил, что за человек Курт Линдстром.

Она подчинилась, как и Джо, который приехал почти немедленно. Главенство в семье, без всяких споров, явно переходило к застенчивому мнительному Майклу, который меньше всего желал командовать и, по мнению Маргарет, никак не подходил для такой роли. Она вспомнила, как в четырехлетнем возрасте он заболел менингитом. Шансы выжить были пятьдесят на пятьдесят. Маргарет помнила, как Майкл лежал на больничной кровати, мучительно выгибая спину, точно раненое животное. Он выжил, и отец сказал, что это признак внутренней силы. Маргарет рассудила иначе: ее средний сын слаб и уязвим. По сравнению с братьями — все равно что левретка рядом с двумя несокрушимыми мастифами.

Но теперь именно Майкл отдавал приказы.

А Маргарет? Она еще не стара, но старомодна. Сыновья больше не приходят к ней за советом, не нуждаются в ее мнении. Если бы Джо-старший был жив… Что ж, нет смысла об этом думать. Не важно, что было бы, «если». Важно лишь то, что есть. Для нее настало время подчиняться сыновьям. Ну и ладно. Хорошо. Да будет так. Но Маргарет решила поделиться этими мыслями с Брэнданом. Просто ужас, как ведет себя молодое поколение, готовое сменить стариков.

53

Как только он решился на преступление, то перестал быть одним из них.

Они — обычные люди — толпились на тротуаре, шумные студентки, с бледными шеями и руками, смеялись и праздновали первый по-настоящему теплый весенний вечер. Престарелая чета брела к Симфони-Холл. Чернокожие шли к мосту на Массачусетс-авеню, а оттуда — домой, в Саут-Энд. Никто не знал, что сегодня будет особенный вечер. Вечер, когда совершится жестокость.

А Майкл знал.

В кармане куртки, в кулаке, он держал камень — по крайней мере поначалу это показалось ему камнем, но, присмотревшись, Майкл понял, что это кусок бетона. Тяжелый, в форме яйца, чуть больше кулака, с пристывшими к поверхности камушками. Это бетонное яйцо удобно улеглось в ладони, словно хорошо сделанный инструмент. Инструмент, который как будто говорил: тот, кто меня держит, непременно захочет мною воспользоваться.

Рики сидел неподалеку, на крыльце, и курил.

— Сядь, Майкл. И не нервничай.

— Мне не хочется сидеть.

— Ты нервничаешь.

— Нет. Просто не хочу сидеть.

— Ну ладно. Стой. Но ты привлекаешь внимание.

— Я всего лишь стою на месте. Чем это я привлекаю внимание?

— Как знаешь. Я предупредил.

Майкл, нерешительный по натуре, чувствовал себя неуютно, когда приходилось действовать. Камень в кармане — это неправильно. Ему хотелось уйти, спуститься по Симфони-роуд — без груза вины, с пустыми руками.

Тем не менее он чувствовал, как соблазнительно дать себе волю. Вооруженный, готовый к действиям, Майкл больше не чувствовал себя беззащитным перед лицом надвигающейся опасности. Город населен врагами. Де Сальво за решеткой, но он не Душитель, не убийца Эми. Теперь газеты спорят, не стоит ли за убийством Кеннеди Хрущев, который по-прежнему намерен разместить на Кубе ракеты и припугнуть Америку. Тем временем городская администрация объявила о сносе очередного района в Брайтоне, вызвав тем самым настоящий бунт. Повсюду заговоры, в действие вступили скрытые силы. Разумеется, Дэйли с этим знакомы: они ирландцы, у них за спиной — пятьсот лет бессильного мученичества, возведенного в легенду. В определенный момент проще схватиться за камень.

Наконец с Геменуэй-стрит своей разболтанной походкой вышел Линдстром.

— Вот он, — сказал Рики.

Майкл огляделся, не увидел прохожих и решил, что это знак одобрения свыше. Рок непременно послал бы ему любопытную старуху или бдительного копа — достаточный повод, чтобы отказаться от своего намерения. Он зашагал через улицу.

— Курт Линдстром?

Тот озадаченно взглянул на незнакомца.

— Да.

Майкл вытащил из кармана камень. Он намеревался размахнуться им и ударить Линдстрома по голове, но не смог этого сделать. Он подумал о Линдстроме дома у Маргарет. Об Эми Райан. Рука у него точно онемела.

Линдстром увидел камень и неловко отступил в сторону, подальше от Майкла.

— Что?.. — спросил он.

Майкл двинулся следом, уже зная, что не нападет. Он спрашивал себя, как далеко он намерен зайти. Если начать, то получится ли остановиться?

— Держись подальше от Маргарет Дэйли, — произнес он.

— Маргарет? Это та милая дама с покупками?

— Держись от нее подальше. — Майкл выпустил камень, и тот упал на тротуар.

— Разве это преступление — помочь женщине?

Майкл услышал шаги, обернулся и увидел Рики. Лицо брата ничего не выражало. Майкл собирался сказать, что все в порядке, что он не нуждается в помощи, но Рики не остановился, он как будто даже не заметил Майкла. Он поднял камень с земли и трижды быстрым движением обрушил тупой конец на макушку Линдстрома. Два раза слышался глухой стук от удара камня о кость, третий удар был беззвучным.

От каждого удара Линдстром съеживался, а потом упал на колени, закрывая руками голову. Светлые волосы залила кровь. Он почти касался лбом земли, рубашка облепила спину — торс у него был тонкий, талия как у женщины, отчетливо виднелся хребет.

Рики ударил его прямо в позвоночник, и Линдстром взвыл.

— Майкл, — приказал Рики, — стой тут. И никого туда не пускай. — Он потащил Линдстрома в проулок за домом.

Минута длилась целую вечность. Майкл слышал звуки ударов. Камень опускался с мокрым шлепком. Линдстром дважды позвал на помощь. Рики рычал.

Когда Майкл заглянул в проулок, Рики стоял там, весь в крови. Правая рука, сжимавшая камень, была алой до локтя, точно выкрашенной, на лице — кровавые брызги. Линдстром лежал на боку, закрывая голову. Наконец он осторожно убрал руки, голова откинулась назад. Рики встал над ним, явно целясь в незащищенный лоб Линдстрома. Он переложил камень острым концом вниз — удар, предназначенный для того, чтобы пробить дыру в черепе, расколоть его.

— Рики, — сказал Майкл. — Хватит.

54

Джо вошел в вестибюль и сразу оказался в водовороте — люди приходили и уходили, двигаясь точно волна. Полицейские сдавали смену. Он намеревался подняться к своему шкафчику, забрать вещи, сесть в машину, поехать домой и поужинать с Кэт и сыном, а потом быстро вернуться в город и отработать сверхурочно в Хэйес-Бикфорд. Он нуждался в этой подработке — там сразу платили. Затем нужно было отвезти деньги Гаргано, который не давал ему ни минуты передышки, — такова благодарность за работу, за принятый риск. Джо теперь все время не ходил, а бегал по участку. Медлить было невыносимо. Хотя он как мог скрывал, что «подрабатывает» у Гаргано, среди полицейских разнесся слух. Никто ничего ему не говорил, Джо даже не был уверен, что коллеги действительно в курсе. Но он слышал легкое презрение в их голосах. Ему казалось, что они старательно избегают его в коридоре, точно от него воняет. Они замолчали, когда он входил в раздевалку. Дело не просто в том, что он сделался продажным копом. Никто не знал истинных масштабов случившегося, Джо в этом не сомневался, и в любом случае полицейские следовали негласному правилу «Не вижу — не говорю». Копы, не работавшие на бандитов (таких была примерно половина), держали рот на замке, хоть и завидовали коллегам, получавшим конвертики с наличными. Но в случае с Джо проблема крылась в том, что он сам все испортил. Он идиот. Его «наметили», и никто не желал оказаться рядом, когда придет конец.

За столом сидел лейтенант по фамилии Уолш — крупный, с двойным подбородком, большим ртом, седыми волосами, зачесанными назад, и тонкой ухмылкой. Из тех людей, кому всегда есть что сказать. Уолш окликнул Джо:

— Эй, детектив… — В этой нарочитой официальности крылась издевка. — Вас вызывает Конрой. Он в бильярдной.

— Чего он хочет?

— Наверное, вручить тебе медаль. Джо, откуда мне знать?

— А что он… Ладно, проехали.

Джо с тоской взглянул в сторону лестницы. Случайность, которую он не мог себе позволить, неожиданность, которая нарушала все его расписание. Он начал воображать проблемы, которыми непременно будет украшен вечер: звонок домой и объяснения по поводу того, что он снова вынужден пропустить ужин; пустые обещания однажды искупить вину; отвратительное настроение, с которым он будет всю ночь бродить по Хэйес-Бикфорд. Вот черт, подумал он.

В комнате отдыха на первом этаже стоял бильярдный стол. Никто не знал, зачем, кто и когда его здесь поставил. Полицейские редко гоняли шары, и все равно сукно выцвело добела и местами протерлось, особенно там, где разбивали пирамиду.

Брэндан Конрой был в комнате один, он сосредоточенно играл сам с собой партию в бильярд. По сравнению с его тушей стол как будто стал меньше, кий в руках казался чересчур коротким. Но Конрой играл на удивление аккуратно и искусно. Когда Джо вошел, он изящно загнал шар в лузу и ловким движением заставил биток вернуться в центр.

— А вы просто профи, Брэндан.

— Есть мелочь в кармане?

— Нет. Разве что жвачка.

Конрой осмотрел стол, неуклюже нагнулся (ему мешало брюхо) и легким ударом послал биток к краю стола, отправив в лузу очередной шар. Он обошел стол — и новый шар полетел тем же путем вдоль бортика.

— Вы пришли сюда играть? У меня дела. Кэт ждет.

— Пусть подождет, это пойдет ей на пользу.

— Господи, Брен, у меня и так хватает проблем.

— Потому-то я и здесь, чтобы решить твои проблемы. Тебя переводят в другой отдел.

— Да? И в какой?

— В отдел нравов.

— Да вы шутите!

Конрой пригнулся к столу, размышляя, куда бы послать биток.

— Нет… не… шучу.

— Хотите, чтобы я ловил шлюх?

— Кто-то должен это делать. — Конрой загнал шар в дальний конец стола — и безрезультатно. — Посмотри, что я из-за тебя натворил.

— Брэндан, если вам все равно, то я лучше останусь где есть. Здесь я тоже приношу немного пользы.

— Нет, мне не все равно. Между прочим, я ради тебя старался, парень.

— Да. Но…

— Я оказал тебе протекцию, и, по-моему, ты должен сказать спасибо и прислушаться к голосу рассудка. Может быть, ты недооцениваешь отдел нравов, но это повышение. Больше денег. Никаких жертв. Хочешь однажды стать капитаном? Тебе придется до тонкости изучить свое дело. Хороший детектив может расследовать что угодно. Убийство, взлом, наркотики — не важно.

— Я не детектив, Брен. Мы оба это знаем.

— Ты хороший полицейский.

Джо промолчал. Конрой продолжил:

— Ты хороший полицейский, и отдел нравов в тебе нуждается. Одновременно это послужит и твоим целям. Убьешь двух зайцев сразу — переберешься из Норт-Энда на Беркли-стрит, познакомишься с правильными людьми и перестанешь раздражать окружающих.

— Что это значит?

— Бостон — маленький город, сынок.

— И что?

— Я прослышал, что ты нанес визит Фарли Зонненшайну.

Джо промолчал.

— Зачем ты вообще туда пошел и побеспокоил человека?

— Я расследовал преступление.

— Всего лишь взлом.

— Не просто взлом.

— Нет? А что? Пара разбитых окон. Преступники даже ничего не взяли. Что это было? Хулиганство. Мелкое правонарушение. И ради этого ты ввалился к Зонненшайну? Глупо.

— Проникновение в чужой дом ночью — это не мелкое хулиганство.

— Не умничай, парень. Я не нуждаюсь в твоих поучениях.

— Это дело нельзя замять, Брэндан.

— Его замнут. Так всегда бывает. Не ты, так другой его замнет.

— Это мое дело, и я сам хочу его закрыть.

— Вот и хорошо. Просто забудь о нем. Гоняйся за шлюхами и не лезь в неприятности. Однажды ты скажешь мне спасибо. И оставь Зонненшайна в покое. Он большая шишка, Джо. Кто мы такие, чтобы ему мешать? — Бледно-голубые глаза Конроя остановились на Джо. Он вытащил из внутреннего кармана конверт, положил на стол и вернулся к игре.

— Что это?

— Подарок.

— От кого?

— Слишком много вопросов, Джо.

— От Зонненшайна?

— Из общего фонда.

— Я не возьму.

— Джо, не наживай себе проблем. Каждый полицейский получает небольшой подарок на прощание, когда покидает участок. Своего рода благодарность.

— Меня уже достаточно поблагодарили.

— Как хочешь.

Конрой, нахмурившись, сосредоточился на игре.

Джо повернулся к двери, но «подарок» его как будто притягивал. Он неохотно подошел к столу, заглянул в конверт, положил его на место и шагнул к порогу.

Конрой насупился еще сильнее. Пирамида была разбита скверно, биток окружен шарами. Вариант был один — шар номер десять в угол. Но номер три загораживал путь и вполне мог все испортить. Конрой задумался, затем прицелился и легким вращательным движением убрал помеху.

Джо вышел и закрыл дверь.

Конрой загнал шар в лузу и облегченно вздохнул.

Джо вернулся, подошел к столу, взял конверт и молча ушел.

55

Бостонская городская больница — бывшая психиатрическая лечебница — занимала два акра земли в Матапане, по большей части поросших девственным лесом. Кованый железный забор огораживал всю территорию, разбросанные корпуса с плоскими крышами и белой лепниной были выстроены из красного кирпича. Самое большое здание напоминало старую фабрику, а те, что поменьше, выглядели более элегантно — как провинциальные школы или частные дома.

Административный корпус, куда направлялся Рики, помещался в одном из них — в трехэтажном кирпичном здании с белым портиком и большим круглым окном, похожим на маленькое солнце. Лес подступал к корпусу вплотную: над кровлей склонялись деревья, по фасаду ползли виноградные лозы, дворик зарос высокой травой и сорняками.

Как и большинство городских жителей, Рики не испытывал особой тяги к природе. Место настоящих мужчин — в городе, а расстояния между городами лучше преодолевать на самолете или машине. Если в силу обстоятельств Рики оказывался на пляже или в лесу, то чувствовал себя неуютно. В городе, где природа пробивалась сквозь бетон, как здесь, в самом сердце Матапана, лес казался чем-то неестественным — большая зеленая преграда на пути следования. Одна сплошная проблема.

Но этот лес не казался таким уж дружелюбным. Несмотря на теплую погоду, он был безлюден. Во времена детства Рики — загородный дом Дэйли находился всего в нескольких милях отсюда, в Сэйвин-Хилле — в этой клинике лежало более трех тысяч пациентов. Теперь же больница практически опустела из-за того, что максимальное количество больных постарались перевести на амбулаторное лечение. Остались лишь две-три сотни. Парк зарос и одичал, в нем появилось нечто призрачное. Вскоре все эти здания будут заброшены, вокруг них сомкнётся лес — и конец.

Но какая разница? В лесу сгниют несколько старых домов, бывшая лечебница для сумасшедших прекратит свое существование — что тут такого?

Настроение Рики упрямо не желало улучшаться. Он отчасти утратил способность притворяться, перестал быть куклой чревовещателя, сделался собой. Эми бы порадовалась, конечно. Больше всего на свете она мечтала о том, чтобы Рики стал искренним, научился глубоко чувствовать, страдать… и это исполнилось лишь из-за того, что она умерла. Эми бы оценила подобную иронию судьбы.

Может быть, кощунственно наслаждаться тем, что он сейчас делает — выслеживает убийцу Эми? Рики подумал, что она бы сама этого хотела. Она, несомненно, ценила радости слежки, нахождения подсказок, распутывания узлов… Самое важное — Эми находила утешение в работе. Она понимала, что по сути своей это способ отвлечься. Повседневная работа заслоняет тусклую реальность, не дает задуматься о том, что жизнь коротка, бессмысленна, опасна и так далее. Зачем об этом думать? Столкновение с фактом смерти не изменит твоего собственного финала, поэтому лучше работать, работать не разгибаясь. Найти убийцу Эми куда полезнее, чем просто скорбеть. Может быть, Рики именно так выражал свою скорбь.

В административном корпусе сиделка провела его в кабинет доктора Марка Китинга. На матовом стекле двери было выведено: «Главный врач».

Доктор сидел, сгорбившись и поставив локти на стол. Он поднял голову — так, будто ее вес был непомерно велик.

— Мистер Дэйли? — удивленно спросил он.

— Да.

— Простите. Кажется, я беседовал не с вами…

— Да, с моим братом Майклом. Он рассказал мне о вас. Я пришел из-за вашего пациента, Артура Нэста.

— Бывшего пациента. — Врач жестом указал на кресло. — Кажется, я предупредил вашего брата, что связан конфиденциальностью… Я многого не смогу рассказать.

Рики сел.

— У меня всего один вопрос, — произнес он.

Врач скептически фыркнул, запустил пальцы в волосы и застыл в этой позе. Рики решил, что доктор Китинг, сутулый, с мешковатым лицом и торчащими волосами, похож на старого бабуина.

Он выложил на стол вчетверо сложенный утренний экземпляр «Трэвелер». Заголовок на первой странице гласил «Подозреваемый по делу Душителя найден мертвым». Маленькая фотография Артура Нэста — тощего, с выпученными глазами. На снимке потерялись огромный рост и сила Нэста, его нечеловеческие черты. Он выглядел обыкновенным громилой.

Врач взглянул на фото и вздохнул.

— Что это? — Рики взял газету и прочел вслух: — «Артур Нэст, некогда основной подозреваемый по делу Бостонского Душителя, был найден мертвым вчера вечером в своей комнате, в психиатрическом отделении больницы „Бриджуотер“. Судя по всему, Нэст принял смертельную дозу антидепрессантов, которые должен был пить регулярно. Возможно, он сделал это с целью самоубийства». Ведь было не так?

— Это важно?

— Очень.

— Для кого? Никто не думал об Артуре, пока он был жив.

— Никто не думает о нем и теперь, включая меня. Это важно лишь потому, что я ищу правду. Вы действительно верите, что Артур Нэст покончил с собой?

— Для начала скажите, кто вы такой.

— Я знал Эми Райан — последнюю жертву Душителя.

— И вы думаете, что это сделал Артур?

— Нет. Артур на момент преступления находился в «Бриджуотере».

— Тогда что вам нужно? Пусть Артур наконец обретет покой.

— Я тоже хочу обрести покой.

— Вы полицейский?

Рики покачал головой. Доктор с досадой сказал:

— Послушайте, я мало что могу вам рассказать. Меня там не было, я уже несколько месяцев не видел Артура.

— Вы хорошо его знали.

— Да, но… Честно говоря, я сомневаюсь, что Артур покончил с собой. Ему не хватило бы сообразительности, чтобы обдумать план, определить смертельную дозу, накопить таблетки… Все это — за гранью его способностей. Сомневаюсь, что он вообще мог задуматься о самоубийстве, — у него никогда не было суицидальных наклонностей. Насколько мне известно, он не страдал от депрессии. Конечно, не стоит ничего отрицать, но, на мой взгляд, это весьма маловероятно. С другой стороны, не могу себе представить, зачем понадобилось убивать Артура.

— Зато я могу представить.

— У Артура не было врагов в «Бриджуотере».

— Были. Просто он об этом не знал. Кто-то не хотел, чтобы он признался в убийстве. Кто-то не хотел, чтобы де Сальво оправдали. Если бы Артур Нэст заговорил, если бы он признался в убийствах и сумел убедительно их описать — убедительнее, чем де Сальво, — обвинение бы развалилось. Как можно и впредь считать де Сальво Душителем, если в тех же самых преступлениях начал признаваться другой?

— Кого вы обвиняете? Врачей? Охрану? Пациентов?

— Не знаю. Я знаю лишь, что немало людей выиграли, позволив де Сальво признаться в убийствах. Он обрел славу, полиция закрыла дело, политики немедленно объявили, что кризис миновал. И в то же самое время где-то там, может быть, в «Бриджуотере», действовал настоящий Душитель. Не знаю, кто вложил таблетки в руку де Сальво, но мне понятно, зачем это сделали: кто-то подстраховался.

— Могу я спросить, мистер Дэйли? — В медоточивом голосе врача зазвучало сомнение. Он заговорил как психолог. Видимо, доктор Китинг решил, что Рики и сам слегка не в своем уме — помешался от горя и страдает навязчивыми идеями. — Если вы докажете это и найдете настоящего преступника, который убил вашу подругу, мисс…

— Райан.

— Мисс Райан. Что тогда?

— Тогда я прослежу, чтобы свершилось правосудие.

— Как?

— Отправлю его за решетку. Так, чтоб он оттуда никогда не вышел.

— А потом?

— Я вас не понимаю…

— Вы сказали, что хотите покоя. Вы его достигнете? Что потом?

Рики хлопнул глазами. Он собирался ответить, но поток мыслей в его голове вдруг иссяк. «Что потом?»

56

Воскресная месса в Сент Маргарет.

Майкл, потеряв счет времени, размышлял.

Все те же лица. Отец Фаррел в алтаре. Седоволосые прихожане на скамьях — Салливаны, Мэрфи, Флинны, за тем лишь исключением, что теперь это отцы, а не деды ровесников Майкла. А те, с кем вместе росли братья Дэйли, обрюзгли куда сильнее, чем их родители в том же возрасте. Знакомая кирпичная церковь, названная в честь шотландской королевы — святой Маргариты. Муж Маргариты, Малькольм III, убил Макбета. Майкл всегда полагал, что церковь следовало бы назвать в честь святого Малькольма, — среди прихожан было немало тех, кто походил на пресловутого короля. Но таких, как он, не возводят в ранг святых.

Так или иначе, в приходе имелась своя Маргарита — миссис Дэйли. Она сидела на своем законном месте, в самом центре, на передней скамье.

А рядом, ближе к проходу, — Брэндан Конрой; каждый раз, когда он неуклюже опускался на подушечку, его жирные колени с трудом умещались в узкой выемке, которую воскресенье за воскресеньем протирал Джо Дэйли-старший.

Позади сидел Джо, погруженный в свои заботы, Кэт, в синем платье и шляпке, и Малыш Джо, при галстуке.

Но не Рики. Рики не заботило, что говорит мать. В вопросах веры он был жизнерадостным агностиком и не поддавался на назойливые уверения Маргарет, утверждавшей, что сомнения — необходимая часть веры. Бог или иное высшее существо просто его не интересовали. Какая разница? С Богом или без Бога, изменить судьбу невозможно. Так что забудь об этом, парень. Нет смысла тратить время. Утром в воскресенье Рики предпочитал поспать.

Крайнее место на фамильной скамье занимал Майкл. Он не верил в Бога и святую церковь и много лет не посещал мессу и все же, как ему казалось, если бы он просто мог проглотить это снадобье, если бы заставил разум немного уступить сердцу, то, возможно, обрел бы некоторое облегчение. Несуществующему Богу с психологической точки зрения молиться столь же эффективно, как и настоящему, молитва — это терапия и благословенная покорность. Невозможно отрицать, что это средство помогает миллиардам людей. Почему бы и Майклу не поискать помощь в молитве? Разве не в мрачнейшие моменты жизни обычно нисходит благодать? Жаждать чего-либо, желать — значит делать реальным. Но для Майкла месса и все ее нюансы — распятый Христос над алтарем, хмурые лица прихожан, знакомый затхлый запах церкви — казались вымученными и несерьезными. Он сделал глупость, согласившись прийти. Служба продолжалась, и его разочарование перерастало в гнев: он злился на прихожан за их уступчивость, за то, что они приняли в свою среду Конроя. Они видели, как Брэндан с Маргарет вошли в церковь; видели, как он поддерживает ее под локоть, когда та идет по проходу к святому причастию, видели, как они вдвоем расхаживают по церкви — высокомерно и беззаботно. Ничто не осталось незамеченным — в течение многих лет Майкл слышал, как его мать порицает буквально всех и каждого за неблагоразумие — но теперь никто даже бровью не повел. Прихожане притворились, что ничего не видят. Они уже успели забыть Джо-старшего?

Во время причастия Майкл вслед за родственниками вышел в проход, где они выстроились по двое. Ему даже не пришло в голову отказаться от причастия. Люди начнут болтать, а Маргарет сотрет сына в порошок за то, что он ставит ее в неловкое положение.

Кто-то позади Майкла шепнул:

— Привет.

Майкл обернулся и увидел Курта Линдстрома. Его лицо было сплошь покрыто синяками, один глаз заплыл, но он по-прежнему ухмылялся и глядел неустрашимо.

— Не ожидал увидеть вас здесь, Майкл. Разве тут ваше место?

— Ш-ш…

— Вы исповедовались?

Майкл промолчал.

— Вы исповедовались? — повторил Линдстром. — В том, что сделали со мной?

Очередь сделала шаг вперед.

— Я вам ничего не сделал, — проговорил Майкл.

— Ладно, Майкл. Я вас прощаю.

Шаг. Еще шаг.

— Майкл, кто это рядом с вашей матерью? — не унимался Линдстром.

Очередь остановилась.

Линдстром, в подражание остальным, стоял, сложив руки на животе.

— Она прекрасно выглядит сегодня. Святая Маргарита. Церковь назвали в ее честь? — продолжал Линдстром.

— Заткнись, — шепнул Майкл.

— Чудесная женщина.

— Заткнись!

Когда они достигли алтаря, Майкл преклонил колени на покрытой красным ковром приступке. Линдстром опустился рядом.

Священник быстро шел вдоль ряда причащающихся. Достигнув Линдстрома, он помедлил и несколько секунд рассматривал его синяки. Курт разинул рот и высунул чудовищно длинный язык. Снова возникла пауза. Священник, кажется, заподозрил, что над ним издеваются. Наконец он положил облатку на язык Линдстрома, и тот медленно его втянул.

Священник встал рядом с Майклом, наградив его кривой улыбкой. Он уже давно не видел среднего Дэйли на мессе. Майкл тоже получил облатку, а следом за ним — Малыш Джо.

Майкл обошел скамьи, возвращаясь на свое место. Как он ни вытягивал шею, Линдстрома нигде видно не было.

57

У Винни Гаргано родилась идея.

— Знаете, что сделайте? Как делали римляне. Кресты, штук двести, я не знаю сколько, поставьте их так, чтоб все видели, повыше, например на Коммон, ну или еще где-нибудь, прибейте к ним этих сукиных детей и оставьте на пару недель. Пусть птицы их жрут. Вот как делали римляне. То есть итальянцы. Никто из них не стал бы запирать человека в какой-нибудь чулан в Уолполе, где его никто не увидит. Вся суть в том, чтоб видели люди. И они увидят! Это ведь главное, правильно?! Но теперь больше так не делают. Просто суют парня в камеру и оставляют там. Ну и что толку, мать вашу?..

Он осмотрел стол в ожидании ответа. В тусклом свете его лицо было едва различимо, а взгляд — спокойно-угрожающий. Но трое придурков за столом жевали крабовое мясо и чу-мэйн и могли разве что кивнуть и промычать в знак согласия. Они согласились. Они всегда соглашались с Винни Зверем, особенно когда тот был пьян и необуздан.

Гаргано нравились китайские рестораны, и это было его любимое местечко в Чайна-тауне — «Дом с фонарем». Здесь умели обслужить клиента: посадить его в верхнем зале, принести коктейль «Май-Тай» с маленькой вишенкой, завернутой в кружочек апельсина и проткнутой пластмассовой шпажкой. Эта выпивка, невзирая на скромный вид, могла свалить с ног быка. В баре было множество женщин и никаких боссов — те предпочитают рестораны в Норт-Энде или отдельные кабинеты на Тремонт-стрит. А полицейские даже не знают, что Чайна-таун — часть города. Гаргано предпочел видеть в «Доме с фонарем» лишь тех копов, кого приглашал лично.

— А ты что скажешь? Что толку?

— Ты меня спрашиваешь?.. А я знаю?

— Я подумал — раз ты коп, то наблюдаешь эту хреновину каждый день.

Джо пожал плечами. Ему не нравился Винни Зверь. Он не чувствовал ни почтения, ни страха. Джо слишком устал и слишком много выпил, чтобы хоть что-нибудь чувствовать.

— Ничего я не наблюдаю, Винни.

— Врешь. Вы сажаете парня, а на следующий день он выходит. Ну или посидит немного и выйдет через месяц. Ты ведь понимаешь, о чем я. Что толку раз за разом арестовывать одних и тех же? Тебя ведь это напрягает, а?

— Не особо.

— Почему?

— Такова система.

— Значит, хреновая система.

— Меня это не касается.

— В том-то и проблема. Вот почему вы, копы, ничего не добиваетесь. Пустил бы ты меня на свое место…

— И что? Ты развесишь на крестах двести человек? Это твоя гениальная идея? Собрать всех проституток и мелких воришек и распять их? Отличный план, Вин.

— Только не проституток. Кто говорит — проституток? Это даже не преступление. Я говорю об убийцах. Если хочешь получить результаты, нужно что-то делать. Думаешь, в Риме было много убийств?

— Не сомневаюсь.

— А вот и нет.

— Откуда тебе знать?

— Знаю — и все. Потому что они все понимали. Люди хотят видеть, что бываете преступниками, поэтому римляне ставили кресты, поэтому они построили Колизей, чтобы все могли посмотреть бои, чтобы видели, как другие умирают. И все были довольны. Людям нужно иногда сбросить пар. Не надо им мешать.

— Люди могут увидеть это и в кино.

— Как в «Бен Гуре», — отозвался один из сидевших за столом. — Видели?

— Какого черта, при чем тут «Бен Гур»?

— Это фильм такой.

— Сам знаю, что фильм. Идиот.

— Я просто сказал, Вин. Вы тут говорили, что можно было пойти в Колизей и посмотреть, как убивают людей. Потом Джо сказал, что теперь можно то же самое увидеть в кино, ну и я сказал, что можно посмотреть «Бен Гура» и увидеть, как убивают людей в Колизее. Там это показывают. Вот и все.

— А я говорю, что это дурацкий фильм.

— Ну и что?

— Одно вранье.

— «Бен Гур»? А я думал, там все правда.

— Ты путаешь со «Спартаком».

— Они ж оба вроде как исторические — «Спартак» и «Бен Гур».

— Может, вы, парни, заткнетесь? Я сейчас не о кино говорю. Я серьезно. Придурки. Слушайте! Римляне правили тысячу лет, ну или вроде того. Знаете почему? Потому что они фигней не занимались. Вот что. Иисус пришел и сказал: «Я Бог» — ну или как-то так, а они решили, что им это не по нутру, и распяли его на кресте. Ни хрена они не боялись.

— Да, — ответил Джо. — Но Иисус победил.

— Как это?

— Ватикан находится в Риме.

— И что от этого пользы Иисусу? Он же умер.

— По-моему, ты просто не понимаешь, Вин.

— Нет, это ты ни черта не понимаешь. Я хочу сказать — вот как должно быть. И с Гитлером то же самое. Если бы Гитлера убили, когда он только-только все это начал, никаких проблем бы вообще не было! А так на войне погибли миллионы. И что мы говорили нашим солдатам? «Иди и убей как можно больше этих сволочей». Вот о чем речь. Что нужно принимать правильные меры.

— Гитлер? При чем тут Гитлер?

— Я говорю, что с такими людьми надо что-то делать. И всегда так поступать, даже в мелочах.

— Тогда была война. Теперь все по-другому.

— Никакой разницы. Правила одни и те же. Война идет всегда.

— Ты псих, Винс.

— Да? Если я псих, чего ж ты на меня работаешь?

— Потому что я идиот.

— А эти парни? Тоже идиоты?

— Ты действительно хочешь ответа?

Все засмеялись, кроме Джо.

— Вот что я скажу. Ты коп, а значит, понимаешь, что я прав. Готов поспорить: тот, кто убил эту девушку, как ее, журналистку, которую задушили…

— Эми Райан.

— Ну да. Так вот, готов поспорить: она не первая его жертва. У этого парня многое на счету. И я уверен, что он уже сидел. Его посадили, а потом выпустили — и он ее убил.

— И что?

— Она была хорошей девушкой, ваша Эми? Она ведь не заслужила такой смерти?

Джо промолчал.

— Так вот, если бы этого парня пришибли после первого раза, он бы не…

— Невозможно угадать, на что способен человек. Теоретически.

— Поверь мне, иногда угадать нетрудно. — Гаргано многозначительно взглянул на него.

Остальные снова замычали и кивнули. Винни Зверь, в конце концов, был специалистом в этой области.

58

Снова измученная Кэт позвонила в дверь Рики.

— В чем дело, Кэт? Что случилось?

— Не знаю. Просто не знаю, что делать… Я…

— О Господи! Зайди.

Рики попытался ее успокоить — положил руку на плечо, жестом указал на кушетку, потянулся забрать сумочку. Все эти жесты выглядели довольно нелепо, они смахивали на морские сигналы, и Рики удивился своей внезапной неловкости. Это была новая роль, и он еще не научился ее играть. Прежний Рики — отстраненный, беспечный, скучающий, харизматичный — подходил ему больше. Но само присутствие Кэт как будто подтвердило перемену в нем — или по крайней мере в том, как его теперь воспринимала семья. Он отнюдь не был тем человеком, к которому обращаются расстроенные женщины. Он вообще мало соприкасался с женской половиной семейства — в течение всех этих лет эту связь поддерживала Эми. Она объяснялась вместо него с Маргарет, Кэт и всякими тетушками и кузинами, которые появлялись на семейных сборищах. Но теперь Кэт была здесь, и Рики хотел ей помочь.

Впрочем, Кэт успокоилась, когда вошла в квартиру и увидела царящий там беспорядок. Она рассматривала гостиную, как будто это было точное отражение ее внутреннего мира. Кажется, она решила, что, какими бы ни были ее собственные проблемы, у Рики дела обстоят еще хуже.

— А где твой проигрыватель? И все пластинки?

— Ко мне кто-то забрался.

— Что?

— Я не шучу.

— Прости, Рики. Но это так… — Она фыркнула.

— В наши дни никому нельзя доверять.

— Могу вернуть тебе пластинку Майлза Дэвиса.

— Нет, оставь себе.

— У тебя новая кушетка?

— Да.

— Вор забрал старую?

— Конечно.

— Странно, что вору она приглянулась.

— Это долгая история.

— Не сомневаюсь.

Кэт села на кушетку и провела рукой по подушкам.

Прошло более двух месяцев после того, как головорезы Гаргано перевернули квартиру Рики вверх дном в поисках камней. За это время он успел купить подержанную кушетку, кофейный столик и новый проигрыватель. И все. Он не ощущал прежней связи с этим местом. Рики подумал, что, возможно, стоит переехать, но не знал куда. Во всяком случае, уехать стоило подальше.

— Ты должен помочь Джо.

— Как?

Кэт закрыла лицо руками.

— Что, он снова пошел по бабам?

— Нет. У него проблемы. Он играет. Мы разорены. То есть буквально. У нас ни гроша, Рики. Мне даже нечего подать им сегодня на ужин.

— Господи, Кэт, почему ты сразу не сказала? У меня хватает денег. Это не беда.

— Нет, беда. Он странно себя ведет. По-моему, у него неприятности.

Рики выудил из кошелька деньги и протянул Кэт две купюры по двадцать долларов и одну десятку.

Она изумленно раскрыла рот.

— Но… я не могу этого взять. Здесь слишком много.

— Возьми. Я раздобуду тебе и больше.

Кэт взяла двадцать долларов, остальное положила на столик.

— Спасибо. Мы все вернем, Рики, обещаю.

— Не нужно ничего мне возвращать. Это подарок.

— Рики, ты знаешь, что такое с Джо? Ты ведь знаешь!

— Я… ну он кое-что рассказал. Но не все.

— Что он тебе сказал?

— Ничего особенного, Кэт. Правда. Не о чем беспокоиться.

— Рики, ты мне все расскажешь.

— Я действительно не знаю всего. Мы с Джо вообще мало общаемся. Я знаю то же, что и ты: он играет, он наделал долгов и теперь у него мало денег. Все не так уж скверно.

— Не так уж скверно? Да он ворует у нас! У нас! Нам пришли счета — ты даже не представляешь какие…

— Отдай их мне, я заплачу.

— Я не могу. Он меня убьет.

— Ну так не говори ему. Просто сложи их в конверт и принеси сюда.

Кэт потерла глаза. Рука у нее дрожала. То ли от усталости, то ли от напряжения.

— Рики, с ним ведь ничего не случится, правда?

— Джо большой мальчик, он не нуждается в моей помощи.

— Рики, посмотри на меня и пообещай, что ты не позволишь ему влезть в неприятности. Он твой брат.

— Ты меня переоцениваешь, Кэт.

— Пообещай.

— Обещаю.

— Посмотри мне в глаза.

— Ладно, ладно. Обещаю.

Кэт вздохнула, как будто отныне и навеки было решено: с Джо не случится ничего дурного. Двадцатка по-прежнему лежала у нее в руке — две молитвы нашли отклик. Она сложила купюру пополам, потом еще раз, так что виднелись магические цифры — 2 и 0. Эта бумажка изменит ее жизнь, она предотвратит катастрофу. Кэт до последнего времени никогда особенно не задумывалась о деньгах, но теперь все ее мысли были сосредоточены только на них. Она вытащила бумажник, чтобы спрятать деньги. На двадцать долларов семья будет питаться неделю или даже дольше.

Рики поднял пальто, которое Кэт бросила на стул. Помогая ей одеться, он незаметно сунул в карман еще тридцать долларов.

59

Маргарет, закованная в плотную шерстяную ткань, точно в броню, открыла дверь.

— Майкл, ты что здесь делаешь? Ты сегодня не работаешь?

— Нет.

— Ты в порядке?

— Нет. Все просто ужасно.

— То есть? Ты болен?

— Нет.

— Может быть, надо было взять отгул по болезни? А вдруг на работе тебя хватятся?

Майкл прошаркал мимо — как дикобраз тащится через дорогу под грузом игл.

— По-моему, надо позвонить на работу, — повторила Маргарет. — А вдруг тебя будут искать? Позвони из кухни. Нужно быть ответственным, милый. Потрать всего одну секунду…

Майкл остановился в центре маленькой гостиной. На столике возле кресла лежала книга Конроя — роман Мики Спилейна.

— Я хочу поговорить с тобой насчет папы.

— Ну ладно…

— Ты спрашивала об этом Конроя? После того нашего разговора…

— Я не стала бы оскорблять Брэндана…

— Предпочитаешь оскорблять отца?

— Ты снова об этом?..

— В любом случае тебе придется оскорбить либо того, либо другого.

Маргарет поплотнее запахнула кардиган и скрестила руки на груди.

— Почему ты говоришь мне такие вещи?

— Объясни, что случилось с отцом.

— О чем ты?

— В последние месяцы что-то пошло не так. Папа все время был расстроен. Хандрил, пил больше обычного, дымил как паровоз.

— У твоего отца была нелегкая работа, уж ты-то мог бы это понять. Случались взлеты и падения, как у всех людей, как и у тебя. Ничего странного в том, что отец выпивал. Он же не супермен.

— Да, я знаю. Не супермен. Однажды вечером он получил пулю — ничего особенного, правда? Может случиться с любым. Но он погиб. Необычная судьба, да?

— Он погиб на службе. При чем здесь то, что он пил и курил? Отец был в хорошей форме. Он всегда был в хорошей форме.

В сознании Майкла мелькнула картинка: отец на пляже, не особенно мускулистый, но худощавый и жилистый.

— Помоги мне, мама. Я должен знать. Однажды за ужином Джо сказал, как замечательно быть полицейским и все такое, а папа ответил: «Это не так уж здорово».

— Господи, да он все время так говорил. Твой отец постарел, устал. Работай ты так, как он, то тоже уставал бы.

— Нет. Он не говорил, что устал. Он говорил, что устал от всего этого. Ему нравилось быть полицейским. От чего конкретно он устал?

— Он много работал.

Майкл нахмурился.

— Знаешь, что странно? Когда у Джо начались проблемы с букмекерами, все мы знали, к кому обратиться — к старому доброму дядюшке Брэндану.

— Не вижу, какая тут связь.

— Когда у папы были проблемы… Они с Брэнданом столько лет были напарниками.

— И что?

— Брэндан не такой, как папа, ведь правда?

— Мне не нравится этот допрос, Майкл. Ты не в суде. Ты, кажется, знаешь все ответы. Почему бы открыто не объяснить, что у тебя на уме?

— Два убийства в семье за год. Слишком большое совпадение. И никаких подсказок. Никакой помощи со стороны полиции — оба дела остались нераскрытыми.

— Майкл, нужно жить дальше…

— Нет. Я не хочу об этом забывать. Я отправился к подруге Эми, журналистке. Помнишь Клэр Дауни?

— Я видела ее имя в газете рядом с именем Эми.

— Я спросил у Клэр, что ей известно. Почему Эми решила, что Конрой мог причинить вред моему отцу. То есть если Конрой предатель, то какой у него мотив? Если верить Клэр, Эми собиралась писать об Уэст-Энде. Точнее, о двуногих крысах Уэст-Энда. А потом я пошел и поговорил с одной старой знакомой. Ну, не то чтобы знакомой. Она считает меня дьяволом во плоти — так и есть, потому что с моей помощью ее вышвырнули из квартиры, чтобы Фарли Зонненшайн мог построить там новый дом и заработать еще несколько миллионов, — все это во имя улучшения нашего чудесного города, разумеется. Мою знакомую зовут миссис Кавальканте. Очень милая пожилая итальянка. Она сказала, что какие-то плохие парни — delinquent — угрожали ей, пытались выжить из дома, чтобы поскорее им завладеть. Ничего удивительного, правда? Уйма денег на кону, люди вроде Зонненшайна обычно не стесняются прибегать к силе. Но вот что интересно: миссис Кавальканте сказала, что среди этих delinquenti были копы.

— Майкл, ты ведь не думаешь, что среди них был твой отец?

— Нет. Не говори глупостей. Папа, возможно, не был суперменом, но он, несомненно, был порядочным человеком, особенно по сравнению с твоим любовником.

— Майкл, только не нужно устраивать здесь заговоров!..

— Никаких заговоров. Я просто говорю о деле. О копах, которые берут на лапу.

— Пара баксов там и сям — это не выходит за рамки.

— Да. И пока это не выходит за рамки, полицейские вроде моего отца смотрят на это сквозь пальцы. Конечно, продажен не весь департамент — лишь половина. Но остальным приходится закрывать на это глаза — или по крайней мере держать рот на замке, — пока продажные копы берут взятки. А если что-то изменилось? Вдруг папа увидел нечто непривычное даже для Бостона и больше не смог терпеть?

— Господи, Майкл, как все это связано с Брэнданом?

— Брэндан способен на такие вещи, которые не стал бы делать папа.

— Майкл, я не знаю, что случилось у вас с Брэнданом, но ты должен понять одну вещь. Что бы ни сделал Брэндан, что бы он ни собирался сделать — твой отец наверняка делал то же самое. Они были не просто напарниками, а друзьями. По-твоему, ангел Джо и дьявол Брэндан. Но это не так. Совсем не так.

— Эми считала по-другому.

Маргарет пожала плечами:

— Она ошибалась. Эми, мир ее праху, была чудесной девушкой, но и у нее имелись свои недостатки. Иногда нужно видеть сердцем, Майкл. Позволь мне кое-что спросить. Как ты думаешь, смог бы отец оплатить твое обучение в Гарварде исключительно на жалованье полицейского?

— Я работал и учился.

— Да, работал, но все-таки семья тебя поддерживала. Как, по-твоему, отец это проделывал? В Гарварде с тобой училось много детей полицейских? Мы не Кеннеди, Майкл.

— Это уж точно.

— У твоего отца было трое детей. Иногда он делал то, что приходилось. Не он изобрел эту систему.

— Я охотно верю. За исключением лишь одного: когда папа погиб, в переулке, кроме него, был лишь Брэндан Конрой. Если папа решил, что он больше не может терпеть, если Брэндан зашел слишком далеко и отец решил его остановить… Я вполне понимаю, какие причины были у Брэндана встать там с пистолетом. А ты как считаешь, мама?

— Я не нуждаюсь в объяснениях.

— Подумай об этом, когда вечером ляжешь с ним в постель.

Маргарет ударила его по лицу.

— Я все еще твоя мать! Что бы ты обо мне ни думал…

60

Джо широко и недоверчиво ухмыльнулся:

— Ты что, с ума сошел?

Майкл пожал плечами.

— А ты, Рик? Ты в это веришь?

— Если Микки говорит…

— А если он скажет, что небо зеленое?

— Я, пожалуй, пойду и посмотрю.

Джо провел рукой по лицу.

— Невозможно. Просто невозможно.

Рики поболтал пиво в стакане и откинулся на спинку кресла. Они сидели в баре под названием «Кактус», где никто не мог их подслушать. Разумеется, Рики не раздумывая отмахнулся бы, но в это верила Эми. Во имя ее памяти Рики должен был по крайней мере задуматься. И чем дольше он думал, тем более убеждался в абсурдности подобной мысли — что Брэндан Конрой убил Джо-старшего. Несомненно, множество людей особенно спокойно спали в ту ночь, когда Эми Райан умерла и унесла с собой свои секреты. Возможно, в том числе и Конрой.

Джо не верил.

— Я знаю Конроя. Знаю его лучше, чем вы оба, придурки. Гораздо лучше. Это невозможно. Я не могу, просто не могу… Ну ладно, ладно, Майкл взъелся на Брэндана. Это твое дело, Майк. Но это безумие. Я не собираюсь бросаться такими обвинениями.

— Я никого не обвиняю. Просто говорю, что мы должны разобраться.

— Кто — «мы»? В чем мы должны разобраться? Это работа полицейских.

— Думаешь, полиция будет копать под Конроя? Он же глава убойного отдела.

Рики горько усмехнулся:

— Не первое дело, которое он не может раскрыть.

— Это не наша работа, Майк.

— Не я это затеял, Джо. Я просто жил обычной жизнью, а потом мне позвонили и сказали, что отец убит. Мы так и не стали прежними. У нас была нормальная семья, а потом внезапно в семье появился покойник. Я никогда не мечтал быть сыном убитого полицейского. Я повернул бы время вспять, будь на то моя воля.

— О чем ты вообще говоришь?!

— Можно спросить, Джо? Если бы ты нашел человека, который убил отца, если бы ты не сомневался, знал наверняка, что он виновен, но если бы это могло сойти ему с рук…

— Если, если, если…

— Да, вот именно — если. Что ты бы сделал?

— Все не так, как ты думаешь.

— Я просто говорю: если… если бы ты знал, кто застрелил отца?

— Не знаю. Убил бы его.

— Убил, — спокойно повторил Майкл. — Убил бы.

— Не знаю. Я просто предположил.

— Я с тобой согласен.

Джо покачал головой:

— О чем ты? «Согласен…» Ты еще ничего не знаешь, а уже согласен кого-то убить. Ты ведь не из таких, Майкл.

— Я имел в виду, что это было бы правильно.

— Майк, по-моему, тебя только что назвали слабаком. Что это значит, Джо, — «не из таких»?

— Что он слабак.

— Ну так скажи прямо.

— Ты слабак, Майк.

— Майкл, он сказал тебе это в лицо.

— Хорошо, я слабак.

— Так я и знал. — Рики оскалился. — Придурок.

Майкл помрачнел.

— Нам нужно подумать…

— Опять… Может быть, заткнешься? Никто тут не собирается никого убивать.

— Нужно подумать, что делать, если это правда.

— Это неправда. Можешь ты понять? Это неправда.

— Джо, никто не говорит, что это правда. Майкл сказал — «если».

— Я слышал, что он сказал, Рик. Он твердит об убийстве, хотя и не прямо.

— Я всего лишь говорю, что нужно подумать. Потому что это неизбежно.

— Майк, ты понимаешь, что это уже преступление? Называется — «замышлять убийство».

— Мы всего лишь философски рассуждаем, Джо.

— Ах вот что это такое?!

— Да брось, если арестовывать всех, кто говорит об убийстве, думает о нем или читает…

— Я о нем не думаю.

— Хорошо. Не думаешь. А ты, Рики?

— Так это заговор или просто философский спор?

— Мы всего лишь разговариваем.

— Ты слышал, Джо?

— Джо все понимает. Мы разговариваем. Отвлеченно. Что мы делаем, Рик?

— Ничего. Будь у нас улики, мы обратились бы в полицию. Дали им шанс. Если бы они ничего не сделали, мы обратились бы выше.

— А если бы и там нам ничем не помогли?

— Если бы даже федералы ничего не смогли сделать… тогда бы мы задумались.

— Я только и делаю, что думаю, Рики.

— Знаю. Может, тебе стоит немного отдохнуть, Микки? Ты так с ума сойдешь.

— А может быть, это вы спятили?

— Безумцы всегда так говорят.

— Если Конрой убийца и мы оставим все как есть… — Майкл покачал головой, подбирая слова, — тогда позор нам.

— Микки, ты серьезно?

Майкл задумался, прежде чем ответить.

— Не знаю, Рик. Честно говоря, не знаю.

— Если придется туго, мы поможем.

— Кроме Джо, конечно.

— И Джо тоже за тебя. Если придется туго. — Рики многозначительно взглянул на брата.

Джо уклонился от ответа. Просто сидел молча.

— Видимо, заодно только мы с тобой, Рики. Два мушкетера. Может, заведем одинаковые перстни?

Джо спросил:

— У тебя и без того хватает проблем, Рики.

— Что?

— Давай, объясни ему. Объясни, что это значит.

— Ничего. Это значит, что Джо трепач.

— Ну же, объясни ему.

— Он все равно тебе поможет. Разве нет, Джо?

— Ну да, конечно. Будем бегать по улицам, как долбаные шерлоки холмсы.

— Микки… Ты ведь не собираешься выкинуть какую-нибудь глупость? Ты не псих, правда?

— Говорю же, психи — это вы. Один я тут абсолютно нормальный.

61

Джо нашел его в одном из клубов Саут-Энда под названием «Цилиндр», хотя здешние завсегдатаи, итальянцы-мафиози, преимущественно щеголяли в мягких фетровых шляпах. Клуб занимал нижние два этажа дома. Здесь старые гангстеры смешивались с молодым поколением сорвиголов вроде Винни Зверя, а те и другие, в свою очередь, — с мирными гражданами, приходившими сюда выпить или сыграть в покер. Полицейские не беспокоили клуб — они либо получали свою долю, либо просто предпочитали не вмешиваться. Здесь можно было угоститься разбавленным водой пивом за десять центов и оставить на карточном столе пятьдесят баксов. Из этих пятидесяти доллар с четвертью (магические два с половиной процента) передавались из рук в руки, пока не добирались до Чарли Капобьянко. Когда Джо вошел в клуб — в «Цилиндр» допускали только членов, но по поводу Джо «договорились» (обо всем всегда договаривались, где-то за пределами его поля зрения), — он ощутил неуловимое изменение. Он слишком далеко шагнул. Джо показалось, что пол ходит у него под ногами, словно он ступил в отходящую от берега лодку и позади открылась черная вода. Но это ощущение было какое-то бесформенное, невнятное, и Джо выкинул его из головы, прежде чем оно успело оформиться в идею, в отчетливый повод не ходить сюда. Джо привык исполнять задания по-солдатски: не думай, не обсуждай приказ, просто выполняй его. Достигни цели. Но подсознание настаивало, предчувствие набирало силу, обретало форму: не делай этого.

Пол Маролла наблюдал за игрой в кости, держа в одной руке стакан, а в другой сигарету. На нем была темно-красная рубашка, подчеркивавшая атлетическое сложение, волосы блестели от геля. Зрители вокруг столика были слишком высоки, чтобы Маролла мог посмотреть как следует, и Пол скрывал досаду, тщательно разыгрывая равнодушие, — человек, который наслаждается выпивкой, сигаретой и зрелищем чужих задниц.

Джо двинулся к нему через толпу. Окружающие расступались, пропуская его, отчего ощущение остановившегося времени все усиливалось. Джо не знал, почему они расступаются перед ним — сторонятся полицейского или просто благоразумно дают дорогу крупному человеку. Возможно, ему просто мерещится, воображение играете ним шутку.

Маролла заметил его и нахмурился, вспоминая. Прошло несколько недель после разговора с верзилой-копом на стройке. Маролла вспомнил Джо, расслабился и ухмыльнулся.

— Нужно поговорить, — сказал Джо.

— О чем?

— Не важно. Просто нужно поговорить.

— Ну так говори. Какого хрена…

— Здесь?

— Почему нет?

— Хочешь, чтобы все видели, как ты со мной разговариваешь? Может, мне еще значок показать?

Маролла задумался.

— Жду тебя на улице, — сказал Джо. — Одного.

— Сначала допью.

Джо взглянул на полупустой стакан. У него мелькнула мысль: выхватить у Пола сигарету и бросить ее в пиво. Но Маролла был готов к драке. Что плохого в небольшой отсрочке? Джо оставил его в баре и решил, что, совершив этот маленький акт учтивости, он поднялся над неотесанными завсегдатаями «Цилиндра».

Джо прождал на улице минут пять, прежде чем из клуба вышел Маролла. Парень взглянул налево — там, прислонясь к косяку, стоял широкоплечий кудрявый итальянец и кого-то ждал. Даго в шерстяном спортивном пиджаке, с тонким галстуком. На лбу у него был горизонтальный шрам, видневшийся под челкой, чуть ниже линии волос. Итальянцы обменялись кивками, и Маролла обернулся к Джо. Он спустился на три ступеньки.

У него за спиной парень со шрамом одним движением выхватил из темноты правой рукой бейсбольную биту и размахнулся — так быстро, что Джо даже испугался, хотя знал, что так и будет. Удар пришелся Маролле в голову над ухом. Тот с закрытыми глазами растянулся на тротуаре, парень со шрамом встал над ним. Джо уставился на неприметную дверь «Цилиндра».

Позади захлопали дверцы машин и послышались шаги.

Семеро парней — бойцы, молодые и беспощадные. Они окружили тело — Маролла лежал на тротуаре, подогнув руку и ногу, точно спящий ребенок. Казалось неизбежным, что кто-нибудь наступит ему на пальцы или на лицо — просто забавы ради.

Винни Гаргано потыкал тело мыском ботинка. Никакой реакции.

— Отлично, давайте живее. Хорошо поработал, коп.

Гаргано явно гордился тем, что столь умело пользуется своим новым оружием. Прозвищем Зверь он был обязан отнюдь не тонкой работе.

Четверо мужчин подняли Мароллу за ноги и за руки и сунули в багажник «кадиллака». Багажник был объемный, пустой и безукоризненно чистый. Маролла свернулся там, точно кот. Откуда-то появился моток бечевки, новенькой, только что купленной в магазине, и парень со шрамом принялся вязать пленника: заведя ему руки за спину, он несколько раз обмотал запястья и туго стянул петлю, потом точно так же связал лодыжки, протянув к ним веревку. Маролла, со скрученными руками, лежал в позе эмбриона. Когда ему притянули лодыжки к запястьям, тело неловко свернулось клубком, вместо того чтобы выгнуться. Парень со шрамом досадливо ослабил веревку, перекатил Мароллу на живот и вновь придал ему положение натянутого лука. Кто-то его поторопил, и парень недовольно ответил:

— Этот хрен не гнется, у него одни мышцы.

Он проверил узлы и наконец удовлетворенно хмыкнул.

Багажник закрыли, бандиты расселись в две машины. Джо сел в «кадиллак» Гаргано.

Они не поехали ни в одно из привычных мест. Ни на Блу-Хилл-авеню, где находился бар, ни в южную часть города, в недра Саут-Энда, ни на причал. Норт-Энд они тоже миновали. Машины ехали через мост. Джо понял: для Пола Мароллы все кончено, он уже почти мертв. Нет смысла вывозить его из города лишь для того, чтобы избить. Человека увозят из города, чтобы закопать, в идеале — на территории конкурирующей банды. «Ирландская война» еще продолжалась, убийства становились все более дерзкими, зачастую они происходили внезапно, где бы ни застали жертву. Некий чарльстонец по имени Конни Хьюэс, жертва номер тридцать, попался прямо на этом мосту: ребята с Уинтер-Хилла на двух машинах, загнали его сюда, зажали и изрешетили из карабинов. И все-таки дела так не делаются. Джо понимал, что цель этой поездки — сбить с толку полицейских. Финальным унижением было то, что он сидел в машине с Гаргано и никто не старался ничего от него скрыть.

В «кадиллаке» царила тишина.

Джо прислушался к звукам из багажника. Маролла лежал всего в паре футов у него за спиной. Ничего не было слышно — только шум мотора. Маролла еще без сознания? Или очнулся и отчаянно думает, как бы выбраться? Даже в темноте он должен догадаться, что они едут чересчур долго. Он должен понять, что попал в переплет. Каково ему там — во мраке и холоде, в мучительной позе, с ноющими мышцами? Джо попытался переключиться на городские виды в окне, на предместья, где многоквартирные дома сменились коттеджами и обширными парковками.

— Куда мы едем? — спросил он.

— В Ревир, — ответил Гаргано.

Ревир. Понятно. Когда в Ревире найдут труп, никто не заподозрит Карло Капобьянко. Идеальный город для бандита. Бостонцы называли Ревир вторым Доджем[9] — там царили насилие, анархия, разврат. Но сравнение явно было нечестным по отношению к Доджу: там по крайней мере имелся законопослушный шериф. В Ревире даже этого не было. Когда в 1963 году умер старик букмекер, заправлявший ревирской мафией, именно заместитель начальника полиции, Фил Галло, сделался вторым по значимости криминальным авторитетом. Две городские силы — администрация и преступность — в конце концов объединились в его лице. Впрочем, бандиты заправляли Ревиром задолго до того, как коронация Галло официально утвердила подобный порядок вещей. Ходила шутка, что теперь на поводке у Галло даже ревирские собаколовы. В городе полвека процветали евреи-букмекеры и итальянцы-рэкетиры. Но Чарли Капобьянко ощутил возможность переворота, почуял слабину. Он попытался прибрать к рукам ревирских букмекеров, и Галло нанес ответный удар. Однажды утром он даже осмелился обстрелять «кадиллак» Капобьянко, припаркованный на Хантингтон-авеню, перед домом любовницы. Вскоре стало очевидно, что демарш Чарли Капобьянко обречен. Галло имел прямой доступ в святая святых, к самому Раймону Патриарке, а Патриарка не позволил бы Капобьянко захватить город. Ревир существовал как независимое государство, не входящее в состав империи Капобьянко, и ревирские гангстеры оставались неуправляемыми, точно баски. Капобьянко страшно ярился. Возможно, труп Пола Мароллы на заднем дворе Галло по меньшей мере доставит ревирскому боссу несколько неприятных минут. И уж точно копы не станут шнырять по Норт-Энду.

Джо плевать было на тектонические перемещения в ревирском ландшафте — пачка идиотов, которые убивают друг друга. Его беспокоила мысль, от которой он никак не мог отделаться: жертва номер тридцать один, следующая по счету, лежала в багажнике, в двух метрах от него. Джо чувствовал себя так, будто это он лежал в металлическом гробу. Крышка багажника, шум колес под ухом. Сочувствие, разумеется, было неподходящей эмоцией в данной ситуации. Маролла в некотором смысле уже труп. Что толку сочувствовать трупу? Джо рассматривал его разве что абстрактно. Крупный план годится лишь для живых, достойных сострадания. Но даже взгляд сверху — две машины на шоссе, тусклые конусы света, краткое зрелище закрытого багажника и свернувшегося в нем тела — был жуток. Джо ощутил приступ клаустрофобии, но заставил себя расслабиться.

Однажды он и сам проделает этот путь. Они сработают аккуратно — не станут присылать рядового бойца, используют человека, которому Джо доверяет, старого друга, с которым он чувствует себя в безопасности. Убийца появится с улыбкой, с подарком. Возможно, это даже будет полицейский. Ни атаки в лоб, ни автоматной очереди, ни ругани. Удар нанесут сзади, неожиданно. Он ничего не увидит.

В Ревире они остановились у мотеля под названием «Приют». Неоновая вывеска над входом, парковка, огороженная высоким забором. Забор закрывал вид на фабрики по обеим сторонам, над ним виднелись только огромные буквы: «Ревир. Судовые двигатели» и «Теплоснабжение».

Водитель припарковал «кадиллак» рядом с белым «шевроле». Вторая машина остановилась с другой стороны. Все вышли, потягиваясь и разминая ноги после поездки, и сгрудились вокруг багажника.

Маролла пришел в себя. Он вдохнул свежий воздух, захлопал глазами и немедленно принялся оправдываться:

— Винс, я ничего не сделал. Клянусь. Не знаю, что тебе наговорили, но я Богом клянусь, Винс, клянусь могилой матери, я ничего не сделал, что бы тебе ни наговорили…

Гаргано усмехнулся:

— Ты еще даже не знаешь, о чем речь, но ты все равно этого не делал?

Бандиты тоже засмеялись.

— Прости, Винс. Прости. Скажи, в чем дело, и я все объясню.

— Ты у меня крадешь.

— Нет!

— Ты крадешь.

— Нет! Клянусь. Послушай меня. Это ошибка. Я все объясню…

— Никаких ошибок. — Гаргано не обращался ни к кому в отдельности. — Тащите его в ту машину.

Багажник «шевроле» открыли ключом. Двое парней, ворча, подняли Мароллу и бросили туда. Машина качнулась под тяжестью тела.

— Спи крепко, — проговорил один из них.

Джо не знал, как себя вести — то ли засвидетельствовать свою верность каким-нибудь мудрым высказыванием, то ли промолчать, продемонстрировав тем самым, что и он, в конце концов, может быть настоящим полицейским. Дело в том, что Джо не имел намерения изображать сейчас настоящего полицейского. Он знал правила. Распустишь язык — умрешь, может быть, уже после разговора с генеральным прокурором или после суда. Но так или иначе, коп ты или нет — ты умрешь. Достанут любого. И потом, трудно будет объяснить собственную роль в убийстве Мароллы. Джо — соучастник. И без толку утверждать, что он верил, будто Мароллу лишь изобьют и отпустят. Все равно уже слишком поздно. Их семеро, он один. У Джо не осталось выбора, кроме как предоставить все воле Божьей. Скоро это закончится. Маролла получит свои две пули, багажник закроют, и они отправятся домой. Джо опустил глаза. По привычке он отметил род-айлендский номер машины — для отчета, который все равно никогда не напишет: РМ 387. Несомненно, машина украдена, табличка с номером — тоже. Наверняка «шевроле» простоял здесь уже несколько дней, чтобы его внезапное появление в городе утром после убийства не привлекло ничьего внимания. Род-Айленд, РМ 387 — Джо пожалел, что не может записать. Такова процедура. Нельзя доверять памяти, нельзя доверять собственному рассудку. Он и раньше видел смерть, сам убивал — немцев, на войне.

Багажник «шевроле» был длинным и глубоким. С поднятой крышкой он казался особенно вместительным.

Маролла попытался привалиться к боковой стенке багажника и взглянуть на своих мучителей.

— Дайте-ка веревку, — сказал Гаргано.

— Нет! Винс, не надо! Это ошибка! Послушай меня, всего одну минуту…

— «Ах, ох, это ошибка…» С какой стати это ошибка? А? Объясни. Объясни, придурок, почему это ошибка. Давай, я слушаю.

— Просто ошибка. Клянусь, Вин, я этого не делал. Поверь мне. Я знаю, все против меня, но я говорю правду. Пожалуйста…

— Ты, наверное, думаешь, что я идиот. Ты думаешь, что я идиот?

— Нет, Вин, нет, я так не думаю.

— Может, я кажусь тебе идиотом?

— Нет.

— Тогда какого хрена ты разговариваешь со мной как с идиотом и говоришь, что это ошибка? Как это может быть ошибкой? — Гаргано принялся разматывать бечевку. Одновременно он объяснял — совсем как отец, который собирается наказать сына. — Люди знают, сколько ты получил. Думаешь, никто не знает? Деньги исчезают, и никто не замечает? Твоя работа — забрать деньги и доставить их по адресу. А ты у меня крал. Не раз, не два — снова и снова. За тобой наблюдали, тупица. За деньгами всегда следят. Ты этого не знал? Ты что, думал, всем плевать? Думал, можно брать, сколько хочешь, как будто это твои деньги? Ты так думал?

— Я все верну…

— Ты ведь говорил, что ничего не брал.

— Не брал. Но если… деньги пропали, то, наверное, по моей вине. Понимаете? По моей вине. Я все верну. Плюс проценты, какие скажете.

— Перестань трепаться, ладно? Небось уже в штаны наложил… — и снова, ни к кому не обращаясь, Гаргано произнес: — Давайте заканчивать.

— Нет! Стойте!

Маролла оглядел их и в отчаянии уставился на Джо:

— Вытащи меня отсюда, коп!

Джо покачал головой.

— Давай, выручи меня! Ты же коп! Ты можешь. Вытащи меня.

Джо почувствовал, как все взгляды устремились на него. Он снова покачал головой:

— Я ничего не могу сделать.

Маролла, лежа на боку, слегка оторвал плечи от днища багажника.

— Я расскажу… расскажу о том, что ты хотел знать. Отвечу на твои вопросы.

— Нет у меня никаких вопросов.

— Есть, есть! Помнишь, мы разговаривали? Разговаривали! — Маролла говорил быстро, задыхаясь. Он торговался. Видимо, думал, что сможет выиграть немного времени, если привлечет чье-то внимание. Еще немного времени… — Мы с тобой разговаривали. Помнишь? Об Уэст-Энде. О старом магазине и все такое. Хочешь знать, что там было? Хочешь? Хочешь? Я могу тебе сказать. Могу сказать. Я тебе все расскажу, все, от начала и до конца. Тот старик с его магазином — ерунда, плевое дело. Я могу рассказать тебе все целиком.

Гаргано сказал:

— Заткнись.

— Те парни…

— Я сказал, заткнись!

— Те парни…

— Господи! — Гаргано сдавил шею Мароллы двумя руками и трижды стукнул головой о крышку багажника. Тот немедленно успокоился.

— Эй, коп. — Он пьяно улыбнулся. — Эй, коп, я знаю, кто убил твоего старика. Я могу тебе сказать. — Маролла знал, что обречен. Кажется, наконец он все понял — и это вселило в него смелость. — Хочешь знать, кто убил твоего отца? Ты ведь очень хочешь это узнать, да?

Гаргано напоследок стукнул его головой, совсем как рыбак, который глушит трепыхающуюся рыбу, и Маролла сполз в багажник, лицом вниз. Гаргано наклонился, чтобы покрепче связать его, но тело лежало слишком далеко.

— Иди сюда, — прорычал Гаргано. Он подтянул Мароллу ближе и начал обматывать бечевкой его шею.

Тот сопротивлялся, дергал головой, уворачиваясь от петли.

— Нет! Не надо, не надо! Пожалуйста, не надо, пожалуйста, пожалуйста!

Один из парней подошел, чтобы удержать его. Гаргано завязал веревку, свободный конец протянул к лодыжкам. Он слегка вздернул щиколотки Мароллы, чтобы веревка провисла, и закрепил ее так, чтобы она натягивалась под тяжестью ног. Когда Гаргано отпустил жертву, петля затянулась под весом тела.

Маролла немедленно начал задыхаться. Его голова дергалась из стороны в сторону, он хватал ртом воздух. Как только он сообразил, что руки у него привязаны к ногам и что, задрав их, можно ослабить петлю, Маролла несколько раз глубоко вздохнул.

— Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Пожалуйста. Я верну деньги. Верну. Верну. Пожалуйста, Вин. Пожалуйста…

Гаргано достал нож. Джо подумал, что итальянец собирается отрезать палец или ухо в качестве трофея. Но вместо этого Гаргано перерезал спасительную бечеву, которая соединяла руки и ноги Мароллы. Без поддержки ноги снова натянули веревку, и тот опять начал задыхаться. Он изогнул спину как можно сильнее, чтобы бечева провисла, но долго сохранять такое положение было невозможно — позвоночник выгнут до предела, шея и лодыжки соединены веревкой, точно тетивой лука. Скоро он устанет, выпрямит ноги и задохнется…

— Эй, коп, поди сюда, — позвал Гаргано.

Джо встал у открытого багажника.

Маролла затрепетал.

Гаргано обратился к нему:

— Хочешь что-нибудь ему сказать? Нет? Я так и думал.

Он харкнул, собрал во рту побольше слюны и плюнул Маролле в лицо.

Джо уставился на плевок. Он пришелся чуть ниже виска — там, где начиналась челюсть. Слюна была коричневого цвета, она стекала, обретя сначала форму эмбриона, потом напомнила формой морского конька. Маролла, не в силах вытереться или стряхнуть плевок, зажмурился, на него набросили тряпку, и картинка исчезла под складками ткани, которая рябила от движений. Тряпка была нужна, чтобы заглушить звуки.

Гаргано захлопнул багажник, и машина снова закачалась вверх-вниз.

Хотя, возможно, Джо опять показалось.

Часть 3

Вскрывание замков происходит на крошечном пространстве — в скважине. В увеличенном виде она напоминает узкий коридор с гладким стальным полом и зубчатым потолком. В потолок встроены четыре штыря (или больше, в зависимости от замка), каждый из которых движется вверх и вниз. Когда штыри поднимаются на определенную высоту, замок открывается. Зазубренный край ключа поднимает все штыри одновременно. Задача взломщика — поднять их один за другим.

Разумеется, это вопрос чутья. Когда штырь достигал нужного положения и вставал на предназначенное место, Рики ощущал — кончиками пальцев, ушами, глазами, шестым чувством, — что замок слегка подается. Едва различимое, как вздох, движение. Для Рики взлом замков в первую очередь задавал работу воображению. Хороший вор вроде него может представить себе внутренность замочной скважины, он способен мысленно увеличить ее до размеров собора, войти внутрь, осмотреть круглые основания штырей, торчащих из потолка. Рики подумал, что, если однажды его посадят, он целыми днями будет лежать в камере с закрытыми глазами и воображать себе замки изнутри — невероятно сложные, с хитроумными приспособлениями, изобретенные для того, чтобы победить его, Рики. Механические чудеса, пока еще не придуманные мастерами. И он будет отпирать их, штырь за штырем, во сне, точь-в-точь как другие спящие заключенные расстегивают, пуговица за пуговицей, женские блузки.

Штырь за штырем — это был, по мнению Рики, идеальный способ открыть замок. Существовали, конечно, и более быстрые, но менее аккуратные способы, и на практике, если не хватало времени, порой приходилось идти коротким путем. Наиболее распространенная техника — «терка», когда отмычкой быстро скребут над головками штырей, выдвигая их вперед. Орудуя отмычкой, взломщик заставляет цилиндр вращаться, чтобы штыри заняли нужное положение, прежде чем они успеют вернуться на место. Но у «терки» есть существенный недостаток: отмычка царапает штыри и скважину, внутри замка остается металлическая пыль — это свидетельство того, что его взломали. Рики не терпел подобной небрежности — классный вор не оставляет следов. И разумеется, всякий взломщик знает, что наилучший способ открыть замок — не ломать его, а подобрать ключ. Увы, украсть ключ или снять с него слепок — «скурить», как говорят воры, — не менее рискованно. Это вынуждает вора «засветиться», то есть совершить самую большую ошибку.

Таким образом, Рики стал специалистом по деликатному открыванию замков. Он изготовил собственные отмычки в форме буквы Г — подобные приспособления взломщики называют граблями. Длинная часть отмычки, «рукоятка», достигала пяти-шести дюймов, она была достаточно гибкой для того, чтобы передавать кончикам пальцев нужные ощущения, но в то же время достаточно жесткой, чтобы сильно нажать на штырь. Должная жесткость отмычки — результат бесчисленных экспериментов. Короткая часть буквы Г была выгнута на конце, по диаметру штыря. Собираясь на крупное дело — а на данный момент Рики интересовали лишь крупные дела, — он заблаговременно изучал замки, которые ему предстояло открыть, и изготавливал отмычки специально для этих моделей. В итоге он работал быстро и чисто. Случайный прохожий увидел бы всего лишь человека, который открывает дверь слегка неподатливым ключом.

Поэтому, когда Рики отпер дверь штаб-квартиры Чарли Капобьянко на Тэтчер-стрит, происходящее выглядело крайне буднично. Он подошел к двери, сунул ключ в замок и вошел.

Рики и сам был удивлен подобной простоте. В двери оказался единственный замок, простой, с «язычком» и конусной скважиной, — такой замок легко найти в любом магазине. Рики мог собрать и разобрать его в темноте, точь-в-точь как солдат собирает и разбирает автомат.

Но разумеется, Чарли Капобьянко в вопросах безопасности полагался не только на замок. Безопасность обеспечивал сам Норт-Энд, бостонская «маленькая Италия» — замкнутая, бдительная, сплошь глаза и уши. Не столько городской район, сколько деревня в черте города. Капобьянко вырос на Тэтчер-стрит. На улице с трудом могли разминуться две машины, вдоль тротуара стояли кирпичные дома, и жильцы охотно завязывали разговор через улицу, стоя у окна. Капобьянко знал, что чужак, который бродит по Норт-Энду или взламывает замок, не останется незамеченным. Он знал, что его немедля оповестят. А еще он не нуждался в хорошем дверном замке потому, что вряд ли найдется глупец, который решится вломиться в контору Чарли Капобьянко.

Рики поднял четыре штыря и ощутил поворот цилиндра. Он вошел и запер за собой дверь. Было три часа ночи. Он несколько недель рассчитывал время и наконец решил, что это идеальный вариант, ночь с воскресенья на понедельник, когда ночные дела Капобьянко уже закончены, а город еще не проснулся. Районы, где обитают «синие воротнички», оживают часов в пять. Контора находилась на первом этаже. Мать Чарли Капобьянко и один из его братьев жили в квартире наверху.

Рики стоял, прислушиваясь и ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. В помещении не царил абсолютный мрак — его заливал тусклый серо-синий свет, благодаря рассеянному уличному освещению. Вскоре перед глазами Рики предстала длинная комната, примерно тридцати футов в длину. Круглый обеденный стол и четыре дешевых виниловых стула вокруг, кушетка и два кресла — скорее всего подержанных, маленький столик в дальнем углу, электрическая плитка. Никакого ковра. Все помятое и потертое. Свидетельства силы и богатства отсутствовали напрочь. Кабинеты воротил крупного бизнеса обычно обставляют не так. Здесь не было ни шкафов, ни счетных машин, ни хотя бы телефона; хотя игорный бизнес приносил Капобьянко несколько миллионов в год, преимущественно наличными, их нужно было во что-то вложить или вновь пустить в оборот.

Рики медленно пересек комнату. Пол потрескивал под его ногами — древние половицы как будто прогибались под весом гостя, — и каждый шум заставлял его замирать, пока он не убеждался, что никто его шагов не услышал. Рики наморщил нос: в комнате воняло чесноком.

На столе лежали бумаги — немного, и Рики разочаровался. Он нашел гроссбух в матерчатом переплете (обложка держалась на двух небольших гайках) и перенес его на кухню, где была маленькая раковина, отгороженная от окна. Он осмелился зажечь крошечный фонарик, размером с палец.

Гроссбух оказался потрепанным и грязным, ткань обложки выцвела до бледно-зеленого цвета, в тон страницам. Длинные колонки цифр никак не были обозначены, хотя Рики подозревал, что надписи зашифрованы. Возможно, все они числовые, как будто человек, ведущий эту книгу, понимал исключительно язык цифр — природный язык Капобьянко. Рики просматривал вереницы чисел. Он понял лишь, что это поток денег, проходящих через систему: доходы от игры в карты и кости, от букмекерских ставок. Деньги, которые вновь оказываются на улицах, где их опять отнимают или прячут. Страница за страницей, непрерывный поток. Наконец он добрался до букв — иностранных слов, подобных камням на реке. Имена. Имена. И одно из них он узнал. Глаза у него полезли на лоб.


— За что Капобьянко вам заплатил?

— Капобьянко? Кто такой Капобьянко?

— Я просто хочу знать: что этот бандит получил от вас за свои деньги?

— На твоем месте, сынок, я бы говорил повежливее.

— Это простой вопрос, Брэндан.

— Простой вопрос? Как тебе вообще не совестно задавать мне такие вопросы? Вам, всем троим, должно быть стыдно! Больше вы ничего от меня не услышите. — Конрой почесал щеку и перевел взгляд на Джо, своего любимца. — И ты с ними заодно?

— Брен, Майкл же сказал: это простой вопрос.

— Я не спрашиваю, что сказал Майкл. С Майклом я как-нибудь сам разберусь. Я тебя спрашиваю. Или он говорит и от твоего имени?

— Да. — Джо шевельнул губами, как будто хотел добавить что-то еще, но удержался. Возможно, это было непроизнесенное извинение.

— Большая, счастливая семья.

— Не такая уж счастливая, — заметил Майкл.

— Не хочешь объяснить мне, в чем дело, Микки? Ты ведь все знаешь. Что у тебя на уме, выпускник Гарварда?

— Вы на поводке у Капобьянко.

— Кто это сказал?

— Капобьянко.

— Вранье.

— Брэндан, давайте сократим эту часть, хорошо? Вы обижены, дело ясное. Мы всего лишь хотим знать, за что он вам платит. Что вы для него делаете?

— Я тебя не понимаю, Майкл. Ты всегда был для меня как сын. Давай, давай, гримасничай. Я был для тебя как отец, и ты это понимаешь.

— Значит, у меня было два отца. Вот повезло.

— Ты прав, сынок.

— Два — это ровно на одного больше, чем нужно. Хотя, возможно, у меня устаревшие взгляды.

Рики ухмыльнулся.

— Кем бы мы были без вас, Брэндан? — продолжал Майкл. — Бедными сиротами. И кто бы нас усыновил? Особенно Джо.

Конрой прищурился. Он был в штатском, галстук на его выпуклой груди съехал набок. Конрой вдохнул и выдохнул, а потом, настолько внезапно, что Майкл не успел отреагировать, метнулся вперед, воскликнув: «Ах ты, маленький ублюдок…» И в то же самое мгновение Джо бросился к Брэндану, чтобы помешать ему.

Майкл мгновенно представил себе два грузовых поезда, которые несутся навстречу друг другу…

Конрой ударил Майкла, схватил его за грудки, толкнул назад…

В ту же самую секунду плечо Джо врезалось ему в бок…

Конрой шумно хватанул воздух ртом…

Майкл лежал на полу, привалившись к стене.

Он услышал голос Джо, в котором звучала смертельная угроза:

— Только попробуй, Брэндан, и я тебя убью.

Майкл моргнул и увидел, что брат стоит над Конроем, занеся могучий кулак.

— Я тебя убью, мать твою.

— Джо! — одновременно воскликнули Майкл и Рики.

Старший брат слегка развернулся, услышав их голоса, но не отпустил Конроя и не разжал кулак.

— Джо, — выдохнул Конрой, — ты что? Кого ты собрался убивать? Ты забыл, с кем разговариваешь? Ну же, парень, отпусти. Это глупо. Дай-ка мне встать, сынок.

Джо оставался неподвижен, левой рукой он держал Конроя за рубашку. Казалось, сейчас он обрушит кулак на его физиономию и вобьет его в пол. Но затем выражение лица Джо изменилось, кулак слегка разжался.

— Вот так, Джо. — Конрой коснулся его запястья. — Дай мне встать.

Прикосновение как будто пробудило Джо. Он с новой силой ухватил Конроя за шиворот, еще крепче прижал к полу и заново стиснул кулак. Конрой жестом показал, что сдается.

— Джо, что с тобой? — спросил Майкл.

— Джо, что он вам наговорил? — Конрой кивком указал на Майкла. — Чем он запудрил тебе мозги?

Джо медленно покачал головой, но вопрос его отвлек, все враз усложнилось, в сознании замелькали факты, теории, загадки, слова Майкла и Рики, которые он понимал лишь наполовину и лишь на мгновение, чтобы вслед за тем немедленно утратить нить.

— А я, Брэндан? Ты и со мной обращался как с сыном?

— Сам знаешь, что да.

Джо снова покачал головой. Ему недоставало слов. Это была его беда — вечная нехватка слов. Мимо проносились озарения и мысли, которые он не мог перевести в слова и терял прежде, чем успевал толком постичь. Джо подозревал, что в этих невнятных образах крылся он сам — Джо номер два, которого невозможно увидеть. Что он хотел теперь сказать Конрою? Простая истина — «я любил тебя, а ты разбил мне сердце» — была невыразима и недостаточна. А другие слова не приходили ему в голову.

Джо сказал:

— Ты мне не друг, — и немедленно смутился. Как это глупо, по-детски прозвучало. Он пожалел, что вообще заговорил. Хотелось бы ему вернуться на десять секунд назад и не выставлять себя таким идиотом. Но эта фраза как будто зачаровала Конроя, Майкла и Рики. Увидев, какой эффект произвели сказанные слова, Джо подумал, что случайно нашел нужную формулировку — как будто он сидел за пианино и наугад бренчал по клавишам и вдруг получилась песня — чудесная, красивая песенка. Он выпустил Конроя, сказав:

— Хватит, Брен. Просто ответьте на вопрос.

— Что он тебе наболтал, Джо? — не унимался Конрой.

— Ответьте на вопрос Майкла.

Конрой с трудом встал и отошел к дальней стене. Рики помог Майклу подняться.

— Микки, ты в порядке?

— Да.

— Вы с новым папочкой, кажется, нашли общий язык.

— Да, по-моему, он питает ко мне самые теплые чувства.

Конрой поправил галстук.

— Вы, парни, ведете себя так, словно раскрыли смертный грех. Что ж, я не идеален, хоть и неприятно вам об этом говорить. Жизнь такова.

— Господи, Брэндан, не в том дело, что вы на кого-то работаете, — сказал Майкл. — Но работать на Капобьянко? Этот тип — убийца.

— Допустим, Капобьянко мне заплатил — ну и что? Думаешь, ваш отец был слишком хорош для того, чтобы получать деньги от Капобьянко?

— Да.

Конрой покачал головой:

— Майкл, перестань. Ты ни хрена не понимаешь. Ты меня слышишь? Ты не знаешь, кто такой Капобьянко, ты понятия не имеешь, что такое быть полицейским, ты ни хрена не знаешь, поэтому говорю тебе как друг: не лезь. На кой черт тебе вообще сдался Капобьянко?

— Сейчас объясню. Выяснилось, что ваш босс, Капобьянко, убил моего отца — то есть настоящего отца, Брэндан, первого. Помните?

— Что?.. Кто тебе сказал?

— Одна маленькая птичка начирикала.

— Какая птичка?

— Некий Пол Маролла.

— Что за Пол Маролла?

— Какая вам разница?

— По твоим словам выходит, что он был свидетелем убийства. А я работаю в убойном отделе. Нужно с ним поговорить.

— Это невозможно. Он недосягаем.

— То есть?

— Лежит в багажнике машины где-то в Ревире. Полагаю, его найдут в июне, когда станет по-настоящему жарко. Судя по тому, что я слышал, Маролла запустил лапу в карман Чарли Капобьянко, и тот этого не простил. Поэтому Мароллу сунули в багажник, и тогда он запел: он-де знает про Уэст-Энд, знает про моего отца. Понимаете, о чем речь, Брэндан? Вы работали на Капобьянко, вы были там, когда убили Джо-старшего — возможно, Капобьянко желал его смерти. А плюс В равно С. Впрочем, что тут говорить? Вы детектив, сами знаете, как это бывает…

— Ты все неправильно понял.

— Ну так объясните. Просто ответьте на вопрос. За что вам платил Капобьянко?

— За то же, за что и твоему старику! За то же, за что и половине департамента! Капобьянко заправляет букмекерскими точками. Мы, разумеется, знаем, где находятся эти притоны. Вот и все. Мы позволяем им работать и дальше.

— Слишком много денег за такую небольшую услугу. Я слышал, вы один из самых высокооплачиваемых полицейских на службе у Капобьянко.

— Потому что я не рядовой коп! Это не значит, что я что-то для него сделал! Я просто стараюсь выжить, как и все остальные. И потом, большая часть денег предназначается вовсе не мне, я просто посредник. Это часть моей работы.

— Да бросьте, Брэндан. Я знаю, что продажные копы…

— Ах ты, лицемерный маленький…

— …я знаю, что продажные копы полегоньку спускаются ниже и ниже. Сначала простят штраф, потом закроют дело, потом уничтожат улику, а в один прекрасный день предупредят мистера Капобьянко о том, что собирается облава. Они просто стараются выжить, точь-в-точь как вы сказали.

— И как это связано с убийством?

— Насколько успели продвинуться вы, Брэндан?

— Хватит. Разговор окончен.


Джо остановил машину под старым баскетбольным кольцом. Майкл, сидевший впереди, впервые осознал, что не ощущает связи со старым домом — всего лишь деревянное строение, едва отличимое от соседних, такое же облупленное и слегка покосившееся на просевшем фундаменте, точно расшатанный зуб. Неужели он действительно здесь вырос? Как будто прошло сто лет. Может быть, Маргарет наконец согласится продать эту хибару и купить домик получше где-нибудь на побережье? Конечно, не согласится. Она намерена тут жить. С Конроем.

Маргарет появилась на крыльце, прежде чем сыновья успели выйти из машины. Рукава ярко-красного свитера засучены до локтей, волосы стянуты назад, в хвостик, по-девичьи, но молодой Маргарет отнюдь не выглядела. Лицо у нее было бледное, тонкие накрашенные губы отчетливо выделялись на фарфоровом фоне.

«Пожилые женщины часто злоупотребляют помадой, — подумал Майкл. — В результате они выглядят неопрятно и нелепо».

— Что вы затеяли? — Маргарет взглянула на часы и нахмурилась. Все трое сейчас должны быть на работе. Все честные люди сейчас на работе.

Майкл сказал:

— Нам нужно поговорить, мама.

— И лучше не упрямься, — посоветовал Рики, — или Джо очень рассердится.

Все трое по очереди поцеловали ее в щеку, заходя в дом. Маргарет бесстрастно стерпела их поцелуи, не разнимая скрещенных на груди рук и подставляя щеку легким поворотом головы.

Майкл подумал, что мать отнесется к нему особенно прохладно, но в кои-то веки он рядом с ней не чувствовал себя беззащитным. Он прошел мимо нее, как тщеславный принц мимо подданной.

В конце концов, именно Майклу Джо признался в том, что случилось в Ревире, и намекнул, что банда Капобьянко могла сыграть свою роль в убийстве Джо-старшего. Именно Майкл уговорил братьев вместе разгадать эту загадку, не только с целью объединить их разнообразные таланты, но и потому, что посторонние люди, которые должны были найти убийцу Джо-старшего, потерпели неудачу, а главное, сдались. Именно Майкл внушил Рики мысль залезть в контору Капобьянко: изначальной целью было найти подтверждение намеку Мароллы, отыскать какую-нибудь улику, которая позволила бы связать Капобьянко с убийством отца. Имя Конроя в книге обнаружили случайно. Хотя, возможно, удивляться не следовало.

Семейство собралось на кухне за маленьким столиком, где помещались только четверо, поэтому раньше там ели, когда Джо-старший не мог присоединиться к семье за обедом или завтраком. Впрочем, глава семьи почти никогда не мог присоединиться к жене и детям за столом: рабочее расписание детектива — это отнюдь не «с девяти до пяти». А убойный отдел — худший вариант: Джо-старший порой не появлялся несколько дней, если преследовал преступника по горячим следам. Братья Дэйли считали этот стол своим — там можно было громко смеяться, засовывать в нос горох и отнимать друг у друга спортивные журналы. Столешница была цвета авокадо, с маленькими золотыми звездочками и фестончатой алюминиевой лентой по краям, как это бывает в закусочных.

Маргарет ввели в курс дела, опустив наиболее неприятные детали, и она как будто не открыла для себя ничего особенно нового. Муж погиб при загадочных обстоятельствах, а Брэндан Конрой — хвастун и политикан, но все-таки порядочный человек и старый друг. Она не верила, что Конрой продажен, — он всего лишь приспосабливается к обстоятельствам. Невозможно жить в этом городе, не запачкавшись. Тогда сыновья сообщили еще несколько подробностей. Ну и что изменилось? Ничего. Майкл не любит Брэндана, вот и все. Эти двое — как огонь и вода, но им придется найти общий язык. Это проблема Майкла, а не Брэндана и уж точно не Маргарет.

Но возникло и кое-что новенькое. Теперь возмущался не только Майкл. Он убедил Джо, что Брэндан — злодей. И Рики! Джо всегда был сговорчив — легкая добыча. Но Рики? Он, конечно, сущий ангел — но заботится только о себе. В детстве Рики стянул все четвертаки, которые копил Майкл, чтобы послать их голодающим детям Нигерии. Но теперь они, ее взрослые дети, все трое, ополчились на мать.

Майкл сказал:

— По-моему, ему тут не место.

— Господи, Майкл, мы ведь уже об этом говорили!

— Лишь до тех пор, пока мы не узнаем…

— Я и так все знаю. Я знаю Брэндана. С меня хватит.

— Он больше не может тут оставаться. Если я ошибаюсь, то сам попрошу у него прощения, когда мы разберемся. Но сейчас ему лучше убраться.

— Почему, Майкл? Потому что какой-то бандит знает его по имени?

— Да.

— Мама, — вступил Джо, — лучше сделай, как он велит.

Маргарет метнула на сына испепеляющий взгляд. Его-то кто спрашивает?

— Но это же Брэндан. Он всю жизнь был нашим другом, Майкл. Еще до того, как ты родился. Нельзя просто так взять и отвернуться от него. — Маргарет изо всех сил пыталась сохранить спокойствие.

— Скажи ему что хочешь. Свали все на меня. Скажи, что я спятил. Но я не хочу видеть его в нашем доме, не хочу видеть его рядом с тобой, до тех пор пока мы не разберемся.

Маргарет уклончиво покачала головой.

— Отец когда-нибудь говорил с тобой о Капобьянко?

— Нет. Дома он никогда не рассказывал о делах. Да и вообще, не любил много говорить, сам помнишь.

— Он когда-нибудь упоминал при тебе это имя — Капобьянко?

— Нет. Но с Эми они часто о нем говорили.

— С Эми? — Майкл пошатнулся.

— Ты же знаешь, какой была Эми. Если ей хотелось все знать, она не боялась спрашивать.

— Но чем она спрашивала отца?

— Ох, она вечно требовала от него рассказов. О полицейском департаменте, о том, о сем… Ничего особенного. Мы были одной семьей. Они просто болтали.

— Он снабжал ее информацией.

— Ну, я бы не стала так говорить…

Майкл покачал головой, рассеянно поднял руку, погладил лоб и ощутил под черепом, за толстой костью, первое смутное ощущение боли, похожее на дымку.

Он видел двух женщин.

Клэр, целеустремленная журналистка. «Двуногие крысы Уэст-Энда. Там заколачивают много денег. Для двуногих крыс деньги — это все равно что сыр. Надо найти сыр».

Разумеется, он увидел и Эми, вечером накануне убийства. Почему Брэндан Конрой убил Джо-старшего? Какой у него был повод? «У меня есть одно соображение…» Многозначительная улыбка. «Одно соображение». Разумеется, оно у нее было: Джо-старший разболтал о том, что творится в Уэст-Энде. Уэст-Энд нужно расчистить. Грядет Новый Бостон.

Под черепом нарастала боль, сосредоточиваясь в правой глазнице. На глазное яблоко как будто давила опухоль. Боль оплела нерв, как удав оплетает древесную ветку. Покуда еще слабая…

Майкл попытался ни о чем не думать, не волноваться. Нужно контролировать свое тело. Возможно, буря пронесется мимо, улетит к морю, не причинив вреда.

— Ты в порядке, Микки?

— Да. В порядке.

— По тебе не скажешь.

— Нам пора.

Все трое встали. Майкл ухватился за стол, чтобы удержать равновесие.

Рики схватил брата за плечо.

— Ты здоров?

— Да. — Майкл закрыл глаза.

Он владеет своим телом. Очистить мозг. Ослабить напряжение.

Но уже было слишком поздно. Боль угнездилась внутри. Тревога последних дней. Метания от одной зацепки к другой, ощущение, что разгадка близко. Майклу захотелось оказаться дома. Он не любил, когда окружающие видели его в таком состоянии. Это унизительная слабость — неспособность управлять собственным телом.

— Знаете что? — спросил он. — Может быть, мне лучше…

Никакой особой ауры на сей раз. Никаких галлюцинаций — ни плывущих очертаний, ни мозаики, ни ощущения чуда. Просто боль.

До него донесся голос Джо:

— Майк, отвезти тебя домой?

— Нет, я лучше немного полежу. Свяжусь с вами попозже. Простите. Ненавижу, когда так бывает… — Он заковылял к двери. — Ненавижу…


Позже, несколько часов спустя, в темноте раздался звук — легкий стук, как будто ветка барабанила в стекло. «Кульминация близка», — подумал Майкл. Боль сжимала его голову, точно в тисках. Внутри черепа что-то колотилось в такт пульсу. Майкл чувствовал — или ему так казалось — биение крови, несущей отравленные токи в мозг. Он ощущал ритмичное сокращение живота, как будто там вытягивался и сжимался огромный червь.

И снова он услышал этот звук. Уже тише. Ближе. Тук-тук-тук. Настойчивее, как будто ребенок стучит в стекло, требуя, чтобы его впустили. Тук-тук-тук.

Майкл лежал на боку неподвижно и прислушивался, но сигнал был слабый.

Тук-тук-тук.

Вот оно. Шаги.

Боль мгновенно утихла.

Тук-тук… Бам! Как будто распахнули дверь. Звук, прежде далекий и доносящийся извне, теперь звучал внутри его головы: тук-тук-тук-тук-тук…

Майкл видел бегущие ноги — близко, — черные ботинки полицейского, подошвы, шаркающие по тротуару.

Джо Дэйли-старший. Так быстро. Так близко. Щеки у него вздрагивают при каждом шаге. Куртка вздувается и опадает от ветра. Одной рукой он придерживает в кармане рубашки очки, записную книжку, сигареты, чтобы не выпали.

Майкл мог бы дотронуться до него. Коснуться его лица.

Джо-старший пробежал мимо. Майкл смотрел на него со спины. Видел, как тот бежит. Складские помещения слева, причал справа.

Позади Джо-старшего, далеко позади, поспевал Конрой. Сначала он перешел на медленную трусцу, затем и вовсе остановился и поморщился. Что он сделал? Что он сделал со своим другом?

Джо-старший, кажется, почувствовал, что напарник отстал. На углу большого кирпичного здания он обернулся:

— Какого черта, Брэндан?

— Беги, — пропыхтел Конрой. — Я догоню.

Джо-старший покачал головой. Конрой чудак. Удивительно, что они так долго пробыли напарниками.

Он исчез за углом в проулке.

Довольно!

Майкл видел достаточно. Он выключил фильм. Он знал, как все закончится. Знал, как сложить все фрагменты воедино. Он еще успеет убедиться в своей правоте. А теперь спать.


Маргарет отворила, и молодой человек скользнул в дом — точь-в-точь как листья, скопившиеся на крыльце, летят в прихожую, когда откроешь дверь. Но гость не пошел дальше, а остановился перед Маргарет.

— Здравствуйте.

Пауза, мгновенное замешательство — и Маргарет его узнала. Лицо Курта Линдстрома было в синяках, одна рука перевязана. Издав возглас удивления и страха, она попыталась захлопнуть дверь, но Курт навалился на нее своим весом. Маргарет несколько секунд давила на дверь, но потом поняла, что не справится, и отступила. Она держалась так, как будто сама пригласила Курта и отнюдь не была встревожена его присутствием. А какой у нее был выбор? Маргарет вошла в гостиную.

— Маргарет, чего вы так боитесь?

— Я не боюсь.

— И не надо.

— Я не боюсь.

— Разумеется. Нечего бояться.

— Мои сыновья скоро вернутся домой.

— Да? — Курт взглянул на часы. — Уже поздно.

— Что вам здесь надо?

— Заглянул в гости.

Он вошел в комнату ленивой, гибкой походкой, точно подросток.

Маргарет взяла сигарету и демонстративно закурила. По крайней мере они разговаривают. Нужно намекнуть, что в происходящем у нее есть право голоса. Она может увлечь его, управлять им.

— Что с вашей рукой?

Линдстром взглянул на повязку.

— Это все ваш сын…

Маргарет решила, что он имеет в виду Джо.

— Прошу прощения.

— Я вас не виню. А почему вы не предложите мне выпить?

— Выпить?

— Ну да. Вы ведь хорошая хозяйка?

— Я не… Что будете пить?

— А что у вас есть, Маргарет?

— Пиво, наверное.

— Нет, только не пиво. Как насчет виски? У вас есть виски?

— Надо посмотреть.

— Можно мне с вами?

Маргарет провела его на кухню. Она шла, опустив руки по швам.

Спиртное стояло в невысоком шкафу. Маргарет подняла руку, чтобы открыть его, и невольно смутилась оттого, что при этом движении одежда обтянула ее спину и плечи. Может быть, закричать? Броситься к двери? Вряд ли она сможет обогнать Курта, даже если ей удастся сделать это неожиданно. Крик может его встревожить, побудить к действию. А пока они разговаривают, сохраняя видимость приличия, остается надежда.

Она сказала, не поворачиваясь к нему:

— Как вы предпочитаете виски?

— Неразбавленным. И себе налейте, Маргарет.

— Я не пью виски.

— Ну ладно. Вовсе не обязательно, если не хотите.

Она налила ему виски и протянула бокал. Может быть, выплеснуть содержимое Курту в лицо? Вдруг это поможет?

— А вы чего хотите, Маргарет?

— Ничего.

Он засмеялся:

— Нет, я не про напитки. Чего вы хотите прямо сейчас?

— Чтобы вы ушли.

— Но я только что пришел.

— Уже поздно. Я хочу спать.

— А вы пригласите меня в другой раз?

— Да.

— Интересно, почему я вам не верю?

Маргарет начала что-то говорить, лгать, чтобы его успокоить. Она почувствовала, что ее губы двигаются, не произнося ни звука. У Курта не было оружия. По крайней мере так казалось. Но в большинстве случаев Душитель и не пользовался оружием — он оглушал своих жертв тяжелым предметом, который подворачивался под руку, а потом сплетал удавку из того, что находил в квартире, — чулок, поясков от халата, шарфов, простыней… Но в некоторых случаях жертв ранили ножом, увечили…

— Маргарет?

— Я говорю правду. Зайдете в другой раз. Сейчас уже поздно.

Он склонил свое покрытое синяками лицо и искоса, недоверчиво взглянул на нее.

— Что вам наговорил обо мне Майкл?

— Майкл?

— Да, Майкл Дэйли. Ваш сын.

— Ничего.

— Ни слова о Душителе?

Маргарет замерла. Эта тема все-таки возникла, и теперь нужно говорить, лавировать, если она хочет выкрутиться.

— Нет.

Линдстром промолчал, но что-то в его позе, в легком напряжении позвоночника, подсказало, что он почувствовал ложь. Теперь они оказались по разные стороны.

— Он сказал, — уточнила Маргарет, — что Душителей несколько.

— Да, но один из них душит пожилых дам, правильно?

— Не знаю, не знаю. Возможно.

— Но не де Сальво.

— Нет.

— Я?

Она не ответила.

— Ну же, миссис Дэйли. Мне он именно так и сказал.

— Не знаю. Я просто…

Линдстром кивнул. Он уже знал ответ, знал, что она лжет — и почему лжет. Не важно. Случится то, что должно случиться.

— Можно вас кое о чем спросить, Маргарет? Задать личный вопрос?

Она опустила глаза. Тусклый от старости линолеум в желто-коричневую крапинку.

— С вами когда-нибудь делали это… сзади?

— О Господи… — пробормотала Маргарет.

— Да или нет?

— Господи…

— Маргарет, да или нет?

Она опустила голову и с трудом покачала ею: нет.

— Может быть, разденетесь?

— Нет… нет…

— Это нетрудно.

— Не могу.

— Хотите, чтобы я вам помог? — Курт поставил бокал. — Подошел и помог?

— Нет.

— Тогда чего вы хотите?

— Хочу?

— Да. Мы с вами давние знакомые и просто болтаем. Вы можете все мне рассказать.

— О Господи…

— Скажите мне, Маргарет. Расскажите, о чем вы мечтаете.

— Я хочу, чтобы вы ушли. Ради Бога.

— Уйти? И все?

— Я никому не скажу.

— То есть вы никому не скажете, кто такой Бостонский Душитель? Вы, жена полицейского, будете молчать?

— Я ничего не знаю. Знаю только, что вы не поладили с одним из моих сыновей…

Курт взял бокал, отхлебнул и задумался, выпятив губы.

— Тогда ладно.

— Вы уйдете?

— При одном условии: вы скажете Майклу, что я заходил попрощаться.

— Куда вы теперь?

— В неведомые земли.

— Хорошо, я ему передам.

— Еще кое-что. Поцелуйте меня.

Маргарет слегка подалась вперед, как будто не расслышала.

— Поцелуйте меня на прощание. Только и всего. И я уйду.

Она покачала головой.

— Тогда, видимо, мне придется задержаться. Вернемся к нашему разговору?

— Один поцелуй?

— Да. И я уйду.

— Слово?

— Честное слово.

— Один поцелуй — и вы уйдете.

— Да.

Она придвинулась к нему. Линдстром был младше Рики на несколько лет. А возможно, просто выглядел так — румяный, с гладкой кожей… Наверное, он вдвое ее моложе. От него пахло виски. Маргарет закрыла глаза и склонила голову набок.

— Нет-нет, поцелуйте меня сами, Маргарет. И считайте до десяти. Я хочу получить свое сполна.

Она может ударить его коленом между ног, убежать, найти какое-нибудь средство защиты. Но она этого не сделает. Маргарет понимала, что не сделает ничего из того, что возможно лишь в кино. Это всего лишь поцелуй…

Она прижала сомкнутые губы к губам Линдстрома. Один, два, три…

Он положил ладонь ей на затылок, высунул язык, тонкий и длинный, и втиснул между ее губами. Сдавленный возглас. Он прижался к ее лицу. Язык был просто чудовищной длины, его кончик коснулся неба, потом описал круг по деснам и заходил туда-сюда, блаженствуя.

Линдстром отпустил Маргарет, и та привалилась к стене. Женщине показалось, что ее сейчас вырвет.

Он довольно вздохнул.

— Не так уж плохо, а?

Она промолчала.

— М-м… Спасибо, Маргарет.

— Вы сказали, что уйдете.

— И я ухожу.

Они двинулись к двери, Курт жестом пропустил Маргарет вперед. Ей не понравилось, что он окажется позади, но дверь была всего в нескольких шагах, инцидент почти исчерпан — она уже представляла, как через десять секунд облегченно вздохнет, живая и невредимая, и предвкушала этот притягательный, такой близкий, момент. Маргарет сообразила, что Курт пропустил ее вперед тем же жестом и на том же месте, что и в день его первого визита.

Она прошла вперед, скрестив руки на груди и проводя языком по нёбу, чтобы окончательно избавиться от неприятного ощущения. Собственное тело внушало ей отвращение. Маргарет казалось, что она насквозь пропиталась запахом Курта. Нужно продержаться еще несколько секунд, несколько шагов.

Вспышка. Тупой звук.

И ничего больше.

Потом она поняла, что лежит на полу. В коридоре. На спине.

Курт залез рукой ей под юбку, стаскивая с нее чулки. Чей-то хриплый голос произнес: «Не трогай меня», — и лишь мгновение спустя Маргарет поняла, что это говорит она сама. Курт стянул чулки — туфли с нее уже свалились.

Она закричала.

Он дважды ударил ее по лицу.

— Не ори. — Он тяжело уселся ей на живот.

Маргарет чувствовала, как он балансирует на ней, сплетая из чулок удавку. Она вскинула голову и больно ударилась затылком об пол. Она хотела потереть шишку, но Курт прижимал ее руки коленями.

Нейлоновая удавка обвилась вокруг шеи. Курт завязал простой узел, затянул — чулки врезались в тело, сдавили горло, Маргарет не могла дышать, боль была невыносимая. Она в ужасе заметалась, ощущая, как он стягивает петлю.

Курт поднялся.

Маргарет продолжала метаться, пока ей не удалось подсунуть пальцы под петлю и сделать маленький глоток воздуха. Но тут же ее подняли за волосы и потащили вверх по лестнице — приходилось отталкиваться ногами, чтобы с нее не содрали скальп.

— Ну ты, не упирайся.

Она ударялась о ступеньки спиной и пятками и даже обрадовалась, когда они достигли верхней площадки. Маргарет почувствовала, как с нее сдернули юбку. Она ударилась поясницей об пол.

— Где спальня?

Линдстром выпустил ее волосы, и Маргарет больно ушиблась плечом. Голова ныла, как будто с черепа содрали кожу; интересно, удастся ли это вылечить? Она услышала, как открылась дверь спальни… А потом Линдстром издал странный звук, значение которого она не сумела разгадать… Прежде чем она успела понять, в чем дело, раздался выстрел, и Линдстром влепился в стену рядом с ней.

Маргарет подняла взгляд от его мокасин и увидела, что над правым коленом расплывается алое пятно.

Она с трудом, из-за удавки на шее, повернула голову и увидела в полумраке спальни, куда достигал свет из коридора, Майкла с отцовским пистолетом. Он был мертвенно-бледным, бел как мрамор — так всегда бывало во время приступов мигрени. В тусклом свете, босиком, растрепанный, в майке, он казался привидением. Ящик, где лежал пистолет, был открыт, белье выброшено на пол. До Маргарет дошло, что за двадцать три с половиной года, проведенные Джо-старшим в полиции, из этого пистолета впервые выстрелили не на службе. Майкл держал оружие одной рукой, но оно как будто было слишком тяжело для него и угрожало перевесить.

Линдстром обхватил колено обеими руками, словно пытаясь остановить расползающееся пятно, но оно продолжало расширяться. Линдстром и Маргарет вместе наблюдали за ним.

Майкл сделал два неуверенных шага к порогу.

Линдстром перевел взгляд на Майкла, на Маргарет, на пистолет. И вскоре Маргарет и Майкл услышали, как он ковыляет по лестнице к двери.

Майкл медленно шагнул к матери, уронил голову набок, посмотрел куда-то вверх и рухнул на пол.


Поднимаясь по лестнице вслед за Джо и глядя на него снизу, в укороченной перспективе, Рики понял, что за чудовищное создание на самом деле его брат — настоящий кентавр с массивными ляжками и довольно тонкими лодыжками. Он бы не удивился, если бы Джо вдруг сбросил кроссовки и продемонстрировал ему копыто.

Джо пришел сюда, чтобы убить Линдстрома. Рики в этом не сомневался. У брата с собой был пистолет. Если Линдстрому повезет, Джо пустит в ход оружие. Лично Рики не знал, помочь брату или предотвратить убийство. Разумеется, если он вообще сможет вмешаться, когда Джо возьмется за дело.

Джо вышиб дверь одним ударом и остановился на пороге, тяжело дыша.

Квартира была пуста. Остались только выключенный из розетки старый вентилятор и несколько бумаг на полу. Курт Линдстром исчез.

Больше в Бостоне его не увидят.


Шагая теплым вечером по улицам, Джо думал о смерти — он не боялся, просто размышлял, сколько в человеческой жизни может быть таких вечеров, когда бродишь в свое удовольствие. Поэтому в ту минуту, когда его крепко схватили за плечо, он пребывал в философском настроении и был готов к любой неприятности. Его сбило с толку то, что он находился на Бойлстон-стрит, где строили новый клуб «Плейбой», и смутила фамильярность прикосновения — кто-то запустил ему четыре пальца под мышку, — поэтому Джо обернулся с удивленной улыбкой на лице. Он ожидал увидеть друга.

Вместо этого он увидел одного из головорезов Гаргано. Джо его знал, имя этого парня звучало как птичье чириканье — Чико Тирико. Типичный уличный боец, широколобый итальяшка. Тирико, впрочем, был посильнее многих — боксер-тяжеловес, который продолжал поддерживать форму. Ни двойного подбородка, ни вываливающегося из-под рубашки брюха.

Сам Гаргано когда-то тоже выступал на ринге — это было распространенное явление среди гангстеров. Местные спортивные залы неизменно поставляли молодых качков. Парень, взявший первый приз, всегда мог рассчитывать на то, что ему удастся найти применение своим мускулам.

— Эй, коп! — окликнул его Тирико.

Джо сердито сбросил его руку. Ему не нравилось, как это выглядит со стороны, — еще подумают, что всякий идиот может остановить его на улице. Он, в конце концов, полицейский — невзирая ни на что.

На тротуаре маячили еще трое парней. Обеспокоенные движением Джо, они придвинулись ближе.

— Все нормально, — негромко проговорил Тирико.

Они отошли. Показался Гаргано — с землистым лицом наркомана. Поговаривали, что он давно уже сидит на героине и постепенно теряет над собой контроль. Его лицо как будто расплылось. Джо перевел взгляд на кирпичную стену, чтобы убедиться, что он не утратил остроты зрения, что дело не в его глазах, а в самом Гаргано.

Гаргано сказал:

— С тобой хотят поговорить.

— Кто?

— Босс.

— Хочет со мной поговорить?

— Да.

— Хреновина! — Джо глазами указал на четверых гангстеров. — Зачем здесь эти груды мышц, если мы всего лишь собираемся поговорить?

— Да, поговорить. Честное слово, Джо.

— Где?

— В баре, здесь, за углом. Вернешься через минуту как ни в чем не бывало.

Джо задумался. Крайне безрассудно со стороны Гаргано подходить к нему в людном месте, пусть даже в сумерках. Гангстер, который хватает копа за руку на улице, в деловом районе, сильно подрывает его репутацию. Джо счел это еще одним признаком того, что его ожидает безрадостная перспектива: Гаргано не стал бы засвечивать ценного человека, намеревайся он и впредь держать его при себе. Но с другой стороны, странное поведение Гаргано может означать лишь то, что он не контролирует себя под действием героина. Винни Зверь следовал обычным для гангстера путем: однажды он уйдет из жизни в ореоле славы, убитый собственной же необузданностью, совсем как Пол Муни в «Человеке со шрамом». Но если Зверь вознамерился прикончить Джо, то не стал бы делать подобных глупостей. Во всяком случае, у него достаточно людей. Джо предпочел тактично уступить.

— Ладно, — сказал он. — Увидимся в баре.

— Нет. Поедешь с нами.

— Вас и так пятеро. Я что, в багажнике поеду?

— Господи, Джо, я же тебе сказал, все в порядке. Клянусь.

— Все равно. Сегодня отличный вечер для прогулки.

Гаргано покачал головой, люди так недоверчивы.

— Ладно, иди пешком.

Чико Тирико ткнул Джо в плечо.

— Шагай, ублюдок.

Джо промолчал.

Он прошел три квартала до Тремонт-стрит. Черный «кадиллак» Гаргано катил позади.

Вся компания вошла в бар. Вечерние посетители молча обернулись посмотреть на пленника и конвой.

Они спустились по старинной лестнице, в подвальную комнату, грязную, маленькую, без окон, только несколько стульев и стол.

Там ждали двое.

Гаргано жестом велел Джо войти, и тот подчинился.

Меньший из двоих смотрел прямо на него. Это был итальянец, стройный и высокий, хотя и ниже Джо, лет за пятьдесят, с густыми темными волосами, которые уже начали седеть на висках и надо лбом. Он стоял в позе демонстративного вызова: руки сложены на груди, голова откинута, подбородок выпячен, брови сдвинуты.

— Ты Дэйли? — спросил он.

— Да.

— Знаешь, кто я такой?

— Нет.

— Я Карло Капобьянко. А это мой брат Николо.

Джо слышал о Чарли и Ники Капобьянко. Но сегодня они были — Карло и Николо. Они были итальянцы, а Джо — нет. На данный момент лишь это имело значение.

— Это последний раз, когда я терплю твое неуважение. Ты меня слышал? Последний раз. От всей вашей долбаной семейки. Твой братец-вор крадет у меня, ты создаешь мне проблемы — и что я, по-твоему, должен делать? — Он сердито уставился на Джо.

— Речь о деньгах?

— «Речь о деньгах?» — передразнил Капобьянко, и выражение его лица стало еще более суровым.

— Я достану деньги. Клянусь.

Капобьянко в необъяснимом гневе двинулся вперед. Он остановился в паре шагов от Джо, чтобы разница их роста была не слишком очевидна. Он стоял, выпятив грудь, точно бойцовый петух. Капобьянко заговорил быстро и громко:

— Ты что, мать твою, идиот? Вы, тупые ирландские копы, — у вас камни в башках? Ответь мне, у вас камни в башках? Или, может, картошка? Вы посмотрите на него: девять футов росту и картошка в башке. Полный полицейский департамент этих тупых пэдди. Да как вам вообще удается кого-нибудь поймать? Вы расхаживаете, уткнувшись башкой в собственную задницу. Объясни мне, как вам вообще удается кого-нибудь поймать? А? Я тебя кое о чем спрошу. Почему это тысячу лет назад, или типа того, когда Италия правила миром, вы, чертовы пэдди, все еще бегали по лесам, как пещерные люди, и копались в грязи?

— Не знаю.

— Не знаешь? Ты совсем дурак?

— Нет.

— Нет? А по-моему, ты дурак. Говорят, тупее тебя не найти во всей полиции. Это что-то, да значит.

Джо прикинул, что при равном положении он бы одной рукой сломал этого итальянского недомерка пополам. Но силы были явно не равны…

Капобьянко вытер слюну в уголке губ.

— Это последний раз, когда я терплю твое неуважение.

— Чарли… — Ник улыбнулся, словно пытаясь успокоить обоих. Он был старше и уравновешеннее брата. Он погрозил пальцем: давай живее.

Чарли Капобьянко продолжил:

— Тебе велели держаться подальше от Уэст-Энда?

Джо опешил. Он приготовился к разговору о деньгах.

Он думал, что Капобьянко напомнит ему о растущем долге, потребует уплаты, а Джо, в свою очередь, надает пустых обещаний. Они уже много раз вели подобную беседу с Гаргано. Он ожидал разговора о деньгах, но не об Уэст-Энде.

— Тебе сказали: не лезь в Уэст-Энд?

— Да.

— Потом тебя перевели в другой участок и снова сказали: держись подальше от Уэст-Энда. И все-таки до меня по-прежнему доходят слухи о тупом ирландском копе, который там околачивается. Ты берешь у меня деньги? Ты, черт возьми, берешь у меня деньги?

— Да.

— И как ты должен поступить, если тебя просят чего-либо не делать?

— Не понимаю. Вы меня о чем-то просили?

— Господи, ну ты и тупица. Я велел тебе держаться подальше от Уэст-Энда. Идиот.

Джо внутренне вздрагивал каждый раз, когда слышал это слово, и заставлял себя дослушать до конца. Он склонил голову набок, наставив одно ухо на Капобьянко, чтобы в точности все запомнить, за исключением этого слова. Что такое несет Чарли?

— А вам-то что в Уэст-Энде? — запросто поинтересовался он.

— Не твое дело. Тебе платят не за то, чтоб ты думал. Ты для этого недостаточно умный. Твое дело — выполнять то, что приказывают. — Чарли Капобьянко отошел. — Делай что велят, иначе кончишь, как твой братец-вор.

— А при чем тут мой брат? Он тут ни при чем.

— Точно. У него и так хватает проблем.

— Он ничего вам не сделал.

— Нет? Все равно на твоем месте я бы не стал за него заступаться. Было бы жаль потерять вас обоих.

— Не тронь моего брата, мразь.

— Что? — Капобьянко снова оживился, точно щелкнули выключателем. — Что ты мне сказал?

Но Джо слишком далеко зашел. К черту Капобьянко. К черту всю эту историю.

— Я сказал: не смей трогать моего брата.

Он видел, что Чарли вновь накалился, что он в ярости. Но было уже слишком поздно.

Чарли Капобьянко обратился к Ники:

— Убери отсюда этого копа. Убери его.

Потом повернулся к Джо:

— Ты меня достал, коп. Слышишь? Знаешь, кто я такой? Так вот, лучше б ты знал свое место. Знай свое место! Я в последний раз терплю неуважение. Знаешь, что такое заказ?

— Да.

— Тогда не вздумай заступаться за своего братца.

Джо промолчал.

— И не суй нос в Уэст-Энд. Это последнее предупреждение. Ты уже и так дорого мне обошелся. Вот ответ на твой вопрос: да, речь о деньгах. Всегда. А ты что думал, идиот?


Джо привык спать короткими урывками по два-три часа. Когда он сколько-то лет назад работал по ночам, тело привыкло к такому расписанию: ранняя смена чередовалась с поздней, одна — от шести вечера до полуночи, вторая — от полуночи до шести утра. Шесть ночей в неделю, три цикла. «Короткие дни» и «длинные дни» — так их называли полицейские. Сон перестал быть исключительно ночным. Спишь, когда удается и сколько удается, но всегда недостаточно. Рабочий график Джо сделался полегче, когда он стал детективом, но к тому времени он уже окончательно утратил способность крепко спать. В лучшем случае он все время находился на грани пробуждения. И в результате не видел снов — по крайней мере не помнил их. Сны приходят во время глубокого погружения, а Джо не знал подобной роскоши.

Но сегодня он видел сон. Ему снилось, что он садится на заднее сиденье машины. Двухдверный автомобиль с ярко-красной обивкой салона. Судя по изгибу крыши — возможно, новый «бель-эйр». Кто-то придержал для него дверцу — Джо не видел кто. Ему не нравилось в этой машине. Невозможно было вытянуть шею — крыша слишком низкая. Он попытался наклонить голову, но помешал подголовник, поэтому он сгорбился на сиденье — лишь затем, чтобы увидеть бесконечный изгиб потолка. Он запаниковал. Он знал, что если останется здесь, на заднем сиденье, то так и умрет в этой машине. Он попытался выбраться.

Потом он проснулся в своей постели в комнате с открытым окном. Уже не страшно. В спальне было прохладно. Все освещал голубоватый уличный свет, как обычно.

— Господи… — прошептал он, потянулся и нащупал крепкое бедро Кэт.

Когда они познакомились, она работала медсестрой — коренастая, упрямая, властная. Это и привлекло внимание Джо — не внешность, а ощущение силы. Кэт была из тех, кто добивается своего, кто управляет. Джо всегда знал, что он обречен вечно быть мальчиком на побегушках, но рядом с Кэт он как будто перенимал некоторую толику ее уверенности и серьезности. Ему казалось, что он тоже способен командовать. Но не сейчас, разумеется. Когда он очертя голову ринулся в пропасть, восприимчивость жены лишь усугубила ощущение беспомощности. Но когда-то… когда-то…

Джо перекатился на спину и провел рукой по изгибу бедра Кэт. Оно было прохладное. Она не двигалась.

Он вспомнил слова Капобьянко: «Я в последний раз терплю твое неуважение». Он задумался, был ли это приказ («Отныне уважай меня!») или угроза («Другого шанса тебе просто не представится»). Нелепо, даже смешно, что он может умереть, так и не осознав, что его предупредили, — как корова, которую ведут на бойню и которая до самого конца ничего не понимает. Ему показалось значимым, что Капобьянко выбрал столь двусмысленные слова. Какой простор для интерпретаций. Впрочем, Джо не понимал, зачем было устраивать персональную встречу лишь для того, чтобы предупредить его о грядущей гибели. Несомненно, целью Капобьянко было отпугнуть Джо от Уэст-Энда, как он и сказал. Да, Джо все испортил последними словами, но взрывные люди типа Капобьянко забывают подобные вещи, как только успокоятся — или как только их охватит следующий приступ ярости. Да, в один прекрасный день Капобьянко явится по его душу — когда он вытянет из Джо все деньги и извлечет всю возможную выгоду. Но не скоро. Пока что непосредственная опасность угрожает только Рики. «Знаешь, что такое „заказ“?»

Через открытое окно доносились звуки города. Кэт пошевелилась у Джо под рукой. Он подождал — отодвинется она во сне или, наоборот, привалится к нему для тепла. Кэт придвинулась к мужу, приподнялась и положила голову ему на грудь. Джо коснулся ее спины, руки, груди — на всякий случай, проверяя себя. Кэт была уже не такой, как прежде, сильное тело обросло жирком. Но она оставалась собой, и Джо в очередной раз вспомнил, что именно ее крупные формы и привлекли его внимание в первую очередь. Она если и не была под стать мужу ростом, то по крайней мере значительно превосходила тех бабенок, за которыми он обычно бегал и которые расхаживали на тонюсеньких шпильках, чтобы казаться выше. Джо почувствовал возбуждение. До него дошло, что все измены лишь усилили его влечение к Кэт, и он поздравил себя с подобной широтой взглядов. Знакомство с другими женщинами заставило его больше ценить жену. Что может быть губительнее для брака, чем моногамия? Просто не нужно привлекать к себе внимание — Джо всегда так и делал. То, о чем Кэт не знает, никогда не причинит ей боли.

— Ты спишь? — шепнул он.

— Да.

— А я нет.

Она коснулась его.

— Господи, Джо, ты шутишь? Сейчас?

— Ляг, — приказал он.

Под его руками Кэт дремала — даже когда стащила через голову ночную рубашку. Ее движения были неуклюжи. Возможно, она думала, что с ней это происходит во сне.

Лишь ощутив теплоту тела жены, Джо внезапно увидел этот дом без себя. Кэт, Малыш Джо… Умереть — значит попрощаться с ними, дальше им придется жить одним. Может, Кэт снова выйдет замуж? Где она будет жить? И будет ли счастлива? И Малыш Джо… Ему почти четырнадцать. Вспомнит ли он своего старика десять лет спустя? Двадцать? Будет ли думать о нем каждый день? Будет ли радоваться или грустить при мысли об отце? К кому они обратятся, если случится беда? К Маргарет, к Майклу? Последнее, что Джо украдет у семьи, так это самого себя.

Он почувствовал упадок сил.

— Джо, ты в порядке?

— Да.

— Что случилось?

— Ничего. Прости.

Кэт оперлась головой на руки и взглянула на мужа.

— В чем дело, Джо?

— Просто устал.

— Вот так, вдруг?

Он ухмыльнулся и шумно вздохнул.

— Сначала разбудил меня посреди ночи, а теперь говоришь «Я устал»?!

Джо решил выбросить из головы все, что не имеет отношения к супружеской постели. Есть лишь два тела, сплетенные друг с другом, и не нужно портить то, что происходит сейчас. Вообще не надо ни о чем думать. Животные умирают миллионами каждый день. И что? Кто об этом задумывается?


Теплым июньским вечером на углу Вашингтон-стрит и Лагранж стояли полдесятка женщин — отдыхали, прислонившись к стене здания, курили, подходили к обочине и покачивали бедрами, в надежде что остановится машина или какой-нибудь пешеход обратит на них внимание.

По мнению Джо, некоторые из них были очень даже недурны, и он задумался, что вынудило их сделаться проститутками. Там были две-три, с которыми при других обстоятельствах он не отказался бы перепихнуться. Джо сидел в машине за полквартала от них и лениво курил — дым был безвкусный, как будто сигарету набили соломой, а не табаком. Ему не хотелось даже выходить и разгонять шлюх, не говоря уже о том, чтобы их арестовывать. Джо было плевать. Подумаешь, шлюхи! Работа в отделе нравов — сплошная трата времени. Одно название чего стоит — «отдел нравов».

Одна из девушек, очень бледная и сильно накрашенная, дошла до угла, взглянула на Джо и, швырнув в его сторону окурок, вернулась на прежнее место. На лице у нее снова появилось выражение высокомерной скуки.

Джо опустил голову. Может быть, стоит вздремнуть? Пять — десять минут отдыха — это все, что нужно. Как только он успел об этом подумать, мозг немедленно отключился. Так все время бывало в последнее время, он постоянно находился на грани сна и мог в любой момент вырубиться. В какой-то момент он проснулся, но голова слишком отяжелела, чтобы бороться со сном. Джо снова закрыл глаза. Было прохладно, он оставил окна открытыми. Почти девять, но не так уж темно — он припарковался под фонарем, и свет бил в глаза. Не важно. Он все равно сумеет поспать.

Джо слышал звуки улицы. До него отчетливо доносились обрывки разговоров. Когда мимо проезжали машины, в окно врывался порыв теплого ветра. Где-то громко засмеялся мужчина. Джо расслабился.

Потом внешний шум сделался приглушенным. Что-то изменилось. Ощутив напряжение, Джо открыл глаза.

Вид в лобовом стекле почти не изменился. Только пешеходов поблизости не было. Проститутки переместились за угол Лагранж, с глаз долой.

Рядом остановилась машина. Джо ощутил чужое присутствие, прежде чем успел увидеть длинный черный «кадиллак».

— Эй, коп!

Он обернулся и увидел Винни Гаргано буквально в нескольких дюймах, дверцы машин практически соприкасались. И в то же самое время Гаргано казался очень далеким, он был надежно укрыт в недрах своего автомобиля.

Пистолет.

Не…

Гаргано ошеломленно помедлил, как будто не веря своим глазам: выражение лица Джо Дэйли не изменилось, только на лбу возник ровный темный кружок. Так внезапно и необъяснимо — полет пути невозможно проследить невооруженным глазом, — что это походило на фокус. Как будто кружок появился сам собой. Тело Дэйли откинулось назад, дырка на лбу наполнилась кровью, густой и блестящей, точно краска. Гаргано вспомнил наконец о своих обязанностях — в последнее время он становился все небрежнее и дерганее, непрерывная череда убийств лишала его рассудка. Он всадил обойму в труп, и машина сорвалась с места.


Длинный день. Майкл откинулся на спинку кресла, упершись одной ногой в открытый ящик стола. Спинка подалась с легким металлическим щелчком, вес тела переместился с ягодиц на лопатки, позвоночник выпрямился. Заняв нужное положение, Майкл убрал ногу с ящика и некоторое время посидел, как Джон Гленн в космической капсуле. Он решил, что это первая минута за весь день, которой он действительно наслаждается. Возможность посидеть в этом кресле — едва ли не единственная приятная вещь в работе у генерального прокурора. Возможно, Майкл заберет его с собой, когда уволится. А может быть, и не уволится — так и зависнет в этом грязном кабинете, словно приговоренный к пожизненному заключению. Человек, который в точности знает день своего выхода на пенсию.

Снаружи что-то случилось.

В белом шуме города произошли некоторые изменения. Завыла сирена, затем другая. Пронеслась машина, опасно сворачивая на узких улицах. Майкл подошел к окну. Наступил вечер. Он, разумеется, ничего не видел, кроме задней стены дома и вереницы офисных окон. Но понял: что-то случилось, какая-то беда — возможно, близко. Воздух был насыщен тревогой.

Тяжелые шаги в коридоре, позвякивание ключей. На пороге показался Конрой, мрачный и внушительный.

— Плохие новости, Майкл. Надо ехать. Джо…

— Что?

— Вставай, надо ехать. Беда.

— Что случилось?

— Э… прими мои соболезнования. Джо убит.

— Что?!

— Его застрелили. Больше ничего не знаю. Прости. Давай, Майкл, шевелись, надо ехать.

А потом до него вдруг дошло, как именно погиб Джо. Два слова: «Он убит».

Майкл шел за Конроем по коридору. В ушах у него гремело, все вокруг как будто плыло — стеклянные двери кабинетов, уборщик с ведром на колесиках, размытые фотографии суровых густобородых политиков минувшего столетия…

На улице Конроя ждала патрульная машина. Майкл отчего-то сел на заднее сиденье «форда», как будто в такси, но Конрой велел ему перебраться вперед. «Ну же, Майк, подтянись. Майк, мать в тебе нуждается». Тот подчинился, сел вперед — даже теперь он ненавидел Брэндана Конроя за покровительственный тон, за намеки на то, что Майкл — новичок в жизни, а Конрой — его наставник, за то, что он твердит «Майк, Майк, Майк», словно зубрит правило. «Называй меня Майклом, придурок». Но он был слишком ошеломлен, чтобы сердиться долго.

Машина Конроя неслась по склону Бикон-Хилла, потом — через Боудойн-сквер.

Майкл думал: чтобы добраться до городской больницы, нужно повернуть направо. Но Джо наверняка отвезли в клинику «Массачусетс». Возможно, когда убивают полицейского, даже безжалостные янки слегка смягчаются и впускают ирландца с черного хода. И вновь цинизм покинул Майкла почти немедленно. Он не мог остановиться ни на одной мысли. Сознание непрерывно опустошалось.

Сирена завывала, точно кларнет, на приборной панели мерцал синий огонек.

— Его нашли на Вашингтон-стрит. — Конрой почти кричал. — В машине, прямо на улице. Представляешь? Насколько же обнаглели эти парни! Просто до крайности обнаглели! — Он крепко вцепился в руль.

Они пересекли Кембридж-стрит, за стеклами потемнело — все равно что ночью смотреть на воду. Здания по сторонам исчезли, улицы закончились, город тоже, — началось пустое пространство бывшего Уэст-Энда. Дорога стала неровной. Конрой выключил сирену и мигалку. Машина подскакивала на неровной дороге.

— Господи, Брэндан, куда вы едете?

— В больницу.

— Но почему так?

— Решил срезать, прости. На Кембридж-стрит страшная пробка. Не беспокойся, доберемся через минуту. Ты в порядке, Майкл?

Нет, не в порядке, уж точно не в порядке. Поздним вечером в его кабинете словно взорвалась бомба. Странность случившегося и шок внушили Майклу такое ощущение, как будто кресло, на котором он сидел, превратилось в космический корабль и внезапно взвилось в воздух. Прикрыв рот ладонью, он повторял, чтобы убедить себя: «Джо мертв, Джо мертв». Давно ли он ехал тем же путем в машине Джо, чтобы сообщить Рики о гибели Эми? Всего полгода назад. Тогда он твердил: «Эми мертва. Эми мертва». Разум просто отвергал то, что не в силах был вообразить.

Впереди расстилалось обширное пустое пространство — пятьдесят акров бывшего Уэст-Энда, снесенного до основания. Свет луны и городских фонарей озарял землю тусклым сиянием. Песчаная почва, усеянная камнями и строительным мусором, ни деревьев, ни улиц. Печальный неосвещенный ландшафт полого спускался к морю, за четверть мили от дороги, и скрывался во тьме. Глядя из машины, можно было подумать, что здесь прошла хищная орда завоевателей. Единственное, что осталось после них, — это огромные груды камней и досок, которые высились на месте разрушенных домов, точно курганы, и щетинились балками. На дальней стороне пустыря горели огни больницы «Массачусетс», а еще дальше светилась стройплощадка на месте будущего парка Кеннеди — мечты Фарли Зонненшайна. Новый Бостон.

Машина подпрыгивала и виляла среди камней, щебень отскакивал от колес и звонко ударялся в днище. То и дело Конрою приходилось замедлять ход, чтобы не врезаться в груду мусора.

Майкл попытался понять, где они находятся, но улицы были совершенно безликими, поэтому он покорился и просто рассматривал то, мимо чего они проезжали, — груды балок, в четыре-пять раз выше машины, разбросанные на земле доски, бетон, металл, кирпичи, отдельные вещи — искореженная детская коляска, ботинок… И камни, камни повсюду — та самая бесплодная земля, которую обнаружили здесь первые пилигримы. Майкл подумал — так же, как думали и говорили все, поскольку память об этом была еще свежа и сравнение неизбежно, — что нынешний Уэст-Энд выглядит точь-в-точь как старые фотографии разбомбленных европейских городов. И эта мысль также привела к Джо. Джо прошел всю Европу до Берлина — чтобы погибнуть здесь. Джо мертв.

— Кто его убил? Свидетели есть?

— Да. Не беспокойся, Майкл, мы найдем убийцу. Подумай лучше о семье.

— Я должен был что-нибудь сделать. Не знаю… Должен был ему помочь.

— Не надо так думать, сынок.

— Я должен был…

— Никто ничего не мог сделать, Джо сам в это ввязался. Никто не виноват. В любом случае теперь все кончено.

Конрой осторожно вел машину по булыжнику. Кое-где сохранились остатки мостовых; на призрачной Чамберс-стрит Конрой ехал чуть быстрее, пока улица не оборвалась. Он ориентировался на огни боль