КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Заклинатель драконов (fb2)


Настройки текста:



Ян Сигел Заклинатель драконов

Пролог ФЕРНАНДА

В эту ночь ей снилось, что она снова в городе. По ночам ее часто посещали видения той жизни, иногда они были неясными и не оставались в памяти, иногда — более четкими; но этот сон был пугающе реальным. Она стояла на склоне горы, окутанной теплыми южными сумерками, мускусный запах голубого сада еще хранил ароматы дневных цветов. На террасах склона, на зеленых лужайках расположились виллы и дворцы аристократии. Она стояла недалеко от дома и видела золотые арки дверей и окон, будто плывущие над филигранью ветвей деревьев. Свет этого дома притягивал, она оказалась совсем рядом и смогла заглянуть в окна.

В комнате находились женщина, молодой мужчина и девушка. Они сидели очень близко друг к другу и беседовали. Она знала этих людей, хорошо знала, так хорошо, что больно было смотреть на профиль молодого человека (именно так она увидела его впервые), на женщину с поблескивающими сединой волосами и на девушку, сидящую спиной к окну. На себя. На ней была вуаль, подаренная ей вчера, цвет и узоры которой казались такими расплывчатыми, такими ускользающими. Вуаль струилась по спине подобно некоему таинственному потоку, окрашенному радугой. Ей сказали, что сила вуали ее защитит. Ощущение странной мучительной боли переросло в предчувствие грядущей фатальной опасности: из вуали она увидела себя в будущем, где не было места остальным. Она пыталась пройти внутрь сквозь стекло окна, невидимая преграда отталкивала назад. Она кричала:

— Снимите ее! Снимите вуаль! — но голос был беззвучен.

Узоры вуали отделились от ткани и поплыли к ней, свиваясь водоворотом, и она, захваченная ими, все ниже и ниже погружалась в глубокие воды.

Синева, поглотившая ее, была ультрамарином подводного мира. Вокруг вырастали огромные водоросли, которые, подобно занавесу, колыхались в течениях океана. Водоросли разделились, и она проплыла в коралловое царство. Позади ветвистых белых и розовых вееров, позади щупалец голодных подводных цветов она видела колонны, стены без крыш, разрушенные башни. Она проплывала над комнатами, где маленькие рыбки играли в прятки с большими хищными рыбами, а пятнистый угорь и гигантский осьминог устроили себе логово. Впереди, на мелководье, солнце окрасило воду зеленоватым золотом, и она различила мерцание шпиля минарета, очертания купола. И вот наконец она нашла то, что искала. Он лежал на дне, в углублении, куда не доставали солнечные лучи, камни прижимали к песку обрывки его одежды, а темные волосы, как водоросли, развевались от движения водных потоков. Его глаза прикрыли белые ракушки.

Она подняла камни, убрала ракушки и поцеловала его холодные губы поцелуем колдуньи, снимающим заклинание, — и глаза его открылись, он посмотрел на нее. Вода отступила, как отступают волны от берега, он лежал под бронзовым небом и протягивал к ней руки.

Перед пробуждением сновидение поблекло, и, как всегда, наступило мгновение, когда непонятно, то ли прошлое не уходит, то ли явь не существует, но в пробуждении есть надежда на ясность нового дня. Затем вернулась реальность, и все, чего она достигла, и все, что она потеряла, обрушилось на нее таким потоком страдания, что она подумала — ее дух слишком хрупок, чтобы выдержать такую боль.

Она вспомнила, что нынче день ее рождения, ей исполняется семнадцать лет. Завтра она должна будет вернуться в Лондон, в школу, к учебе, к неуклонному медленному движению ее наперед предсказанной жизни. Она — прилежная ученица, она сдаст экзамены и поступит в университет, а потом сделает успешную карьеру. Возможно, наступит день и она выйдет замуж, у нее будут дети, ей исполнится сорок, пятьдесят, девяносто, а затем, хотя трудно себе этот представить, она состарится и устанет, и наступит сон, от которого не пробуждаются. Приговор всему живому. Может быть, в конечном счете острота от потери пройдет и рутина каждодневного существования заставит онеметь чувства и очерстветь сердце; но в то утро юности она знала, что это мгновение пустоты — неумолимо и останется с ней навсегда. Ей сказали, что она обладает Даром, и тем отделили ее от других смертных — но эта фантазия исчезла вместе с городом, если вообще когда–либо существовала в реальности. И почему ей так хочется продлить время своего страдания?

Когда она поднялась, то увидела, что вуаль упала со стула, — вуаль, все, что осталось, — ее узоры подернулись дымкой, ее цвета были слишком тонки для восприятия человеческим глазом. Она подняла вуаль, воздушная ткань скользнула по пальцам, но затем пальцы сжались, и она с неожиданной злостью отбросила вуаль. Затем — не то засмеялась, не то заплакала, оглянулась в поисках ножниц, не зная, радоваться или огорчаться, что не находит их… В конце концов свернула вуаль в маленький комочек, она всегда была очень аккуратной, — и упрятала в глубину шкафа, надеясь, что вуаль исчезнет вместе со странными снами, возвратится туда, откуда появилась.

На завтрак была ее любимая дыня, на столе рядом с ее местом лежали подарки от отца и брата.

Чего бы тебе хотелось в день твоего рождения? — спросили они.

Уехать в Лондон, — ответила она.

Часть первая КОЛДОВСТВО

Глава первая

Битва закончилась, и природа принялась за очищение. Воздух раннего вечера не был настолько холоден, чтобы мухи попрятались, они роились над холмиками мертвых тел и забирались в щели между камзолом и кольчугой; крысы, лисы и волки почуяли даровое угощение. Мелкие мусорщики были посмелее, а более крупные оставались под прикрытием леса. Над полем боя армия птиц — красные коршуны, вороны, стервятники — образовала подвижное облако. Крадучись пробегали по полю те, кто выжил. Люди стаскивали кольца с пальцев мертвых, вынимали кинжалы из ран, искали спрятанные в карманах кошельки.

Лишь одна одетая в черное женщина шла, не таясь. Длинные змеи ее волос цвета воронова крыла выбились из–под капюшона, она спускалась со скалы, откуда наблюдала за битвой. Неторопливо проходя по мертвой земле, она временами останавливалась, чтобы вглядеться в мертвое лицо, выискивая среди этого молчаливого полчища знакомые. Ее осанка, поступь, очевидное равнодушие ко всему, что могло испугать на этом поле, говорили о многом. Грабители отшатывались, когда она проходила мимо. Стервятник поднял голову и издал такой пронзительный клекот, будто приветствовал ее. Солнце, выйдя из–за облаков, тронуло своим лучом мертвенно–бледный лоб и пустой глаз, создав иллюзию возвращенной жизни. Наконец она нашла того, кого искала. Он лежал под деревом, шлем сбился набок, пышные кудри трепетали на ветру, прекрасные черты лица были окрашены последним золотом уходящего дня. Сильнейший удар тяжелого меча рассек его кольчугу и обнажил живот, глубокий разрез почти отделил голову от плеч. Она легко коснулась его щеки белыми мягкими пальцами, которые никогда не пряли пряжу, не готовили еду, не стирали одежду.

— Ты, как всегда, был нетерпелив, — сказала она, и если в ее голосе и прозвучало сожаление, то слез в нем не было. — Ты слишком спешил. Глупость. Глупость и бессмыслица! Если бы ты подождал, вся Британия была бы в моих руках.

Рядом не было никого, кто мог бы услышать эти слова, однако птицы смолкли, и стихло жужжание мух.

Затем она выпрямилась и двинулась к лесу. Впереди между деревьев сверкнула гладь озера, в которой отражались скалы и расплавленный поток света заходящего солнца. Она, все еще что–то выискивая, медленно шла по берегу. Нашла кочку, покрытую мхом, которая вся была пропитана кровью, рядом валялись порванная одежда, щит с вмятиной от удара и шлем, увенчанный короной. Женщина подняла корону и повертела ее в руках. Затем подошла к озеру и стала всматриваться в воду, произнося таинственные слова древнего языка. На водном зеркале появилась перевернутая тень, отражение того, чего не было. Медленно двигалась ладья, чью скорбную ношу она не могла видеть, но догадывалась о ней. В ладье сидела женщина с волосами столь же черными, как у нее. Женщина улыбалась из глубины вод, и это была улыбка сладостного триумфа.

— Теперь он мой, — сказала женщина из отражения, — мертвый или умирающий — он мой навеки.

Слова не были произнесены вслух, но они вспыхнули в мозгу и были понятнее любых звуков. Она резко взмахнула рукой, и видение исчезло. Поверхность озера даже не колыхнулась.

— Где же меч? — спросила она у неба, у деревьев, но ответа не было. — Он вернулся туда, откуда появился? — Она невесело усмехнулась, надвинула на глаза капюшон, затем снова подняла корону и швырнула ее в воду. Гладь воды разбежалась кругами, и корона исчезла.

Женщина шла по лесу, не глядя по сторонам, ей больше нечего было искать. Холмы спрятали за собой солнце, и туман заструился меж ветвей деревьев. Сбежались тени, слившись в темноту. Женщина шла сквозь тьму не останавливаясь, не спотыкаясь, уверенно, без страха. Она пришла к месту, где встретились три дерева, их верхушки соединились, их ветви переплелись. Это было самое дикое, самое тайное место леса, там было так черно, как не бывает даже самой темной ночью. Она остановилась, вглядываясь в некое сгущение этой темноты, в блеск глаз без лица, висящих в воздухе.

Моргас, — прошептал, обращаясь к ней, голос, который мог бы быть ветром, пролетевшим по листьям, но ночь была безветренной. — Моргас, — глухо выдохнула земля.

Чего ты от меня хочешь? — спросила она, и в тоне, которым был задан вопрос, не было ни капли страха.

Ты проиграла, — произнес голос из глубины леса. — Лишь только окончится шторм, придут корабли, и северяне, с ледяными серыми глазами, со снежно–белыми волосами, как зимний ветер пронесутся по этому острову, который ты так любишь. Король должен был оказать им сопротивление, но из–за

твоих интриг он свергнут, и королевство погибло. Твое время окончилось. Ты должна пройти сквозь Врата или останешься здесь, цепляясь в тщетной надежде за прошлые победы до тех пор, пока твое тело не иссохнет и будет существовать лишь твой дух — зыбкое, серое привидение, воющее от одиночества. Я даже не пошевельну пальцем — ты отдаешь Британию мне.

В долгой войне я проиграла это сражение, — сказала она. — Но я еще не готова к смерти.

Так живи, — коротко прошелестел голос из бархатной ночи. — Разве я не Старейший? Разве я не самый могущественный? Разве я не бог тьмы? Доверь мне свою судьбу, и я исполню все желания твоего сердца. Ты станешь одной из тех, кто своими черными крыльями устраивают затмение на земле. Только покорись мне, и все, чего пожелаешь, будет твоим.

Тот, кто предлагает подарки проигравшему, — не победитель, — возразила она. — Я не желаю иметь дела ни с демоном, ни с богом. Убирайся прочь, Старый! Или испытай свою силу в борьбе с Даром Человека. Varde! Отправляйся в преисподню, порождение бездны! Ne haman! Envarre!

Тьма внезапно пришла в движение, блестящие глаза поплыли в сторону и замелькали меж стволов. Она уловила ярость, которая вспыхнула и затухла, услышала эхо холодного смеха.

— Нет смысла уничтожать тебя, Моргас. Ты сама себя уничтожишь.

Лес опустел, и она осталась одна.

Она вышла на поле боя, где уже убирали трупы и рыли могилы, чтобы похоронить мертвых. Но вскоре могильщики один за другим покинули поле, оставив свое печальное дело до завтрашнего утра. Два факела, забытые ими, неверным красным пламенем светили на тела, некоторые из которых уже были завернуты в саваны. Это были простые солдаты из крепостных крестьян, их оружие успели утащить мародеры, с них даже сняли обувь. В вырытых ямах дрожали черные, как тушь, тени.

На границе света факелов и тьмы возникло существо, стоявшее в позе животного, которое готовится к прыжку. Трудно было в темноте разглядеть его, но отблеск пламени факела порой выхватывал из темноты витой рог, лапы с когтями, человеческие руки. Женщина остановилась, глянула на чудовище и, внезапно придя в ярость, выкрикнула:

Ты ищешь своего брата? Он где–то здесь… Поторопись, пока стервятники и волки не разделались с ним. А может, осталась лишь пара его костей, чтобы ты смог их погрызть, если тебе это доставит удовольствие. Или ты просто хочешь позлорадствовать?

И то, и другое, — прорычало существо. — А что? Он со своими друзьями охотился на меня. Теперь наступил его черед сыграть роль добычи.

Твоя сущность отражается на твоей морде, — сказала она.

Как твоя — не отражается. Я тот, кем ты меня сделала, кем ты меня назвала. Тебе нужно было оружие, а не сын.

Я назвала тебя тогда, когда ты еще и не родился, когда во мне была великая сила. — Горечь ее слов будто разрезала воздух острым ножом. — Я хотела придать твоему духу облик свирепый, сияющий, смертельно опасный, такой, каким должен быть Кэйлибан. Напрасные надежды. Я получила не оружие, а тяжелую ношу, не бойца, а чудовище. Не дразни меня своей наглостью! Я тебя создала, я же могу и уничтожить!

Я — плоть от плоти твоей. — Страх превратил голос существа в рычание.

Ты — моя неудача, моя ошибка, — выкрикнула она, — и я исправлю ее. — Подняв руку, она выкрикнула слово Команды, из ее кулака вырвалась

струя тьмы и, как кнут, обвилась вокруг тела чудовища. Чудовище завыло от ярости и боли и исчезло в ночи.

Пламя факелов вздрогнуло и осветило лицо женщины — бледное, с темными бровями, прикушенными до крови губами, с черными ямами глаз. Несколько мгновений факелы еще светили на это лицо, потом погасли, и ни лица, ни женщины не стало.

Я знала много битв и много поражений. Я была беглецом, я пряталась в пещерах среди холмов, пользуясь кровавой магией только в темноте. Дети севера правили моей страной, и Старейший Дух охотился на меня со своими гончими собаками, а я превращалась в гигантскую сову, поднимаясь над краем сущего, над миром, поднимаясь из Времени к этому месту, существующему изначально. Сюда попадали только огромные птицы и некоторые бродяги, сумевшие пересечь границу дней, когда барьер между мирами истончался. Но они уже никогда не возвращались. От отчаяния или при крайней необходимости владеющие колдовской силой могли найти этот путь, но тогда уж им не было дороги ни назад, ни вперед.

Вот так я и существую здесь, в пещере, образованной корнями Дерева, внутри Дерева я и другие, кто сумел избежать наказания или ускользнуть от старости, за пределами прошлого, в ожидании нового будущего.

Это древнее Дерево, оно старше, чем история, старше, чем память, — это Древо Жизни, чьи ветви поддерживают Срединную Землю, чьи корни простерлись в Подземном Мире. Возможно, когда–то оно выросло во фруктовом саду за высокой стеной и на его ветвях висели яблоки Добра и Зла. Теперь яблок не бывает, теперь на Дереве в должное время растут другие «фрукты». Головы мертвых, которые зреют, покачиваясь на черенках, пока не откроются их глаза и не скривятся от боли губы. Мы иногда слышим их невнятное бормотание. А потом приходит буря, Древо сотрясается, пока головы не упадут, побив землю, как град. Затем появляется свинья, и в пещере слышно, как она роется в этих грудах и с хрустом жует. Возможно, бывает, что яблоки сами падают с Древа, но свинья не замечает разницы. Все, кто творил зло в своей жизни, висят на этом Древе, однако кто из нас время от времени не совершал зла? Скажите мне!

Вы можете подумать, что все это просто фантазии, шутки воображения, связанные с возрастом. Тогда пойдемте со мной под Древо, и вы увидите головы, вросшие в землю, увидите белых личинок, вползающих в отверстия ушей и откладывающих свои яйца в черепах. Однажды я увидела свою сестру, висящую на нижней ветке. О нет, не сестру Сисселоур — мою сестру по силе, мою сестру по духу, — я имею в виду мою кровную сестру, мою соперницу, сестру–близнеца… Морган. Она вызревала во всей своей красе, это был бледный фрукт с молочно–белой кожицей, с иссиня–черными волосами, но, когда глаза ее открылись, они были ледяными, и горечь исказила ее черты.

— Наступит день, — сказала она, — и ты тоже будешь здесь висеть.

Головы часто вступают в беседу, независимо от того, знакомы ли они с вами. Полагаю, разговор — это единственное, что им доступно. Мы было понадеялись на одну из них, но она нас не слушала. У нее отросли длиннющие волосы, я задевала их, проходя мимо. С волос капала вода, хотя дождей не было, а лицо ее было лицом утопленницы. Я собиралась еще раз пройти мимо, но отвлеклась, наблюдая за дымом, разглядывая, что творится в мире, и забыла о ней.

Там, где мы существуем, нет Времени. Я могу провести несколько столетий, глядя в огонь заклинаний, наблюдая за течением жизни, но этого не измерить годами, здесь есть только безжалостное сердцебиение Древа. Мы с Сисселоур бесконечно и однообразно беседуем друг с другом. Мы заранее знаем, как будет развиваться наш разговор. Сисселоур — очень худа, ее плоть — как бедное платье. Раньше кожа ее была кожей персика, теперь это бледный покров, пронизанный венами, будто руки, горло опутаны голубой паутиной. Когда она злится, что бывает довольно часто, за ее сжатыми губами можно увидеть улыбку черепа. Она проделала долгий путь, придя с заколдованного острова в сапфировом море, где прошла ее юность. Там ее называли Сикри, Мудрая Вещунья, поскольку всегда разумно подольститься к тому, кто наделен Даром. Бывало, она превращала людей в свиней: просто так, чтобы развлечься.

Почему именно в свиней? — спрашивала я ее, прислушиваясь к хрюканью и сопенью вокруг ствола Древа.

Из–за лени, — отвечала она. — Лень — свойство их натуры, поэтому мне не надо было прикладывать никаких усилий.

Она все худеет, в то время как я, наполненная своей мощью, раздуваюсь, подобно королеве–матке в термитнике. В ожидании лучших времен я сберегаю свой Дар, как скряга бережет золото. Сейчас мы — вдвоем, но нас должно быть трое. Три — магическое число, число соединения. Наступит день, когда она окажется здесь. Она — та, которую мы ждем. Мы унесем ее душу и переплетем с нашими, направим ее по нашему пути, переплавим ее в нашей форме, а потом вернемся, минуем границу, окажемся в реальности, и давно утерянное королевство Лоугреза наконец станет моим.

Клубы дыма истончаются над огнем. Облака образуют волны, вытягиваясь по ветру то вправо, то влево, арками вздымаясь к сводам пещеры, будто выискивая путь для побега. Но дымоход закрыт, и они могут лишь струиться меж корней Древа, до тех пор пока мы не решим освободить их из заточения. Клубы дыма и пара все сильнее стягиваются к центру. Кажется, что эта масса обрушится и поглотит весь воздух, оставшийся в пещере. Я вижу проблески света, вспыхивающие в глубине, вижу завитки тьмы, скручивающиеся в стремительный поток, из которого вырываются трескучие искры звуков. И вот и звук, и свет втянулись вовнутрь, и в дыму открылась картина.

На облаке повисла тонкая, загнутая, как бычий рог, луна. Она висит в клочке неба между скалами, поднявшимися выше всех гор на свете, и ее мертвенно–белый свет заливает долину внизу так плотно, что туда уже никогда не проникнет луч солнца. В долине сухо, так сухо, что у меня сохнет язык. Я вижу матовую гладь озер, но это не вода. Озера съежились в своих каменных чашах, над ними плывут светящиеся испарения. Я вижу в долине и сад окаменевших растений: ломкие стебли, черная филигрань мертвых листьев — скорчившиеся будто от боли деревья и кусты. Даже легчайшее дыхание ветра превратило бы все это в пыль, но в долину не залетает ветер. Вдали видны очертания храма, сквозь разрушенную кровлю в него проникли лучи лунного света, они скользят по лицу идола, чей нос давно уже изъеден временем, чьи губы потрескались. Очаг для жертвенного огня у его ног давно пуст, в нем нет даже пепла.

Он ушел, — сказала Сисселоур. — Он наконец ушел.

Он вернется, — я слишком хорошо знаю бога Тьмы, — другие могут исчезнуть или впасть в сон, но он никуда не денется. Он уверен, что даже Время работает на него. Он вернется.

Внезапно лунный свет поблек, тени от скал накрыли долину, и очертания их изменились, зашуршали взлетевшие листья, и в этом месте, где никогда не было ветра, пронесся поток воздуха.

Он вернется.

Тьма заволокла картину, и она пропала.

Пейзажи, города и деревни, храмы и замки меняются. Стены рушатся и превращаются в развалины. Повсюду разрастаются сорняки. Горы становятся полями, по ним волнами возвышаются холмы. Только одинокая скала вздымается в безоблачное небо. Картина передо мной расплывчата, временами, мне кажется, я слышу музыку, тихий звон колокольчиков, будто ветер тронул невидимые струны. Я вдыхаю холодный и резкий воздух, мы, должно быть, где–то очень высоко. Слышны песнопения, но я никого не вижу. И тогда я понимаю, что одинокая скала — это башня, башня, выросшая как одинокий зуб в челюсти гор. Под ней серые стены–утесы, окна в них, будто щели в камнях, и вот оттуда и доносятся звуки молитвы. Пение становится все громче, но ветер уносит его вдаль, и изображение, покрывшись рябью, перелетает к другим скалам, к другим небесам. Дождь поливает мрачный северный замок, его сильные струи бьют по глади озера у подножья замка. Стены замка — древние, но внутри все новенькое, полы застланы коврами, пламя пляшет в каминах над несгорающими бревнами. Огонь отражается в стеклах окон. Я вижу маленькую фигурку, выскользнувшую через заднюю дверь, слишком маленькую, чтобы быть человеком. Фигурка движется, немного прихрамывая, словно паук, у которого мало ножек. На плече существа что–то вроде копья. Оно слишком длинное и слишком тяжелое для него, однако крошка несет копье без напряжения. Существо торопливо движется к озеру и исчезает в струях дождя. Человек, гуляющий с собакой по берегу, проходит мимо, не замечая малышку.

— Гоблин! — презрительно произносит Сисселоур. — Зачем нам эти отбросы? Заклинание предупреждает: нам не нужна эта мелочь. — Она поднимается, чтобы загасить огонь, но колеблется, ожидая моей реакции. Она слишком хорошо знает мой характер, чтобы проявлять самостоятельность.

Я киваю головой:

— Достаточно. Пока.

Мы открываем задвижку дымохода, и дым устремляется наружу, свиваясь кольцами вокруг Древа, стараясь улететь высоко в небо, но ветер разгоняет его, и дым растворяется в воздухе. В это время наступает сезон, когда птицы вьют гнезда. Самые маленькие строят дома на нижних ветвях, где много насекомых, червей и всяческого пропитания. Выше располагаются мелкие хищники, которые грабят мышей, ящериц и других слабых соседей. Ближе к большим ветвям долбят кору дятлы. На самом верху живут орлы, которые больше человека, летающие существа без оперения, возникшие на заре истории, и другие создания, занявшие свободные места в птичьем королевстве, хотя все они вовсе и не птицы. Однако кто забирался наверх, чтобы все рассмотреть? Древо неприступно, неизмеримо. Оно хранит свои секреты. Может быть, оно выше всех самых высоких гор. Древо пронзает слой облаков, достигая космического купола. Мне не хочется видеть это. Разум отказывается это понимать, пространство слишком велико, чтобы размышлять о нем. Я знаю, где следует остановиться. Однажды я нашла яйцо, упавшее откуда–то сверху, оно было размером с человеческий череп. Голое существо, лежащее рядом с разбитой скорлупой, было с крыльями, заканчивающимися когтями, были когти и на его ногах, а голова напоминала человеческого эмбриона. Я не прикоснулась к нему. Ночью в том месте слышалось хрюканье свиньи, а наутро там уже ничего не было.

Когда птицы вьют гнезда, они ужасно шумят, бранятся, верещат и клацают клювами. Я предпочитаю сезон созревания голов, когда они начинают бормотать. Это гораздо более приятные звуки.

Снова загорелся огонь заклинаний, повалил дым. Среди зыбких образов я опять вижу башню, теперь уже ближе, и мне лучше слышно молитвенное пение, стал гораздо громче серебристый перезвон колоколов. Я чувствую, что в этом месте никогда не стихает ветер. Смотрю дальше, в более отдаленное время. Замок у озера. Вижу косматых бородачей, одетых в меха и кожу. На их ножах, коротких мечах странно поблескивает кровь. Идет сражение на зубчатых стенах замка и в Главном Зале. Там и сям мелькает фигурка гоблина, который невидимым кинжалом подрезает подколенные сухожилия врагов. Это удивляет меня: обычно гоблины не отличаются такой наглостью. В камине горит целая сосна. Огромный рыжеволосый человек выхватывает горящее дерево из огня и начинает размахивать этой невероятной дубиной, повергая врагов полыхающим пламенем. При этом он задевает и своих воинов, но такая мелочь не имеет, кажется, для него никакого значения… Соратники рыжеволосого издают такой громкий победный клич, что дрожат стены замка и картина пропадает.

Затем видение восстанавливается, показываются очертания дома. Строгий дом с серыми стенами, за ним вздымается какой–то шпиль. По тропинке, ведущей к воротам сада, спускается гоблин. Для такого вида гоблинов он необычайно высок, около трех футов, и весьма волосат, у него кустистые брови и лохматые мочки ушей, голова — в шапке курчавых волос, похожих на овечье руно. Тело его покрыто клочками кожи и меха, и трудно различить, где одежда, а где — его собственная шкура. Ноги — босые, цепкие, с дюжиной пальцев на каждой ступне. У него коричневая кожа и очень смышленые глаза, более смышленые, чем бывают порой у человека, в них нет белка, а только радужная оболочка цвета ореха. Он останавливается, оглядывая склон холма, дом и сад взглядом, от которого ничего не может укрыться. Он поочередно каждой ноздрей нюхает воздух, затем продолжает свой путь по дорожке.

— Зачем нам нужно так внимательно его разглядывать? — Сисселоур слегка обескуражена, она всегда выискивает возможность обидеться. — Это же гоблин. Домашний гоблин. Он ничего не значит.

— Нет, это что–то значит, — отвечаю я.

Появляется множество людей, лица наслаиваются

друг на друга. Некоторые из них знакомы, другие — нет. Среди них мужчина в плаще с остроконечным капюшоном, он меняет какую–то бутылку без наклейки на сумку, в которой что–то лежит. И вот этот же мужчина, но уже старше, беднее, хотя и в той же одежде, шагает по пустынному полю, над которым нависли крылья облаков. Когда–то, у него на родине, его звали Габбандолфо, хотя были еще и другие имена. Но он утерял всю свою силу и свои титулы, а теперь бродит по миру с целью, которая не может быть достигнута, он идет в никуда. И тем не менее с появлением этого персонажа я настораживаюсь: парадоксально, но с тех пор, как он стал бессильным, его присутствие таит в себе угрозу, мрачность и неопределенное предостережение. Он прокрадывается в видение, как стервятник, выискивающий поле битвы, о котором только ему заранее все известно.

— Мне это не нравится, — заявляю я. — Мы должны быть единственными наблюдателями. Что он высматривает после того, как мы уже все осмотрели? Что он знает?

Снаружи, за Древом, наступила ночь. Я слышу, как посвистывают ночные птицы, слышу предсмертный визг мелких грызунов. В туманной картине появляется из темноты новое лицо существа неизвестной расы. Однако это — смертный, который кажется скульптурой запредельной красоты, вырезанной из черного дерева. У него иссиня–черные волосы и глаза, как голубые бриллианты. При всем его изяществе видно, что этот человек очень мужествен. Он'в упор рассматривает меня, будто сам стал наблюдателем. Впервые за все время своих наблюдений я произношу слово, которое стирает видение, хотя обычно оно само уходит из поля зрения. Лицо заволакивает туман, и последнее, что остается, — это его улыбка.

Он видел нас, — говорит моя сестра.

Мираж. Обман зрения. Ты выглядишь испуганной. Чего ты боишься — дыма или видения?

Как только мы чуть ослабляем внимание, дымок истончается и расползается в стороны. Я плюю в огонь, произнося слово заклятья, которое приказывает испарению сконцентрироваться в сердцевине облака. Ядро затемняется, на мгновение появляются прежние образы, но тут же исчезают, так и не став более определенными. Картины следуют одна за другой, но они нечетки, неясны, незначительны. Наконец мы возвращаемся к серому дому и видим гоблина, который забирается внутрь через открытое окно. В комнате мальчик–подросток читает книгу. Он сидит, закинув ногу за ручку кресла. У мальчика довольно светлые волосы, а нос усыпан веснушками. Он поднимает ясные, чистые глаза, его взгляд светится прямотой, но при этом таит и некую хитрость, присущую юности. Он смотрит прямо на наблюдателя, заинтересованно и без испуга. Он может видеть гоблина. У него нет Дара, нет ауры силы. Но он может его видеть. Он говорит:

— Полагаю, ты пришел из–за того, что место пусто. Гоблин резко останавливается на подоконнике.

Взволнован.

Место не занято, — продолжает мальчик, — место домашнего гоблина. Ты ведь домашний гоблин?

Ты же это узрел… — Гоблин говорит со странным, очень древним акцентом. Голос у него скрипучий, похоже, он очень давно не разговаривал, может быть, несколько столетий.

— Я искал, — сухо продолжает мальчик. — А когда ищешь, то обязательно находишь. В данном случае ты не мог бы прийти, если бы тебя не пригласили.

Дом ж'лает, чтоб в ем было пугало, а я такой в'лосатый. Вот и пришел.

Откуда?

Ух как много в'просов…

Это мой дом, и я имею право спросить.

Другой ск'зал то слово.

Это мой друг, он выручил меня. Но именно я пригласил тебя прийти.

С той поры, как я в последний раз был в этом миррре, люди зменились, — говорит гоблин, его кустистые брови безостановочно двигаются вверх–вниз. — В стары времена, Х'зяин ни мог узреть миня, пока я того не пожелал бы. Но Х'зяева ушли, а последний — слизняк, продал свой дом за пригоршиню с'ребра. А нонче они понаставили ванн–ванн! — и трубы повсюду шипят и бормотают, а жарко без огня, а огонь горит, не сугревая, а еще трррещат картина из ящиков, да невидимые к'локола гремят, да чегой–то потрескивает по ночам. Гоблинам тут нынче нету места.

У нас только одна ванная комната, — как бы извиняясь, говорит мальчик.

Х'рашо. Никакой пользы от энтих ванн. Грязь–то не дает замерзнуть.

Забивает поры, — кивает мальчик, — должен сказать, что у нас есть телефон и два телевизора, но один из них сломан. Еще по ночам потрескивает микроволновка, если нам бывает нужно что–нибудь разогреть. Вот и все.

Гоблин что–то бормочет, но бормотание нечленораздельно.

Ты тут один?

Конечно, нет. Здесь мой отец, моя сестра и Эбби — папина подруга. Мы живем в Лондоне, а сюда приезжаем на уик–энд и по праздникам. А еще миссис Уиклоу, домоправительница, которая приходит почти каждый день, и Люси — девушка из деревни, которая ей помогает, и Гас — викарий — он тут приглядывает за домом, когда нас нет. Ох, еще есть собака (вроде бы собака), она то приходит, то уходит. Она не причинит тебе вреда, если ты ей понравишься.

Что еще за с'бака? — спрашивает гоблин. — Из тех домашних любимчиков, что не умеют гавкать да не загонют зайца, а цельный день сидят на к'ленках у леди да ждуть, пока их накормют?

О, нет, — возражает мальчик. — Она совсем не такая. Она сама себе хозяйка. Вот увидишь.

Прослышал я, — продолжает гоблин, немного помолчав, — тута не так давно было несчастье.

— Да.

И могет быть так, что это несчастье з'ставило тебя узреть кое–что недоступное для пр'стого люду ?

Может быть. — Взгляд мальчика стекленеет, ничего не выражает.

Сказывают, тута до меня был д'машний гоблин?

Откуда ты об этом знаешь? — Неподдельное изумление прорывается сквозь внешнее спокойствие мальчика.

Это можно унюхать. Что с ним случилося?

Беда, — говорит мальчик. — Он был из робких, слишком боялся дать сдачи. Вот страх и убил его.

Ну–ну, — говорит гоблин. — Страх — смертельней, чем рана от к'нжала или от копья, а мине доставалося и то, и другое. Я–то учую Беду заранее. А ты думаешь, что Беда не за горами?

Возможно, — отвечает мальчик. — Ведь все это еще не закончилось? Как ты думаешь?

— Истинная правда. Не х'телось бы снова ст'лкнуться с Бедой. Похоже, надо ее избежать. Дак ты сб'ираешься миня приглашать?

Мальчик для пущего эффекта выдерживает паузу.

— Хорошо. Ты можешь войти.

Гоблин спрыгивает с подоконника, при этом его старинное копье свешивается на сторону.

Кстати, — говорит мальчик, — как тебя зовут?

Брэйдачин.

Брэйдачин. — Мальчик старается правильно произнести это слово. — А я — Уилл. Ох… вот еще…

Что еще?

Предупреждение. Моя сестра… Она учится в университете и редко теперь бывает здесь, но, когда появится, лучше не попадайся ей на глаза. У нее сейчас некоторые трудности.

— Она будет меня видеть? — допытывается гоблин.

— Полагаю, будет.

Гоблин своей прихрамывающей походкой направляется к двери и исчезает, едва коснувшись филенки. Мальчик несколько минут глядит ему вслед, его гладкое лицо загадочно, как чистый лист бумаги, на котором еще ничего не написано. Затем мальчик и комната растворяются в туманной дымке.

Зыбкие образы расплывчаты, они кристаллизуются только под силой взгляда, затем снова затуманиваются и теряются в клубах дыма и пара. Иногда кажется, что сама пещера плывет в тумане. Ее углубления и тени колеблются в полутьме существования, в то время как в центре фокусируется реальность, будто там открывается ясный глаз мира. Мы обе, Сисселоур и я, как тени, следим за светом, жаждем его. Но я гораздо плотнее любой тени — я окутала себя тьмой, спрятавшись в ее кокон, храня свою силу, пока она дремлет. Этот кокон — некая тайная промежуточная стадия заботливого пестования моего будущего я, которое будет готово появиться на свет, когда настанет час — возникнет новая Моргас, сверкающая юношеским задором, готовая к действиям.

Видение обманчиво. Дымчатый экран открывается как щель в стене Бытия, и в нем вы можете увидеть неизмеримые дали и моря, по которым никто не плывет, можете вдохнуть ароматы забытых садов, почувствовать вкус дождя, падающего на иссохшие посевы, — но истинная сила находится здесь, в темноте. Со мной. Я и есть тьма, я — сердцебиение ночи. Огонь заклинаний может показать вам все, что простирается вдали, а я — здесь. Здесь и есть сущность сущего.

Тьма всегда в ожидании. Позади света, вне пределов реальности, за изображением на дымчатом экране. Посмотрите на яйцо. Оно будто пылает холодом, его белая скорлупа сияет как затуманенный лед. Оно спрятано в шкатулке из эбенового дерева, окованной железом, которое стало хрупким от вечного холода. Яйцо лежит там уже много столетий, оберегать его — священная обязанность тех, кто не знает, что они лелеют и для кого. Этот образ является мне довольно часто, тайна его еще не раскрыта. Быть может, это — символ. Самая глубокая, самая истинная магия проявляется через символы. Может быть, это просто то, что должно быть. Яйцо. Если это так, то мы наконец можем предположить, что свернулось там внутри. У людей, которые ухаживают за ним, должны быть нежные руки и изящные черты лица, как у существ «не от мира сего». Они и не подозревают, какой зародыш темноты вызревает в яйце.

Картина сдвинулась назад, впервые показывая нам, что шкатулка стоит на каменном алтаре, который находится в круглом зале, а зал… а зал расположен на вершине одинокой башни, как клык выступающей в голубом горном воздухе.

— Почему здесь? — спрашивает Сисселоур, как всегда, язвительно. — Понятно, место отдаленное, почти недоступное — но почти бывает недостаточно. Почему не спрятать это вне мира?

Магия доискивается тайн магии. Кто должен следить за этим предметом, находящимся в руках Человека? Ему будет безопаснее в несведущих руках, лучше спрятать его на виду, где он будет лишь одной из тысяч священных реликвий, хранимых в тысячах монастырей. Люди будут убаюкивать его своими собственными легендами, наделяя множеством значений. Там его никто не будет искать.

Где–то в башне бьет колокол, затягивая ветер в перезвон курантов. Звуки молитвы то вздымаются, то опадают. Башня дрожит в небесных вихрях. Или возможно, это дрожит дым, заставляя колебаться все видение. Мы снова видим яйцо, но оно уже не холодное. Внутри пульсирует жар, просвечиваясь сквозь толстую скорлупу. Среди склонившихся золотых лиц склонилось одно черное, такое же черное, как шкатулка, лицо коварное, как яд, острое, как бритва. Пристальный взгляд опускается ниже и концентрируется на яйце. Биение колокола умерло. Теперь возник новый звук, появилась крошечная трещина, тихий невнятный треск. Однако толчок, последовавший за этим треском, заставляет дрожать пол зала. Скорлупа разбивается, кажется, она пронизана бесчисленными линиями разломов, которые светятся красным пламенем из самой сердцевины яйца. Рубиновый отсвет касается черного, нетерпеливого, зачарованного лица, которое склоняется все ближе и ближе…

Яйцо готово открыться.

Что же теперь? — шепчет Сисселоур, и в ее голосе слышится едва ли не благоговение. — Куда оно денется? Теперь уж нельзя называть это чем–то святым, и… его уже не спрячешь. Надолго…

Посмотрим.

Туманная дымка курчавится, меняется, показывает нам и значительное, и нечто несущественное. Под облачным небом ковром раскинулась пустошь. Склоны холмов вонзаются в долину, на них обрушивается ветер с моря. Подняв слепые окна к дождю, стоит дом. За опущенными занавесками — огонь камина и ламп, журчание беседы, запах мяса, запеченного в духовке. Пасмурный вечер постепенно скатывается в ночь. Ужин давно уже окончен, и ноги взбираются по ступеням в спальни, к кроватям. На кухонном столе остался одинокий бокал, в нем немного золотистой жидкости. Бокал не забыли случайно, не оставили по рассеянности, а умышленно поставили там. Своеобразный жест. Тут же материализуется домашний гоблин, который сидит в конце стола, выбирает себе кусок ростбифа и осушает бокал, торжественно, хотя и невнятно, произнеся перед этим тост. Возможно, его слова относятся к рыжебородому лорду, который когда–то поражал своих врагов горящим стволом дерева. Затем гоблин, обходя свои владения, шествует по комнатам.

В спальне второго этажа у старинного туалетного столика сидит девушка и в зеркале изучает себя. В этом созерцании нет тщеславия или самолюбования, выражение ее лица серьезно и как–то незаинтересованно. Она разглядывает свое отражение просто потому, что оно перед ней. Девушку можно назвать прекрасной, как может быть прекрасна молодость с прозрачностью кожи, чистотой глаз, грациозностью тела эльфа. Я когда–то была прекрасной. Я и моя сестра–двойняшка Морган, но со временем красота проходит, как и все остальное, и в другом возрасте у Прекрасной Елены было уже другое лицо. Так что, возможно, она и красива, эта бледная, бесстрастная девушка с маленькой грудью. Стоящая рядом лампа кидает отсвет на короткие волосы, которые не затеняют расплывчатых очертаний скул. Но если вглядеться получше, то можно что–то увидеть в ее лице или в его отражении, что–то скрытое под этой безупречной внешностью. Не воспринимаемое чувствами. Хорошо упрятанная тайна, слишком хорошо зажившая рана, затянувшийся шрам. Это показывает определенную слабость; но и силу, а боль еще видна. Но картина перемещается; комната девушки и мерцание неопределенности исчезают.

Гоблин тоже наблюдает за ней, его скрюченное тельце в тени едва различимо глазом. Даже зеркало, кажется, не может его отразить. Девушка все еще смотрит на свое отражение, но ее взгляд теперь направлен на некую точку за плечом. Глаза широко открываются, шок или ярость мгновенно съедают румянец ее щек. Мы ничего не видим в зеркале, но она видит незваного гостя. Она видит его в зеркале.

— Пошел прочь! — Она поворачивается к нему и кричит голосом, полным ненависти: — Жаба! Презренный маленький доносчик! Скорчился здесь, шпионишь за мной — и не стыдно! Как тебе не совестно?! Пошел прочь, слышишь?! Если я снова увижу хотя бы твою тень, я… я превращу тебя в лепешку, заброшу тебя в преддверие ада, раздую твои атомы по четырем ветрам! Не смей, не смей никогда приближаться ко мне!

Выпущенная на свободу ярость внезапна и пугающа, от этого в волосах девушки раздается треск и воздух сгущается вокруг вытянутых вперед пальцев. Гоблин в ужасе в мгновение ока исчезает. Девушка встает с кресла, но ее гнев так же быстро прошел, как и возник. Она бросается на кровать, лицом в подушки, и плачет. Когда буря эмоций утихает, она поднимает голову, глаза ее покраснели, но уже высохли от слез, как будто слезы были дождем, который не должен был пролиться. Она обводит комнату взглядом.

Он ушел, — бормочет она, — я знаю, он ушел, но… там кто–то… где–то… Следит за мной.

Она чует нас, — говорит Сисселоур. — Чувствует силу. А ты видишь в ней силу?

Тшшш…

Когда я приближаюсь к видению, почти коснувшись туманной пелены, картина начинает медленно вращаться. Я впиваюсь взглядом в зеркало, стараясь рассмотреть каждую деталь, наполняясь ощущением этой девушки. Этой девушки. Той, которую я жду.

Она медленно поворачивается, снова подходит к зеркалу, вглядываясь в то, что за отражением. Наши глаза встречаются. Во второй раз за наблюдателем наблюдают. Но в этом нет угрозы, всего лишь разведка. Приветствие. В зеркале она видит, как я улыбаюсь.

Она что–то хватает — расческу? — и швыряет в зеркало. Туман распадается на серебристые осколки, кружится и истончается. В темноте, когда огонь погас, Сисселоур и я торжествуем победу.

Вот она. Наконец.

Я ее получу.

Теперь мы в дымной картине следим за ней, просматриваем другие сцены, направив нашу двойную волю к единственной цели. Заклинания огня капризны и непредсказуемы, их можно иногда направлять, но их невозможно заставить. Образы являются беспорядочно, при нашем давлении искажаются, быстро изменяются, извиваются, разбиваются. Происходят вторжения, не имеющие отношения к делу, возникают кавалькады монстров из далекого, давно забытого прошлого — русалка, единорог, Морской Змей. Они появляются вперемешку с видениями, которые могут что–то значить, а могут быть вовсе не важными: усевшийся во тьме покойник, длиннопалая рука, одинокий цветок, внезапно расцветший в засохшем саду и похожий на глаз наблюдателя без век. Здесь время ничего не значит, но в потустороннем мире Время существенно, и могут пройти годы, прежде чем мы снова увидим ее. И видение, когда оно появляется, делает нас беззащитными, медленно разматывается широкая перспектива безумной интерлюдии, где бегут извивы дороги, где в весеннем ветре плывут мячики облаков. Вдоль дороги движется машина, солнце играет на ее полированных поверхностях. Крыша машины откинута назад, изнутри доносится музыка, глубокая, мелодичная. Машиной управляет девушка. Она изменилась, повзрослела, чуть резче стали черты ее лица, а сходство с эльфом уменьшилось. Она приобрела характерное фамильное выражение лица. Но в этом лице еще Отчетливее проступает тайна. Волосы девушки подстрижены ровной линией над бровями и на уровне подбородка. Когда скорость машины увеличивается, ветер сдувает волосы назад, вздымает челку и обнажает неровный пробор, который мы называем Ведьмин Крюк. Рот ее не улыбается. Ее компаньонка — тоже девушка — не имеет никакого значения. Я сопротивляюсь своему страстному желанию рассмотреть все поближе, боясь напугать ее, отталкивая Сисселоур от огня и давая картине затуманиться.

Когда она нам понадобится, мы ее найдем. Теперь я в этом уверена.

Мы должны быть готовы.

Глава вторая

Она тут же почувствовала, что за ней наблюдают, будто сзади по шее пробежали холодные мурашки. Это не было наблюдением в обычном смысле слова, не было каким–то подглядыванием, но ее обследовали при помощи оккультного глаза, ее образ танцевал в пламени или отразился в гранях хрустальной призмы. Она не знала, как ей это стало понятно, это был всего лишь один из множества инстинктов, скрывающийся в ее сознании и ждущий нужного момента, чтобы проявиться. Она крепче вцепилась в руль. Ощущение это было столь мимолетным, что она почти поверила в то, что ей все только померещилось, но удовольствие от быстрой езды пропало. Для нее Йоркшир всегда будет населен призраками.

Ферн, — ее спутница что–то говорила, но она не слышала ни слова, — Ферн, ты слушаешь меня?

Да. Извини. Что ты сказала?

Если бы ты слушала меня, то тебе не пришлось бы переспрашивать. Я никогда не видела тебя такой рассеянной. Я просто хочу понять, почему ты затеяла все это действо в Ярроудэйле, хотя тебе это место не по душе.

Не то чтобы мне там не нравилось. Эта крошечная деревушка вдали, в глуши, эти прогулки по пляжу, иссушенному вечным ветром, и ковыляние по пустоши… Деревенская жизнь очень живописна — если ты любишь деревню. Я — девушка городская.

Я знаю. Так почему же?..

Конечно, из–за Маркуса. Он находит Ярроудэйл привлекательным. Здесь такая своеобразная деревенская церковь, такой дружелюбный викарий. Как бы то ни было, но это дает возможность избежать огромного количества гостей. Ты говоришь людям, что хочешь, чтобы все проходило тихо, в деревне, и им не обидно, что их не пригласили. А из тех, кого ты все–таки приглашаешь, половина не приодет. Слишком далеко придется ехать, чтобы постоять в продуваемом всеми ветрами пабе и выпить шампанского под дождем.

Звучит как песня, — сказала Гэйнор Мобберли. — Шампанское под дождем. И — почему ты делаешь все только так, как хочет Маркус?

Я собираюсь выйти за него замуж, — ответила Ферн. — Я хочу доставить ему удовольствие. Это естественно.

Если бы ты была в него влюблена, — продолжала Гэйнор, — ты и вполовину не была бы так добросовестна по части того, чтобы доставить ему удовольствие.

Ты говоришь ужасные вещи.

Может быть. Лучшие друзья обладают особыми привилегиями, им можно, если это необходимо, говорить ужасные вещи.

Он нравится мне, — сказала Ферн после долгой паузы. — Это важнее, чем любовь.

Мне он тоже нравится. Он умен и остроумен, очень хорош в компании, весьма привлекателен, несмотря на то что уже начал лысеть. Но все это не значит, что я захотела бы выйти за него замуж:. Кроме того, он старше тебя на двадцать лет.

—На восемнадцать… Я предпочитаю зрелых мужчин. С молодым никогда не угадаешь, как он будет выглядеть, когда ему стукнет сорок. Это может оказаться отвратительным. Более взрослые мужчины уже миновали «опасный участок», так что ты видишь все, как есть.

—Ты что–то фривольничаешь. Я просто не понимаю, почему ты не можешь подождать, пока не влюбишься в кого–нибудь по–настоящему.

Ферн засмеялась:

Это вроде того… ох… как ждать, что к твоим ногам упадет звезда, или все равно что искать горшок с золотом у основания радуги.

Циник.

Нет, я не циник. Просто не допускаю идеалистической романтизации жизни.

Помнишь те времена в Уэльсе? — вспомнила Гэйнор о днях, проведенных в колледже. — Морвенна Рис устроила вечеринку в доме родителей на заливе, и мы все упились, а ты прямо в платье бросилась в море. До сих пор вижу, как ты бежишь по волнам, освещенная луной, как развевается твоя юбка. Ты казалась до жути дикой, а вовсе не такой — холодно разглагольствующей Ферн.

Иногда люди ведут себя не в соответствии со своим характером. Будто бы ты раздеваешься, сбрасываешь одежду, чувствуешь, что ты — это не ты, но при этом ощущаешь себя совершенно обнаженной и незащищенной. Несовершенной. Поэтому ты снова одеваешься: надеваешь на себя — себя. Но теперь уже ты точно знаешь, кто ты на самом деле.

По виду Гэйнор нельзя было сказать, что Ферн ее убедила, но возникший перед ними перекресток отвлек от темы разговора. Ферн не могла вспомнить, куда поворачивать, и пришлось достать карту.

А кто там будет? — спросила Гэйнор, когда они снова двинулись. — Я хочу сказать, кто сейчас дома?

Только брат. Я попросила Эбби попридержать отца в Лондоне до дня перед свадьбой. Он будет только обо всем беспокоиться и суетиться по мелочам. Уилл не такой, он суетиться не станет.

Чем он теперь занимается? Я не видела его несколько лет.

Он аспирант. Занимается историей искусства и много времени проводит дома. Пишет странные сюрреалистические картины и дружит с еще более странными людьми. Ему нравится там жить. Он выращивает в саду марихуану, замусорил все вокруг банками из–под пива и слушает поп–музыку, включив музыкальный центр на полную громкость, так что наша суровая домоправительница все время грозится уйти от нас, но на самом деле она обожает его и совершенно избаловала мальчика. Мы попрежнему называем ее миссис Уиклоу, хотя у нее есть христианское имя — Дороти. В сущности, она уже стара для того, чтобы вести хозяйство, но откачивается уйти на покой, поэтому мы платим ее помощнице.

Верный семейный слуга, — сказала Гэйнор.

Ну… что–то в этом роде.

Как выглядит ваш дом?

Серый, отвратительный. Викторианская архитектура вообще весьма непривлекательна. Мы кое–что модернизировали, хотя на самом деле всего лишь добавили еще одну ванную, а центрального отопления так и нет. Мы все время подумываем о том, чтобы продать дом, но как–то не получается, и вообще дом очень неудобный.

В нем живут привидения?

После долгого молчания Ферн ответила:

—Трудно сказать.

Они подружились еще в колледже, но иногда Гэйнор ощущала, что, несмотря на всю их близость, она мало знает о своей подруге. Внешне Форн Кэйпел выглядела энергичной, преуспевающей, самоуверенной девушкой с высоко поднятой головой, что вполне компенсировало ее небольшой рост и будто горделиво заявляло: у меня хороший рост, просто остальные люди — слишком высокие. У нее был стиль, не оставляющий места излишествам, она была щедра без показухи, красива спокойной, без драматичности, красотой, обладала умеренным чувством юмора. Кто–то из товарищей однажды сказал, что она «выделяется умеренностью», однако Гэйнор изредка становилась свидетельницей неумеренного, можно сказать, даже безрассудного поведения Ферн. При этом пикантные черты ее лица обострялись, приобретая какую–то разрушительную дикость, и в глазах мелькало что–то инородное, чуждое. В свои двадцать восемь лет она уже достигла очень высокого положения консультанта в фирме, где работала. Ее жених, Маркус Грег, был достаточно известным человеком в мире науки, опубликовал несколько книг и постоянно подтверждал свой ум и образованность, выступая по телевидению и публикуя статьи в газетах и журналах.

— Я планирую свою жизнь, — как–то сказала Ферн подруге.

И действительно, все, что можно было, она заранее планировала по датам в ежедневнике, исполняя запланированное спокойно и без торопливости, будто в ней была заложена компьютерная программа. Гэйнор подумала: «А если не «планирую», а уже «спланировала» ? » — и от этих мыслей ее зазнобило, как бывает в момент сильной взволнованности.

Но на дороге в Йоркшир, в машине с поднятым верхом, размышления, возникшие было в городе, улетели прочь. В машине сидела девушка, выглядевшая на десять лет моложе своего возраста, легкоранимая и в плохом настроении.

«Она не хочет выходить за него замуж, — решила Гэйнор, стараясь найти простое объяснение для всего комплекса проблем. — Но ей не хватает храбрости все это отменить».

Однако Ферн никогда не испытывала недостатка в храбрости.

Дом разочаровал: солидный тупой «викторианец» наблюдал за ними из своих затемненных окон, из–под сдвинутых бровей дверных проемов. Его фасад, Казалось, должен был выдержать и бури, и осаду.

— Этот дом думает, что он — замок, — сказала Ферн. — Когда–нибудь я заставлю его изменить это мнение.

Внутри было неопрятно, гуляли сквозняки от множества открытых окон, слышались громкие звуки радио. Гэйнор была представлена миссис Уиклоу, явившейся как мрачный дух дома, который она охраняет, и ее помощнице Трише — пухленькой девушке в пурпурно–красных легинсах. Уилл по–япился последним — вышел из гостиной, которую превратил в свою студию. Гэйнор помнила его высоким и тоненьким, теперь у него были широкие плечи и возмужавшее лицо. Когда–то это был мальчишка, напоминающий ангела, теперь же Гэйнор увидела в нем при внешней невинности мальчика, ноющего в церковном хоре, плохо скрытую чувственность, очарование чертенка, мораль воришки. Его щека была измазана краской, и она была убеждена, что это сделано нарочно, так, чтобы никто не сомневался, что перед ними — художник. На фоне летнего загара кожи серые глаза Уилла стали голубыми, солнце высветлило пряди волос. Он приветствовал Гэйнор так, будто они знают друг друга гораздо лучше, чем это было на самом деле, небрежно поцеловал сестру и предложил помочь перенести их багаж:.

Вы будете жить в верхней комнате, — сказал Уилл Гэйнор. — Надеюсь, вам все равно. На втором этаже уже все занято. Если вам будет одиноко, я составлю вам компанию.

Не в комнате Элайсон? — неожиданно резко спросила Ферн.

Конечно, нет.

Кто такая Элайсон? — спросила Гэйнор, но в общей суматохе никто ей не ответил.

Комната обнаруживала очевидные признаки того, что в ней, на протяжении жизни по крайней мере двух поколений, никто не жил. Там лежали истертые ковры, воздух был затхлым, занавески и обивка мебели напоминали лишайники. В комнате были умывальник, кувшин для воды и безобразная глиняная ваза с букетом цветов, собранных в саду и на лугу. Огромное зеркало, мутное от того, что его прежде слишком часто чистили, отражало лицо Гэйнор, на низком столике около кровати стоял большой телевизор. Ферн глянула на него, как на какое–то чудовище.

Ради Бога, убери его отсюда, — сказала она брату. — Ты же знаешь, что телевизор поломан.

Его починили, — улыбнулся Уилл, глядя на Гэйнор. — В нем пять программ. Очень современная вещь.

Я вижу.

Но Ферн все еще казалась чем–то необъяснимо взволнованной. Когда брат с сестрой выходили из комнаты, оставляя Гэйнор распаковывать веши, она услышала, как Ферн сказала:

Ты поставил зеркало Элайсон в эту комнату.

Это наше зеркало, а не ее. Оно просто стояло в той комнате.

Она его испортила…

Гэйнор бросила вещи на кровать и принялась рассматривать зеркало. Все отражения в нем казались слегка серыми. Ее кожа потеряла цвет, а карие глаза стали мутными; длинные черные волосы, которые всегда были предметом ее гордости, потеряли блеск. И позади, в глубине отражения комната казалась тусклой и убегавшей вдаль, будто бы Гэйнор смотрела в прошлое, в прошлое за пределами тепла и солнечного света и грязное, как старый подвал. Отвернувшись от зеркала, Гэйнор остановила взгляд на рисунке углем, висящем на стене, где была изображена женщина с прической времен короля Эдуарда. Дама с чувством смотрела на цветок в своей руке. Гэйнор машинально сняла портрет со стены и увидела внизу рисунка неразборчивую подпись, в которой единственное, что можно было расшифровать, Выла буква «А». Значит, не Элайсон. Она повесила картину обратно и распаковала вещи. В миниатюрном шкафчике около кровати лежала пара носовых платков с вышитой монограммой. На монограмме была все та же буква «А».

— Кто эта «А»? — спросила Гэйнор позже, за обедом

—Должно быть, одна из сестер дядюшки Нэда, — [сказал Уилл, налегая на еду, поданную миссис Уиклоу, с таким аппетитом, что это могло грозить ему ожирением.

— Дядюшка Нэд?

—Он оставил нам этот дом, — объяснила Ферн. — Его родство с нашим папочкой так туманно, что мы окрестили его Дядюшкой Нэдом. Тогда нам это показалось логичным. Так или иначе, у него было несколько сестер, имя одной из них начиналось на «А».

— Не хотелось бы думать, что с ней связана какая–нибудь таинственная история, — полузадумчиво, полуиронично заметила Гэйнор. — Ведь мне придется жить в ее комнате.

Нет, — сухо ответила Ферн. — Ничего похожего. Насколько мы знаем, она была трепетной молодой девушкой, которая стала трепетной старушкой, а между этим не было никаких событий. Единственная информация, которой мы располагаем: она пекла пироги, по вкусу напоминающие песок.

У нее был любовник, — стал рассуждать Уилл. — Его не принимали в семье, потому что он был низкого происхождения. Они, бывало, встречались на пустоши. Он писал ей плохие стихи — возможно, ты найдешь их в комнате, — а она засушивала цветы, которые он ей дарил, в своем молитвеннике. Однажды они потеряли друг друга в тумане, она звала его, звала, но он не вернулся, забрел слишком далеко, зашел за утес и пропал.

Его увело привидение, — предположила Ферн.

Так они и не поженились, — заключил Уилл, — но прожили следующие восемьдесят лет, будучи привязаны друг к другу. Она проводила свое время в поисках книжки, в которой засушила этот проклятый цветок.

Гэйнор рассмеялась. Она думала расспросить об Элайсон, но шутки Уилла отвлекли ее, и она забыла о своем намерении.

Спать разошлись около полуночи. Гэйнор спала беспокойно, ее тревожили деревенская тишина, бормотанье ветра, летящего к морю, и уханье сов где–то поблизости. Крик совы ворвался в ее сон, наполнив его взмахом бледных крыльев и взглядом безумного привидения, чье лицо, как мираж, возникло из темноты. Гэйнор проснулась еще до рассвета, прислушиваясь к стуку капель дождя по крыше и по стеклам окон. Наверное, она все еще дремала и ей казалось, что ее окно находится высоко в стене замка, снаружи дождь мягко струится в тусклые воды озера, а вдали кто–то играет на волынке…

Этажом ниже, в своей комнате Ферн тоже слышала уханье совы. Этот жуткий крик потянул ее из того рокового мира на другую сторону сна. Когда она давала волю рассудку и памяти, оставаясь душою там, где должна была быть, тот мир всегда дожидался ее. В Лондоне она слишком много работала, чтобы позволять себе думать, и спала слишком крепко, чтобы видеть сны. Интервалы между работой она также заполняла активной социальной жизнью и множеством развлечений, которые предоставляет огромный город. Но здесь, на границе с пустошью, работы не было, не было и развлечений, и что–то в ней всколыхнулось и не успокаивалось. Ведь именно здесь двенадцать лет назад все началось. Сон был воротами, сновидение — ключом. Она помнила лестницу на картине, помнила карабканье по этой лестнице из Никуда во Что–то и крошечную перспективу города вдали, где даже пыль была золотой. И вот сон ее захватил, она ощутила жар и запах пыли, и ее сердцебиение стало грохотом храмовых барабанов и ревом волн на берегу.

— Я должна вернуться назад! — кричала она.

Она попала в ловушку, ее охватило отчаяние, но назад был только один путь, а ее проводник все не приходил. И никогда не придет. Она лишилась его обожания, потому что он был из тех, кто любит безумно и не будет делиться. Она бежала по песку Пустынного пляжа, вглядываясь в море, и тогда песок из золотого превратился в серебряный, и звезды захрустели у нее под ногами, и она стала существом без имени, которое связывало бы ее, и без веса, который тянул бы ее вниз, к земле. Она стала духом, который пронизывает любое создание и присущ всему живому. В ней плыли чувства яркие, как возбуждение, и глубокие, как весь покой мира. Она хотела, чтобы момент этот длился вечно, но ее позвал голос, позвал без слов, втянул ее обратно в тело, уложил тело на кровать, и она наконец поняла, что лежит в своей комнате, в темноте, а крик совы — это крик одиночества и боли от осознания того, что она потеряла.

Через час или чуть позже она встала, приняла две таблетки аспирина (она никогда не пила снотворного), попыталась занять себя чтением. Вскоре она почувствовала усталость и забылась сном.

Уилл спал безмятежно, поговорив, по привычке, перед сном со своим соседом–не–человеком. Потом он уснул, свернувшись калачиком, улыбаясь во сне.

Следующий день был занят подготовкой к свадьбе. Девушки достали из чемодана платье, миссис Уиклоу, воспользовавшись своей прерогативой, высказала суждения по его поводу, отставив Тришу, сама погладила и разложила платье в соседней спальне. Уилл раскопал на чердаке старинный манекен, бывшую собственность мисс Кэйпел, и платье повесили на него, красиво раскинув по полу фалды шлейфа. Уилл, вставив в манекен вязальные спицы, накинул на них фату и расправил ее складки. Ферн почувствовала некую странную тревогу, увидев эту бестелесную, безликую оболочку невесты. Она было заподозрила, что Уилл над ней коварно подшучивает, но он так старался быть полезным, так радовался результатам их с миссис Уиклоу работы, что Ферн оставила свои подозрения. Гэйнор должна была вынести окончательное суждение.

Платье выглядит прекрасно, — сказала она. — Оно само может пройти между рядами к алтарю.

— К алтарю, — повторила Ферн. — К алтарю.

Они пошли в церковь и пригласили викария Гаса Динсдэйла к чаю. Гас в свои сорок лет выглядел как тридцатилетний. Узнав, что Гэйнор занимается изучением старинных книг и манускриптов, он уговорил ее посмотреть некоторые его приобретении и, когда Уилл с Ферн ушли, повел Гэйнор в свой кабинет. Гэйнор вообще–то обожала книги, но сейчас ей почему–то было не до них. Она задала несколько поверхностных вопросов, но, боясь проявить излишнее любопытство, не стала задерживаться, сославшись на дела, связанные со свадьбой. И когда она вернулась в гостиную, произошел занятый разговор.

— Какие у вас прекрасные волосы, дорогая, — сказала Мегги, жена Гаса. — Я не видела таких ни у кого, кроме Элайсон, правда, я не была уверена, Что они у нее натуральные.

— Элайсон? — Гэйнор чуть не подпрыгнула. — Уилл упоминал о ней. И Ферн тоже. Кто она такая?

— Она была подругой Робина, — ответила Мэгги — Она приезжала в Дэйл Хауз, но это было больше десяти лет тому назад. Мы ее не очень–то любили.

— Ты ее не любила, — поправил жену Гас, слегка улыбнувшись. — Это была блистательная молодая женщина. Не совсем, правда, молодая и не очень красивая, но… как говорится… что–то в ней было…

Она была похожа на дьяволицу, — сказала Мегги.

— Ты никогда не видела дьяволиц.

Может, раньше и не видела, — сердито возразила Мэгги, — но одну — повстречала. И выглядела она, точно как Элайсон.

У моей жены есть предрассудки, — сказал Гас. — Элайсон была не из тех женщин, которые нравятся другим женщинам. Элайсон Редмонд — вот ее полное имя. И не стоит так дурно говорить о ней. Ее смерть была страшной и трагичной. Ферн была совершенно потрясена тогда.

Элайсон умерла!

А вы не знали? — Гас вздохнул. — Она утонула. Накатила какая–то волна. Ферн спаслась, ее задержало дерево, а Элайсон — смыло… Ее потом нашли в реке. Ужасно. Я никогда не мог понять… — Он замолчал, потряс головой, будто отгоняя какое–то видение. Гэйнор выжидающе смотрела на него.

Эту историю рассказала нам Ферн, — продолжила Мэгги. — Я зйаю, что все это нонсенс, но вовсе не значит, что она лгала. Видимо, это было вызвано посттравматическим шоком. Именно так говорили доктора после ее болезни, верно? — Она повернулась к Гэйнор. — Но вы ведь ее лучшая подруга, так что вам известно больше, чем нам.

Что за болезнь? Вопрос чуть не сорвался с губ Гэйнор, но она сжала их. Вместо этого она сказала, внутренне скривившись от полуправды:

Ферн не любит об этом говорить.

О, дорогая, — теперь и Мэгги вздохнула, — что же в этом хорошего? Рассказать о своих проблемах, выговориться — вот лучшее лечение.

Это все в теории, — сказал Гас. — Я не так уж много думаю об этом, но есть одна вещь, касающаяся объяснений Ферн, которая меня смущает.

Что именно? — спросила Мэгги.

Никто не смог предложить лучшего объяснения.

Гэйнор медленно возвращалась в Дэйл Хауз, соне ем запутавшись в своих мыслях. Она сдержалась и не задала еще несколько вопросов, не желая выкалывать особого любопытства. Ферн никогда не рассказывала, что была чем–то больна, и, хотя не было особой причины это скрывать, недомолвки в соединении с ее нелюбовью к Йоркширу начинали приобретать некий важный смысл. «Просто какой–то готический роман, — усмехнулась про себя Гэйнор, — как если бы это написала Дафни дю Морье». В нем Фирн должна была бы убить Элайсон Редмонд. Смешно. Ферн исповедует такие высокие моральные принципы, и в любом случае, как можно было устроить наводнение? В таком месте, как это, по–робное совершенно невероятно. Я должна расспросить ее. Она моя лучшая подруга. Я могу спросить ее обо всем на свете…

Но почему–то, когда Гэйнор добралась до дома и нашла Ферн в кухне, где та готовила ужин, скорее мешая, чем помогая миссис Уиклоу, — она не смогла задать вопрос. Уилл позвал ее в студию, достал бутылку вина (с той же полки, где стояли растворили) и налил вино в неотмытые стаканы. Гэйнор храбро выпила.

— Ты собираешься показать мне свои картины? — спросила она.

— Ты их не поймешь, — предупредил Уилл. — это эвфемизм.

Этим словом он заменил простое «тебе они не понравятся».

— Ну, дай же мне посмотреть, — настаивала Гайнор.

В сущности, он оказался прав. В его картинах мешались поверхностная абстракция с образами из подсознания, мелькающими среди пейзажей и фигур. При этом все было как бы пронизано темнотой — и угрожающей, и фантастической. Кое–где проглядывала чувственность — намек на обнаженную фигуру, цветок, превратившийся в губы, целующий или посасывающий рот. Но во всем этом не было ничего, что она могла бы ассоциировать с Уиллом, а ей казалось, что знает его. Техника исполнения полотен тоже очень разнилась: некоторые картины были выписаны в манере старых мастеров, другие — выполнены грубыми мазками, будто краску накладывали мастихином. Несомненно, художник пока еще находился в стадии поиска.

—Мне не нравятся твои картины, — сказала наконец Гэинор, — потому что они создают ощущение какого–то дискомфорта, разрушения. Я не могла бы жить рядом с ними, потому что ночью мне снились бы кошмары. И потом — они не отражают твоей сущности, может быть, поэтому непонятны для меня. Конечно, если в тебе нет чего–то темного — очень темного, — такого, что ты тщательно скрываешь от окружающих.

—Все, что во мне есть, — светлое, — сказал Уилл. Гэинор продолжала разглядывать картины.

—И все–таки что–то в них… Я, конечно, не знаток, но… что–то есть в них такое… Надеюсь, это не опасно.

Они продолжали беседовать, и Гэинор хотела задать вопросы, которые роились у нее в голове, но все оттягивала этот момент, сомневаясь, не решаясь, и тут их разговор прервали.

Позже, с трудом помывшись в неудобно устроенной душевой, Гэинор завернулась в большое банное полотенце и прилегла отдохнуть. Обычно она редко смотрела телевизор, но поскольку в этот день не видела утренних газет, то решила посмотреть новости в 6.20. Телевизор принимал только четыре программы, качество приема которых колебалось от плохого до ужасного. Самая лучшая картинка была у Би–би–си. Грея у камина лосьон, чтобы растереть им ноги, покрытые от холода гусиной кожей, она, почти не глядя на экран, слушала репортаж. Впоследствии Гэйнор так и не сумела толком объяснить, что произошло и в какой именно момент картинка на экране изменилась.

Она неожиданно поняла, что изображение улучшилось, что оно больше не плоское, а объемное, такое же реальное, каким был бы вид из окна, причем из окна без стекла. Она уже не могла отвести глаз от экрана, будто ее загипнотизировали. Она видела долину между скал, которая открывалась взору среди бесчисленных утесов, видела разноцветные озера или бассейны, голубые, зеленые и пурпурные; и сады со скользящими в них тенями, откуда были слышны будто притопывания танцующих ног и звуки жуткого, сверхъестественного птичьего клекота, хотя никого не было видно.

Она не поняла, когда ей стало страшно. Страх был подобен страху во сне, огромному и нелогичному, со всевозможными бессмысленными деталями. Из картины вылетела жирная желтая моль и стала кружить по комнате, ее преследовала блестящая стрекоза. Голова стрекозы, с огромными челюстями, превратилась вдруг в голову дракона, она пролетела совсем рядом с Гэйнор и исчезла, улетев обратно в сад. Там стояли колонны, столь древние, что казалось, они источают запах времени. Колонны образовали круг, и между ними пролегли тени от деревьев. Но стоило к ним приблизиться, как они начинали будто разбухать и расти, все шире раскрывая круг. Колонны были опутаны паутиной, на которую падали лучи солнца. Когда она ступила на дорожку, ведущую в центр круга, тени раздвинулись в стороны. Дорожка вела под каркас купола, изгибающегося полукружьями ребер на фоне пылающего неба.

—Солнце сядет, и исчезнет свет, — сказал голос, прозвучавший, казалось, прямо в ее голове. — Дождись темноты. Тогда мы зажжем свой собственный свет, и в этом темном свете ты увидишь другой мир. Нам солнца не надо.

«Нет!» — подумала она, отказываясь понимать, что все это значит. Она забыла, что это всего лишь картинка на телевизионном экране. Она была внутри образов, была частью их, и вел ее идол, огромный и ужасный, на фоне желтого неба очертания его были расплывчаты, неопределенны. Это была статуя, просто статуя, однако Гэйнор видела, как только что эта статуя двигалась. Шевелились ее губы и пальцы. Внезапно с треском раскрылись веки глаз, и глаза сверкнули, и это не был отблеск солнечных лучей. Гэйнор кричала… кричала… кричала…

Как–то ей удалось нажать кнопку и выключить телевизор. Она была в спальне и дрожала от странного озноба. Экран потемнел. Слышно было, как к спальне бегут Уилл и Ферн, а за ними поднималась по лестнице и миссис Уиклоу. Уилл обнял ее, Ферн внимательно осматривала комнату.

Мне приснился кошмар, — только и смогла вымолвить Гэйнор. — Должно быть, я сидя задремала. А может быть, что–то такое было в новостях. Или это все из–за твоих причудливых картин, — добавила она, глядя на Уилла.

Ты включала телевизор? — резко спросила Ферн.

Она взяла пульт и нажала кнопку, на экране возник вид пожара в Лидсе. За спиной комментатора искры пламени улетали в черное дымное небо.

Ну, вот, — сказала Гэйнор. — Так и есть… Не могу понять, отчего я так устала.

От йоркширского воздуха, — заметил Уилл. — От бодрящего воздуха.

—Нечего смотреть эти новости, — высказала свое мнение миссис Уиклоу. — Там только убийства и разрушения, если, конечно, не секс… Вполне достаточно для того, чтобы начали сниться кошмары.

Уилл усмехнулся, Ферн снова выключила телевизор.

А тебе здесь снились еще какие–нибудь странные сны? —- почти сурово спросила она, когда миссис Уиклоу ушла.

О, нет, — ответила Гэйнор. — Правда… только волынщики. Мне кажется, я слышала их прошлой ночью, но это тоже могло быть сном.

Конечно.

Ферн и Уилл последовали за домоправительницей, оставив Гэйнор переодеться, но едва они закрыли за собой дверь, как послышался шепот. Шептала Ферн:

—Если ты не заставишь молчать это маленькое чудовище, вышвырну его отсюда и заткну ему в глотку его паршивые трубы…

«За ужином, — подумала Гэйнор, — за ужином я спрошу, о чем это она говорила».

Но за ужином возник спор, который назревал, вероятно, с первого момента их приезда в Дэйл Хауз. Гак показалось Гэйнор. Обстановка постепенно накалялась, и достаточно было случайно оброненного слова по поводу свадьбы, как вспыхнул пожар. Несмотря на то что они с Уиллом не обсуждали этого между собой, Гэйнор почувствовала, что Уилл, как и она сама, не испытывает особой радости по поводу вступления сестры в брак. Однако Уилл сначала ничего не говорил и, казалось, не испытывал желания критиковать происходящее, это сама Ферн, весьма воинственно настроенная, что для нее было не характерно, спровоцировала брата на едкие замечания. Деликатный протест Гэйнор против этой свадьбы по дороге из Лондона Ферн приняла без возмущения, но при словах Уилла ее лицо побелело, и она стала с яростью возражать. Гэйнор решила, что Ферн хочет внести ясность, хотя ей самой в это не очень верилось. Ферн хотела сражения, ничем не сдерживаемой потасовки, полной ударов ниже пояса и непонятных намеков, которые могут возникнуть только при близких семейных отношениях или между людьми, давно и долго знающими друг друга. Позже Гэйнор поняла, что Ферн не так хотела кого–то ранить, как хотела пораниться сама, словно так ей удалось бы избавиться от каких–то других ощущений. Гэйнор решила держать нейтралитет.

Я сожалею, — сказала Ферн, когда они поднимались к спальням. — Я не должна была давать Уиллу возможности провоцировать меня, но не подумала о том, что нервы слишком напряжены.

Он тебя не провоцировал, — неуверенно возразила Гэйнор, — это ты провоцировала его.

Ферн резко захлопнула дверь своей спальни.

Гэйнор проснулась от крика совы, от почти человеческого голоса, который раздался под самым ее окном. Она вскочила с постели, раскрыла занавески, еще не очень–то понимая, зачем это нужно. Со двора на нее уставилось привидение с огромными глазами. Когти птицы скребли по стеклу, крылья бились об оконный переплет. Каким–то образом окно распахнулось, и Гэйнор, вскочив на подоконник, тут же оказалась на спине у совы, руки ее вцепились в перья птицы. Сова была огромной и молчаливой, как привидение, которое она напоминала. Они летели к пустоши, и Гэйнор видела петлю дороги внизу, крыши спящих домов и одинокое, как око наблюдателя, светящееся окно.

Ночь была темной, лишь изредка из–за облаков показывалась луна. Над хохолками перистых облаков небо чернело как купол склепа. Несколько далеких звезд светили ледяным светом.

Они перелетели утес, и внизу открылось море с волнами, мерцающими в скудном лунном свете. Затем все пропало за шумными взмахами крыльев и в реве ветра. И время катилось над Гэйнор, как водяные валы. Прошли месяцы, прошли годы, и она уже не знала, где — явь, где — сон. В какой–то момент к ней устремилось лицо с широко раскрытыми глазами, черными, как Преисподня. Запахло дымом и чем–то гнилым.

— Это не та, — произнес голос, — не та…

И противный смех улетел в сторону, и Гэйнор снова ощутила под руками перья совы, и ей в лицо дул ветер, неслись по небу обрывки облаков в умирающих лучах луны; и пришел сон, закрывший наконец окно в ночь.

Последний лунный лучик скользнул по кровати, по векам Гэйнор, и она проснулась, встала, подошла к окну, чтобы задернуть занавески, и поняла, что уже делала это перед тем, как лечь в постель.

Ферн тоже снился сон. Не тот, которого она ждала и боялась — с деталями прошлого, намеками на альтернативное будущее, — нет, это был сон, из которого она с трудом вырвалась. Сон был случайным, не связанным с ней. Она смотрела вниз на деревню, деревню дальних, прошлых лет, с домами под соломенными крышами, с кучами навоза. На заднем дворе кудахтали куры, по дороге брели козы. Люди были одеты в крестьянские одежды. Быстрый заход солнца бросил длинные тени, и в долине вскоре все погрузилось во тьму. Низко над горизонтом зажглась одинокая красная звезда. Звезда пульсировала, приближалась — и вот уже к ним мчался горящий шар — комета, чей хвост опалил пламенем верхушки деревьев. И вот огонь приблизился, и она увидела: когтистые крылья взрезали небо, чешуя их горела внутренним жаром, в кроваво–черных глазах медленно движущейся дымкой протекали древние мысли. Это был дракон.

Не тот, о котором рассказывают фантастические истории и сказки, Это был настоящий дракон, и он был ужасен. Он смердел, как извергающийся вулкан. Ферн ощущала его личность, его огромность, силу его голода и ярости. Дети, козы, люди побежали, но им некуда было бежать. Их дома были объяты пламенем. Плоть сгорала, как бумага. Ферн заставила себя проснуться, она дрожала, все тело было мокрым от пота, ее охватили ужас и возбуждение. «Какой–то особый эффект, — говорила она себе, — и ничего больше». Она отпила воды из стакана, стоявшего у изголовья кровати, и снова легла. Ее мысли потекли по обычному пути. Драконов не бывает, не бывает и демонов… Нет никаких королевств, прячущихся в шкафу, нет никаких королевств за Северным Ветром… И Атлантида, первый и самый волшебный из всех городов, Атлантида, где могло подобное произойти, погребена под грудой прошедших веков, утонула в миллиардах набежавших волн, не оставила ни следа от ступни, ни осколка глиняной посуды, что ставит археологов в тупик.

Но она не должна думать об Атлантиде… Снова уплывая в сон, она видела сквозь дремоту свадебные подарки и белое платье на манекене.

Что случилось? — спросил Уилл у темноты. — Даже если принять во внимание все особые обстоятельства, я никогда не видел Ферн настолько вышедшей из себя.

Знать не знаю, — ответила темнота, и только этого и можно было ждать в ответ. — Но пр'ближаются неприятности. Я это чую.

Следующее утро было посвящено благодарственным письмам, которые Ферн, отличавшаяся очень хорошим почерком, писала от руки. Затем начались долгие телефонные переговоры — с поставщиками продуктов, с приглашенными на свадьбу и, наконец, с Маркусом Грегом. Уилл мог бы быть полезен, но его помощи не попросили, и он пригласил Гэйнор погулять.

А какова твоя роль во всем этом? — спросил Уилл.

Что ты имеешь в виду? — рассеянно ответила на вопрос вопросом Гэйнор. — Эти дела с Элайсон Редмонд? Или…

Разумеется, я имею в виду Маркуса Грега. Кто тебе рассказал об Элайсон? Ферн старается никогда о ней не говорить.

Гас Динсдэйл, — объяснила Гэйнор и с сомнением продолжила: — Мне не хочется показаться любопытной, но меня удивляет… В самом ли деле ее смерть была случайностью? Вы оба весьма странно

выглядите в этой истории.

О, нет, — сказал Уилл. — Эта смерть не была случайностью.

Гэйнор, побледнев, остановилась:

—А Ферн… не?..

Уилл с легкостью ввернул Гэйнор ее румянец:

Ты рассуждаешь так, будто пишешь детективный роман. Бедная Гэйнор! Начиталась Рут Рендел!

Хорошо. Так что же в действительности произошло? — требовательно спросила Гэйнор, видя, что ее дурачат.

Правда гораздо дальше от реальности, — ответил Уилл. — Так часто бывает. Элайсон украла ключ, который ей не принадлежал, и открыла Дверь, которая не должна была быть открытой. Я не называл бы это случайностью.

—Гас говорил о каком–то потоке, наводнении?

Уилл кивнул:

—Ее смыло. То же самое могло случиться и с Ферн, но ей повезло — она спаслась.

Гэйнор, еще больше озадаченная этим ответом, ухватилась за соломинку, хотя рядом не было ни одного стога сена.

Я решила, что Ферн была больна, — сказала она. — Они — Гас и Мэгги — думают, что ничего из рассказанного ею никогда на самом деле не происходило. Это было своего рода посттравматическим шоком…

Шок ведет к амнезии, вот что сказали доктора. Они должны были хоть что–то сказать. Она уходила, ее не было дома пять дней.

Уходила? Куда?

Закрыть Дверь, конечно. Дверь, которую открыла Элайсон. И тогда началось наводнение. — Уилл внимательно смотрел на Гэйнор, зная, как трудно ей понять то, о чем он говорит, как трудно разобраться — то ли он шутит, то ли старается увернуться от ответа. Гэйнор, наверное, было бы легче, если бы они разговаривали на разных языках.

А можно вернуться к началу? — спросила она. — С Элайсон. Мне говорили, что она была подругой нашего отца?

Возможно, — ответил Уилл. — Но на самом деле папа ее не очень–то интересовал.

Что она сделала?

Стащила ключ.

Я хочу сказать, что она делала в жизни?

Работала в одной лондонской галерее. По крайней мере, это было то, чем она прикрывалась.

Прикрывалась? Она была мошенницей?

Конечно, нет. — Уилл чуть улыбнулся. — Нев том смысле, как ты думаешь.

Тогда — в каком смысле ?

Она была ведьмой, — сказал Уилл.

Гэйнор решила, что Уилл улыбнулся, но его сузившиеся глаза и морщинка на лбу между бровей были лишь реакцией на солнечный свет. Что–то странное появилось в его лице.

После паузы, затянувшейся надолго, Гэйнор сказала:

Лекарственные травы, знаки зодиака, танцы — танцы голышом под лунным светом на холмах в летнюю ночь? Что–нибудь в этом роде?..

Господи, нет, — ответил Уилл. — Элайсон были настоящей ведьмой.

—Сатанисткой?

Уилл покачал головой:

—Сатана — это просто привычная этикетка. Представь себе, если бы Иисус вернулся на Землю

Спустя несколько столетий и увидел, что творится его именем — крестовые походы, инквизиция, сожжение на кострах еретиков, — он, вероятно, отменил бы все религии. Атеист прежде был Христом. Он, должно быть, даже решил бы, что лучше или, по крайней мере, легче было бы уничтожить человечество, чем тратить время в попытках исправить его. Вы имеете тех богов, которых заслужили.

Ты уходишь от темы, — заметила Гэйнор, понимая, что разговор пошел совершенно в другом направлении, хотя ей и не было ясно, в каком именно. Ей показалось, что взгляд на мир Уилла как–то связан с его живописью или — наоборот, но это ничего не проясняло. — Какого рода ведьмой была Элайсон?

У нее был Дар, — объяснил Уилл (Гэйнор явственно услышала заглавную букву). — Способность совершать нечто… лежащее за пределами человеческого понимания. — Он, казалось, не заметил сомнения во взгляде Гэйнор. — Когда создавалась Вселенная, что–то чужое проникло в нее извне. Они назвали это Лоудстоун. Наш друг выдвинул теорию, что это могло быть вообще каким–то другим космосом, сгустком сконцентрированной материи, но… как бы то ни было, оно искажало все, что ртаходилось вокруг. Включая людей. Особенно людей. Оно влияло на их генетику, создавая причудливые гены, которые продолжали передаваться по наследству даже тогда, когда сам Лоудстоун был разрушен. Своего рода гены колдовства. — Он неожиданно светло и открыто улыбнулся. — Не печалься. Ты не обязана мне верить. Я просто подумал, что тебе следует об этом знать. На тот случай, если произойдет нечто, чего не должно было бы быть.

А ты думаешь, что это нечто должно произойти? — спросила будто загипнотизированная его словами Гэйнор.

Может быть. Я должен был бы вызвать демона, если бы мог это сделать, чтобы он остановил эту идиотскую свадьбу.

Идиотскую? — Ее ошеломило это слово.

А ты можешь придумать лучшее определение? То, что Ферн выходит замуж за человека, которого не любит, может быть просто символом отказа. Это и кажется мне идиотским.

От чего же она хочет отказаться?

От Дара, — сказал он, — вот в чем проблема. Ты еще не поняла? Ведь Ферн — тоже ведьма.

Гэйнор снова резко остановилась, уставившись па Уилла с внезапным ощущением нереальности происходящего. Они уже далеко ушли, и она слышала, как пусто вокруг, как ветер взъерошил траву, как пищит одинокая птичка. Ощущение безмерного одиночества вызвало в ней страх, который перерос в злость.

—Если ты так пытаешься развлечь меня…

И тогда все вернулось в реальность. Откуда–то выбежала собака, она прыгала вокруг них и остановилась как раз перед Гэйнор. Из открытой пасти, полной острых зубов, свисал язык. Уилл опустился па колени, погладил собаку, но взгляд ее опалово–желтых глаз был устремлен на Гэйнор. На холм быстро поднимался человек. Казалось, он появился из ниоткуда. Но все это было свидетельством естественности происходящего, по крайне мере, Гэйнор хотелось так думать. По пустоши гулял человек со своей собакой. Собака была вполне дружелюбной, человек в одежде бродяги был, безусловно, человеком.

Они, несомненно, были знакомы Уиллу.

—Рэггинбоун, — представил Уилл. — А это — Гэйнор Мобберли, близкая подруга Ферн.

Человек крепко пожал руку Гэйнор, а его глаза внимательно разглядывали ее лицо. «Он — очень старый», — подумала сначала Гэйнор, но затем решила, что не старый, а «в возрасте». Он напомнил ей дубовый шкаф, который ее мать получила в наследство от родственников, дерево, изъеденное временем, все еще было прочным, плотным, хотя будто обугленным. Лицо человека, казалось, было сделано из такого же дуба, давным–давно, его прорезали тысячи морщин, которые смягчались, когда он улыбался. Его спутанные волосы выцвели до того, что стали похожи на тусклую солому, но брови были темными и строгими, резко изгибались над яркими–яркими, будто светящимися, глубокими глазами. Гэйнор заинтересовало его имя (это прозвище? или псевдоним?), но она была слишком хорошо воспитана, чтобы расспрашивать.

И — Лугэрри. — Уилл показал на собаку, косматую смесь немецкой овчарки и волка. Поскольку у Гэйнор с детства были собаки, она не особенно боялась этого пса и протянула руку. Собака слегка обнюхала ее, скорее из вежливости, чем из любопытства.

А как поживает Фернанда? — спросил человек по имени Рэггинбоун.

Все–таки решилась на замужество, — ответил Уилл. — Из–за этого очень нервничает. Прошлым вечером устроила настоящую битву со мной, только чтобы убедиться, что поступает правильно.

Она сделала свой выбор, — сказал старик. — Ни ты, ни я не имеем права удерживать ее или что–то советовать.

Гэйнор нашла его авторитетный тон несколько неуместным, но прежде, чем успела как следует подумать об этом, к ее удивлению, он обернулся к ней и стал расспрашивать о работе, выказав удивительные познания в этой области. Они долго шли вместе, а собака крутилась у их ног. Уилл почти не принимал участия в беседе. Затем они повернули назад, к Ярроудэйлу, перешли на другую тропинку, которая привела их в долину и, несомненно, вела к реке. Для деревьев уже начиналась весна, хотя под ними еще лежал толстый слой опавших осенью листьев.

Именно здесь утонула Элайсон? — внезапно спросила Гэйнор.

И да, и нет, — ответил Уилл. — Здесь ее нашли. В Ярроу. Чуть подальше.

Рэггинбоун промолчал, но Гэйнор почувствовала на себе его взгляд.

В том месте, где тропинка разделилась надвое, человек и собака пошли своим путем.

Ты будешь поблизости? — спросил Уилл у старика.

Я ничего не могу поделать.

Я знаю. Но…

Тебя что–то тревожит? Нечто большее, чем упрямство сестры?

В воздухе чувствуется слишком сильное напряжение. Не думаю, что оно исходит только от нее. — Он обратился к Гэйнор: — Ты тоже это ощущаешь, верно?

Гэйнор вспомнила кошмар, возникший перед телевизором, и сон с совой, и у нее заболел живот, ее затошнило.

Я чувствую, как что–то или кто–то наблюдает… шпионит. От этого неприятно пощипывает затылок. Может быть, все это лишь мои фантазии…

Я буду здесь, — сказал Рэггинбоун.

Он широкими шагами зашагал прочь, молчаливая собака побежала за ним.

Полагаю, что он — колдун? — саркастически спросила Гэйнор.

О, нет, — ответил Уилл. — Теперь уже — нет.

Ферн сидела у кухонного стола. С одной стороны от нее лежала груда распечатанных конвертов и карточек, подарков и оберточной бумаги, с другой стороны — кипа надписанных конвертов. Рядом стояла почти полная чашка кофе. Когда Гэйнор и Уилл вошли в кухню, она рассеянно глянула на них, чуть улыбнувшись. Лицо ее выглядело очень напряженным, может быть, потому, что не было подкрашено. Резко обозначились скулы, вокруг глаз лежали темные тени. Но она вовсе не была похожа на ведьму. Представление Гэйнор о волшебниках двадцатого века черпалось из книг и фильмов. Это должен быть кто–то похожий, например, на Шер в одной из ее известнейших ролей, с ее удлиненным профилем и длиннющими спутанными волосами. Ферн выглядела очень собранной, практичной и весьма деловитой. Невеста, которая нервничает перед свадьбой.

Я измучилась. Нужно было все это делать на компьютере, — заявила она, — заняло бы вдвое меньше времени и было бы написано более разборчиво. Мой почерк стал похож: на арабскую вязь.

Почему же не поступила именно так?

Это оскорбило бы старшее поколение. Этикет все еще не признает новейших технологий.

Хочешь, я пойду куплю для тебя марок? — предложила Гэйнор. — Почту я найду, видела ее вчера.

Это будет замечательно, — тепло отозвалась Ферн, — но ты ведь только что вошла в дом после прогулки. Сначала выпей кофе. Кофейник — на плите.

Я приготовила настоящий кофе, подумала, что нам всем это не повредит. Растворимка так не бодрит.

Гэйнор налила кофе себе и добавила вместо уже остывшего кофе новую порцию в чашку Ферн.

—Как тебе общение с моим братом? — спросила Ферн, автоматически двигая ручкой по очередному листу бумаги.

—Он мне нравится, — осторожно ответила Гэйнор.

Мне тоже. Несмотря на то что он бездельник.

Он живет в своем мире, ведь так? — полюбопытствовала Гэйнор.

Не совсем, — ответила Ферн, ее голова все так же была опущена над письмом. — Он живет в чьем–то мире — в мире, которому он не принадлежит. Вот в чем беда.

Глава третья

Давным–давно, когда Гэйнор было всего пять или шесть лет, она жила в доме, где часто появлялись привидения. Она до сих пор очень живо помнит женщину, которая, склонившись над ее кроватью, уставилась на Гэйнор глазами, видевшими, казалось, что–то или кого–то еще. На женщине было длинное темное платье. Она приносила в комнату Холод, от чего Гэйнор начинала дрожать даже под теплым одеялом. Но Гэйнор помнила, что в женщине но было ничего злобного. Чувствовались лишь ее Присугствие и этот необъяснимый холод.

— Она очень восприимчива, — часто говорили о Гэйнор ее матери. И некоторое время это ее расстраивало, пугало тем, что еще могла она почувствовать. Но больше ничего не происходило, и со време нем воспоминания затуманились, хотя и не ушли вовсе из ее памяти. И вот она обнаружила, что образ этой женщины снова ожил, благодаря ее так называемой восприимчивости или чувствительности. Гэйнор ощущала и страх, и надежду на отклик дома, но дом не откликался. Она решила, что в нем, скорее всего, привидения не живут, просто он населен, у нее все время было впечатление, что в доме больше народу, чем было в действительности.

После того как Гэйнор вернулась с почты, Ферн собралась в Уитби разрешать проблемы с поставщиками.

Хочешь поехать со мной? — предложила она, но Гэйнор отказалась. Уилл где–то рисовал, и ее порадовала возможность побыть в одиночестве. Она стояла у себя в комнате, глядя в зеркало — зеркало Элайсон, надеясь, что оно ей что–нибудь покажет. Но, ожидая чего–то волшебного, она тем не менее своим скептическим взглядом видела в зеркале только себя. На нее смотрело длинное, бледное лицо. Может быть, чуть средневековое, или так ей хотелось думать, поскольку средневековое лучше, чем простецкое, с печальными губами, хотя почему она считала, что они печальные, — неизвестно, просто ей так говорили. И, как капюшон плаща, на плечи падали длинные, очень темные волосы — ее гордость. Мэгги сказала, что такие волосы были у Элайсон Редмонд, хотя Гэйнор представлялось, что у той они были светлее и не такие блестящие.

Вы так упорно смотрите в зеркало, что оно может треснуть, — раздался голос от дверей.

Гэйнор совершенно забыла о миссис Уиклоу. Она вздрогнула, покраснела и забормотала что–то невразумительное, но домоправительница не дала ей договорить.

— Надо быть осторожной, зеркала все помнят, во всяком случае, так говорила моя маменька. Никогда не знаешь, что оно тебе покажет. Это–то ведь висело в ее комнате. Я уж и мыла его, и полировала, да много раз, но мне все равно не нравится, как оно выглядит.

— Какая она была? — спросила Гэйнор. — Я имею в виду Элайсон.

— Не такой, какой должна была бы быть, — ответила миссис Уиклоу. — В этом доме полно старых вещей — старинных, драгоценных вещей, привезенных капитаном из дальних путешествий. Ее глаза прям засверкали, как увидела их. Жадюга! Не удивлюсь, если выяснится, что она имела дело с настоящими преступниками. Ей не нравилось, чтоб хоть кто–нибудь заходил в ее спальню, когда ее там ту. У нас тут ведь нет ключей, так она что–то сделала с ручкой двери — что–то электрическое. Прям смешно. — Миссис Уиклоу повернулась, чтобы уйти. — Спускайтесь–ка вниз да поешьте, время ленча. Вы, молоденькие, уж очень худые. Слишком заботитесь о фигурах.

Гейнор покорно последовала за ней.

— Мне сказали, что Элайсон утонула, — сказала Гейнор с осторожностью. — Было какое–то наводнение?

Это они так говорят, — сказала миссис Уиклоу. — Должно быть, открылся подземный источник, хотя раньше я ничего подобного в этих местах не слыхивала. Смыло почти весь амбар. У нее там работали строители, может, они выдернули какую–нибудь затычку.

Я и не знала, что здесь был амбар, — заметила Гэйнор.

Капитан хранил там кое–какие свои вещи. На мой взгляд — сплошь мусор. Он там держал половину корабля, которую притащил откуда–то, да с женщиной впереди. Ферн считала, что надо отдать это в музей. Уилл хотел, чтобы она осталась здесь, да негоже это для молодого человека. Он и так со своим искусством все тут запачкал.

Элайсон работала в галерее, да? — настаивала Гэйнор, возвращаясь к своей теме.

Ага, — ответила домоправительница. — И она, и тот мужчина с белыми волосами. Мне он совсем не нравился, особенно его скользкие манеры. Он был сальным, как сардинка из консервной банки.

А ведь так никто и не узнал, что с ним случилось.

Что вы этим хотите сказать? — Гэйнор впервые услышала о мужчине с белыми волосами.

Удрал, вот что говорили. И машину свою тут бросил, такую же белую, как его волосы. Наверное, поэтому и купил ее. Тот еще был тип. Все было так таинственно. Он вошел в гостиную, а обратно уже не вышел. Имейте в виду, в это же самое время пропала и Ферн, поэтому мы поначалу думали, что она исчезла с ним, хотя в это не очень–то верилось. Тяжелое время было для всех нас, да и вспоминать о нем неохота, но она, к счастью, вернулась. Говорили, что она болела, они называли ее болезнь каким–то странным словом, ну, таким новомодным… его часто слышишь по телику. С ней потом все было в порядке, но она не желала об этом говорить.

Я знаю, — сказала Гэйнор, когда они вошли в кухню. — Но — что… этот мужчина?..

Говорю же, он был такой же мошенник, как и эта Элайсон. Они были заодно. Как бы то ни было, эта дурацкая машина стояла и стояла здесь, пока полиция не забрала ее. Мужчина, говорю же, пропал насовсем. — И она закончила с удовлетворением: — Скатертью им дорожка!

Гэйнор переваривала все эти сведения вместе с сандвичем, который пришлось съесть по настоянию миссис Уиклоу, хотя есть вовсе не хотелось. Поскольку ни Уилл, ни Ферн не было дома, она вернулась в свою комнату. Глянув в газету, заметила, что должна начаться программа документальных фильмов, среди которых будет кое–что связанное с ее профессиональными интересами. Она сказала себе, что глупо нервничать, включая телевизор. Прошлым днем ночной кошмар был, вероятно, отражением вечерних новостей — это был один из тех сюрреалистических, очень живых сюжетов, которые возникают при неглубоком сне (ночные кошмары и сны проникают в темноту и не забываются при пробуждении…). И все–таки она несколько успокоилась, лишь когда на экране появилась нормальная цветная картинка. Ее программа уже началась, камера следовала по музеям и частным коллекциям за добросовестным ведущим–энтузиастом. И Гэйнор забыла о своем беспокойстве, ее захватила передача. Показывали старинные гравюры на потрескавшейся от времени бумаге, свитки, деревянные плашки, покрытые резьбой, и отбитые от каменных таблиц фрагменты,

— Мы сейчас находимся в малоизвестном Музее древних рукописей, — объявил ведущий, — спрятанном от глаз людских на окраине Йорка…

«Совсем близко, — подумала Гэйнор. — Нужно туда съездить». Хранитель музея, плохо одетый молодой человек лет тридцати с хвостиком, который, должно быть, преждевременно постарел от общения с окружающими его манускриптами, что–то невнятно бормотал. Правда, Гэйнор особенно не вслушивалась, поскольку ей было гораздо интереснее разглядывать возникающие на экране документы. «История драконов», — прочитала она на обложке средневековой книги с великолепным изображением земноводного чудища среди золотых листьев. Невидимая рука переворачивала страницы, но слишком быстро, так что не удавалось что бы то ни было разглядеть, только отдельные строки: «Вельми громадный дракон самое великое чудище из живущих на свете… и Рыцарь метнул в него свое копье, но оно не убило… Его пасть открылась, и древко копья было истреблено огнем, но он проглотил самое копье, которое было… камень и не камень… вещь превеликой силы и чаровства…» Камера оператора переместилась на ведущего, который в этот момент начал интервьюировать человека постарше и явно более авторитетного. Субтитры пояснили, что это доктор Джерролд Лэй, доцент университета, специалист по древним рукописям.

— Не знаю такого имени, — тихо сказала сама себе Гэйнор, и на долю секунды профиль на экране окаменел, будто он ее услышал.

Внезапно Гэйнор стало холодно. Камера, сдвинувшись в сторону, стала показывать доктора Лэя анфас и постепенно так приблизилась, что лицо заняло весь экран. Гэйнор, не в состоянии отвести взгляда, как загипнотизированная уставилась на него. Чтобы отвести в сторону глаза, ей понадобилось бы значительное усилие, и это казалось невозможным. Она видела высокий лоб, над которым двумя арками поднимались волосы, нос римского императора, жесткие губы фанатика, которые, видимо, редко улыбались, и высокие, четко обозначенные скулы. Его волосы, как и лицо, были серыми, серыми, как густая грязь. Непонятно, то ли это был дефект телевизора, то ли доктор Лэй был чем–то болен. Брови его тоже образовывали две арки, они были косматыми, с отдельно торчащими длинными волосками, а глаза под ними наполовину скрывали мембраны век, покрытых странными чешуйками, будто это были веки какого–то пресмыкающегося. Его взгляд снова переместился с интервьюера на зрителя, и Лэй опять смотрел на Гэйнор. Глаза доктора были голубыми и холодными, как куски льда. «Он не может меня видеть, — убеждала себя Гэйнор. — Он просто смотрит в камеру, вот и все. Он не может смотреть на меня». Интервьюер отодвинулся в сторону, голос ведущего затих. Док–гор Лэй вытянул руку —- огромную, узкую руку, с длинными, но совсем не элегантными пальцами. Он протягивал руку к Гэйнор, к… Гэйнор, из картинки экрана… в комнату. Изображение головы и плеч оставалось плоским, но рука, продавливая экран телевизора, будто он был гибким, эластичным, искривляла его. Гэйнор не шевелилась. Шок, ужас, непонимание, — каждый мускул ее окаменел. «Если он до меня дотронется, — подумала она, — я упаду в обморок…»

Но он не коснулся ее. Указательный палец, скрюченный, как хвост скорпиона, согнулся и позвал ее, в этом и был ужас, но и соблазн. Гэйнор могла рассмотреть его палец до всех мельчайших деталей. Это был палец старика с желтым полукружием на внешнем конце ногтя и красноватым ногтем над лункой. Кожа руки была определенно серой, цвета пепла, хотя в складках и на тыльной стороне руки она была нормального цвета. Что–то похожее на улыбку растянуло губы доктора Лэя.

— Я жду встречи с вами, — произнес он.

Рука убралась, кончик пальца стал нормальных размеров. Затем руки доктора Лэя оказались у него на коленях, все стало совершенно обыденным. Гэйнор выключила телевизор, ее затошнило от того, что спало наконец напряжение. С трудом она поднялась и потрогала экран телевизора, в нем не было никаких повреждений. Она побежала вниз разыскать миссис Уиклоу, не для того, разумеется, чтобы рассказать ей о происшествии — как можно? — просто чтобы побыть рядом с ней.

Но кому–то надо же рассказать…

Первым пришел домой Уилл.

— В облаках происходило нечто невероятное, — сказал он, толкнув ногой дверь в студию и до конца отворив ее плечом, поскольку руки его были заняты фотоаппаратом, этюдником и складным стульчиком. — Казалось, будто оттуда вытянулась серая рука и простерлась над пустошью… и между ее пальцами просвечивало солнце. Из–за этого все почему–то казалось еще более зловещим. Я успел сделать несколько снимков, пока освещение не изменилось, но теперь — теперь надо дать этим образам развиться, представить себе это яснее…

Пока облако не станет настоящей рукой? — спросила Гэйнор, и ее передернуло.

Может быть… — Он в это время раскладывал по местам свою поклажу, но от него не ускользнула ее реакция. — Что случилось?

Она рассказала ему. О программе телевидения, о докторе Лэе, и о руке, выросшей будто прямо из телевизионного экрана, и о случившемся предыдущим вечером кошмаре. Она даже рассказала ему о своих снах и о звуках волынки. Он слушал, не перебивая ее, хотя, когда она упомянула волынку, внезапно рассмеялся.

Из–за этого не волнуйся, — сказал он, — это домашний гоблин.

Домашний гоблин?

В старые времена почти в каждом доме жил свой собственный гоблин, или гремилдин, или до мовой, называй, как угодно. Теперь это встречается гораздо реже, слишком много в домах появилось механизмов, слишком мало осталось гоблинов. Когда мы приехали в этот дом, здесь жил один, но Элайсон… разделалась с ним. Такая вот она была. Так или иначе, в доме стало чего–то не хватать, по этому я пригласил замену. Брэйдачин пришел из шотландского замка, думаю, что сердце его тоскует по той стороне. Он притащил с собой волынку и ржавое копье, которое выглядит таким же старым, как и он сам. Как бы то ни было, не позволяй ему

пугать тебя. Теперь это его дом, а мы — его люди, что значит — он существует для нас…

А ты его видел? — спросила Гэйнор, у которой после ее собственных переживаний поубавилось скептицизма.

Разумеется. Ты тоже увидишь, полагаю, когда он будет к этому готов.

Мне не особенно хочется видеть гоблина, — запротестовала Гэйнор и мрачно добавила: — Я уже достаточно насмотрелась. Более чем достаточно.

Уилл во второй раз обнял ее, и, несмотря на страх, пережитый ею, и дурное нынешнее состояние, она ясно почувствовала исходящую от него силу и напряжение его молодых мускулов.

— Мы должны обо всем рассказать Рэггинбоуну, — сказал Уилл. —Он поймет, что происходит. Во всяком случае, должен понять. Мне не нравится эта история с идолом.

Она вопросительно глянула на него.

— Когда мы приехали сюда, здесь стояла статуя, какая–то древность, невысокая, всего лишь фута два высотой, но… К счастью, она разбилась. Ее использовали, как приемник, как передатчик. Это делал могущественный Дух. Очень старый, очень сильный, очень опасный.

— Какой Дух? — недоверчиво спросила Гэйнор.

— У него было множество имен, — ответил Уилл. — Он был богом, которому поклонялись, но которого поносили, как демона… Того, кого я помню, называли Эзмордис, но лучше это имя не произносить. Демоны имеют привычку приходить, когда их зовут. Рэггинбоун всегда называет его просто «Старый Дух». Он был, скорее всего, очень сильным, слишком сильным, чтобы мы могли с ним сражаться, но из–за того, что сделала Ферн, он ослабел, и Рэггинбоун думает, что он сюда не вернется. Похоже, что Рэггинбоун ошибся.

— Мне все это не нравится, — сказала Гэйнор. — Я никогда не верила ни во что сверхъестественное.

Уилл уныло улыбнулся:

Да и я тоже не верил.

Однажды я была на некоем сеансе, — продолжала Гэйнор. Руки Уилла все еще обнимали ее, и ей было уютно около его жаркой груди. — Все это было полной чепухой: противная старуха выглядела карикатурно и будто бы впала в транс и вещала что–то дурацким голосом. Если бы я была мертва и захотела бы с кем–то пообщаться, уверена, я могла бы сделать это без помощи таких пустых болтунов. Но было во всем этом что–то… нездоровое. Может

быть, так работало подсознание участников сеанса, Как бы то ни было, все было неправильно. Не хочу больше быть замешанной во что–нибудь подобное.

Ты могла бы уехать, — предложил Уилл, успокаивая ее. — По какой–то причине ты стала мишенью, но, если уедешь отсюда, будешь в полной безопасности. В этом я уверен.

Ей не понравилось слово «мишень», но она с жаром ответила:

Разумеется, я не должна уезжать! Главное — я не могу не присутствовать на свадьбе, даже если я от нее не в восторге. Ферн никогда не простила бы мне моего отъезда.

Знаешь, меня удивляет… — Уилл в сомнении замолчал.

— Да?

Слишком много совпадений, будто как раз сейчас все готово взорваться. Тут должна быть какая–то связь…

Со свадьбой Ферн?

— Это звучит странно, но… думаю, да.

Некоторое время они обсуждали все варианты случившегося, но не пришли ни к каким выводам. «Все это не может быть правдой, — говорила себе Гэйнор. — Колдовство, могущественный дух, домашний гоблин, который играет на волынке в шесть часов утра… Конечно, это неправда». Но хотя многое из того, что случилось с ней, могло быть расценено, как сновидения, все–таки странная рука, протянувшаяся из телевизора, была пугающе реальной. И Уилл не поставил это под сомнение, не смеялся над ней. Как он верил ей, так и она верила ему. Во всяком случае, так было легче, спорить не хотелось. Однако даже при том, что разум признавал существование случившегося, сомнения не исчезали.

Если ты все устроил, чтобы подшутить надо мной, — неожиданно задрожавшим голосом сказала Гэйнор, — я… я тебя убью.

Мне это вовсе не нужно, — ответил Уилл и так внимательно и серьезно посмотрел на нее, что стал похож на Ферн. — Ты видела руку. Тебе приснился

идол. Ты слышала волынку. Ты сама обо всем свидетельствуешь. А теперь я иду к тебе в комнату и вытащу оттуда этот проклятый телевизор.

Они пошли наверх.

На них тупо смотрел пустой экран телевизора. Но Гэйнор казалось, что в нем пульсирует некая сила, что это не просто один из домашних приборов, и она удивлялась, что все это вызвано лишь ее воображением.

Почувствовав странную слабость в ногах, она села на кровать, и рука ее тут же наткнулась на пульт управления, хотя она была почти уверена, что оставляла его на краю стола. Кнопка включения коснулась ее пальца.

— Пожалуйста, убери его отсюда, — глухо проговорила она, как если бы была ребенком, для которого обычный предмет является причиной ночных кошмаров.

Уилл нагнулся к стене, чтобы вытащить штепсель из розетки, — и отпрянул с возгласом:

Он ударил меня! Проклятая штука ударила меня током!

А ты выключил его?

Он снова попытался выключить телевизор и снова резко отдернул руку. Гэйнор увидела при этом голубую вспышку.

— Может быть, у тебя слишком сильное собственное электрическое поле, — нерешительно произнесла она, склоняясь рядом с ним. И, как только прикоснулась пальцем к розетке, тут же почувствовала болезненный укол, жестокий, как прикосновение огня. В долю секунды боль пронеслась по всей руке, ее пальцы, казалось, прилипли к розетке, и от

статического электричества вздыбился каждый волосок на руке. Затем как–то ей удалось освободиться, палец покраснел, но на нем не было следа ожога.

— Перестань, — сказал Уилл. — Нам нужна Ферн. Она с этим справится. У нее есть особые перчатки.

Они спустились в кухню, где увидели, как миссис Уиклоу вытаскивает из духовки пирог. Будучи твердо убежденной, что все молодые люди слишком худы и нуждаются в постоянном кормлении, она безостановочно готовила, хотя только Уилл замечал ее старания. Но после ужасных событий сегодняшнего дня Гэйнор с удовольствием принялась поглощать калории и углеводы, и ей стало чуточку полегче. Ферн, которая от лавочника поехала к торговцу вином, от торговца вином — в церковь, вернулась домой довольно поздно.

— Викарий пригласил нас на ужин, — сказала она с порога. — Ванна свободна?

Гэйнор утвердительно кивнула и была очень рада, что Уилл пошел за сестрой наверх, тем самым спасая ее от необходимости снова рассказывать о своих злоключениях. Гэйнор выждала еще несколько минут и пошла за ними.

Ферн стояла у открытой двери ванной, из которой в коридор выбивались клубы пара. Она уже начинала раздеваться, когда Уилл помешал ей: туфли лежали у порога, а руки бессознательно крутили комочек снятых чулок. На лице ее было выражение, которого Гэйнор никогда прежде не видела: это была хрупкость, незащищенность и какая–то неуверенность, которая могла мгновенно превратиться во что–то чрезвычайно опасное.

— Говорила я тебе, что ставить здесь этот телевизор — ошибка, — сказала Ферн и направилась прямиком к комнате Гэйнор. Войдя в нее, она тут же наклонилась над розеткой.

— Тебе нужны перчатки, — сказал Уилл. — Перчатки Элайсон…

Ферн повернулась к нему, ее глаза сверкали едва сдерживаемой яростью и еще каким–то чувством, очень тайным, глубоко ранящим.

Вот чего ты хочешь, да? Вот что тебе действительно нужно! Ты хочешь, чтобы я открыла ее шкатулку — ящик Пандоры — и поиграла ее игрушками. Ты хочешь утопить меня в ее мире. С этим покончено, Уилл, давно покончено! Ведьмы и гоблины убрались прочь в тень, откуда они появились, в призрачный мир, которому они принадлежат. Мы теперь находимся в реальном мире — навсегда, — ив субботу я собираюсь выйти замуж, и тебе не удастся остановить меня, даже если бы ты призвал самого

Эзмордиса.

Судя по тому, что происходит, — спокойно сказал Уилл, — он сам придет.

Если бы я не знала тебя слишком хорошо, — так же спокойно сказала Ферн, игнорируя брата и глядя на подругу, — я могла бы подумать, что это ты все начала.

Гэйнор, не ожидавшая обвинения, попыталась было возразить, но Ферн уже отвернулась. Она встала на колени около розетки и выдернула штепсель, а потом снова вставила его в розетку, — и ничего не случилось.

Так, так. Мне кажется, все нормально. Включил — выключил, включил — выключил. Если вы перестали разыгрывать этот спектакль, то я пошла в ванную. Я сказала Мэгги, что мы будем к семи, пожалуйста, будьте готовы к этому времени. Не стоит ко всему добавлять еще и невоспитанность. Я была о тебе лучшего мнения, — добавила Ферн, повернувшись к Гэйнор. — Я знаю, ты не любишь Маркуса…

Я люблю его, — быстро возразила Гэйнор. — Но я любила бы его еще больше, если бы ты была влюблена в него.

— Влюблена! — с презрением воскликнула Ферн, но при этом в ее голосе прозвучало страдание. — Эти сказки — в помойку!

Она побежала вниз по лестнице, и они услышали, как хлопнула дверь ванной. Гэйнор двинулась было за ней, но Уилл вернул ее обратно.

Нет смысла, — сказал он, — если надвигаются какие–то события, она не сможет их предотвратить, даже если выйдет замуж за этого скучного

Маркуса.

Но мне все–таки непонятно, какая связь между ее замужеством и тем, что происходит, — сказала озадаченная Гэйнор, указывая на телевизор.

Я думаю, — сказал Уилл, — все это лежит в основе… ее замужества.

Ей больно, — сказала Гэйнор. — Я слышу это в ее голосе.

Она не признается, — ответил Уилл.

По дороге к дому викария все трое молчали, но тепло и радушие Динсдэйлов, аромат жареного цыпленка и обильные порции красного вина разбили выросшие между ними барьеры. Уилл снова стал очаровательно легкомысленным, Ферн, вероятно чувствуя, что нужно сгладить прежнюю резкость, рассказывая какие–то истории, при всяком удобном случае обращалась за подтверждением к подруге, а Гэйнор, великодушно забыв об обиде, отвечала по–доброму, подавив в себе все сомнения и страхи, терзающие ее сердце. Постепенно они избавились от возникшего было между ними напряжения, хотя никто ничего не забыл. Домой они возвращались в благодушном настроении, избегая в беседе острых углов, восхищались звездами, которые появились на чистом ночном небосклоне, останавливались, чтобы прислушаться к пению ночных птиц или чтобы глянуть на промелькнувшую тень, которая могла быть лисой, убегающей к реке. Для Гэйнор, для которой, как и для Ферн, городская жизнь была скорее не выбором, а необходимым условием для карьеры, в деревенской природе таилось особое волшебство. Будучи поздним ребенком в разваливающейся семье, где уже выросли еще трое братьев и сестер, она никогда не чувствовала себя частью семьи, и теперь, с Ферн и ее братом, она поняла, что такое истинная близость, которой она сама была лишена. Вино согрело ее, ночь — околдовала. Ей нужно было удержать в стороне целый сонм сомнений, чтобы сохранить эти чувства.

Быть может, увидим сову, — сказала она, когда они подходили к дому.

Думаю, это был всего лишь сон, — заметил Уилл. — Полёт на спине совы… или ты действительно видела настоящую сову?

Не уверена, — согласилась Гэйнор. — Возможно, это был просто сон.

Я ночью слышала сову где–то поблизости, — сказала Ферн и вздрогнула всем телом, как будто откуда–то потянуло холодом.

Вернувшись домой, они пожелали друг другу спокойной ночи с большей любовью, чем обычно. Ферн зашла так далеко, что даже обняла подругу, хотя никогда не придерживалась лондонской привычки целоваться при прощании. Гэйнор ушла к себе в комнату, чувствуя необъяснимую расслабленность. Раздеваясь, она смотрела на телевизор, теперь уже выключенный из сети, но все еще излучающий вкрадчивую угрозу. Казалось, в любой момент экран может замерцать и в нем оживет что–то опасное. Гэйнор попыталась сдвинуть телевизор с места, превозмогая неожиданное нежелание прикасаться к этому предмету, но он оказался очень тяжелым, неестественно тяжелым. Казалось, она никак не может ухватить его. В конце концов она сдалась, но пустой экран продолжал тревожить, поэтому она набросила на него полотенце и поверх поставила фарфоровую чашу, чтобы полотенце не упало. Уилл, должно быть, уже спал, и ей не хотелось его будить, а без его помощи передвинуть этот ящик не удавалось. Гэйнор забралась в постель и спустя некоторое время, когда нервы чуть успокоились, тоже заснула.

…Она стояла перед зеркалом лицом к лицу со своим отражением. Но отражение было совсем не таким, как утром. Оно приобрело черты напряженной, серьезной красоты, это было нечто античное, имеющее мало общего с реальной Гэйнор. «Это — не я, — подумала Гэйнор, — но такой мне хотелось бы быть». Комната в зеркальном отражении тоже изменилась. Там были книги, картины, горшок с одиноким цветком, раскрывшим свои красные лепестки, покрывало из павлиньих перьев. Мутноватое стекло зеркала смягчило яркий свет верхней лампы. «Это не моя комната, — догадалась Гэйнор.

Это комната Элайсон, так комната должна была выглядеть, когда та жила в ней. Зеркала помнят…» Глаза Гэйнор с возрастающей тревогой вернулись к своему отражению, она поняла — что–то должно «лучиться, что–то ненужное и в то же время ужасное, но нет смысла бороться с тем, что не может рыть изменено. Сон превращался в кошмар. Лицо перед ней сжалось до суженного книзу овала, с впалыми щеками, густыми, широкими бровями. Глубокие! глаза растянулись в щели, не черные, но сияющие множеством граней, будто это были кристаллы. Дымка заволокла волосы, и вот они уже превратились в космы привидения. Гэйнор, словно парализованная, не могла пошевелить ни единым мускулом, но в зеркале ее рот растянулся в узкую кроваво–красную улыбку. Поверхность зеркала больше не была твердой и плотной, она стала почти такой же тонкой, как кожа. И вот отражение выдвинулось, и пленка зеркала прорвалась, и в комнату Гэйнор ступила незнакомка.

Элайсон, — сказала Гэйнор.

Элаймонд, — поправила женщина. — Элайсон было просто имя. Элаймонд — вот моя истинная сущность.

Зачем вы вернулись?

Раздался громкий смех, похожий на звуки бьющегося стекла.

— Как ты думаешь? Разумеется, чтобы посмотреть телевизор. Открою тебе тайну: за Вратами Смерти нет телевизоров. Ни в раю, ни в аду. Все, что нам позволено смотреть, — это наши собственные жизни и жизни тех, с кем мы соприкасались, бесконечные повторы наших вчерашних дней, наших неудач, всех наших ошибок. Думай об этом, пока еще не пришло твое время. Будь осмотрительна в своей жизни, не то будет поздно.

Сказав это, она взяла Гэйнор за руку. Это прикосновение было не материальным, легким, как ветерок, но холодным, таким холодным! Ледяная дрожь пробрала Гэйнор до костей.

— Включи телевизор, — приказала гостья. Гэйнор попыталась избавиться от ее холодной руки, но нервы были напряжены, а сил не было.

— Ты слишком чувствительна, — пробормотала Элаймонд. — Слишком утонченна, чтобы сопротивляться, слишком слаба, чтобы бороться. У тебя нет стойкости, нет Дара, чтобы противостоять мне. Неразумно Фернанда выбирает себе друзей. Включи штепсель…

«Она права, — думала про себя Гэйнор. — Ты предаешь Ферн, предаешь саму себя. Ты ничем не можешь помочь…»

Она стояла на коленях около розетки, она слышала звук соединения штепселя с розеткой. Элаймонд подвела ее руку к пульту управления телевизором, и Гэйнор окутала темнота.

Когда она снова проснулась, вся комната дрожала. Постель и пол вибрировали, под потолком безостановочно раскачивалась старинная лампа. Гэйнор с трудом удалось сесть, и она увидела, что телевизор трясет, как в ознобе. Лихорадка била и все остальные предметы мебели, даже тяжеленный гардероб покачивался и скрипел. Фарфоровая чаша, стоявшая на телевизоре, придвигалась к краю ящика и, задрожав мелкой дрожью, свалилась на пол, но не разбилась, а покатилась по ковру. Гэйнор схватила пульт и изо всех сил швырнула его в стену, но при этом, очевидно, задела кнопку включения, потому что при ударе его о стену на экране вспыхнул цвет. Мебель успокоилась, и на экране появилась картинка. Это был доктор Лэй. Он повернулся, посмотрел на нее и вытянул руку…

Она смотрела цветной фильм ужасов. Псевдовикторианские костюмы, мужчины с бачками, героиня с фальшивыми ресницами и тяжелой грудью. Место было хорошо знакомым, не страшным. Неправдоподобные пластиковые летучие мыши кружились над готическим замком, знакомым по тысячам фильмов.

Одна из летучих мышей приблизилась к экрану настолько, что проколола его кончиком крыла… Ферн и Уилл проснулись от жуткого крика.

Комната наполнилась летучими мышами. Ослепленные светом, который включил вбежавший Уилл, они тыкались о стены, вылетали в коридор. Они плотной массой облепили Гэйнор и когтями рвали ее пижаму, путались в ее волосах. Она в ужасе отбивалась, но от ее страха они лишь больше бесились и кружили над ней, как мухи над трупом.

— Помоги ей, — сказала Ферн брату и побежала к себе в комнату.

Там она вытащила из–под кровати коробку — ту коробку, которую никогда не трогала, — коробку, хранившую запах давно забытого леса, и вынула оттуда перчатки, которые недавно отказывалась надеть.

Когда Ферн вернулась, перчатки уже были у нее на руках. Чешуйки вросли в ее плоть, пальцы покрыл рисунок кожи хамелеона. Она прикоснулась к штепселю лапой земноводного, и, когда она выдернула штепсель, из розетки полыхнул огонь. Не было ни взрыва, ни шума, просто наступила гробовая тишина. Экран опустел, летучие мыши исчезли. Гэйнор глубоко вздохнула и, содрогаясь, обхватила руками Уилла. Ферн долго, целую минуту, смотрела на руки, которые не были ее руками, затем очень осторожно, как змея, сбрасывающая свою кожу, сняла перчатки.

Уилл, по настоянию Ферн, разбил телевизор молотком, и они вытащили его на улицу.

— А как быть с зеркалом? — спросил Уилл. — Его тоже нельзя оставлять.

— Поменяем его местами с тем, которое стоит в дальней комнате, — предложила Ферн. — Оно еще мутнее, к сожалению, — извинилась Ферн перед Гэйнор, — но ты, по крайней мере, можешь быть уверена, что самое отвратительное, что заглянет в него, будет Уилл, уставившийся на тебя из–за плеча.

Гэйнор неуверенно рассмеялась. Они сидели в кухне, пили густой шоколад, в который добавили виски. Помня о леденящем холоде, который всегда сопутствует кошмарам, Ферн дала подруге бутылку с горячей водой и закутала ее в теплое одеяло.

Если захочешь уехать, — сказала она, — я пойму. Что–то или кто–то пытается тебя использовать, сделать своей жертвой… возможно, чтобы заполучить меня. Не знаю — почему…

Рэггинбоун должен все знать, — предположил Уилл.

Не обязательно. — Ферн открыла шкаф и достала пачку сигарет, оставленную там месяц, а то и два тому назад. Это были французские сигареты с очень кислым запахом, которым время лишь придало очарования. Она вытащила одну сигарету, помяла ее и прикурила.

Господи, и зачем ты это делаешь? — воскликнул Уилл. — Ты же не куришь!

Мне нравится этот жест. — Она осторожно отвела в сторону сигарету, выдув дым, которым явно не затягивалась. — Это — отвратительно. Но как

раз то, что мне сейчас нужно.

За всем этим, должно быть, стоит Эзмордис, ведь так? — спросил после некоторой паузы Уилл.

Не произноси его имени, — ответила Уиллу сестра. — Даже если его и нет рядом. Рэггинбоун говорил, что он сильно ослабел после смерти Иксэйво,

быть может, это надолго, но — как надолго? На двенадцать лет? И каково оно, время, — реальное время здесь или где–то еще?

— Но Элайсон незачем сюда возвращаться. Я полагаю, что он создал фантом ее образа, возможно, лишь затем, чтобы взбудоражить нас.

— Меня уж точно взбудоражили, — сказала Гэйнор.

Продержишься до конца ночи? — спросила ее Ферн. — Если хочешь, можем обменяться комнатами. Утром отвезу тебя в Йорк, оттуда каждый час

идут поезда на Лондон.

Я не уеду. — За завесой черных волос Гэйнор смогла улыбнуться. — Разумеется, я напугана. Думаю, так сильно напугана я не была никогда за всю

свою жизнь. Но ты моя подруга — мой друг, — и уверена, ты бы не оставила друга в беде…

Сентиментальность, — заметила Ферн.

Ерунда, — сказал Уилл.

И тем не менее я остаюсь. Вы меня пригласили, и вам не удастся меня прогнать. Я знаю, что вела себя не слишком храбро, но тут ничего не поделаешь, я очень боюсь летучих мышей. Я ненавижу, как они машут крыльями, ненавижу их ужасные сморщенные морды. Это же крысы с крыльями. Я буду гораздо храбрее, если рядом не будет летучих мышей.

Мы не можем дать абсолютной гарантии, — сказала Ферн.

Кроме того, — Гэйнор словно не услышала ее, — в субботу ты собираешься выйти замуж;, я вовсе нежелаю пропустить такое событие.

Ферн побледнела.

— Я и забыла, — сказала она.

Через полчаса, согревшись шоколадом и алкоголем, они отправились по своим комнатам. Уилл улегся спать в комнате, соседствующей со спальней Гэйнор. Уставшая от всего пережитого, успокоенная близким присутствием Уилла, Гэйнор почти тотчас же заснула, но он долго лежал, уставившись открытыми глазами в темноту. И вот у его кровати промелькнула какая–то тень, которой раньше там не было. Уилл тихо спросил:

Брэйдачин?

Ага.

— Ты видел, что здесь происходило?

— Ага.

Молчание.

Ну, — нетерпеливо потребовал Уилл. — Ты видел женщину, которая вышла из зеркала?

Да не видал я н'какой женщины. Чегой–то не живое пр'скользнуло через ст'кло, будто человек, а сделанный из лунного луча, и сквозь его пальцы пр'свечивала погибель, а по челу его ползал паучище. Оно старалося уц'питься за девицу, как туман чепляется за утес. Уж девица так напужалася, прям и не знала, что делать.

Куда оно ушло? — спросил Уилл.

Обратно за ст'кло. Уж и не ведаю, куда оно по том делося, но тута его нет.

Но как оно могло проникнуть сюда? — задумчиво сказал Уилл. — Ведь его отсюда никто не вызывал? Правда же?

Не–а. Но тэннасгилы всегда там, куда их п'сылает х'зяин.

Ты хочешь сказать, что Эз… — Старый Дух послал это?

Вроде бы так.

— Да, конечно… Брэйдачин, не будешь возражать, если я попрошу тебя провести ночь в комнате Гэйнор? Не показывайся ей, просто позови меня, если что–нибудь случится.

Я не слуга тебе, чтоб ты мине пр'казывал.

Ну, пожалуйста, — пытался уговорить Уилл.

Ну, ладно… Я просто–напросто желаю, чтоб ты не з'бывался. Я — не слуга…

Горбатая тень затуманилась и растаяла в окружающей темноте. Спустя несколько минут Уилл закрыл глаза и провалился в сон.

Ферн все еще не спала. Она пыталась сосредоточиться на своем замужестве, мысленно выстраивала свое будущее с Маркусом Грегом. Коктейль–парти в Найтсбридж, обеды в Хэмпстед, вечеринки на всю ночь в Ноттинг–Хилл Гейт. Ленчи в Айви, ленчи в Гроучо. Премьеры, генеральные репетиции, дизайнер по мебели, одежда от роскошных домов. Катание на лыжах и вилла в Тоскане, такая же, как в детстве, только значительно дороже. Со временем, вероятно, возникнет второй дом в Провансе. От этих перспектив у нее сжалось сердце. И при этом еще сам Маркус, с его живым умом, с его отношением к труду, его остроумием. Он ей нравился, он даже производил на нее сильное впечатление — хотя сорокашестилетнему мужчине не так уж трудно произвести сильное впечатление на двадцативосьмилетнюю девушку. Она знала, что он сам сделал себя, будучи выходцем из самых низов среднего класса, которые он называл пролетариатом, знала, что его первая жена любила деревню и бросила его ради фермы и лошади.

Ферн стала обдумывать их брак после третьего свидания с Маркусом. Он соответствовал тем требованиям, которые она предъявляла к партнеру. Хотя волосы его слегка поредели, а талия слегка увеличилась, его все–таки можно было рассматривать как привлекательного мужчину. Ей самой было около тридцати, а этот возраст уже не годится для сказок о любви с первого взгляда. Чем больше она думала об этом, тем больше хотела этого замужества. Если бы только удалось удержаться от своих рассуждений, если бы она просто могла напомнить себе о том, что делало картины ее будущей жизни такими желанными.

Она никогда не должна покидать Лондон. Вне загазованного воздуха и назойливых звуков транспорта, вне телефонов и бесконечных дел ее голова становилась такой ясной, что казалась пустой, и в ней образовывалось слишком много места для старых воспоминаний и новых идей. Она изо всех сил старалась их прогнать, заполнить их место суетой и заботами по подготовке свадьбы, но этой ночью она почувствовала, что все напрасно. Будущее, к которому она так разумно стремилась, ускользало. Надев перчатки ведьмы, она открыла свои силы. Впереди лежали неуверенность и беда, и микроб коварства в ее душе подталкивал ее к ним.

Ферн так устала, что никак не могла заснуть. Мысли поплыли к воспоминаниям, которые так долго скрывались в глубинах сознания, складывались в расколотую на части картинку–загадку.

Ведьма Элаймонд расчесывала волосы костяной гребенкой, как Лорелея из песни, губы ее двигались гак, что Ферн думала, будто она произносит заклинание, но потом Ферн поняла, что это слова древней баллады: «Где я однажды поцеловала твою щеку, там кормятся рыбы…» И затем певица погрузилась в воду, где на дне в кораллах лежал утонувший юноша. Веки его глаз были прикрыты ракушками, а его локоны шевелились в струях воды как водоросли. «Крепко спи, мой дорогой», — пропела ведьма, и альбатрос, что–то кричавший человеческим голосом, поднял ее на поверхность. В Атлантиде говорили, что альбатросы были посланниками Неведомого Бога.

Все это происходило очень близко, почти в ее комнате. «До чего смешно, — думала Ферн. — В Йоркшире нет альбатросов. Это, должно быть, снова сова, сова, о которой говорила Гэйнор…»

Она не помнит, как проснулась и встала, но внезапно очутилась у открытого окна. Глядя в ночь, она слышала шум ветра в деревьях, хотя около дома вовсе не было деревьев. И вот из тьмы вылетела сова, белые крылья двигались слишком мягко и слишком неопределенно, чтобы можно было их как следует разглядеть. Сова приближалась — голова в форме сердца, с клювом и без рта, пуговицы черных глаз в огромных темных кругах, будто привидение смотрело сквозь дыры в простыне.

Ферн вытянула руки, чтобы защититься, ужасаясь гигантским размерам совы, скорости движения хищника. Энергия появилась сама по себе, пробежала по рукам с силой заклинания, непрошеная, неконтролируемая… Сова повернулась и полетела прочь, с такой скоростью, что невозможно было определить, действительно ли она такая огромная, или страх превратил ее в гиганта. Но ужас так и остался в сознании, и было невозможно избавиться от этого кошмарного, дикого чувства.

Ферн отступила от окна, тело ее дрожало после прилива необузданной энергии. Изнемогая от усталости, она рухнула в постель, беспомощная, в лихорадке. Смешались явь и сон, и, когда утром она в конце концов проснулась, проснулась поздно, с опухшими глазами, она так и не знала, было ли все это на самом деле.

Глава четвертая

У свадьбы своя собственная движущая сила. Стоило запустить машину — приглашения разосланы и приняты, список подарков размещен в определенных магазинах, заказы поставщикам сделаны, приглашен оркестр, заказаны цветы, подружки невесты и многоэтажный торт определены, утренние костюмы мужчин–родственников взяты напрокат или обновлены, а женщины–родственницы накупили платья пастельных тонов, — и весь этот цирк раскручивается с непреодолимой силой, его нельзя остановить, он крушит все, что попадается на его пути. Жених оказывается где–то в стороне, невеста травмирована. Пары, которые безумно любили друг друга, забывают о своей страсти, барахтаясь в неразберихе повседневных мелочей, загнанные в ловушку представлений и ожиданий родственников и знакомых. Те же, которые любят не столь сильно, за всеми этими необходимыми, хаотичными приготовлениями забывают о своих сомнениях и лишаются возможности сбежать.

Так случилось и с Ферн. Она сделала выбор и решила твердо стоять на своем, не оставив места колебаниям. И теперь, когда она почувствовала внезапное желание остановиться, передумать, дать себе еще время поразмыслить, времени этого уже не было.

Наступила пятница, и, хотя Ферн долго спала, она не чувствовала себя выспавшейся. Утро почти кончалось, и внизу начал трезвонить телефон. Кто–то взял трубку, а Ферн потянулась и тихо лежала, дав себе еще небольшую отсрочку, и впервые за все эти годы она позволила себе вспомнить об Атлантиде. О вилле на склоне горы, о комнате, позолоченной светом лампы и свечей, о синем вечере, медленно переходящем в ночь. В мыслях эхом отдалось с горечью сладких воспоминаний: вот, как я буду это вспоминать, когда ничего этого уже не будет… Ферн внезапно вскочила с кровати, и стала яростно рыться в своем туалетном столике, и нашла… запрятанное в самый дальний угол ящичка то, что положила туда много лет тому назад. Смятый комочек ткани, тонкий, как паутина, льющийся, как шелк, настолько прозрачный, что казалось, на нем нет узоров, которые становились видны лишь при самом пристальном разглядывании. Ферн дала ткани развернуться, и та легла ей на руки, как бледный туман. Она все еще держала ткань в руках, когда вошла на кухню, чтобы выпить кофе. Уилл окаменел — когда–то он это видел.

Как прекрасно, — сказала Гэйнор,с восторгом касаясь ткани. — Это, наверное, самая изумительная вещь из всего того, что я видела в своей жизни.

Что это — шарф?

Что–то старинное, — ответила Ферн. — Как это в стихах — «Что–то старое, что–то новое, что–то взятое, что–то лиловое». Это очень старая вещь. Новое платье, взятая напрокат улыбка, сапфир в три карата в моем обручальном кольце. Все этим покроется.

Гэйнор вздрогнула от ее легкомысленного тона. Миссис Уиклоу нашла всему этому извинение:

— Бедная девушка. Похоже, на тебя слишком много свалилось. Да, невестам всегда приходится трудно как раз перед самым главным днем. Особенно коли нет матери, которая помогла бы ей. Не надобно бы пить много кофею, от него нервы еще больше разойдутся.

Ферн улыбнулась и отодвинула пустую чашку.

— Я перейду на чай, — сказала она.

После завтрака, который ел только Уилл, миссис Уиклоу отбыла убирать постели и ругать Тришу, а Уилл и Гэйнор пошли искать Рэггинбоуна.

— Вы его не найдете, — сказала Ферн. — Его никогда нет, когда он нужен. У него такой обычай.

Она поднялась наверх в комнату, где висело прекрасное свадебное платье. Оно было сделано из такого плотного тайского шелка, что казалось, будто ткань шуршит, как папиросная бумага. Цвет платья был чуть теплее белого, но не кремовый. Узкий вырез у шеи низко опускался спереди, а крылья воротника, похожего на воротники времен Тюдоров, падали на плечи, открывая вышивку, какую можно видеть лишь на старинных портретах. Рукава были узкими и длинными настолько, чтобы прикрыть кисти рук, платье было в талию, с пышной юбкой. Ферн стремилась к тому, чтобы добиться изысканной простоты. «Если бы я была влюблена, — подсознательно размышляла она, — я бы хотела оборок и кружев. Я бы хотела выглядеть облаком, усыпанным жемчугами. Каждая влюбленная женщина видит себя окруженной всеобщим вниманием, но в данном случае речь идет не о любви, а только лишь о замужестве».

Поддавшись импульсу, Ферн сняла платье с манекена и надела, помучившись с молнией. Она неловко приложила и серебряный узорный ободок, на который крепилась фата. Нарядившись, Ферн посмотрела в зеркало — зеркало Элайсон, которое Уилл перенес сюда из комнаты Гэйнор. В пятнистом стекле блеск шелка потух, а сама она стала бледной и суровой. Вокруг рта залегли глубокие тени. «Я выгляжу, как монахиня, — подумала Ферн. — Некрасивая монахиня. Не цветущая девушка, выпархивающая из монастыря к соблазнам любви, а женщина, покинувшая свет, для которой монашество стало суровой необходимостью».

Лучи солнца, проникшие сквозь окна, тронули вуаль, подарок Атлантиды, которую она положила на кровать, и отражение той вуали в зеркале расцветилось радугой. Ферн быстро обернулась, но солнце исчезло, платье стало каким–то громоздким и будто тянуло ее вниз. Она с трудом выбралась из него. «Мне нужно время на раздумье, — сказала она себе. — Может быть, если я поговорю с Гасом…»

Ферн услышала, как по лестнице поднимается миссис Уиклоу, и заторопилась, почему–то почувствовав себя виноватой, будто, примеряя платье до назначенного часа, она совершила преступление против некоего неписаного закона. Нынче миссис Уиклоу была суровее, чем обычно. Сегодня должны были прибыть Робин, Эбби и единственная оставшаяся в живых тетя Робина. И хотя в Дэйл Хауз было достаточно кроватей, постельного белья не хватало. Древние простыни, проеденные молью, уже невозможно было починить.

— Слишком поздно покупать новые, — сказала Ферн, не допуская возражений. — Я схожу к викарию и одолжу там белье.

На улице ей стало лучше, хотя в небе на востоке собирались облака и дул несильный, но холодный северный ветер. Ферн попросила у Мэгги белье, а затем спросила, где Гас.

— Он уехал, — ответила Мэгги. — У него серьезный разговор с архидьяконом о церковных финансах. Смешно, чем меньше денег, тем серьезнее обсуждение … У тебя к нему какой–то важный разговор?

«Может, было бы лучше поговорить с Мэгги, как женщине с женщиной», — подумала Ферн, соблазненная общепринятым понятием о женской солидарности. Запинаясь, она стала высказывать свои сомнения по поводу предстоящего замужества. На лице Мэгги немедленно возникло выражение доброты и симпатии. Ее представления о мире включали в себя истинную доброту и терпимость. В юности она была пацифисткой, верила в природу, во все светлое и прекрасное. Тогда она носила длинные, болтающиеся вокруг ног юбки, у нее были длинные развевающиеся волосы. Мэгги играла на гитаре (правда, довольно неважно) и даже считала возможной свободную любовь, хотя испытала это только однажды до того, как встретила Гаса. Однако в душе она оставалась викторианским романтиком, для которого день свадьбы был высочайшим моментом в жизни женщины. Разделавшись с простынями, которые нужны были Ферн, Мэгги усадила девушку в кресло и предложила кофе.

Нет, спасибо, я…

Это не доставит мне никаких хлопот. Кофе уже готов. Вам надо только успокоиться и слегка расслабиться. Поверьте, через это перед свадьбой проходят все невесты. Я знаю, со мной было то же самое. Мужчинам лучше — они никогда ничего не делают, — а бедной невесте приходится справляться со всем: и с поставщиками, и с неустроенными родственниками; и потом всегда наступает момент, когда она останавливается и спрашивает себя: «Зачем мне все это?» Все ведь очень серьезно: замужество — это одна из самых важных вещей на свете, оно определяет вашу будущую жизнь, поэтому так естественна нервозность. Завтра с вами все будет в порядке. Когда вы стоите в церкви, а он стоит рядом, и вы говорите «Да» — все становится на свои места. Обещаю вам. — Она взяла руку Ферн и сжала ее. Лицо Мэгги сияло внутренней уверенностью, свойственной тому счастливому меньшинству, для которого брак действительно представляется ключом в домашний рай.

Но я не уверена, что…

Крепитесь. Я готовлю кофе. Продолжайте говорить. Я услышу вас, пока буду на кухне.

Я представила себе картинку своего будущего с Маркусом, — сказала Ферн, обращаясь к пустому креслу напротив. — Я все спланировала, я всегда все планирую и точно знаю, какова будет эта жизнь. Я думала — это то, чего мне хочется, только теперь больше не уверена в этом. Прошлой ночью кое–что произошло — не важно, что именно, — и это изменило мой взгляд на жизненные перспективы. Мне всегда казалось, что я люблю лондонскую жизнь, но теперь я задумалась, а не потому ли мне все так нравилось, что я не дала себе труда всерьез задуматься о ней. Глянув на все шире, я испугалась. Дело не в том, что мне все не нравится, — просто я хочу большего. И я не верю, что женатый Маркус предложит мне больше — он просто предложит больше того же самого.

— Извините, — сказала Мэгги, появившись с двумя кружками, в которых опасно плескалась жидкость. — Я не все поняла. Уж больно шумела кофеварка. Вы сказали, что не уверены?..

Я не уверена, что хочу выйти замуж, — повторила Ферн со все возрастающим отчаянием.

Разумеется, вы не уверены. — Мэгги поставила кружки и посмотрела на Ферн. — Нельзя быть уверенным ни в чем даже на одну сотую процента.

Гас считает это одним из самых загадочных свойств человеческой натуры. Мы даже не можем выйти из комнаты, не засомневавшись. Он говорит, что люди, которые во всем уверены, движутся прямиком к фанатизму. Однажды он мне сказал, что иногда сомневается в существовании Бога. Он говорит, что, если в конечном счете мы сможем справиться со своими сомнениями, это усилит нашу веру. То же самое будет и с вашим замужеством, вот увидите. Когда вы окажетесь в церкви…

— Мэгги, — резко перебила ее Ферн, — я не влюблена в Маркуса.

В воздухе повисло молчание. Миссис Динсдэйл побледнела.

Вы же не хотите сказать?..

Я никогда не была в него влюблена. Он мне правится, он мне очень нравится, но это не любовь. Я думала, что это не имеет значения. Только теперь… — И, увидев, как изменилось лицо Мэгги, Ферн встала из кресла. — Простите, я не должна была все это сваливать на вас. Я сама должна во

всем разобраться.

Но, Ферн, моя дорогая…

Можно мне взять простыни?

Собрав все необходимое белье, Ферн и Триша застилали постели, а миссис Уиклоу готовила салат на ленч для тех, кто к этому времени появится в доме. Маркус и его родственники остановились в пабе соседней деревушки, сохраняя традиционную дистанцию до Дня Свадьбы, — за что Ферн была ему несказанно благодарна. Ей достаточно было общения со своими родными, тем более что на самом деле сейчас ей хотелось только одного — остаться в одиночестве.

Чуть позже часа дня звук автомобиля на подъездной дорожке возвестил о прибытии Робина, Эбби и тетушки Эди, восьмидесятилетней старушки, казавшейся чрезвычайно хрупкой и очень любящей сладкий шерри. Робин, которому исполнилось пятьдесят девять лет, сохранил большинство своих волос и почти неуместное мальчишество манер, хотя все, что касалось его детей, вызывало в нем постоянное беспокойство, и то, что они уже были взрослыми, не имело для него ровно никакого значения. Эбби в свои сорок лет слегка располнела в бедрах, но, сохраняя милую привлекательность и легкую сумасшедшинку, была крайне непрактичной в мелочах. Однако она крепко стояла на земле, когда речь шла о серьезных делах. Они жили в браке без соблюдения всяческих формальностей, и Ферн никогда не задавала им вопросов по этому поводу. Эбби не желала нарушать статус–кво. Однако даже у самых симпатичных людей есть свои недостатки. — Эбби страстно любила домашних животных, особенно в маленьком мохнатом варианте и с чрезвычайно взвинченными нервами. Сейчас это был злой, противный пекинес, сочетающий в себе черты хомяка–невротика, африканского тушканчика и морской свинки. К сожалению, это существо оказалось в доме, и Ферн старалась даже не думать о его встрече с Лугэрри.

Было множество поцелуев в щеки, перетаскивания багажа и показа подарков. Ферн казалось, будто она все совершает на автопилоте, рот ее произносил правильные звуки, в то время как внутри была зияющая пустота, где ее неуверенность, кидаясь от «за» к «против», отдавалась гулким эхом. По настоянию Эбби Ферн показала той платье, в спешке брошенное на манекен, и пока Эбби рассматривала и восхищалась им, Ферн с внезапным холодным фатализмом поняла, что все это бессмысленно. Потому что она никогда это платье не наденет. Да, она никогда вообще его не наденет.

— Что это такое? — заинтересовалась Эбби, подняв с кровати легко плывущую по воздуху паутинку вуали.

— Мой подарок, — быстро ответила Ферн, почти выхватив вуаль из рук Эбби. — Мне его сделали… Давным–давно… давным–давно. — И затем, видя огорчение на лице Эбби, добавила: — Извини меня, если я… Она очень тоненькая. Я должна ее спрятать. Нельзя было ее тут оставлять.

В комнату ворвалась собачонка — Йода. Эбби схватила щенка на руки, чтобы он не задел платье, и стала выговаривать: как же он смог забраться по лестнице со ступеньками почти такой лее высоты, что и он сам. Ферн не смогла подавить в себе недобрую надежду, что Йода когда–нибудь оступится и, перечитав все ступени, скатится вниз.

Уилл и Гэйнор шли по холму к пустоши. Тот же свет солнца, который плясал радугой на вуали из Атлантиды, когда Ферн смотрелась в зеркало, танцевал над пейзажем, лежащим перед ними. Сзади наплывали облака. Солнечный луч, как пальчик, трогал далекие склоны, пробегал по земле с летучим сиянием апрельских цветов: зеленым и золотым цветом травы, бронзой и кровавой краснотой стебельков, разноцветьем весенних побегов и бледно–лимонным цветом первых весенних листьев на отдельно стоящих деревьях.

— Здесь весна наступает позже, чем на юге, — заметила Гэйнор.

— Подобно прекрасной женщине, прибывающей на вечеринку много позже ее начала, — ответил Уилл. — Она понимает, что, чем больше она запаздывает, тем с большим нетерпением ее ждут.

Видно было, что Уилл знал, куда идти, он сворачивал с тропинки на тропинку, будто бы инстинктивно, но, несомненно, двигался по знакомому пути. И разумеется, рядом возникла Лугэрри, хотя Гэйнор не поняла, откуда та появилась. Шерсть ее была взлохмачена, там и сям налипли комочки засохшей грязи, листочки и травинки. Гэйнор пыталась представить эту собаку и ее хозяина живущими в обычном доме, сидящими на диване, когда по телевизору идет очередной сериал, но это оказалось абсолютно невозможным. Они были не то чтобы дикарями, но — аутсайдерами: вне стен дома, вне общества, вне нормальных связей, которые мы заключаем между собой. Гэйнор чувствовала, что знания Рэггинбоуна, его культура приобретены благодаря наблюдению и опыту — бесконечными годами наблюдений и обучения. Быть может, это длилось веками. Ей представилась картина, на которой он стоит, как страж, терпеливый, как цапля, а суета истории проносится мимо и исчезает в прошлом. Ветер — его одежда, облака — его кровля, и Лугэрри у его ног, верная, как тень, молчаливая, как волк, на которого она и похожа.

Если Рэггинбоун теперь колдун на пенсии, — спросила Гэйнор, — то что же тогда Лугэрри? Оборотень–пенсионер ?

Преобразовалась…

Гэйнор говорила слегка иронично, но Уилл, как и всегда, ответил ей с полной серьезностью, четко констатируя факт.

Они нашли Рэггинбоуна на гребне холма, где со скалистого основания землю сдуло ветром. Гэйнор не знала, как далеко они забрели, но чувствовала сильную усталость, ей очень хотелось пить, и она была благодарна Рэггинбоуну за то, что он предложил ей напиться из его фляжки. Фляжка пряталась в кожаном чехле, ее содержимое по вкусу было водой — такой, какой должна быть вода, но редко бывает, — холодной, чистой, прямо из горного источника, без примеси глины и химикатов. Но потом она подумала, что эта чистота — просто плод фантазии, жажда любое питье может превратить в подлинный эликсир.

Уилл рассказал большую часть ее истории, Гэйнор только отвечала на прямые вопросы Рэггинбоуна. Он заставил ее несколько раз повторить описание доктора Лэя.

Может быть, он — амбулант? — предположил Уилл.

Возможно. Однако… Ты уверена, что у него именно серые руки? Это не было искажением цвета на экране телевизора?

Уверена, — ответила Гэйнор без колебания. — Когда его рука высунулась наружу, я это ясно видела. Не могу описать, как это было ужасно. Она была не просто пугающей, а какой–то… грязной. Серость делала ее мертвой, но она двигалась, подзывала, пальцы ее были длинными и такими гибкими, будто бескостными или слишком… — Гэйнор замолчала,

ее всю передернуло от воспоминания.

Однако картинка оставалась плоской — она не была такой объемной, как изображение Эзмодела?

Экран стал как бы резиновым, и рука толкнулась в него, вытянула его, будто он пластиковый, но — да, все остальное было плоским.

И это была та программа, которую ты хотела посмотреть? — настаивал Рэггинбоун. — Она была обозначена в программе передач газеты?

— Да.

К сожалению, Рэггинбоун больше ничего не сказал, только, напряженно думая о чем–то, сузил пронзительные глаза. Уилл, ближе знакомый с ним, немного выждал, а потом сделал свой вывод:

Вы знаете его, ведь так?

Будем считать, что я знаю, кто это может быть. Если оттенок его кожи естественный и не является следствием какой–то болезни, то этот цвет был характерен для определенной семьи, хотя века его уже, наверное, разбавили. Еще важно и имя… Ясно, что если это была настоящая телевизионная программа и его пригласили участвовать в ней, то он как раз этим и занимается. Вероятно, Гэйнор могла бы использовать свои связи, чтобы побольше о нем узнать?

Я об этом не подумала, — сказала Гэйнор. — Конечно, это так очевидно. До чего же я глупая!

Не такая уж и глупая. — Рэггинбоун неожиданно улыбнулся ей, по его лицу разбежались веселые морщинки. — Вы испытали неожиданное потрясение, но сохранили ясную голову. Жаль, что вас так вывели из себя летучие мыши.

Я их ненавижу, — сказала Гэйнор.

Что вы думаете о Старом Духе? — спросил Уилл. — За всем этим, должно быть, скрывается именно он.

Боюсь, что так. Он ослабел после неудачи в Атлантиде, но, увы, ненадолго.

Но почему он выбрал в качестве мишени Гэйнор?

Возможно, потому, что ты поставил в ее комнату телевизор Элайсон, — ответил Рэггинбоун, подняв брови. — Современная технология дает возможность осуществить с ее помощью сверхъестественный контроль, и, в конце концов, что такое телевизор, как не механический эквивалент хрустального

шара? Не Гэйнор была выбрана мишенью, просто она оказалась в этом месте. Подозреваю, что истинной их целью является Ферн.

— Реванш? — быстро спросил Уилл.

— Вероятно. Он всегда отличался чрезмерной мстительностью, особенно если дело касалось колдовства. Первым Духам были ненавистны все разговоры о человеческом роде еще до того, как он возник на Земле. Духи боялись людей как потенциальных конкурентов на планете, сначала ничего не зная о них: ни кто они такие, ни откуда взялись. Когда Духи поняли, что их ожидаемые враги не волшебные ангелы, спустившиеся со звезд, а всего лишь

безволосые обезьяны, которые слезли с деревьев, их ненависть превратилась в издевательство. — Рэггинбоун замолчал, улыбаясь чему–то, что было известно ему одному. — Время шло. Для бессмертных время движется и быстро, и медленно, неделя может растянуться до бесконечности, а миллион лет проскользнуть незамеченным. Пока глаза Духов смотрели по сторонам, люди росли, им был дан Дар, и Дети Атлантиды научились соперничать со старшей силой. Старый Дух больше, чем все другие Духи, обвинял себя в такой неосмотрительности. И он нее еще томился, тосковал по человеку, которым

можно руководить, манипулировать, поступки которого можно контролировать. Он все время был рядом с людьми, хорошо изучил их безрассудство и слабости и стал их богом и дьяволом одновременно,

стал их гением и их Немезидой. Его мучило желание реванша, он стремился завладеть их энергией. И Ферн… Ферн обладает энергией. Насколько велика эта энергия — я не знаю. В Атлантиде он мог увидеть гораздо больше, чем видим мы. Все годы, когда он страдал от бессилия, иссушившего его, он мечтал

о том, что использует Ферн, превратив ее Дар в свое оружие. Давным–давно Старые Духи извратили колдовство и заставили его служить им, хотя ничем хорошим это не могло кончиться. Вспомните Элаймонд. И до сих пор, говорят, Падших ангелов, их самых сильных слуг, набирают из Детей Атлантиды. Постепенно их души и их Дар принимают те формы, которые служат целям Старого Духа. Ферн не должна прислушиваться к его шепоту. Впрочем, в данный момент она вообще никого не слышит, но… но ее можно подчинить, использовав тех, кого она любит. Или он на это рассчитывает. Думаю…

Вы имеете в виду нас? — перебил Рэггинбоуна Уилл.

Тебя и других. Вы двое больше всего для этого годитесь. Вам нужно быть очень осмотрительными.

— Вы нас не утешили, — сказала Гэйнор. — Я думала, что уже достаточно напугана, но теперь… полагаю, что решу ни во что это не верить, так удобней.

— Ты считаешь, что удобно, — спросил Рэггинбоун, — бояться чего–то, во что ты не веришь?

Гэйнор и не пыталась ответить, вспомнив свою детскую привычку — безостановочно наматывать на палец и разматывать прядь волос. Уилл пробормотал:

Почему вы все время говорите «они»? Когда вы говорите о человечестве, вы говорите «они», а не «мы»? Хотелось бы понять, в чем тут дело?

Ты очень проницателен, — ответил Рэггинбоун. — Нас выдают мелочи… При рождении я оказался в отбросах человечества, но мой Дар поднимал меня все выше и выше, на самую вершину — во всяком случае, я тогда так думал, — и когда я потерял Дар, то почувствовал, что я ни волшебник, ни человек. Человеческая сущность исчезла, осталась лишь шелуха опыта. Я стал Наблюдателем на периферии игры, стоящим за плечами игрока, или тем, кто дает советы, ведя счет очкам. Совет, как правило, остается незамеченным или ошибочным. Уилл улыбнулся:

Вот оно что…

Вы — аутсайдер, — сказала Гэйнор. — Я думала об этом по пути сюда. Вы — вне жизни, вне человечества, возможно, даже вне времени. А есть еще

такие же… другие, как вы?

Кое–кого я знаю. Но есть и те, кто мне неизвестен. Возможно. Мы следим за всеми и за всем. Случается, мы можем попытаться направить кого–то в правильную сторону или туда, где, как мы считаем,

находится правильная сторона. Наша задача состоит в том, чтобы не вести, но и не идти следом, только быть там. Я так давно наблюдаю, что трудно

припомнить, когда я сам участвовал в действиях. Человечество… это клуб, из которого меня изгнали много столетий назад.

Но… — И Гэйнор замолчала, не набравшись храбрости задать вопрос, который побоялась даже сформулировать.

Но?.. — мягко повторил Рэггинбоун.

Кто вас определил на это место? — спросила все–таки Гэйнор. — Должен же быть кто–то… Кто–то, на кого вы работаете. Кто–то, отдающий вам приказы…

Приказов не бывает, — сказал Рэггинбоун. — Никто не говорит нам, добились ли мы успеха или потерпели поражение, поступаем мы правильно или ошибаемся. Мы работаем на всех. Мы делаем нее то, что может сделать каждый — слушать голос сердца и надеяться. Мне бы хотелось думать, что и за нами наблюдают, да еще и дружеским взглядом.

Ты от него никогда не добьешься прямого ответа, — сказал Уилл. — Только нечто закрученное. Он может найти кривизну и в абсолютно прямой линии. Рэггинбоун, Брэйдачин сказал: то, что выходило из зеркала, не было Элайсон, а было тэннасгилом. Что он имел в виду?

— Это духи умерших, которые боятся пройти Врата. Они давно забыли, кто они такие или почему остались здесь. Существует лишь земная оболочка их эмоций, это — как изнурительная болезнь. Ненависть, алчность, горечь — вот те страсти, которые удерживают их на земле. У них уже нет жизни, и они страстно желают ее, но на это уже нет сил. Как бы то ни было, Старейший часто использует эти инструменты.

Как же это могло быть похожим на Элайсон? — спросил Уилл.

Люди и действия оставляют след в атмосфере. Эти создания — паразиты, они питаются памятью окружающих, приобретают их очертания. Нет сомнения, что тэннасгил видел Элайсон в зеркале.

Зеркала запоминают, — сказала Гэйнор.

Именно так.

Они некоторое время молча шли к скале, где однажды, давно, Рэггинбоун показал Уиллу и Ферн Врата Смерти. Сюда изредка доносился звук проезжающего по дороге автомобиля, но рядом слышался лишь стрекот насекомых и писк взлетающего к небу жаворонка. Цвета пейзажа пожухли под надвигающимися облаками, подул холодный ветер.

— Что мы можем сделать, чтобы защитить Ферн? — спросила Гэйнор, дрожа теперь уже от холода, а не от ужасных воспоминаний.

Я не знаю, — ответил Рэггинбоун.

Я рассчитывала, что вы нам что–нибудь посоветуете, — негодующе возразила Гэйнор.

Уилл расхохотался.

— Совет — очень опасная вещь, — ответил Наблюдатель. — Его можно давать только очень редко и осторожно, малыми дозами и со скептическим к нему отношением. Что я могу сказать? Берегите свои нервы. Пользуйтесь собственным разумом. Предчувствие — плохой советчик в делах, но перед вами я вижу тень, она мешает мне смотреть вперед.

Запомните: Старый Дух — не единственное зло в мире. Есть и другие, может быть, не такие древние, менее сильные — буря не так страшна, как земле

трясение, цунами менее опасно, чем извержение вулкана, — но так же грозящие смертью. Возможность умереть дает тем, кто наделен Даром, некоторое преимущество перед бессмертными. Твой сон с совой, Гэйнор, озадачил меня. Из всего, что ты мне рассказала, он единственный почти необъясним. В нем есть что–то такое, что я должен распознать, но некоторые детали ускользают… Шагай очень осторожно. Перед тобой — черная тень.

— Мы рассчитываем завтра отпраздновать свадьбу, а не попасть на похороны, — печально сказал Уилл.

— Может быть, — сказал Рэггинбоун.

Расставшись с Рэггинбоуном, Уилл и Гэйнор набрели на одиноко стоящий паб и зашли в него, чтобы перекусить. Как ни странно, Лугэрри сопровождала их. Они покормили собаку, дав ей немного чеддера и хлеба.

Что скажет Ферн, если собака придет с нами домой? — спросила Гэйнор. — Или миссис Уиклоу?

О, они к ней привыкли, — ответил Уилл. — Собака приходит, когда ей захочется. Она ведь очень ненавязчивая. Она несомненно думает, что за нами

надо следить.

— Она может спать у меня в комнате, — сказала Гэйнор, — если ей это понравится.

Но Эбби приняла присутствие Лугэрри без особого энтузиазма.

— Не могли бы вы сказать своему другу, что это не очень удобно? — недовольно спросила она.

Уилл ответил, что он должен заботиться о собаке, пока отсутствует ее хозяин.

Я знаю, вы рады, когда она здесь, и она всегда ведет себя очень хорошо, но — она слишком большая. Она может напугать Йоду. Он весьма возбудим. Я уверена, она на самом деле ничего плохого ему не сделает, просто…

Она великолепная сторожевая собака, — перебил ее Уилл. — Здесь кто–то бродит по ночам. Вряд ли Йода справится с грабителем.

Нет–нет, не справится, — согласилась Эбби. — Он тут как–то напал на паука, большого, с шишковатыми ногами, но… Обещайте — вы постараетесь,

чтобы она была подальше от Йоды?

Я постараюсь, — ответил Уилл.

Тем временем суета продолжалась. Со стороны старого амбара был устроен навес, и шеренги столов и стульев промаршировали под него. Туда–сюда сновали люди, перетаскивая коробки со стеклянными бокалами, вилками, ножами, салфетками, скатертями и тарелками. Все было аккуратно расставлено и разложено, а потом переставлено и переложено, чтобы освободить место для оркестра. И, как часто бывает в подобных случаях, все вокруг было бледно–розовым: скатерти, розы и гвоздики в вазах и гирляндах, губная помада на губах дамы–устроительницы, которая отдавала распоряжения и преследовала Ферн с требованием подписать какие–то бумаги. Ферн подписывала, улыбалась, говорила «спасибо», отвечала на телефонные звонки, разговаривала по полчаса с поставщиками и по пять минут с Маркусом Грегом.

Гэйнор решила, что Ферн выглядит очень уставшей, не столько от того, что не выспалась, сколько от ощущения предстоящей скуки, которое проскальзывало в ее застывшем взгляде, в жестах, в медлительности при ответах на вопросы. Несмотря на всю ее вежливость, мысли ее блуждали где–то далеко. Легкие недоразумения оживляли атмосферу. Эбби сильно удивила миссис Уиклоу, приказав ей подавать всем чай с закусками, хотя последняя считала, что это относится к ее собственной юрисдикции. Триша неожиданно разразилась плачем, каким–то образом узнав, что ее жених отказывается от помолвки. Мать подружек невесты, семилетних близнецов с одинаковыми лицами, локонами и одеждой, объявила, что на платье одной из них, спереди, пятно от сока. («Она может прикрыть пятнышко букетом», — сказала Ферн.) Кто–то, перенося коробку с бокалами для шампанского, споткнулся об Йоду и с проклятиями упал, причем несколько бокалов разбилось. Так или иначе, к семи часам карточки с именами гостей были разложены по местам, лишние помощники удалились.

Ферн и Гэйнор вышли, чтобы проверить результаты их бурной деятельности. Навес выглядел похожим на свадебный торт. Свадебный торт выглядел похожим на маленький шатер. В кухне Эбби и миссис Уиклоу беседовали с Тришей, причем Эбби ее успокаивала, миссис Уиклоу была строга, а Уилл временами врачевал Тришу порциями шерри. Рядом находилась тетя Эди, ассистировавшая ему при отмере доз «лекарства», пробуя снадобье на вкус.

— Ну, — сказала Ферн, — ничего не поделаешь.

Боюсь, я так ничем и не помогла, — виновато произнесла Гэйнор, вспомнив о том, как она провела этот день.

Ты — здесь, — сказала Ферн и взяла подругу за руку. — И это очень важно. В любом случае организовывать — моя работа. Все это — как спустить судно на воду. Свадьба Ферн — дань сельскому представлению о шикарной жизни. Надеюсь, дождя не будет.

Серый день сменялся мрачным вечером. На горизонте сгрудились облака. Если свет и искал хоть какую–нибудь щелочку, чтобы объявить о заходе солнца, то ему не удалось найти ни одной. Гэйнор внезапно ощутила подавленность. Все предсвадебные приготовления, которые казались ей легкомысленными и почти гротескными, после того, что случилось предыдущей ночью, представлялись дурным предзнаменованием, чем–то смертельно опасным, стремящимся к невообразимому моменту кульминации. Разум говорил ей, что завтра все пойдет соответственно намеченному плану, Ферн выйдет замуж и сюрреалистический мир, дыхание которого она почувствовала, исчезнет. Но в наступающих сумерках ее сердце дрогнуло, перед ней предстали бесконечные часы тьмы. Она знала, что надо улучить момент и пересказать Ферн то, о чем говорил Рэггинбоун, предупредить ее, но появился Робин, и удобная возможность была упущена.

Нервничаешь? — спросил Робин у дочери.

Немножко. — Тусклое спокойствие Ферн не допускало никаких расспросов.

У тебя все будет хорошо. Маркус очень славный парень. Немного староват для тебя, но… — Он замолчал, несомненно припомнив список тем, которых Эбби не велела касаться.

Ферн озорно улыбнулась:

— Мне нравятся те, которые постарше. Это мой эдипов комплекс.

Робин усмехнулся, почувствовав облегчение, и они пошли в дом.

Ферн отказалась от идеи девичника дома, и Эбби предложила пообедать в каком–нибудь ресторане или местном пабе, но в суете дня никто не позаботился заказать места.

Если вы не возражаете, — решительно заявила Ферн, — я хотела бы поехать куда–нибудь с Гэйнор и просто поговорить. Это не будет именно девичником — никакого кудахтанья, — обычный спокойный ужин вдвоем с подругой. Согласны?

Я — с удовольствием, — ответила Гэйнор.

По рекомендации Уилла они заказали столик в «Зеленом человечке», пабе в получасе езды от дома. Гэйнор взяла ключи от машины, так что Ферн могла позволить себе выпить, и Уилл нарисовал им план, как ехать. Лугэрри, которая весь день игнорировала Йоду, забралась в машину, собираясь их сопровождать, но Ферн отказалась брать собаку с собой.

В ресторанах не любят, когда приезжают с животными. С нами все будет в порядке.

Погода неважная, — заметил Уилл. — Похоже, надвигается буря.

Вот и хорошо, — сказала Ферн. — Мне нужна буря. Это как раз по моему настроению.

Рэггинбоун сказал…

Он слишком много разговаривает.

Странное, почти бессознательное состояние охватило Ферн. Эта бессознательность родилась не из приподнятого настроения, а от пустоты, когда последние мосты сожжены, последний спасательный жилет утонул, а впереди маячит будущее, в котором нет лазейки, чтобы из него выскользнуть.

Когда Гэйнор выехала из долины Ярроу, внезапно налетел ветер, толкая их машину, как спичечный коробок. В разрывах облаков виднелся следующий слой туч, громоздившихся огромными башнями. Одна туча была похожа на борца сумо, она нависала над головой, и из ее громадного брюха уже готов был пролиться дождь.

Это выглядит устрашающе, — сказала Гэйнор. — Может быть, следовало остаться дома.

Это выглядит великолепно, — возразила Ферн, и Гэйнор, искоса глянув на подругу, увидела в ее лице что–то дикое.

Так что же говорил Рэггинбоун? — после не долгого молчания спросила Ферн.

Гэйнор стала рассказывать, стараясь ничего не пропустить, но реакция Ферн была весьма неожиданной.

Остерегайтесь Мартовских ид, — легкомысленно произнесла она. — Или Апрельских, в данном случае, если в апреле есть иды. Решается ваша судьба. Рэггинбоун постоянно твердит об этом — это его любимая тема. Судьба. Судьба. Возможно, на мою свадьбу пожалует Эзмордис и поразит всех напыщенной речью. Сверкающим взглядом окинул он праздник — все гости затихли, как малые дети. Затихли и ждут от него наказанья: Эзмордис один всем владеет на свете.

Я думала, что называть его имя — опасно?

Так говорят. Эзмордис. Эзмордис! Пусть он придет.

Остановись, — сказала Гэйнор. — В машине ему не хватит места.

Извини. Ничего днем не ела, выпила слишком много джина, где было слишком мало тоника. Я стану лучше, когда поем.

«Она вовсе не пьяная, — подумала Гэйнор, пытаясь справиться со страхом. — Она обречена…»

Первый шквал рванул еще прежде, чем они добрались до паба. К счастью, Уилл все очень хорошо объяснил, и Гэйнор легко нашла дорогу к ресторану, хотя его можно было заметить только лишь по свету цветных фонариков, просвечивавших сквозь сплошную пелену ливня. Гэйнор поставила машину на стоянке, и они побежали ко входу. Оглядывая зал, Ферн сказала:

— Я здесь уже бывала. — У нее онемело лицо, она остановилась, будто не желая двигаться вперед. Но Гэйнор подтолкнула ее локтем, чтобы она сдвинулась с места.

Они сели за столик в углу и заказали выпивку. Ферн, которая обычно мало пила, попросила принести ей двойной джин, Гэйнор — «Сан Клемент». Подошел официант и зажег свечи в подсвечнике, стоящем посреди стола. Ферн неотрывно смотрела на пламя, колышущееся, извивающееся, заканчивающееся ярким конусом. Затем она переставила подсвечник на край стола.

— Мне тебя не видно за этим светом, — сказала она Гэйнор.

Гэйнор показалось, что фраза имеет двойной смысл.

Ты уверена, что хочешь остаться здесь? — спросила она тихо. — Мне кажется… что у тебя какие–то непонятные воспоминания об этом месте.

Это не важно, — ответила Ферн. — Это все было давно. Смешно — никогда не замечала ни этого паба, ни самой деревни. — Она чуть помолчала. — Так или иначе, я никогда особенно не помню, где что ела, но Уилл ведь сказал, что здесь самая лучшая еда в округе. Я не так уж хорошо знаю окрестности, нам пришлось бы долго искать, прежде чем мы нашли бы еще какой–нибудь ресторанчик.

А что случилось здесь? Если не возражаешь, расскажи об этом.

Сейчас не хочется. — И Ферн покачала головой.

Принесли напитки, Ферн медленно наливала в свой стакан тоник, следя за тем, как поднимаются вверх пузырьки.

Я чувствую себя так, будто провела последние двенадцать лет — около двенадцати лет, — глядя на жизнь с обратной стороны телескопа, поэтому все

казалось маленьким, холодным и очень далеким. И вот прошлой ночью телескоп перевернулся, и теперь мир стал огромным, очень ярким и приблизился. Это должно было бы напугать, но мне не страшно. Возможно, я слегка окоченела.

А как же свадьба? — не удержавшись, спросила Гэйнор.

Но Ферн больше не пыталась защищаться.

— Странно, я не могу поверить, что это действительно произойдет. Когда мы сегодня стояли в шатре и я видела накрытые столы, когда я на все это смотрела, на розовые скатерти, розовые салфетки в вазах, мой разум говорил мне, что это — конец, но мой инстинкт отказывался верить. Мой разум говорил: она будет замужем и дальше начнется счастливая жизнь. А инстинкт возражал: чепуха.

Знаешь, я себе этого не представляю. Не могу представить себя надевающей платье, выступающей рука об руку с папой, говорящей «Да». Я не могу представить себе никакого будущего. — Казалось, дрожь пробежала по ее спине. — Так или иначе, если ты не можешь чего–либо себе представить, этого и не может произойти.

— Нет. Это произойдет, — уверенно сказала Гэйнор, — если, конечно, ты этого не отменишь.

Бедный Маркус, как я могу отменить? Это его так унизит. Не разобьет его сердце, а просто унизит. Знаешь, когда я с ним сегодня разговаривала, он показался мне таким… далеким. Дело не в том, как он говорил, и в этом нет вины телефонной линии. Я слышала его так, будто голос доносился из давнего–давнего прошлого… — Она засмеялась, пожала плечами, от этого возникло ощущение ее неуверенности в том, что она говорит. — Может быть, смерч сметет с земли свадебный шатер и всех свадебных гостей и унесет их на радугу. Может быть, жучки продырявят церковный фундамент и все здание рухнет. Может быть, Маркус заблудится на пустоши и его похитят призраки.

Что за призраки?.. — не поняла Гэйнор.

Меня саму это часто удивляет, — ответила Ферн. — Какие–то особые йоркширские эльфы, наверное. — И тут они обе рассмеялись, напряжение прошедшего дня куда–то улетучилось, и Гэйнор увидела, что между ней и ее любимой подругой исчезла возникшая было тень отчуждения. Они изучили меню и сделали заказ, чтобы затем вернуться к задан

ному ранее вопросу.

Ты собиралась рассказать, что здесь когда–то произошло. С кем ты тогда была?

С человеком по имени Джейвьер Холт. Он был арт–дилером или чем–то вроде этого, содержал в Лондоне галерею, где работала Элайсон. Не знаю, была ли ей известна правда о нем…

Правда?..

Он был амбулантом, — сказала Ферн, глянув на озадаченную Гэйнор. — Человеком, которого использует чей–то дух. В данном случае — то был Старейший из всех Духов. Что стало с истинным Джейвьером Холтом, я не знаю. Пропал или оказался в преисподней. Или прошел сквозь Врата Смерти раньше времени. Тот Джейвьер, которого я знала, был проводником. Марионеткой с глазами кукловода. Мертвое тело, которое говорило и дышало только потому, что кто–то нажимал нужную кнопочку. Мы сидели с ним здесь, разговаривали о литературе, драматургии и колдовстве, и неожиданно стены ресторана исчезли, и мы оказались в голой степи, где в тумане плыли деревья, а над деревьями проплывали звезды. У Джейвьера была энергия того, кто его захватил, он мог заклинаниями воссоздавать прошлое или иллюзию прошлого, используя это против тебя. Так он поступал уже не раз. Я помню, как горело и истончалось пламя свечи, стоявшей между нами. Я смотрела на него и думала: «Я ужинаю с демоном».

Страх и любовь к подруге отразились на лице Гэйнор.

Ты, наверное, была в ужасе, — сказала она.

Нет, — ответила Ферн. — Не тогда. Я чувствовала опасность и веселилась.

В ресторане не было музыки, и беседа прервалась от какого–то удара снаружи, затем раздалось вибрирующее рычание, будто вокруг здания бродило безумное дикое животное. Замигали лампочки.

— Хорошенькая погодка для свадьбы, — сказала Гэйнор с оттенком бравады. Она не любила бури.

В какой–то момент стал слышен шум дождя, его сильные струи скатывались по стеклам окон.

— Не обращай внимания, — сказала Ферн. — Нам повезет, к тому времени, когда нужно будет уезжать, все это закончится.

Она перешла с джина на красное вино и выпила уже полбутылки, тогда как Гэйнор — всего лишь бокал. Несмотря на постоянные вечеринки, на которых Ферн присутствовала по необходимости, обычно она пила немного, поэтому Гэйнор не знала, стоит ли ей беспокоиться. Но Ферн, открыв шкаф с воспоминаниями, казалось, хотела выложить наружу все его содержимое, и Гэйнор, позабыв свои пустяковые волнения, все слушала и слушала. Ей больше не нужно было задавать вопросы. Если бы все это она не слышала своими собственными ушами, если бы она не знала так хорошо свою подругу, то отнеслась бы к ее рассказу скептически или даже с определенным цинизмом. Но это была Ферн, холодная, прагматичная Ферн, пережившая внезапное столкновение с темной стороной Бытия, сны и странствия духа за границами нормального мира, Ферн, которая искала ключ для того, чтобы открыть Дверь во Вселенную и во Время. В конце она подошла к последней части своего повествования, к безнадежной авантюре в Запрещенном Прошлом, к гибели Атлантиды, которая произошла более десяти тысяч лет назад.

Принесли десерт, убрали его почти не тронутым, а Ферн все крутила в руках бокал с бренди, глядя, как напиток плещется о его стенки.

— Самое плохое в прошлом, это то, — сказала Ферн, — что оно прошло. История себя хорошо оберегает. Где бы ты ни находился, ты думаешь, что принадлежишь этому месту. У меня было тамошнее прошлое, история моей жизни, груда воспоминаний. Я знала, что должна делать, но не совсем понимала зачем. Я не знала точно, что происходило раньше и что наступило. Я прибыла в город, ведомая судьбой, и все, что мне досталось, было изумлением по этому поводу. Там жили люди, которые стали моими друзьями, были и враги. И я влюбилась. Мы встретились в темнице, и вместе бежали из города, и укрылись в пещере на берегу. У нас было два… три дня. Я не могу четко вспомнить, как это все происходило, каковы были чувства, даже, как он выглядел. Остались случайный всплеск памяти, раненые чувства, что–то вьющееся внутри… Смешно, я пыталась вытравить это из сознания, боялась вспоминать, а теперь — теперь я хочу вспомнить и не могу. Но я никогда не забуду звук морского прибоя. Иногда я его слышу в раковине или, прогуливаясь здесь по берегу, прислушиваясь к волнам, слышу эхо волн, бьющихся о берег там. А иногда во мне все смешивается, золотые пляжи Атлантиды превращаются в серебряные, где под звездами я скакала на спине Единорога по Краю Мира.

Гэйнор, не понимая того, о чем говорит Ферн, молча смотрела на нее, но та меньше всего думала сейчас о подруге.

— Я послала своего возлюбленного на смерть, — сказала Ферн. — Я не знала этого, я пыталась его спасти, но послала на смерть. Атлантида была разрушена землетрясением и поглощена бурей. Все погибли. И Единорог никогда больше не придет. Я уже не могу его приручить. — Она замолчала, все еще играя с бокалом бренди. Снаружи гремела гроза, только что раздался сильнейший удар грома. — Человек в шестнадцать лет слишком молод, чтобы терять столь многое. Слишком молод, чтобы достигнуть столь многого — жить так долго — так долго умирать. Ты говоришь, Эзмордис хочет взять реванш? Ему это не требуется. Я сама себя наказала. Я до сих пор бегу — от боли, от ответственности, от… от Дара. — Казалось, эти слова дались ей с большим трудом. Она отняла правую руку от бокала и всмотрелась в ладонь, будто полагала, что увидит там начертания своей судьбы. Но линии судьбы были мелкими и тонкими. — Ну, хватит, — закончила она. — Наступило время открыть глаза. — Она улыбнулась недоброй улыбкой, приглушенной пламенем свечи. — Полагаю, что наступил момент, когда надо выбирать.

Ответ Гэйнор потонул в раскате грома прямо над их головами, он был таким громким, что задрожали стены зала. Гэйнор плотно закрыла уши ладонями, она смотрела на других посетителей, на стулья и столы, прыгающие, как блохи в коробке. Следующий удар грома заставил вибрировать пол. Разряд молнии был таким близким, что должен был ударить в дом. Он высветил добела окна и сделал прозрачными занавески.

И затем света не стало.

Лишь лицо Ферн, словно отделившееся от тьмы: золотистый овал, очерченный светом свечи. И больше ничего не было видно.

Исчезло жужжание голосов гостей ресторана, наступила абсолютная тишина. Медленно, с трудом Гэйнор огляделась вокруг. Они находились в абсолютной темноте. Но постепенно, напряженно вглядываясь, она смогла что–то различить — бледное мерцание снега, радужные ветви зимних деревьев. И высоко над ними сияли звезды, маленькие и твердые, как зерна мороза. Ей стало ужасно холодно.

Рядом раздался шепот:

— Ты звала меня, Фернанда, — и Гэйнор каким–то образом поняла, что тихий голос звучит рядом с Ферн. — Ты звала меня, и я пришел. Чего ты хочешь?

Целую минуту Ферн не отвечала, а потом она заговорила на языке, которого Гэйнор не понимала, да и голос Ферн трудно было узнать. Слова резко срывались с ее губ:

— Envarre! Varre inuur ai nean–charne!

Призрачная снежная сцена затуманилась. Вокруг них, еле видные в неверном свете свечей, снова возникли стены. Вернулись на место столы, люди… Они, разинув рты, смотрели на говорящую Ферн. Бочком приблизился официант.

— Свет будет очень скоро. Что–нибудь еще для вас?

Ферн подняла свой бокал с бренди, сделав из него последний глоток.

— Еще один.

Прошло еще какое–то время, и перед Гэйнор появился кофе.

Это моя вина, — нетрезвым голосом проговорила Ферн. — Я вызвала его. Я надеялась, что он придет.

Чего ты хочешь? — спросила эхом вопроса Эзмордиса Гэйнор.

Хочу все закончить, — сказала Ферн. Но второй бренди был уже лишним, ей трудно было говорить членораздельно, она просто тупо смотрела на свой бокал. Гэйнор видывала выпивших лишнего в подобном состоянии, но никогда не видела такой Ферн и, мысленно соединив вместе все, что случилось, очень разволновалась.

Она, пожалуй, хватила лишнего? — спросила подошедшая официантка.

Она выходит замуж, — ответила Гэйнор.

Тогда все понятно.

Зажегся электрический свет, и Гэйнор пошла к телефону, у нее не было мобильного, а Ферн оставила свой в Лондоне. Гэйнор знала, что Уилл приедет помочь ей, она чувствовала, что нуждается в еще чьей–то физической силе. Но телефонная связь из–за бури была прервана.

— Буря закончилась, — сообщила официантка, желая, видимо, одного — поскорее улечься в постель. — Только идет дождь.

Она хотела помочь Гэйнор довести ее подругу до машины, но Ферн, как оказалось, хорошо стояла на ногах, и Гэйнор только попросила зонтик, который вернула, усадив Ферн на пассажирское место. Вымокнув, она вернулась к машине, включила зажигание и отопление. «Дворники» не справлялись с сильнейшим ливнем. Она надеялась, что не заблудится по дороге домой, у нее ведь были инструкции Уилла, но завеса воды совершенно изменила ландшафт, и фары не спасали положения.

— Ты в порядке? — спросила она Ферн и порадовалась тому, что получила хоть какой–то ответ, хотя и абсолютно нечленораздельный.

Боковая дорога, на которой стоял паб, не имела никаких световых обозначений, но, когда ей все–таки удалось выехать на главную магистраль, там горели «кошачьи глаза», они подмигивали ей в темноте. Она держалась их, они были ее проводником в лабиринте. Дождь, чуть ослабев, накинулся с новой силой, с жестокостью муссона. Гэйнор убеждала себя, что нет ничего сверхъестественного в таком ливне, но после ужаса, пережитого в ресторане, казалось, что даже стихии нельзя доверять, казалось, что, преодолевая каждый ярд пути, она соревнуется с невидимой силой.

Она чувствовала себя очень слабой и беспомощной. Боковым зрением она увидела, что голова Ферн откинута на спинку сиденья. Поняв, что Ферн спит, Гэйнор немного успокоилась, немного испугалась, потому что теперь, когда Ферн была практически без сознания, наступило полное одиночество.

Гэйнор поехала медленнее, стараясь не пропустить ни одного дорожного знака. Рано или поздно она увидит поворот на Ярроудэйл. Заросли остроконечных хвойных деревьев выросли слева от машины, она пыталась их объехать, но не смогла. Другой дороги не было. Она почти убедила себя, что оказалась не на той дороге, когда впереди появился дорожный знак. И там был остро заворачивающий направо поворот, не обозначенный белой линией. Она вывернула машину, оставив позади дружелюбные «кошачьи глаза». Фары высвечивали только черный блеск асфальта и длинные линии дождевых струй.

Путешествие превратилось в ночной кошмар, в бесконечную борьбу во имя достижения неизвестной цели. Минутная надежда мелькнула в душе, когда показался поворот, высвеченный двумя близорукими лучами фар. Сознание Гэйнор почти не работало, все ее чувства сконцентрировались на машине.

Она так никогда и не поняла, как это произошло, — что–то с силой пролетело в луче света, машина задрожала от удара, раздался звук разбитого стекла. Правая фара мигом погасла. Гэйнор остановила машину, у нее бешено колотилось сердце. Когда она осмелела и вышла наружу, то и не заметила, что ее длинные волосы превратились под дождем в крысиный хвост, а юбка тяжело прилипла к ногам. На дороге лежал упавший сук, хотя деревьев рядом не было. Толстое стекло, защищавшее фару, было вдребезги разбито. Она отбросила в сторону сук, больше ей делать было нечего. Затем вернулась обратно на водительское место.

Через минуту погасла и вторая фара. В этот раз ничто мимо не пролетало, просто раздался взрыв, яркий блеск и потом — полная темнота. Судорожно дыша, она вцепилась в руль. Постепенно глаза привыкли к темноте, но неясное свечение вокруг и то, что дождь как–то изменился, напугало ее. Вместо водяной завесы белые пятнышки капель мерцали на фоне нависшей в небе тени. В местности, где не было деревьев, Гэйнор увидела вздыбленные ветви, похожие на рога оленя. Она выключила мотор, и ее блеклым одеялом окутала тишина. Гэйнор потрясла Ферн, сначала слегка, потом сильнее, но безрезультатно. Она закричала: «Ферн! Ферн!» — но на ее тревожные возгласы спящая не откликнулась. Гэйнор уже не боялась за себя, теперь она стала волноваться из–за подруги, что было еще хуже. Гэйнор видывала пьяных, но их можно было растолкать, хотя бы услышать от них какое–нибудь хрюканье. Гэйнор могла бы выйти из машины и пешком пойти искать помощь, но куда идти? И снаружи падал снег, снег в апреле — если это был апрель и если это был снег. Эзмордис мог создавать иллюзию прошлого, как сказала Ферн.

— Это дорога, — громко произнесла Гэйнор. — Это асфальт, широкий и безопасный. Снега нет, нет и деревьев. Есть просто дорога и пустошь. — Она включила зажигание. Нервно, словно отвечая ее ужасному состоянию, машина чуть двинулась вперед.

Под колесами почувствовалась гладкая дорога. «Дворники» начали чистить ветровое стекло, но снег усилился. Она сопротивлялась отчаянному желанию жать на педаль и как можно скорее уехать из снега, от иллюзий, от страха. Она услышала, что твердит сама себе: «Не паникуй, не паникуй. Если бы это не было таким реальным, то было бы просто смешным. Гэйнор — идиотка. Тупая идиотка. Это лее просто снег. Нам можно бояться снега?»

Сова с такой скоростью налетела на машину, что у Гэйнор не было времени увернуться. Она увидела белые крылья, несущееся прямо на нее лицо призрака с вытаращенными глазами. Сова была больше лобового стекла, размером с машину. Рефлекс подвел Гэйнор, она крутанула руль, машина резко свернула с дороги, вышла из–под контроля. Под колеса бросилась неровная почва, на нее кинулся олень, его огромные рога заполнили, казалось, все небо. «Это иллюзия, просто иллюзия». Нога нажала на тормоз, и машину занесло в сторону, колесо ударилось о ствол дерева, и раздался хруст. Гэйнор пыталась вывернуть колеса, но они прокручивались, скользя по грязи. Сова исчезла. Гэйнор выключила мотор и упала головой на руль. Рядом с ней все так же спала Ферн, ее удерживал ремень безопасности, ее ничто не растревожило.

Постепенно пульс Гэйнор пришел в норму, она откинулась на спинку сиденья и стала осматриваться. Около машины стояло одинокое дерево. Покров белого снега сделал мир бесформенным и незнакомым. «Я около Ярроудэйла, — подумала она. — В миле или в двух. Я должна пойти за помощью. Иначе Ферн умрет от переохлаждения». Гэйнор не хотелось снова включать мотор, потому что ей казалось, что откуда–то капает бензин. Но и выходить из машины ей не хотелось, Глянув на часы, она увидела, что уже сильно за полночь. «Кто–то начнет нас искать, — подумала она. — Я должна просто ждать».

Время шло, становилось все холоднее. Гэйнор прикоснулась к руке Ферн — она была ледяной. Нельзя было включить «дворники», чтобы очистить лобовое стекло, но Гэйнор изогнулась и протерла стекло со своей стороны, потом перегнулась через Ферн и сделала то же самое с ее стороны. Однако когда она попыталась закрыть окно, стекло заклинило. В отверстие проникал ледяной воздух. Ее снова обуяли страх и ярость, ничего подобного она еще не испытывала. Гэйнор выскочила из машины и пробралась к дверце со стороны Ферн. Но эту дверцу тоже заклинило. Она колотила руками по кузову и кричала, призывая на помощь. Но туман поглощал ее крики, никто не отозвался. Поднимающийся туман смешивался со снегом, и в нем происходили какие–то изменения: что–то вздымалось, ускользало, как дым. Щупальцами вились бескостные руки: колыхалось, как отражение в воде, лицо, похожее очертаниями на череп, зияли провалы глазниц и ноздри, челюсти сужались, исчезая. Гэйнор вспомнила описание существа, которое видел в зеркале Брэйдачин, то, что сама приняла за зеркальное изображение Элайсон. Прямо перед ней череп медленно принимал очертания женщины, за спиной которой, подобно волосам, развевались струи тумана. В зыбких нечетких очертаниях лица сквозь узкие губы мелькнула полоска зубов. Гэйнор отскочила к машине и, непослушными пальцами, прикрывая щель, попыталась закрыть отверстие в окне, но тень–дымка уже просочилась внутрь. Даже не коснувшись Гэйнор, тень заморозила ее, отняла ее силы. Она видела, как тень обвилась вокруг Ферн, подтолкнула ее вверх, будто вытащив душу из тела. Теперь образовалось два фантома, туман рядом с туманом, хотя один из них был инертен и голова его сонно свисала набок. Гэйнор хотела ухватить их, но руки ее окоченели, и фантомы уплыли прочь. Она старалась вспомнить слова на незнакомом языке, которые повторяла в ресторане Ферн, пытаясь удалить Эзмордиса.

— Envarre?.. Envarre!

Но она не обладала тем Даром, которым владела Ферн, не было смысла произносить эти слова. Она, скользя по снегу, пыталась догнать тени и упала…

Она не увидела, откуда появилась сова. Огромные крылья рассекали воздух, острые когти и клюв кромсали туман в клочья. Снег вокруг завился пургой. Демон исчез с легким стоном, похожим на завывание ветра в ветвях деревьев. Гэйнор показалось, что мелькнуло белое лицо Ферн с широко раскрытыми глазами. Затем ветер усилился, кончики перьев совы коснулись земли, и она улетела в облаке ледяной пыли.

Гэйнор бежала и кричала, пока у нее хватило дыхания… Она забыла о разбитой машине и о лежащем внутри машины теле Ферн, забыла об опасности того • мира, в котором оказалась. Она бежала туда, где могла быть дорога. Внезапно перед ней появился волк. В голове Гэйнор мелькнула мысль, что волки в Йоркшире водились очень–очень давно, в далеком смутном прошлом, которое теперь окутало ее. На вздыбленной шерсти волка не было снега, его огненно–опаловые глаза ярко сверкали. Гэйнор окаменела, когда волк подошел к ней близко. И внезапно все поняла, опустилась на колени и уткнулась лицом в мокрую шерсть.

— Лугэрри, Лугэрри. — И слезы покатились по ее щекам.

Гэйнор стояла на коленях в грязи, одежда ее совсем промокла. Снег исчез. Девушку и собаку поливал дождь.

Глава пятая

Первым ее увидел Уилл. Она толкнула дверь кухни, где он сидел вместе с Робином. На столе стояла бутылка виски. Уилл остолбенел. Гэйнор ступила через порог и остановилась. С мокрой одежды на пол текла вода, и образовалась лужа. На туфлях, на юбке, на руках была грязь, грязь была и на лице, потому что она пыталась грязными руками убирать волосы с глаз. Она выглядела ужасно измученной. Уилл усадил Гэйнор на стул и поднес к ее губам стакан с виски.

— Выпей, — приказал он, — залпом, до дна.

Она послушно глотнула и закашлялась, спирт обжег горло, но к щекам прилила кровь.

Где Ферн? — спросил Робин, но Гэйнор не отвечала.

Позови Эбби, — сказал Уилл и начал вытирать волосы Гэйнор, взяв висящее у мойки полотенце.

Но, Ферн… — настойчиво повторял Робин. — Что, попали в аварию?

Нет, — произнесла наконец Гэйнор. — Съехали с дороги и врезались в дерево. Ферн не ранена.

Надо было взять такси, — сказал Робин. — Как можно напиться и сесть за руль, даже если все спокойно? Где она?

Я не пила, — сказала Гэйнор. — Пила Ферн. Она заснула… В машине. Так я думаю.

Ты так думаешь? — спросил Уилл.

Я не смогла ее разбудить. Она…

Допивай виски. Папа, ради Бога, соверши что–нибудь полезное. Пойди приведи Эбби. Нам нужна пара больших полотенец, махровый халат — возьми тот, что лежит у меня в комнате, — и бутылка с горячей водой. Через минуту с Ферн все будет в порядке. Раз она сидит в машине, значит, она сухая. — Он выпроводил Робина из кухни и обернулся к Гэй нор. — Ты видела Лугэрри? Она весь вечер не находила себе места. Я решил, что она отправилась вас искать.

—Она нашла меня, — сказала Гэйнор, откинув упавшую на глаза прядь волос. Одно посудное полотенце намокло, Уилл взял второе. — Когда я вышла на дорогу к дому, я отослала ее к машине, подумала — пусть посторожит Ферн. Спасибо, — поблагодарила она Уилла за его старания. — Достаточно, правда… Ведь с волос уже не капает вода… Я должна пойти переодеться.

Робин с Уиллом отправились за Ферн, а Эбби осталась дома. Гэйнор не очень точно рассказала, куда им следует идти, она и сама не знала толком, как долго добиралась до дому, но предположила, что если двигаться по дороге, время от времени призывая Лугэрри, то волчица прибежит к ним. Робин сомневался, ему не верилось, что эта дворняжка, собственность эксцентричного бродяги, могла быть, как он выразился, «так хорошо выдрессирована». Но Уилл отмел все его сомнения, сложил в непромокаемый пакет вещи для Ферн, и они вышли к машине Робина.

Гэйнор хотела принять ванну, но Эбби отговорила ее. Девушку била дрожь, что было последствием и холода, и шока.

—Главное для тебя сейчас — как следует согреться, — заявила Эбби. — Уилл такой разумный. Это всегда меня удивляет — хотя не понимаю почему, ведь Ферн тоже очень разумная. — Она подхватила Йоду, который спустился по лестнице вслед за ней. — Может, хочешь его погладить? Считается, что это очень эффективная терапия. О… хорошо, тогда выпей еще виски. В этом доме его так много, хотя никто особенно и не пьет. Не могу понять, для кого его закупают.

«Для Брэйдачина», — подумала Гэйнор, но, заикаясь, смогла лишь проговорить вслух:

Для лечения.

Приготовлю тебе кофе, — сказала Эбби, устроив Йоду на стуле, но тот немедленно соскочил на пол и стал кругами носиться по кухне, выискивая какие–то кусочки съестного, которые начинал жевать, а потом с отвращением выплевывал. — Ты уверена, что Ферн не поранилась? Так не похоже на нее… напиться допьяна, никогда такого за ней не замечала.

Я тоже, — сказала Гэйнор, у нее не было желания что–либо уточнять.

Надеюсь, завтра с ней все будет в порядке, — сказала Эбби.

На это Гэйнор вообще ничего не ответила.

Было уже почти три часа ночи, когда Ферн доставили домой. К этому времени Гэйнор окончательно высохла, а мужчины — промокли. Лугэрри, стоя посреди кухни, никому не позволяла погладить себя по мокрой шерсти, зато намочила Йоду, занявшего ее место у печки. Собачонка вылетела из кухни, но Эбби даже не обратила на это внимания, поскольку ее мысли были заняты совсем другим.

Ферн отнесли в комнату и положили на кровать. Казалось она чувствует себя нормально: пульс бился ровно, хотя, пожалуй, чуть медленнее, чем обычно, таким же ровным было дыхание. Она промерзла из–за долгого сидения в разбитой машине, но бутылки с горячей водой скоро помогли ей согреться. Однако Ферн не издавала ни единого звука — ни разу не всхрапнула, не покашляла, не вздохнула глубоко, — и тело ее оставалось в том же положении, в котором его положили: неподвижное, будто неживое, как поломанный манекен. Робин хотел позвонить доктору, но ему не разрешили.

Что ты ему скажешь? — рявкнул Уилл. — Что она напилась допьяна и заснула в автомобиле, хотя при аварии не была ранена?

Возможно, мы должны сообщить Маркусу?..

О господи! Нет, — сонно пробормотала Гэйнор.

А я уверена, что завтра утром Ферн будет в полном порядке, — сказала Эбби. — Ей просто нужно выспаться. Так или иначе, сейчас больше ничего сделать нельзя. И лучше разойтись по спальням, пока мы не разбудили тетю Эди.

Я немного побуду с ней, — сказала Гэйнор.

Эбби потащила Робина по коридору в их комнату, а Уилл остался. Гэйнор примостилась в кресле, Уилл сел на низенький стульчик у туалетного стола.

—Чего ты мне не рассказала? — спросил он.

Осторожно, останавливаясь, чтобы ответить на вопросы Уилла, Гэйнор изложила всю историю. В какой–то момент подошла Лугэрри и стала лизать руку Гэйнор, что вообще типично для собак, но Лугэрри очень редко себе это позволяла. Когда Гэйнор закончила свой рассказ, Уилл встал, подошел к окну, отодвинул занавески. То, что он высматривал, было где–то неподалеку.

Нам нужен Рэггинбоун, — сказал он, нерешительно двинувшись к кровати. — Он, возможно, тоже не знает, что делать, но он смог бы все объяснить. Ну, если она и не проснется, то, по крайней мере, эта свадьба не состоится. Смешно, раньше эта идея показалась бы мне прекрасной, а теперь меня охватывает ужас.

Она не проснется, — сказала Гэйнор. — Ее здесь нет.

Лицо Ферн больше не выглядело усталым, изменившимся или напряженным. Это было просто лицо, с определенными чертами, в которых не было видно ни намека на мысль или нормальный сон, в нем было меньше выражения, чем в лице статуи. Гэйнор как–то работала добровольцем в хосписе и знала, как мирно выглядят лица умерших, как мертвое тело отражает очевидное спокойствие. Но тут нет ни мира, ни смерти, а только лишь пустота. Осознавать это было так ужасно для нее, сидящей в этой тихой, спокойной комнате, что она изо всех сил старалась не закричать, она лишь задала вопрос — вечное клише безнадежности и отчаяния:

— Что мы можем сделать?

Уилл обнял ее и ничего не ответил.

Следующее утро оказалось таким, что лучше было бы о нем забыть. Никто, кроме тети Эди, не выспался. Первой попыталась разбудить Ферн Эбби. Уилл и Гэйнор знали, что это бесполезно. Последующие события развивались по пути хаоса и неизбежности, несчастья вперемешку с псевдокомическими ситуациями. Позже Гэйнор вспоминалось все это, как некое расплывшееся пятно с мельканием деталей, на которые она обращала внимание и которые тут же пропадали. Она поймала себя на идиотской мысли: «Если бы Ферн была здесь, она бы все устроила». Это был мир теней, мир темной магии и постоянного ужаса. И все это становилось отвратительной реальностью.

Они позвонили доктору, они позвонили викарию, позвонили Маркусу Грегу. Они позвонили в гараж с просьбой забрать разбитый автомобиль. Приехала машина «скорой помощи», Ферн забрали, с ними поехал и Робин, необходимо было сделать анализы, а уже затем отвезти Ферн в частную лечебницу, специализирующуюся на пациентах, пребывающих в коме. Маркус следовал за ними в своем «саабе». Дома получили краткую информацию: у нее все в порядке. Доктор в тупике. Эбби при поддержке Гаса и Мэгги Динсдэйл вела сражение по отмене всех приглашений, ей было очень трудно отдавать четкие указания. Гостей, приехавших в дом, заворачивал Уилл, который, таким образом, лишал их развлечения, столь долго ожидаемого йоркширской деревней. Йода нашел свадебный торт и подъедал его снизу, куда ему удавалось добраться. Лугэрри привела Рэггинбоуна, и Гэйнор отвела его в комнату Уилла, чтобы рассказать о событиях прошедшей ночи. Миссис Уиклоу то и дело принималась рыдать. По дому циркулировали чашки с чаем, но никто его не пил, ленч прошел незамеченным, утро перебралось в день, день истекал к вечеру. Установщики шатра отказывались его разбирать. Тетя Эди приканчивала бутылку шерри и объявила, что беседовала с волосатым шотландским гномом, из чего Эбби заключила, что та значительно дальше продвинулась в своем алкогольном слабоумии, чем это представлялось раньше. Йоду вырвало.

К семи часам дом погрузился в вялую усталость. Миссис Уиклоу и Динсдэйлы ушли домой, Рэггин–боун ушел еще раньше, но обещал вскоре вернуться. Эбби была в гостиной с тетей Эди, время от времени звонил телефон. Все ждали новостей о Ферн от Робина или Маркуса.

Уилл отправился искать Гэйнор и нашел ее в шатре. Столы там были все еще безукоризненно сервированы, только цветы начали увядать. Хуже всего дело обстояло со свадебным тортом, вмешательство Йоды в его нижний уровень послужило причиной разрушения верхних этажей, и теперь торт представлял собой нечто желеобразное, будто подвергшееся землетрясению. Гэйнор стояла посреди шатра, будто рассматривая свадьбу, которая так и не состоялась. Даже все розовое окружение не прибавило цвета ее бледному лицу.

Что ты здесь делаешь? — спросил Уилл.

Думаю. — Гэйнор не смотрела на него. Ее внимание было сосредоточено на пустом' главном столе. — Только тут и можно побыть одной. Я все еще представляю себе… если бы все было '«по–другому. Я имею в виду, если бы я вела себя по–другому, или могла бы чем–то поддержать,, или…

Нет, — отрывисто произнес Уилл— Ради Бога, не вини себя. От людей, которые за всё проклинают себя, меня просто трясёт.

Мне всё равно, от кого — или от чего — тебя трясёт! — вспыхнула Гэйнор.

Хорошо. Знаешь, что произошло с тобой? У тебя был сильнейший шок, ты не выспалась, совсем ничего не ела. Не удивительно, что ты выглядишь так, будто вот–вот упадешь в обморок. Мэггй оставила нам кучу сандвичей, в шкафу полно продуктов. В этом доме скапливается невероятное количество консервированных супов. Кое–что из всего этого — как раз то, что нам нужно.

Гэйнор тихо рассмеялась, но отказалась от еды:

—Я в самом деле не хочу есть.

—Это ты так думаешь, — возразил Уилл. — А твое тело погибает от голода.

Он отвел ее в дом, разогрел суп, заставил ее съесть сандвич. Откусив первый кусок, она поняла, что очень голодна.

—Не глупи, — сказал Уилл. — Ферн не поблагодарила бы тебя, если бы ты уморила себя голодом. Разве этим чему–нибудь поможешь?

Уилл отнес суп и сандвичи в комнату к Эбби и тете Эди, при этом Гэйнор настойчиво отговаривала его, когда он положил снотворное в чашку тети («Я не знала, что у тебя есть задатки Борджиа».) После хаотичного дня вечер еле тащился. Позвонил Робин, чтобы сообщить, что в состоянии Ферн нет никаких изменений, он остается рядом с Ферн, а Маркус будет ночевать в соседнем отеле.

В половине одиннадцатого вернулся Рэггинбоун, Лугэрри была с ним.

—Что вы выяснили? — спросил Уилл без всяких предисловий.

Старик вздохнул. Он откинул назад капюшон, разлохматил волосы, отчего еще больше стал похож; на пугало. От его плаща шел пар, пахло мокрой одеждой и палой листвой, его лицо было иссохшим и сморщенным. Среди морщин и складок кожи под тяжелыми веками сверкали глаза, а их прямой взгляд, казалось, излучал яркий свет, будто в них была заключена некая тайная сила. Он выглядел очень древним и хрупким, он больше не казался сучковатым дубом, а скорее — веткой, которую легко сломать, листком, летящим по ветру.

—Ничего, — наконец произнес старик. — Мы с Лугэрри обошли все вокруг. Ничего особенного не нашли. Я только поднял это. — Он положил на стол длинное перо. — Оно могло упасть из крыла или из хвоста совы. Очень большой совы… Думаю… да просто и не знаю, что думать.

Последовало длительное молчание. Гэйнор была слишком утомлена, чтобы задавать вопросы. Уилл сам знает, о чем спросить.

—Ясно, что к этому причастен Древний Дух, — заключил Рэггинбоун. — Ферн вызвала его. Безрассудство, опрометчивость, бравада — кто знает? В любом случае он был здесь. Он должен был контролировать призрак, пришедший за Ферн. Но сова — сова все еще озадачивает меня. Твой сон, — он кивнул Гэйнор, — расскажи мне его еще раз.

Она исполнила эту просьбу, стараясь припомнить мельчайшие подробности, которые слегка стерлись последующими событиями.

Я летела, как летают во снах, только сидя у нее на спине… Я видела поля и дома… Было что–то таинственное. А затем все ускорилось и смешалось. Казалось, что прошло очень много времени. Я была в какой–то тьме, и передо мной проплывало лицо…

Опиши его.

Вялое, бледное… как слизняк. Каким был бы слизняк, выросший до размеров человека, принявший человеческий облик и имевший человеческую сущность. Глаза были ужасны: черные и злобные. Оно сказало — не помню точно — не та… что–то такое. И оно ушло куда–то, или это я ушла в сторону, не знаю. Еще был отвратительный запах. Запах гниющей растительности. Сухости. Сырости.

Чего же именно? — спросил Уилл.

Всего вместе.

Не та… — пробормотал Рэггинбоун. — Тогда, возможно… той была Ферн? Но кто…

Вы думаете, что это было нечто большее, чем сон? — спросила Гэйнор.

А что такое сон? Разум может проникнуть в другие миры. Точно так же может это сделать и дух. Кто знает, где мы бываем, когда тело спит? Или когда тело умирает?

Ферн не должна умереть, ведь правда? — резко спросил Уилл, по–детски требуя подтверждения. Впервые Гэйнор осознала, что она старше.

Все мы умрем, — — невозмутимо ответил Рэггинбоун, — в этом нет сомнений. Но она молода и сильна. Я должен ее увидеть. Ясно, что она ушла, но до тех пор, пока мы не узнаем — куда, будет невозможно найти ее. Я боюсь… — Он остановился.

Чего вы боитесь? — спросил Уилл.

Многого. Я всю жизнь живу в страхе, я к нему привык. Храбрость — это иллюзия молодости. Держитесь за нее.

Больше он ничего не рискнул сказать, они пожелали ему спокойной ночи и смотрели, как старик зашагал во тьму.

Где же он спит? — поинтересовалась Гэйнор:

Под открытым небом, — ответил Уилл. — Под деревьями, под звездами, под дождем. Может быть, он вовсе не спит. Я помню, как он проводил дни, а то и недели — сидя, как валун, на склоне холма. И это не метафора. Да ну его! Пойдем выпьем.

В понедельник они поехали проведать Ферн. Гэйнор позвонила в музей, где работала, и попросила продлить отпуск; Уилл, казалось, постоянно был на каникулах.

Дело в том, — сказал Уилл, — что можно ничего не делать пару лет, а потом работать, как бешеный, последние три месяца. Я иногда забегаю в колледж, читаю, рисую. Я никогда особенно не придерживался их отношения к работе.

Я заметила, — сказала Гэйнор.

Эбби отвезла тетю Эди в Лондон. Робин остался, Маркус отказался переехать в Дэйл Хауз.

—Там нет факса, — так объяснил он свое решение.

В воскресенье Маркус приехал поужинать с ними, старался подчеркнуть, как ему нравится стряпня миссис Уиклоу, Это был крупный, ладно скроенный мужчина, его растолстевшая талия компенсировалась широкими плечами, одет он был стильно и элегантно (без галстука, в пальто из шерсти ламы). Его окружала аура активной мужественности. У него были глаза интеллектуала и чувственный рот. Даже Уилл позже отметил, что он хорош собой. Но Гэйнор, про себя, с этим не согласилась, Девушка, на которой; он; собирался жениться, лежит в, коме, ее оттуда не могут вытащить, а он все умничает, показывает; свою, информированность, всех развлекает. Во время; беседы за столом она очень быстро поняла, что он скрывает свои чувства, отделываясь остротами, или общими; местами, лишь бы не коснуться личного. В конце донцов, ему сорок шесть лет, он очень непрост, не распускает нюни.

— Но Ферн двадцать восемь, — сказала Гэйнор Рэггинбоуну, когда они ехали в частную клинику в понедельник после полудня. — Она заслужила, чтобы ее безумно любили, любили так, чтобы это было сразу заметно.

Он должен был, по ее мнению, рыдать, заламывать руки, демонстрировать свое отчаяние. Он не должен был быть спокойным, холодным, не должен был развлекать за обедом присутствующих.

— Безумно любят только очень молодые и очень старые, — вздохнул Рэггинбоун. — Радуйтесь этому, пока можете. В старости любовь становится стеснительной, даже патетической: безумие при старческом слабоумии. Не будьте слишком суровы к Маркусу Грегу. Он достиг возраста осторожности, поэтому любит сдержанно, тоскует и печалится так, чтобы этого никто не заметил, и отказывается выставлять свои эмоции на всеобщее обозрение. Вы не должны осуждать его за скрытность.

Однако я думал, что он тебе нравится, — откликнулся с заднего сиденья Уилл.

Так и есть, — сказала Гэйнор. — Просто мне кажется, что он выбрал неудачный момент, чтобы всех очаровать.

Они так устроили, чтобы увидеть Ферн, когда она будет одна. Робин отсыпался дома, Маркус работал в отеле. Ферн лежала на спине в высокой белой кровати, руки — вдоль тела, голова — приподнята на подушках. На груди аккуратнейшими складками — простыня, на подушке — ни вмятинки. Электроды, подсоединенные к ее телу, зеленой линией показывали на экране биение сердца.

—Пульс слишком слабый, — сказал Рэггитбоун. Прозрачные пластиковые трубочки накачивали в Ферн питательные вещества, другие — выводили продукты переработки. На неё был постоянно направлен глаз электронной камеры. Она выглядела съежившейся, чуть больше ребенка, очень хрупкой, существом, подобным кукле, оживляемо механизмом, к которому она была подключена. Жизнь автоматически поддерживалась, ее состояние регистрировалось глазом камеры, который заметил бы мельчайшие изменения в выражении ее лица, но никаких изменений быть не могло. Они это понимали. Лицо Ферн было очень белым и очень спокойным. Рэггинбоун приподнял ее веко, глаза с трудом повернулись, показав радужную оболочку. Все трое, взяв стулья, сели у кровати. Сильно расстроенная Гэйнор увидела, что Уилл, изменив своему обычно легкомысленному поведению, был близок к тому, чтобы расплакаться. Она осторожно взяла его за руку.

Это я виновата? — чуть помедлив, спросила она. — Может быть, я… еще что–то могла бы сделать?

Нет. — Рэггинбоун вернулся оттуда, где блуждали его мысли. — Когда приходит Старейший, ничего нельзя сделать. Ты показала себя такой храброй, и в столь трудных обстоятельствах! Где–то кто–то это отметит. Мне хочется в это верить. Сейчас у нас нет времени на то, чтобы предаваться рассуждениям типа «что было бы, если бы». Важно то, как мы будем действовать теперь.

Где она? — спросил Уилл, голос его был хриплым от горечи, от боли. — Она не здесь. — Он не заметил, как крепко сжал пальцы Гэйнор.

В самом деле — где? — повторил вопрос Рэггинбоун. — Тэннасгил утащил ее из тела, но ясно — если Гэйнор все точно помнит, — что к этому имеет отношение сова. Так кто же послал сову? В мире существует множество созданий зла, некоторые — меньше человека, некоторые — больше. Впервые за долгое время появилась обладающая столь сильным Даром Ферн. Это могло привлечь внимание разных Древних Духов: Ведьмы, Охотника, Ребенка… даже Той, Которая Спит. Многие из обладающих Даром создали культ Себя, что свидетельствует о странной одержимости, о древней страсти, но среди них много тех, кто не прошел через Врата. Я попытался вспомнить…

Ферн всегда боялась, что из–за этого сойдет с ума, — сказал Уилл, — подобно Элайсон. Или Зорэйн.

Они сами виновны в своем безумии, — продолжил Рэггинбоун. — Дар только дал им для этого энергию.

Но Ферн никогда, кроме дней, проведенных в Атлантиде, не пользовалась Даром, — заметил Уилл.

—Это, если наблюдать, можно было понять, — сказал Рэггинбоун.

Уилла охватил озноб.

—Я знаю, она вышла из себя, увидев Брэйдачина. Он сказал мне, что ее энергию молено было увидеть, как свет, вылетающий из ее рук.

— — Нельзя доверять гоблинам. Вспомни Пигуиллена.

— Этот — другой, — решительно возразил Уилл. — Он сильнее. Он несколько раз рассказывал о чести старых лордов — Мак–Кракенов из Тлен Кракена. Он утверждал, что они простерли свои владения до Качалэйнав Ольстере. Он считает, что их честь — это и его честь. Я знаю, что он никогда нас не предаст.

— Может быть-: — Было видное что Рэггинбоуна все же не удалось убедить — Меня… известили… о нем, когда он пришел. Потом я кое–что еще проверил. Ведь так необычно, чтобы домашний гоблин поменял свое место жительства, да еще ушел так далеко. В этом гоблины не похожи на людей, они не меняют своих привычек. Ни один из оборотней не подвержен эволюции.

Он много времени проводит среди людей, — заметил Уилл. — Может перенять у них какие–то плохие привычки.

Я верю в его способность быть лояльным — до какой–то степени, — продолжал Рэггинбоун, — но у таких примитивных духов нет понятия морали, для этого они слишком незначительны. Они легко предают: подкупят, напугают — и дело сделано. Они так же относятся к человечеству, как люди — к домашним животным. Одна золотая рыбка в аквариуме с легкостью может быть заменена другой.

—Вы ошибаетесь, — упрямо стоял на своем Уилл. — Вы часто ошибаетесь.

Рэггинбоун метнул на него острый взгляд и вернулся к своим размышлениям о Ферн:

Возможно. Вероятно… это какое–то невезение. Заклинания могут многое показать, если знаешь, как смотреть. Я всегда предполагал, что именно с помощью огня заклинаний Элаймонд нашла ключи в Дэйл Хаузе. Но, как и всякая магия, огонь очень капризен. То, что ты видишь, не всегда соответствует твоему выбору. И при этом наблюдательный человек всегда найдет то, что ищет.

Если кто–то другой, а не Древний Дух узнал о Ферн и решил ею воспользоваться, — в отчаянии воскликнул Уилл, — — вы должны знать, кто бы это мог быть!

Наступило молчание. Казалось, Рэггинбоун полностью ушел в себя. Гэйнор вообразила, как пространна и глубока его память, как она содержит в себе целые столетия, моменты надежды и радости, боли и печали, как выискивает потерянные связи, забытые образы. Ей казалось удивительным, что можно прожить столько жизней, скопить в себе столь многое, знать так много и чувствовать, как все эти знания тяжелым грузом опустятся в самую глубину души.

Рэггинбоун наконец открыл глаза, взгляд его был мрачен.

—Как ты заметил, — сказал он, — я часто бываю не прав. Но по крайне мере, тело ее в безопасности. Сначала я боялся, что он мог войти в нее, стать ее сутью. Она призывала его в том месте, которое ему знакомо, спиртное затуманило ее сознание, она открыла себя для него. Он мог сделать ее своим амбулантом, своим инструментом, дух ее затерялся или был в ловушке, в самом уголке ее сознания, напуганный, но бессильный. Все это дало бы ему возможность контролировать, управлять и мстить. К счастью, Ферн — или чему–то еще — удалось защититься. Даже ее пустота — недостижима для него.

—Ферн никому не даст владеть собой, — сказал Уилл. — Обладает она Даром или нет — она крепка, как сталь.

Неожиданно они заметили какое–то движение. Разговор прервался, все смотрели на Ферн. Движение было едва заметным, легкий поворот руки, будто чуть сократились мускулы правой кисти, но при том состоянии, в котором находилась Ферн, это было так же удивительно, как если бы зашевелился труп.

—Смотрите! — воскликнул Уилл. — Сердце забилось сильнее!

Линия на мониторе стала чуть более подвижной. Уилл встал на колени около Ферн, начал звать ее по имени, но лицо его сестры оставалось все таким же неподвижным. Порез на руке первым заметил Рэггинбоун. Рука напряглась, задрожала, хотя все тело было по–прежнему будто окаменелым. На внутренней стороне руки, от плеча до кисти появилась красная линия разреза, тонкая, аккуратная, будто разрезали лист бумаги, будто кто–то провел эту линию невидимым острым ножом.

—Она теряет кровь! — воскликнул Рэггинбоун. — Зовите сестру!

Следующие полчаса были пыткой. Врачи сказали, что сам по себе разрез не опасен, но они терялись в догадках не в силах объяснить, почему это произошло. Приехал Робин, и доктора спросили его, не было ли в прошлом у Ферн проблем с психикой. Робин вспомнил, что двенадцать лет назад произошел инцидент, после которого был поставлен диагноз — «посттравматическая амнезия», и, хотя он пересказал все подробности, сопутствовавшие тому ее состоянию, а доктора согласились, что может существовать какая–то связь, дальше они не продвинулись.

—Видеокамера не очень хороший сторож, — сказал Уиллу Рэггинбоун. — Здесь с ней все время должен находиться один из нас. Боюсь, что Ферн угрожает серьезная опасность. Убедите в этом отца.

Но Робина не нужно было просить. Уик–энд, превратившийся в трагедию, чрезмерные волнения вызвали в нем состояние хронического стресса. Фернанде должен был быть обеспечен самый лучший уход. Тот факт, что Ферн, его маленькая Ферн, никогда уже не будет заботиться о нем, защищать его, как он привык, каким–то образом делал ее нынешнее состояние еще более ужасным и труднопереносимым. Со дня смерти матери именно Ферн была хозяйкой в доме, это она руководила Робином, направляла его жизнь, доверив только некоторые мелочи Эбби. Робину было непереносимо видеть ее, лежащую га этой кровати, смертельно спокойную, ни живую, ни мертвую. Ее неподвижное тело являло собой нечто изломанное, беззащитное, опустошенное.

Ты должен позволить нам тоже быть здесь, — сказал Робину Уилл. — Все это может тянуться долго, ты и так уже устал. Кто–то из нас всегда будет здесь… Было бы просто нелепо, если бы Ферн, проснувшись, увидела возле своей кровати лишь медицинскую сестру и все эти механизмы.

Нелепо, — эхом откликнулся Робин. То, что она может и не проснуться, наводило на него непередаваемый ужас.

Труднее было уговорить Робина разрешить и Рэггинбоуну находиться рядом с Ферн. Однако, драматизируя появление пореза на руке и намекая на тайные медицинские познания Рэггинбоуна (а Робин всегда подозревал, что старик, которого он знал под именем Мистера Наблюдателя, — ученый или профессор, испытывающий трудные времена), Уилл выиграл этот бой. Прежде чем Робин все хорошенько осознал, было решено, что Рэггинбоун будет сменять его в одиннадцать часов.

Они собрались уходить лишь после того, как два врача устроили некий симпозиум у постели Ферн.

— Они считают это «интересным случаем», — сердито пробормотал/Уилл., — Не просто ординарной комой. «Множество .необычных особенностей». Я слышал, как один, сказал это другому. Как будто он агент, продающий какой–то. Своеобразный дом.

— Перестань, — попыталась успокоить, его Гэйнор, — Они заботятся о ней. Вот что действительно имеет значение.

—- Именно так, — добавил Рэггинбрун… — Ее тело, по крайне мере, в хороших руках: Что же касается души — ее нам необходимо найти. Если, конечно удастся.

С чего начнем? —спросил Уилл.

Ни с чего, — ответил Рэггинбоун. — Вы можете найти душу лишь в измерениях духовности. Направьте на нее всю свою интуицию. Ищите ее в своих снах. Нигде — вот то самое место, с которого надо начинать. Запомните, в каждом из вас есть малая толика Дара. Гэйнор уже показала, насколько чувствительна она к атмосфере и к разным иным воздействиям. Что касается тебя, Уилл, то ты кровный брат Ферн, в вас заложены одинаковые гены. Твой дух может вызывать Ферн, где бы она ни находилась.

А что же вы? — спросил Уилл. — Что вы будете делать?

Думать, — ответил Рэггинбоун.

Наблюдатель поужинал вместе с ними и решил вернуться в клинику, отказавшись от того, чтобы его подвезли.

—Я буду там так скоро, — сказал он, — как мне понадобится.

Лугэрри отправилась с ним, хотя было известно, что животным запрещено переступать порог клиники.

—Его кто–нибудь подвезет по дороге, — сказал Уилл. — Или он доберется туда пешком, когда хочет, он ходит очень быстро: гораздо быстрее; чем я.

Уилл и Гэйнор, уже который раз за эти дни, снова и снова обсуждали все, что произошло, добавив и событие нынешнего дня, делая новые выводы и ничего не видя в конце туннеля, кроме, разумеется, самого туннеля. Уилл открыл бутылку вина. Им не хотелось спать, хотя оба устали, а от их разговоров не было никакого толку. Естественно, Уилл оставил порцию виски для Брэйдачина, и они поднялись наверх.

Быть может, нам приснится Ферн, — сказала Гэйнор, — если хорошенько сосредоточиться.

Это ты должна сделать, — ответил Уилл. — Мне вообще ничего не снится. — Он не хотел показать, как напуган состоянием сестры и как его раздражает собственная беспомощность.

Когда они с Ферн впервые встретили Рэггинбоуна, ему было двенадцать лет, он был совсем ещё ребенком, чтобы не позволить сестре быть лидером и взвалить на себя ответственность за все. Теперь же он повзрослел и чувствовал, что должен разделить с ней опасность, с которой она столкнулась, не только наблюдать, но и действовать, а не сны смотреть. Он знал, что Даром наделена она, но не мог оставаться в стороне. Он ощущал близость теневого мира, он привыкал к этой мысли слишком долго, чтобы теперь относиться к этому лишь с бесформенными детскими страхами; теперь и страх его повзрослел, теперь он стал разумным, знающим. Знающим слишком много для того, чтобы существовать спокойно и комфортно, но слишком мало, чтобы начать действовать. Он лежал без сна в постели, прислушиваясь к уханью совы, бормотанию ветра, поскрипыванию старого дома. Крикнула птица, но это была не сова. На него неожиданно навалилась странная забывчивость.

И он увидел сон. Это был ночной кошмар из детства, когда он впервые услышал о динозаврах и в его снах появились огромные существа с чудовищными зубами, с малюсенькими поблескивающими глазками. Самый незначительный шум во сне превращался в отдаленный громоподобный топот их ног. Когда он увидел скелет динозавра в Музее естественной истории, то вытащил этот образ из воображения и поместил его в реальность, где динозавры стали просто большими ящерицами, уже не столь устрашающими, и после этого его перестали мучить ночные кошмары. Но сегодня этот ужас вернулся.

Рядом с ним возникла гигантская голова, да так близко, что он мог до нее дотронуться. Он разглядывал все ее мельчайшие детали: удлиненные челюсти с клыками, прячущимися за губами, провалы ноздрей; глаз, который уже не казался маленьким, — это был громадный шар, прикрытый чешуей, он был красным, но переливался всеми цветами радуги, как пленка бензина на воде. Тело чудовища было плотно покрыто чешуей, блестевшей металлическим блеском; защищенный костяным щитком лоб выступал наружу острием; ото лба на спину спускался хребет из треугольных пластин, которые исчезали в темноте. Можно было рассмотреть очертания передней ноги, казалось, ее согнутый сустав больше спины; остро заточенные когти, длинные, как слоновьи бивни, тускло мерцали в полумраке комнаты. «Это не тиранозавр», — подумал Уилл той малой частью мозга, которая не была парализована ужасом. Зубы были не такими, и когти слишком большие. Это мог быть какой–то особенный крокодил или древний бегемот из туманного, далекого прошлого. Трудно было все разглядеть в сумерках, когда они оказались в лощине между утесами в месте, которое могло быть входом в пещеру. Небо было вечерне–синим, кое–где уже показались звезды, краем глаза можно было увидеть последние кроваво–красные лучи заходящего солнца. Уилл осмелился повернуть голову и увидел, что открывшийся перед ними вход в пещеру был широкой долиной, с полями в дымке, сквозь которую виднелись вдали стены города и высокая башня, черной иглой вонзающаяся в небо. Уилл знал, что чудовище рядом с ним не было динозавром. Он видел дым, выбивающийся из его ноздрей, дым, прозрачный и маслянистый, будто дым от чего–то медленно горящего. Сами ноздри были черными, как трубы древнего камина, но где–то в глубине этих впадин можно было заметить слегка тлеющий янтарный огонь. Уиллу стало понятно, что чудовище его не видит, — он был пойман в ловушку фантазии спящего разума. Однако ему было очень страшно от того, что огромный глаз василиска легко мог его рассмотреть.

Цоканье железных подков по камню, тяжелая поступь — эти звуки доносились до Уилла будто издалека, хотя на самом деле все происходило совсем рядом. Уилл увидел странные доспехи из какого–то непонятного металла, напоминающего броню носорога, поцарапанного во множестве сражений и не отражающего свет. Забрало рыцаря было поднято, и сквозь узкую щель виднелось лицо немолодого мужчины, задубевшее от прожитых лет, посеченное в битвах. Под тяжелыми веками сверкали пронзительные глаза. У рыцаря были легкое острое копье и тяжелый щит, настолько помятый, что невозможно было представить его первоначальные очертания.

За рыцарем двигалась пестрая ватага людей, кто–то был на лошади» кто–то шел пешком, все они были обвешаны самым разным оружием. Йомены, стрелки, крестьяне и разбойники наконец встали полукругом, в интуитивно выбранном порядке, достаточно близко, чтобы напутать, но и достаточно далеко, чтобы успеть убежать. На всех лицах было одинаков вое выражение: немного страха, немного храбрости, отчаянное упорство, смешанное, однако, еще с каким–то скрытым чувством, которое Уилл не смог сразу определить. «Чудовище просто зажарит их, — подумал он, забыв свой собственный страх, — только стрелы доберутся до него, если люди, конечно, успеют выстрелить». Они надеялись на свое оружие. И тогда Уилл понял и всю важность этого момента, и значительность этого места. Здесь негде было спрятаться, это было поле битвы, земля убийства. Люди, несмотря на всю их смелость, не были армией, и то, что таилось за странным выражением их лиц, что скрывало страх, было — любопытство.

То ли видя сон, то ли присутствуя при том, что произошло, Уилл запомнит это видение на всю оставшуюся жизнь: скрипучий звук разворачивающихся крыльев, улавливающих ветер, змеиные движения быстро распрямлявшихся колец шеи, шипенье воздуха, вылетающего из разинутой пасти. Войны скрючились за щитами и побросали свои копья, и в это мгновение дракон дохнул пламенем. Холмы окрасились красным светом. Уилл почувствовал жар, он знал, что горит, но боли не ощущал. Он увидел, как расплавились и покрылись пузырями горы, как в радиусе десяти ярдов сожгло всю растительность, поднявшуюся вверх черным пеплом. Уилл не понял, что случилось с войском, хотя кое–где еще были видны воины, которые прятались за своими щитами.

Но зато четко было видно копье, Брошенное с невероятной силой, оно пробило струю горячего воздуха, выдохнутого драконом, белого пламени,, но его заостренный конец оказался неповрежденным, он далее не разогрелся. Уилл точно видел тот черный осколок в. потоке пламени, рыло ясно, что наконечник сделан не из, камня, не из .металла, а из какого–то другого, более прочного материала. Копье рассекало воздух, пламя разделилось. Наконечник влетел прямо в пасть дракона, чудовище заглотило его.

Почти минуту ничего не происходило. Затем дракон вдохнул, втянув в себя и жар, и пламя с такой силой, что Уилл задрожал от внезапного холода. И теперь пламя пылало в теле монстра, пробегая по его венам, как жидкий огонь. Каждая чешуйка горела красным светом, светились каждый рог, каждый шип, каждый зубец. Дракон весь был пронизан огнем, его откинутая голова поднялась на изогнутой шее, крылья опустились, глаза наполнились кровью.

Сквозь изгибы груди Уилл мог видеть горящий уголь сердца дракона — темный, как рубин, пульсирующий и стучащий, как чудовищный барабан. Затем из пасти монстра вырвался столб пламени и устремился к звездам. Ему, казалось, не будет конца, но вот пламя иссякло, и дракон утонул во тьме. Столб света некоторое время еще висел высоко в небе, затем постепенно стал скручиваться и разбился на отдельные языки пламени, которые поплыли прочь, свиваясь, развиваясь, танцуя, словно змеи, тая в мерцании, которое поглотила небесная синева.

Сон тоже терял свою четкость, он постепенно перешел в сбивчивую ночную фантазию. «Дракон мертв», — сказал себе Уилл, стараясь не потерять нить мысли, хотя сон уходил все дальше и дальше, и облегчение смешалось с досадой, потому что в ярости, в разрушительной силе прошедшего сна было и своеобразное великолепие, которое уже никогда не повторится. Но в то время, как сон отступал, Уиллу показалось, будто он снова видит мифическую рептилию. Дракон еще раз поднялся черной тенью на фоне мириадов звезд, он рос и рос, пока его голова не закрыла луну, а крылья, размахнувшись, не спрятали за собой галактики. Но образ был уже очень нечетким, и его затянуло дымкой глубокого сна. Наутро сон оставался с Уиллом, он был еще живой, но впечатление от пролетевшей в его конце химеры на границе памяти затянулось паутиной.

Тебе снились сны? — спросил Уилл за завтраком у Гэйнор.

Пожалуй, да, — ответила она, — но все так смешалось. Я ничего не могу вспомнить как следует. А тебе?

Помолчав, он ответил:

—Да, — но не стал ничего объяснять. Миссис Уиклоу, занятая делами на кухне, внесла свою лепту в разговор.

—Не удивительно, что вам снятся сны, — заметила она, — коли здесь творятся такие дела. Раз случилась беда — жди ее снова. Да вот, прошлой ночью и мне приснился сон.

Что же в нем было? — стал допытываться Уилл.

Ферн будто собирается выйти замуж и примеряет наверху платье. До чего же хорошо она выглядела! Чудо, как хороша! Но тут вижу я жениха, да только это не Маркус Грег. А тот мужчина из галереи, ну, который тогда, давным–давно, пропал. Джейвьер Холт, вот как его звали. Ну, и что на это скажете?

Мне это не нравится, — быстро ответил Уилл. — Мне это совсем не нравится.

Триша все еще отсутствовала, занималась благотворительностью, и миссис Уиклоу нашла для себя спасение в домашней работе. Она атаковала пылесосом самые дальние углы дома. Уилл и Гэйнор, решив обсудить свои сны, ретировались в студию, куда по обычным дням домоправительница не допускалась. Уилл начал рисовать дракона — не такого, каким его рисуют в книжках для детей, не изящное, элегантное туловище, а только его голову с улыбкой крокодила, с грубой чешуей, пластинчатой, как раковины устриц, с выступами и наростами на лбу. Но когда он дошел до глаз, то смог нарисовать лишь их контуры.

Должно быть, он ужасен, — заглядывая через плечо Уилла, сказала Гэйнор.

Да, — скривился Уилл. — Ужасен, но великолепен. Потом страх забывается. Конечно, если бы я в самом деле оказался там, я был бы зажарен как сухарик. Однако мне непонятно, какое все это имеет отношение к Ферн. Если…

Может быть, Рэггинбоун поймет, — сказала Гэйнор, не заметив, как неуверенно прозвучало ее предположение.

Иногда Рэггинбоун знает ответы на некоторые вопросы, — сказал Уилл. — Только не дай себя одурачить его почтенной мудростью. Он первым признает, что его объяснения — лишь теория, а не факты. У нас есть ключ, и наша забота догадаться, что все это значит.

Я кое–что вспоминаю, — задумчиво произнесла Гэйнор. — Кое–что виденное мною в прошлом… только не помню — где. — Она покачала головой в некоторой растерянности, — Думаю, это была инкунабула. Я видела готические буквы… раскрашенные, заглавные. Это, должно быть, было во время работы — нет, не помню.

—Не насилуй себя, — сказал Уилл. — После вспомнишь.

Он погрузился в собственные размышления, и Гэйнор старалась не напрягаться, не ловить ускользающие воспоминания, которые все еще барахтались где–то в ее сознании. «Вспомню после», — повторила она про себя слова Уилла.

Они приехали в клинику к трем часам, чтобы сменить Маркуса, но первым человеком, которого они встретили, был Рэггинбоун, сидевший на деревянной скамье в саду с Лугэрри у ног. Слева от дороги для подъезда к дому была лужайка, на которую выходила терраса, где могли сидеть выздоравливающие больные. Скамья стояла посреди лужайки, под деревом со свисающими ветвями. Листья собирались вот–вот раскрыться, они были такого свежего зеленого цвета, который являет собою суть весны. Уилл и Гэйнор присели рядом, чтобы рассказать о снах.

—Этот порез на руке Ферн, — сказал Уилл, — означает, что физическое тело ответило на то, что произошло с ее отсутствующей духовной сущностью. Ведь так?

Рэггинбоун кивнул. Гэйнор сказала:

Что должно… — Но Наблюдатель остановил ее предупреждающим жестом руки.

Значит, — медленно продолжал Уилл, — значит, нужно идти другим путем. Если мы сможем как–то усилить ее физическое тело, то это усилит и ее дух — где бы он ни находился.

Как ты собираешься усиливать ее? —- сердито спросила Гэйнор, недовольная тем, что ничего не понимает, и злая за это на себя саму. – Витаминами?

Уилл.не обратил внимания на ее слова.

Острие, — сказал он. —- Я уверен — Я думаю, — - что, это был фрагмент Лоудетоуна. :Вы говорили нам, — он обратился к Рэггинбоуну, — что, когда он был разбит, правящие семья Атлантиды сохранили его осколки. Этот воин мог иметь такай осколок, если он был потомком годной из этих семей. Именно у него был единственный шанс победить дракона, Я знаю… все эти «если» да «может быть», но… Дар Ферн .был усилен благодаря контакту с матрицей. Если мы найдем этот наконечник копья, вложим его ей в руки, возможно, это придаст ей силы, чтобы вернуться обратно.

Хорошая идея, — сказал Рэггинбоун. —- Это первая идея. Сработает ли она — не знаю. Но лучше иметь хоть какой–нибудь план, чем не иметь никакого. Я расскажу вам историю о Фарайиизоне, одном из величайших драконов, о котором рассказывали, что он был ранен стрелой или копьем с наконечником, сделанным из осколка святой реликвии. Это может быть правдой, а может быть, христиане просто переиначили древнюю легенду. Так или иначе, священный предмет проник в тело дракона и наделил его сверхъестественной силой, и тогда его нарекли Проклятием Божьим, и если раньше он был злобным, то теперь стал священным безумцем, и никто не мог бросить ему вызов. Исходя из сообщений некоторых источников, он в конце концов погиб от своего собственного огня, но священного предмета, чем бы он ни был, больше не существовало. Кто–то утверждал, что это была некая драгоценность, кто–то — что кость пальца Христа или одного из святых (ранние христианские мученики повсюду разбрасывали свои кости). Я не уверен в том, что это стоит связывать с Лоудстоуном, но и исключать этого нельзя. Прошел слух, что при гибели Атлантиды три осколка камня были спасены. Как бы то ни было, о том, что случилось с осколками, почти ничего не известно, существуют только мифы, сказки без конца. Так как же ты начнешь свои поиски?

Не знаю как, — ответил Уилл. — Гэйнор кажется, что она читала что–то об этом в одной из старинных книг, только она не помнит в какой.

Желаю вам успеха, — сказал Рэггинбоун, — если таковой возможен. Не спешите. Следите за Ферн. Я должен на некоторое время отправиться на юг…

Я думал, вы будете нам помогать, — прервал его Уилл.

Вот именно поэтому я и ухожу, — ответил Рэггинбоун. — Как и Гэйнор, я думаю, что надо порыться в памяти, вспомнить что–то давно забытое. Эти поиски могут меня далеко завести. Я буду думать о вашей идее и постараюсь что–нибудь найти, если удастся. Вернусь, когда что–то получится.

А как же Ферн? — немного растерянно спросил Уилл.

Все это ради Ферн. Повторяю — берегите ее. Будьте крайне осмотрительны. С вами останется Лугэрри.

Уилл засыпал Рэггинбоуна всевозможными вопросами и умолял ответить на них или хотя бы что–то объяснить, но того невозможно было убедить. Он зашагал к главной дороге, а Уилл и Гэйнор пошли в клинику, в то время как Лугэрри осталась терпеливо ждать их у дверей.

Маркус Грег поднялся со стула, как только они вошли в комнату Ферн. Уилл был погружен в свои мысли и не сразу понял, что Маркус начал произносить заранее заготовленную речь. Он выглядел смущенным, ошеломленным и явно испытывал неудобство от принятого им решения.

—Я не могу это вынести, — сказал он. — Не могу просто сидеть здесь, уставившись на нее, день заднем, не будучи в состоянии хоть что–нибудь сделать.

—Прошло всего четыре дня, — пробормотал Уилл, но Маркус, не обращая на него внимания, продолжал: — Бездействие доводит меня до безумия. Оставалась минута до нашей свадьбы, а вместо свадьбы — это… Я не могу с этим смириться. Знаю, что не должен этого показывать, но в глубине души я очень чувствительный и просто не могу выдержать. Я возвращаюсь в Лондон. Мне нужно отвлечься, мне нужна работа, мне нужно как–то пережить это время. В противном случае я впаду в апатию и мрачность, не принесу ни малейшей пользы никому, а меньше всего буду полезен Ферн. Я буду звонить каждый день. Я хочу знать, если у нее хотя бы дрогнут ресницы…

Если?.. — спросил Уилл.

Когда. Господи, я хотел сказать «когда у нее дрогнут ресницы».

«Он даже не покраснел», — подумала Гэйнор.

—Слушайте, если понадобится моя помощь, только скажите. Позвоните — и я немедленно примчусь. Но нет никакого смысла в том, чтобы я болтался здесь до бесконечности, как какой–нибудь бедолага, ждущий на остановке автобуса, который давно отменили.

—Да, — холодно сказал Уилл. — Смысла нет.

— Я знал, что вы поймете. Скажете об этом вашему отцу? Это было чертовски трудное решение, но его надо было принять; Жизнь должна продолжаться, хотя звучит это банально. Нельзя бесконечно жать на кнопку паузы. — Он протянул руку Уиллу, поцеловал Гэйнор, остановил–долгий,, взгляд на Ферн. Затем ушел. Вместе с ним ушло ощущение суеты, ив комнате воцарилась могильная тишина.

— Остались только мы, — сказал Уилл, не принимая во внимание отца.

Они почувствовали свое одиночество.

Глава шестая

де–то в центре Лондона, на одной из боковых улочек стоял магазин, который никогда не открывался. Улочка была такой узкой, что ее скорее можно было бы назвать проходом. Там не проезжали автомобили, а верхние этажи домов нависали над нижними, оставляя наверху только узенькую голубую полосочку неба, которая зигзагом очерчивала края крыш. Место это называлось Селена Плейс. Здания, по большей части обветшалые, являли собой следы прежнего хорошего архитектурного происхождения, кое–какие из них подверглись даже реконструкции. Внутри эти дома были набиты крутыми лестницами и беспорядочно разбросанными комнатами. На верхнем этаже одного из домов помещался клуб, где люди выпивали и беседовали о литературе, в нижнем этаже другого дома, для доступа в другой клуб, надо было знать пароль. Магазин с видеокассетами специализировался на порнографии, букинистический магазин торговал ежегодниками, а кошерный бар — сандвичами с соленой говядиной.

Магазин, который никогда не открывался, был зажат между книжным магазином и почти развалившимся домом, опасным для проживания людей. В закрытом магазине было узкое окно с тусклым стеклом, таким грязным, что сквозь него вряд ли можно было хоть что–то разглядеть. Над ним свисал козырек, напоминающий викторианскую шляпку из тех, что скрывали лицо своей хозяйки от посторонних взоров. За окном хотя и с трудом, но можно было увидеть какой–то стол, пару безделушек и на заднем плане занавески с давно выцветшей вышивкой. Еще там была полка с тряпичными птицами, полинявшими от времени.

Никто не знал, чем в действительности торгует этот магазин. Замызганное стекло двери показывало внутри очаг за решеткой. Ни на какие стуки, ни на какие призывы сквозь эту дверь не отвечали. Никто туда не входил, никто и не выходил оттуда, хотя там жил кот, будто поеденный молью, с половинкой уха, отгрызенного в битвах, чей хозяин был признан невидимкой. Соседи этого хозяина были слегка заинтригованы, но не любопытствовали, никто из них не мог припомнить времени, когда этого магазина не было, и их сдержанное отношение к нему было неотъемлемой деталью сценария местного образа жизни, одновременно уважительного и индифферентного. В Сохо король в изгнании и нищий могут жить бок о бок, и никто не задаст им бестактного вопроса. В четверг, ранним утром, к дому подошел человек и тихонько постучал в дверь. Невозможно сказать, чем этот стук отличался от других, но спустя несколько долгих минут дверь чуть приоткрылась, на щелочку, будто внутри она была на цепочке. Сквозь это отверстие не было видно лица, не было слышно голоса, хотя визитер, разумеется, что–то сказал, возможно, в ответ на вопрос изнутри. В это время вокруг было много людей: бородатый молодой человек в книжной лавке, скинхед с серьгой в ухе за прилавком магазина видео, очередь за сандвичами с соленой говядиной. Однако никто не обратил никакого внимания на эту сцену. Дверь закрылась, цепочку, видимо, сняли. Когда дверь снова открылась, изнутри, из темноты высунулась рука, она схватила визитера и втащила его в дом. Рыжий кот, встревоженный столь необычным действием, нырнул в разрушающийся дом.

Произошло почти революционное событие, но тем не менее инцидент прошел на удивление незамеченным, потенциальные свидетели смотрели в другие стороны, суета древнего города поглотила его, волны сомкнулись, и даже рябь не возникла. Селена Плейс занимался, непотревоженный, своими делами.

Внутри визитера провели сквозь пыльную комнату, забитую мрачной мебелью, затем по длинному неосвещенному коридору к винтовой лестнице. Внизу другая дверь распахнулась с протяжным скрипом, который прозвучал, как тревожный человеческий голос, и гость вошел за своим пока еще невидимым хозяином в подвальную комнату.

Дневному свету позволено было проникать в помещение только через прорезь окна, расположенного в стене высоко у потолка, остальное освещение исходило от желтоватых электрических лампочек под потрепанными абажурами. Повсюду, на разных выступах стояли свечи, воск от которых накапал в блюдечки и был там забыт. Стены прятались за рядами книг, которые казались более древними, чем сама древность, среди них были триллеры, давно вышедшие из моды, мелодрамы и назидательные истории, написанные забытыми викторианскими писаками. Иногда в просветах между книгами виднелись куски кирпичной стены, кое–где оштукатуренной, кое–где с вывешенной на ней коллекцией репродукций, одновременно и аморальных, и ужасных: женщина в кринолине застенчиво приподнимает юбку, чтобы показать расщепленное копыто; на другой к груди женщины жадно присосался чертенок с когтями; на третьей — спина обнаженной девушки, которая смотрится в ручное зеркало и видит там отражение в виде злобной обезьяны. Груда стульев заполняла один конец комнаты, в другом ее конце стоял стол, замусоренный принадлежностями для опытов алхимика. Там были среди прочего бунзеновская горелка, несколько реторт разных форм и размеров, все — покрытое пылью пренебрежения. В углу таился шкаф, в нем визитер увидел голубого фарфорового зайца, нимфу в стиле арт–де–ко, зеленый стеклянный шар, обвитый рыбацкой сетью, лягушку, вырезанную из нефрита, с золотой короной на голове и с хрусталиками глаз.

— Боюсь, в помещении с годами образовался беспорядок, — сказал хозяин. У него была странная манера расставлять в своих фразах знаки препинания, в длинных паузах можно было попробовать на вкус жирную точку. Возможно, это происходило от отсутствия практики в разговорной речи. — Знаете ли, я сохраняю вещи. Вещи, которые мне интересны, или которые меня удивили, или… напоминают мне…

Он сел на стул, но прежде проверил, не занят ли тот уже, может быть — голубыми зайцами. Гость последовал его примеру. Рыжий кот проскользнул в щель окна, пролив себя как масло сквозь небольшое отверстие, определив свои оранжевые формы на колени к хозяину. Беспокойные пальцы тут же начали его гладить.

Хозяин дома удивительно, напоминал паука,, одного, из тех, у которых веретенообразные ноги, маленькое жирное тельце, и неуклюжая походка, Его голова тонула в округлых, плечах, его тощая грудь клеткой, выпуклых ребер вывешивалась над вздувшимся животом. Волосы его, похожие на ворс ковра, неуверенно цеплялись за кожу черёда и вдруг внезапно, начинали вздыматься как от статического электричества. Его бледность, показывала, что он редко видит солнце, а глаза его были, как, терн, целиком — и белок, и радужка — матово–черные и столь же «выразительны», как пластмассовые пуговицы. Его одежда казалась частью его тела, и трудно было представить, что он когда–нибудь снимает ее. На животе морщился тамно–желтый жилет, поверх которого было надето несколько слоев вязаных жакетов, все — в разной степени распада. Можно предположить, что он надевал сверху новый жакет, никогда не снимая то, что внизу. Штаны его были и коротки, и узки ему, сильно вытянуты на коленях и засалены сзади. Он представлял собой квинтэссенцию типа людей, живущих внутри, этакий домашний паучок, плетущий паутину за паутиной в одном и том же местечке у камина, пещерный житель, который проживет свою жизнь и умрет, не видя солнечного света. Гость его по контрасту был как патиной покрыт деревенским загаром, кожа лица его казалась корой дерева, его плащ с капюшоном после многих дождей и цветом, и фактурой ткани напоминал землю. В этом заплесневелом воздухе он источал запахи пасторальной жизни.

Как много времени прошло, Муунспиттл, — заметил гость, — но ты не изменился. Совершенно не изменился. Ты все еще торгуешь…

Никакой торговли. — — Человек, названный Муунспиттлом, ответил прежде, чем был закончен вопрос. Его настоящее имя, или одно из них, было — Мондспитлз, но это звучание потерялось при переводе. — Я помогаю людям. За плату. Благодаря своим знаниям. Разумеется, необычным людям. Князьям, государственным мужам, любовникам. Они приходили по ночам, знали, как постучать. Им были нужны дозы и приворотное зелье, мечты и видения. Теперь они не приходят. Быть может, появились новые торговцы мечтами. Не такие внимательные, не такие… особенные. Я–то не изменился, изменился мир. Ты должен знать. Ты всегда… приходил, чтобы поддержать себя, — и добавил совсем нелогично: — Я рад, что ты не взял с собой… э–э… собаку. Моугвит никогда не воспринимал ее.

Рэггинбоун глянул на лохмотья кошачьей шерсти.

У них это взаимно.

Время здесь ничего не значит, — продолжал Муунспиттл. — Я смешался с толпой. Тут все смешались. Вот почему мне нравится город. Он как гигантский лес — жизнь все время развивается, в опавших листьях, под кустами — растет, распрямляется, погибает. А я просто существую здесь, глубоко в своем дупле, тикаю потихоньку. Как жучок. На ветвях дерева могут жить совы, но я их не замечаю. Я остаюсь в темноте. В тепле.

Совы? — нахмурившись, спросил Рэггинбоун. — — Что заставило тебя подумать о совах?

Совы и деревья. Деревья и совы. Они всегда вместе.

Я всегда связывал сов с амбарами или с колокольнями.

Ты слишком много знаешь… — сказал Муунспиттл. — В старых сказках, когда еще не было ни амбаров, ни колоколен, совы жили на деревьях.

Рэггинбоун все так лее хмурился, хотя и погрузился в пучину своих размышлений.

Ты чего–нибудь хочешь? — задал естественный вопрос Муунспиттл. — Ты ведь неспроста пришел, никто так ко мне не приходит.

Мне нужна твоя помощь, — ответил Рэггинбоун. — Мне нужно начертить круг. Ты обладаешь Даром. Мой Дар покинул меня. Вместе…

Ты хочешь использовать меня, — тонкий и высокий голос Муунспиттла перешел в шепот: — Моя сила — твое желание — в этом дело?

Называй это, как тебе угодно, — ответил Рэггинбоун. — Я бы не просил, если бы это не было так важно.

Ах! Но насколько важно? Что ты, Кэйрекандал, дашь мне за мой Дар? Черный бриллиант, голубую розу, локон ангела?

Вот что я принес, — ответил Рэггинбоун, доставая из кармана прозрачный пластмассовый шар с крохотной моделью собора Святого Павла внутри. Он покачал шарик, и его внутренность заполнилась падающим снегом.

Лицо Муунспиттла озарилось детской алчностью.

—Мой город! — воскликнул он. — Мой город в пузыре. Идет снег — и это можно подержать в руках! Это очаровательно. Даже в хрустальном шаре не было бы так хорошо видно. Это — ценнейшая пещь. Дай мне ее.

—Потом, — сказал Рэггинбоун, пряча шарик в складках своего плаща. — Сначала мы нарисуем круг.

Они освободили центр комнаты, для чего пришлось сдвинуть мебель в стороны и убрать лохмотья ковра. На досках пола уже была видна линия круга. Муунспиттл взял с полки банку и посыпал серовато–белой пудрой эту линию, тихо бормоча что–то себе под нос. Это могло быть и заклинанием, и просто ворчанием. В его действиях не было ни торжественности, ни величественности. Рэггинбоун загородил чем–то окно, зажег свечи, выключил электрический свет. Моугвит вскочил на кресло, чтобы наблюдать, и темноте, в пламени свечей, он отбрасывал мохнатую тень, глаза его горели мрачным огнем. Во все сгущающемся мраке комната будто расширилась и видоизменилась. Не было заметно никакого движения, но столы и стулья, казалось, отодвинулись от круга, столпившись у стен. Некоторые тени покачивались, другие, наоборот, — съежились. Потолок куполом взмыл вверх, книжные полки вытянулись в бесконечность. Муунспиттл произнес какое–то слово, и круг замерцал неустойчивым светом, раздалось шипение сырого дерева в огне. Рэггинбоун положил руку на затылок Муунспиттла, и тот упал на колени, внезапно ослабев.

Элиивэйзар, — мягко сказал Рэггинбоун, — Элиивэйзар!

Ты хочешь слишком многого… — выдохнул Муунспиттл. — Ты украдешь мою душу…

Не украду, только возьму на время, и только лишь твою силу. Согласен?

Элиивэйзар пытался встать, когда сполз со стула, подставленного ему Рэггинбоуном. Затем снова рука схватила его за волосы. Если он и уступил, то сделал это незаметно. Он начал говорить на странном языке, полном резких созвучий, пульсирующих гласных, потрескивающих «Р» и свистящих «С». Язык глубоких нот и звенящих команд заставлял вибрировать затхлый воздух от беззвучной музыки. Это был язык прошлого, забытого, запрещенного… Язык Атлантиды. Но в голосе Муунспиттла было больше страха, чем силы, фразы звучали неуверенно, слова набегали друг на друга, теряя свою естественную четкость. Внутри круга парообразная субстанция то будто набухала, то истончалась в соответствии с ритмом заклинаний, создавая призрачный торс и другие части тела, которые все время расплывались, далее когда стали достаточно плотными. В мерцании на месте лица проявились линии бровей и скул, между ними слегка просвечивали желтые глаза. Затем струи дыма взвихрились, и открылось что–то похожее на заднюю ногу козла, на которой ниже голого бедра шерсть спускалась вниз, покрывая когти.

— Сосредоточься! — выкрикнул Рэггинбоун, сжимая голову беспомощного Муунспиттла, его рука впилась в плоть, как корни прорастают в землю.

Элиивэйзар произносил слова очень тихо, но откуда–то извне этим словам давалась сила. В центре круга фигура гуманоида росла и уплотнялась, становясь определенным существом. Это была старая–старая женщина, такая древняя, что казалась растрескавшимся камнем. Она была безобразна, как горгулья, так же сморщена, как терновый куст. Клочья жестких волос поднимались дыбом на одной стороне черепа, на другой — струпья от гнойных ран свисали на лицо. Изо рта торчал одинокий клык, который прокалывал коричневую кожу нижней губы. Глазные яблоки прятались в морщинистых мешках кожи, их почти не было видно за судорожно подергивающимися веками. Горло ее производило что–то похожее на карканье, более мягкие звучания были давно утеряны.

—Чего тебе от меня надобно? — спросила она.

—Хексэйт, — начал Муунспиттл, но старуха продолжала что–то шамкать.

Я спала — я теперь много сплю. Зачем вы потревожили меня? Я уже немолода, мне нужно высыпаться. Я встану только с полной луной.

Спроси ее, — сказал Рэггинбоун, — есть ли у нее девушка?

Какая девушка?

Спроси ее.

Но Хексэйт только облизала губы шершавым языком.

—Девушка? Что за девушка? Дайте мне девушку, пусть она будет пухленькая. Я поджарю ее на медленном огне и выпью юность из ее плоти.

Рэггинбоун сделал нетерпеливый жест, и ведьма исчезла, ее лохмотья взвились за ней, как палые осенние листья под сильным ветром. Затем в круге появлялись другие существа: рогатый мужчина, одетый только в оленью шкуру, ребенок с лицом херувима, но со взглядом сатира, слепая женщина в красной вуали, в руках у которой был маленький мраморный шар.

—Мы ищем девушку, — говорил Муунспиттл. — Она — из Детей Атлантиды. Недавно наделена Даром. Ее дух заблудился. Могли вы ее видеть?

Слепая подняла вуаль. Кости ее черепа просвечивали сквозь прозрачную кожу. Зияли пустые впадины глазниц. Она подняла шар, и он загорелся, ожил, одинокий луч вырвался наружу, но не смог пересечь границу круга.

Что ты видишь, Бетесни? — спросил Муунспиттл.

Я вижу Настоящее. — Голос ее звучал гулко и множество раз отдавался эхом. — Ее здесь нет. Она ушла дальше, чем видит мой Глаз.

Она в прошлом? — предположил Рэггинбоун. Элиивэйзар повторил его вопрос.

Прошлое переполнено, — ответила сивилла. — Мы все там были, включая ту, которую вы ищите. Но сейчас ее там нет.

Драконы, — сказал Рэггинбоун, вспомнив сон Уилла, нащупывая следующий вопрос, как ключ, как след, важный для охотника. — Может она видеть драконов!

Ясновидящая немного помолчала.

Вылупляется последний дракон. Там есть некто, он, человек с обожженным лицом, что есть знак его рода. Обожженное лицо, оно не горело, это наследство от тех предков, которых коснулся огонь дракона. Этот человек поднимает руку. Потомок Фэфнира, порождение Фарайиизона, пляшет под его слова.

Линия Заклинателей драконов пресеклась, — сказал Рэггинбоун. — Рьювиндра Лай давно умер. Спроси ее…

Но ясновидящая продолжала:

Некто совершает сделку с тем, кого не называют. Рьювиндра Лай спал глубоким сном, пока в яйце не зашевелился зародыш. Лай продал свою душу, дабы приручить последнего рожденного в роду драконов.

Почему Неназываемому пришла в голову подобная сделка? — спросил Муунспиттл.

Из–за дракона. Продав себя, Лай продал свой Дар и свое создание. Он отдал на службу Старейшеемy Духу свое владение огнем. Это оружие, которое давно ищут.

— По нынешним временам — неуклюжее оружие, — сказал Муунспиттл, — непредсказуемое, перегревающееся, чрезмерное. Что за польза от дракона в наши дни? Это все для восемнадцатого века.

Нынче век двадцатый, — вздохнул Рэггинбоуи. — Колесо сделало полный оборот. Дракон или бомба, кто заметит разницу? Кроме того, Старейший принадлежит не только нашему времени, а нсем Временам, владеть драконом престижно, с ним можно войти в историю. Он никогда не откажется от этого символа, который можно показать миру. Однако может быть и другая причина…

По какой причине Старый Дух так жаждет обладать последним драконом, Бетесни? — спросил Элиивэйзар.

Это было последнее и единственное оставшееся яйцо Сенексисс после ее соединения с Фарайиизоном. В теле дракончика находится наконечник, который давным–давно вошел в его отца. Умирая, Фарайиизон приказал жене проглотить его сердце, бывшее осколком Лоудстоуна, который делал его повелителем огня, и так дух его смог перейти в одного из его отпрысков. Сенексисс, как время пришло, полетела на могилу дракона и, выдыхая огонь, отложила там яйца. Но Рьювиндра Лай нашел их, хоть в этом месте никогда не ступала нога человека, и взял самое драгоценное яйцо, а остальные уничтожил, разбив их скорлупу молотком. При этом он расколотил и черепа нерожденных драконов.

Он любил драконов, — признал Муунспиттл. — Этой любовью была одержима вся его родня.

Тон ясновидящей не менялся.

Лай без сожаления отдал себя, — сказала она. — Он может оплакивать свою жертву, но уже не может ослушаться. Вот цена, которую он заплатил.

А теперь? — спросил Рэггинбоун. — Заклинатель драконов все еще жив? Спроси ее.

Один — жив, — сказала сивилла. — Рьювиндра Лай убит, но другой из этого рода занял его место. Однако он уже не чистых кровей, и его Дар изменчив. Он нуждается в Старом Духе для усиления своей энергии. Так Неназываемый накрепко овладел его душой.

А дракон? — спросил Рэггинбоун. — Что с драконом? Должно быть, трудно прятать подобное существо в этом мире.

Где он прячет дракона? — спросил Муунспиттл. — Он Здесь и Сейчас или — За?

Не могу ответить. — Впервые сивилла помедлила с ответом. Ее единственный глаз заметался, слабеющий луч тускнел, будто выбирался из глубин мрака. — Он… слишком хорошо… спрятан. И над демоном, и над драконом — туман.

Он скоро себя объявит?

Не знаю. Я могу видеть то, что было, то, что есть, но не то, что будет. Только одна из моих сестер может проникнуть в будущее, и ее сердцу тяжело и страшно от того, что она видит. Она предвидит слишком ужасные события, которые невозможно предотвратить, она потеряла веру в ленивое Провидение — она не верит даже в само Время — и теперь она спит таким глубоким сном, что ее невозможно разбудить. Дух ее ушел, а тело разжижилось. Даже некроманты не могут вызвать Скэту. — Она замолчала, а когда вновь заговорила, то голос ее отдавался все затухающим эхом. От этого эха веяло холодом, как от арктического ветра. — А теперь я устала. Больше ничего не могу увидеть. Отпусти меня.

— Погоди. — Рэггинбоун нависал над Муунспиттлом, как Мефистофель, не отпускал его, настойчиво в ухо шептал свои требования. — Спроси ее о сове.

—О сове?

— О сове, которая больше, чем орел, быстрее, чем биение времени. Возможно, она — посланец… ворует души…

Когда Муунспиттл задал вопрос, ясновидящая уставилась на него своим единственным глазом. Глазное яблоко, у которого не было век, покрылось розовыми венами, они, меняясь, становились синими. Радужная оболочка переместилась в центр, став похожей на мишень. Мишень, из которой может быть произведен обратный выстрел. Ищущий луч заметался над головой прозрачного тела, и его почти не было видно сквозь прозрачность костей.

Я устала, — повторила сивилла. — У меня нет сил следить за птицами.

Постарайся. — Голос Рэггинбоуна говорил губами Муунспиттла, руки их повторяли движения друг друга, они сжимали периметр круга, усиливая границу, за которую невозможно выйти. Мерцание огня с потрескиванием разгорелось в пламя.

Глаз ясновидящей снова задвигался, проникая в иные измерения, в царство далекой ночи или в сумерки тусклого дня.

— Дом совы, — с усилием произнесла она, — далеко отсюда… на кра… краю… на Краю Мира. Там вечно стоит Дерево, оно стоит в лесу из своих теней. Его вершина уходит к звездам…

—Как мне достичь его? — Муунспиттл говорил голосом Кэйрекандала.

—Туда нет пути, но нет пути и оттуда. Только птицы бывают там. Туда летают орлы и совы, если им захочется…

Смотри лучше. Там должен быть еще кто–то из Земного Мира, кроме птиц.

Там зреют головы мертвых, висят как фрукты… Больше ничего не вижу. Освободи меня!

— Смотри как следует!

—Не могу… больше! Отпустите меня! — Еле видный рот образовал в крике ротовое отверстие, полное перламутровых зубов, череп сиял фосфоресцирующими переливами. Но в глазном яблоке вены потемнели, радужка стала черной дырой. Одинокий луч заклубился облаком, он стремительно возвращался к своему источнику. Было видно, как глазное яблоко нагревалось. Из глазных впадин пошел дым. Ясновидящая закричала, прикладывая к голове кости пальцев, а затем глаз подпрыгнул и перепрыгнул линию круга…

Как блестящий мраморный шарик он покатился по полу. На него кинулся кот Моугвит, радуясь новой игрушке. Он перекатывал шарик от одной лапы к другой, явно недовольный тем, что он такой горячий. В кругу ясновидящая билась в конвульсиях от сильнейшей боли, из ее пустой глазницы капали кровавые слезы. А Муунспиттл, упав на колени, пытался вырвать шарик из лап кота, который не желал отдавать свой трофей. Наконец Рэггинбоун накинул коту на шею свой шарф, Муунспиттл схватил глаз и кинул его владелице.

Она сжала глаз, накинула вуаль на лицо, зашипела, как шипит огонь от пролитой на него воды, и исчезла.

—Круг разорван, — сказал Рэггинбоун. — Мы должны начать все сначала.

— Он мог его съесть, — сказал Муунспиттл, негнущимися пальцами поглаживая кота. Моугвит все еще оглядывался по сторонам, явно озадаченный тем, что пропала такая замечательная игрушка. — Знаешь, он иногда ест некоторые вещи. Однажды съел бабочку. Не знаю, где в Сохо он нашел бабочку. Он ест крыс, мышей, тараканов. Он очень сильный — как козел или… как страус, но… Кто знает, что вся эта еда делает с ним.

—Мы должны начать все сначала, — сказал Рэггинбоун.

На улице день превратился в вечер, ровный свет сменился разноцветной иллюминацией городских сумерек. Уличное освещение и огни рекламы конкурировали за место в воздухе, вызывая к жизни тени, бросая отблески на витрины и окна. Крики ясновидящей, должно быть, потонули в звуках музыки из подвального клуба. Из соседнего бара раздавалась какофония людских голосов. В нижней комнате пламя взвивалось над подсвечниками, образуя отдельные зоны света, тьма между которыми сгущалась так, что в нее не могли бы проникнуть ни свет луны, ни свет звезд. Круг загорелся снова в полную силу. В этот раз, по приказу Рэггинбоуна, Муун–спиттл произнес заклинания защиты по всей окружности. Но, услышав, кого надо вызвать, он вздрогнул и сказал с легким презрением:

—Зачем тратить время? У нее в мозгах только пустяки. Она болтает всякую ерунду, а знает еще меньше. От нее не будет никакого толку.

—Это зависит от того, что я хочу узнать. Слова вызова были произнесены, в центре круга возник конусообразный сгусток, не более трех футов высотой, он крутился, дрожал и постепенно обретал очертания. И вот на полу уже появилось крошечное существо — эльф или карлик, гном или гомункулус, — сидящее на поганке. Не на том симпатичном мухоморе с красной шапочкой в белых пятнышках, который рисуют в книжках, но на вредном, ядовитом, вылезающем из невидимых щелей дерева. Его пластинки флюоресцировали. От него шел такой запах, что Муунспиттл зажал нос, а Моугвит попятился. Но существо, сидящее на грибе, легонько поглаживало его края и не обращало внимания на смрад. Стоя оно было бы вровень с четырехлетним ребенком, хотя и гораздо тоньше. Косточки были, как стебельки цветов, извивающиеся ручки и длинные ножки украшало множество пальчиков. Некоторые из них обросли мхом и казались древними примитивными ювелирными изделиями, неким знаком внеземного проявления тщеславия. Оно было одето в уродливую рубашку, сотканную из паутины и травы, утыканную лепестками цветов и радужными обломками крыльев насекомых, которые поблескивали в неверном свете огня. Помимо его собственных крыльев к плечам были прикреплены еще и крылья какой–то птицы. Они не могли бы помочь ему при полете и просто безжизненно висели у него за спиной. Его маленькая головка сидела на столь гибкой шее, что могла поворачиваться на сто восемьдесят градусов в любую сторону. Кожа была гладкой, цвета ореха и почти без волос, только с черепа свисали несколько прядей, похожих на мышиные хвосты. Уши у него были острые, очень подвижные, глаза — раскосые, абсолютно черные, без белка, блестящие как угольки. Венок из вишен и маргариток, как корона царицы лесной страны, свисал на лоб, но вишни уже сморщились, а маргаритки давно завяли. Однако оно, казалось, было вполне довольно своим обликом.

— У меня к тебе, Мэбб, есть несколько вопросов, — сказал Муунспиттл.

Существо глянуло на него, вздернув подбородок.

— Я — королева гоблинов. Обратись ко мне по всем правилам, иначе не буду тебя слушать. — Голос королевы был наполовину детским, наполовину женским, в нем были и резкость от раздражения, и приглушенность обольщения. — Как ты посмел вызвать меня? Я — не тот древний дух, который возникает по мановению палочки волшебника. У меня свои владения. Ты не имеешь права…

Прав — не прав — ты здесь, круг держит тебя, ты не сможешь удалиться, пока я тебя не отпущу, — рявкнул Муунспиттл, добавив: — Ваше Величество.

Высочество, — поправила королева. — Я теперь — Высочество. Я так решила. Чего ты хочешь?

Информацию, — ответил Элиивэйзар, — об одном из твоих подданных.

Легион моих подданных разбросан по всему свету, — сказала Мэбб, — не должна же я знать каждого из них.

Разве ты — не королева? — возразил Муунспиттл, следуя подсказке Рэггинбоуна. — Разве ты не всезнающая, не такая мудрая, чтобы все знать о своих людях?

Это так, — поддалась на лесть Мэбб. — Кто…

Некий Брэйдачин, домашний гоблин, бывший житель Глен Кракена. Ты знаешь его?

Я знаю их всех, — горделиво ответила королева, забыв о том, что утверждала еще минуту назад. — Брэйдачин… это человеческое имя. Мы называли его по–другому, только забыла — как. Не важно. Как и все домашние гоблины, он проводит слишком много времени с людьми. Ему хочется играть в их игры, участвовать в их ссорах, в их дурацких битвах. Боюсь, он перенял и их дурные привычки, стал опрометчивым, безрассудным и честным, что глупо. Все это присуще смертным. Я давно его не видела. Что с ним?

—Он покинул замок, — сказал Муунспиттл, — и пришел в дом на пустоши.

— Зачем?

—Замок стали переделывать. Центральное отопление, ванны, слишком много гостей.

Мэбб передернула плечиками.

Ненавижу ванны, — неуверенно сказала она. — Для гоблинов осталось так мало удобных мест. Повсюду машины, которые жужжат, рычат и гудят. Ни одного укромного уголка, ни одной трещины или расщелины. Если все так будет продолжаться, придется уходить в леса. Да, теперь я вспомнила Брэйдачина. Даже очень хорошо. Он был упрямым, неблагонадежным — предал свой народ. Я однажды изгнала его, но это было очень давно. Я уже и забыла об этом…

Где это произошло и почему? — спросил Муунспиттл.

Где–то. Почему? У него было кое–что — кое–что, которое мне хотелось иметь, — и он мне этого не отдал. Я — его королева, а он мне отказал! Мне! Я должна была заплатить одной ведьме за крылья Феникса — крылья, которые подняли бы меня до облаков, — и всего–то нужна была чепуха, кусок ржавого металла, клинок гиганта. Но он мне его не дал, и я прогнала его прочь. Он говорил, что это священная вещь. А я сказала, что для него священна лишь его королева. Но он спрятал его от меня, и я не получила те прекрасные крылья. Только сейчас я все вспомнила. Никогда его не прощу.

А что это был за священный предмет?

Сказала же. Клинок. Не хочу больше об этом беседовать.

Муунспиттл поднял руку, произнес слова на исчезновение Духа. Запах от Мэбб ушел не так быстро.

Она нелепа, — сказал он Рэггинбоуну, — безобразный маленький эльф, такой же тщеславный, как куртизанка, и такой же буйный, как бродячий кот.

Гоблины никогда не отличались высокой моралью, — сказал Рэггинбоун. — Должен заметить, что от нее была польза. Мне нужно быть уверенным в Брэйдачине.

Что ты думаешь об артефакте, который он отказался ей отдать?

Я считаю, что это был наконечник копья. Вспоминаю, как Уилл мне рассказывал, что Брэйдачин, прибыв в дом, притащил с собой нечто подобное.

Муунспиттл начал жаловаться, что Рэггинбоун пользуется его силой и гостеприимством, а сам ничего не рассказывает. Но его нытье не имело успеха.

Твоей силой и твоим — чем? — переспросил Рэггинбоун.

Гостеприимством, — повторил Муунспиттл. — Я же пустил тебя внутрь? Так ведь?

У тебя не было выбора. — Рэггинбоун внимательно посмотрел на Муунспиттла. — Давай–ка продолжай. Мы еще не закончили, а ты тратишь время попусту.

Время для того и существует, чтобы его тратить, — проворчал Муунспиттл. — Что еще с ним делать? Ты проживаешь свою жизнь, крутясь как белка в колесе. Бегаешь, бегаешь, бегаешь. Движешься в никуда.

Возможно, — ответил Рэггинбоун. — Поправь круг. Мне нужно вызвать кое–кого, находящегося рядом с Деревом.

Нельзя! Видел, что случилось с Бетесни. Она…

—Я должен попытаться, — настаивал Рэггинбоун. — Сосредоточься.

Но Муунспиттл нервничал, способность сосредоточиться, как и его сила, были ограниченны. В круге возникали и исчезали очертания листьев, живые проблески неизвестно откуда возникшего света мелькали и пропадали, бились крылья теней и исчезали. Впервые до них донесся шум ночного города, его приглушали звуки заклинаний, шум этот был, как далекая музыка, в нем смешались звуки дорожного движения и рычание моторов, человеческая болтовня, звяканье стаканов с выпивкой, ссоры, заключение сделок, стоны любви, отзвуки живой жизни, множество скрытых людских тайн, время прошедшее, но не потраченное впустую, минуты и секунды — те, которые с жадностью были проглочены, или те, которые кто–то смаковал. «Изумительные звуки, — думал Рэггинбоун. — Симфония жизни».

—Ничего не получается, — прошептал Муунспиттл, хотя не было нужды в том, чтобы шептать. — Ничего не могу… Должно быть, существует какая–то помеха — может быть, своего рода запрещение. А еще может быть так, что оттуда и некого вызывать. — Над бровями у него выступили капельки пота. Он казался испуганными, слегка ослабевшим.

Внутри круга без всякого предупреждения возникла какая–то фигура. Не то чтобы он постепенно материализовался, нет, он просто там был. Фигура была гораздо более плотная, чем его предшественники, это был реальный мужчина, и казалось странным, что круг удерживал его, уж слишком эфемерным был этот барьер, чтобы его удержать.

Он выглядел одновременно и как человек, и как чудовище. Невысокий, но непропорционально широкий и тяжелый в плечах. Его обнаженные руки и торс показывали силу мускулов, оплетенных венами. На него падала тень, и не было видно, то ли он в штанах из звериных шкур, то ли так волосаты его ноги. Голову его венчала косматая грива. Над выступающим лбом вились рога, наподобие рогов барана, сзади волочилось что–то, что могло быть хвостом. Его безобразие граничило с красотой, эта грубая, звериная красота казалась еще более зловещей благодаря очевидному интеллекту. В этом лице виделся разум, быстрый и аморальный, хотя о чем это чудовище думало, догадаться было трудно. Все, вызванные в этот круг, являлись в потоке света, этот же стоял во мраке, в красном душном мраке, который прилип к нему, как запах. В щелях подо лбом Наблюдатель увидел рубиновое сверкание глаз, одновременно и диких, и что–то вычисляющих.

—Так–так, — сказало чудовище, — хорошо, если это не паук, не длинноногий паук, бормочущий заклинания, чтобы заманить мушку в свою паутину. А если ты — паук, то будь осторожней. Я слишком велик, чтобы быть мухой, и могу перегрызть нитки, которые сдерживают меня.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросил Муунспиттл. — Тебя сюда не звали. — Он сильно нервничал.

Я пришел незваным только для того, чтобы получить удовольствие от вашей компании. Дверь была открыта, путь свободен. Спросите меня о чем угодно. — Слова его носили оттенок плохой шутки, он явно издевался.

Убирайся, полукровка! — рявкнул, трясясь, Муунспиттл. — Отправляйся туда, откуда пришел. Varde.

Ты не можешь меня отослать, недоумок. Я для тебя слишком силен. Кто это нашептывает тебе свои приказы на ухо?

Рэггинбоун, который решил перехватить инициативу, испугался. Духи, приходившие в круг, обычно мало что видели за его периметром и должны были слышать лишь голос вызвавшего их.

— Ты пришел только для того, чтобы перекинуться словечком со стариком? — с вызовом спросил Рэггинбоун непрошеного визитера. — Очень мило с твоей стороны, у нас так мало развлечений. Как поживает твоя мать?

Безобразное лицо искривилось до полного уродства.

Как всегда.

В самом деле? Я слышал, что она умерла, но, очевидно, это был ложный слух. Говорили, что она съела сама себя в своей ненасытной прожорливости, отравилась своею собственной желчью. Нельзя верить тому, что болтают. Она все так же радуется тебе, своему самому любимому ребенку?

Как всегда. — Это уже было даже не рычание.

Ах, прекрасно, кровь погуще, чем водица, верно? Даже если разведена порочной сукровицей бессмертного. У тебя красота твоей матери, очарование твоего брата. А что тебе завещал отец?

Чудовище в кругу было вне себя от ярости.

Не желаю этого слушать!

Так уходи!

И тут же круг оказался пуст. Муунспиттл откинулся, сжавшись, на спинку кресла, его лицо было мертвенно–бледным от усталости.

Вот теперь достаточно, — проговорил он. — Более чем достаточно. Этот мог быть очень опасным. Он вел себя… слишком вольно…

Он был дурно воспитан. — Рэггинбоун недобро усмехнулся.

Не понимаю, как он сюда пришел.

Я кое–что понимаю. Ясно, мать его жива. Допускаю, что усталость от жизни иссушила даже ее и она наконец пройдет Врата, но я был слишком оптимистичен. Где–то… где–то… она должна прятаться — выжидать, вынашивать свой собственный план. Я знал, что она учила Элаймонд и доучила ее до известного конца, — но это было очень давно. Занятно…

Позволь мне закончить заклинание, — умолял Муунспиттл, которому были неинтересны все эти рассуждения.

Не теперь. Нужно задать еще один вопрос.

Кому? — мрачно спросил Муунспиттл.

Помести в круг жабу с короной.

Нет! — Отказ придал его лицу некоторый цвет. — Ни в коем случае — риск слишком велик. Я не буду этого делать!

Страх затмил твой рассудок. Жаба — всего лишь мелкое божество, у нее нет большой силы, она — забытый миф. Только мизерная горстка существ поклоняется ей.

Я не буду — я не могу…

Зачем же владеть силой, — спросил Рэггинбоун, — если не пользоваться ею?

Это — любопытство. Я — коллекционер.

Так, понятно, — сухо сказал Рэггинбоун. — Есть люди, которых может заинтересовать это место, если они о нем узнают. — Он посмотрел на стены, увешанные картинами и полками с книгами. — Вероятно, тебе нужно открыть книжный магазин…

Нет–нет. — Голос Муунспиттла задрожал, он втянул голову в плечи, трясясь от страха, еще глубже вжался в кресло. — Никаких людей, никаких покупателей, — все это он произносил с невыносимой тоской. — Я никогда не открою… Я никогда не открою…

Рэггинбоун не улыбался. Наделенные Даром имели свои причуды, которые питали их воображение — источник волшебства. В прошлых веках на границе между реальностью и магией такие фантастические демоны могли одержать верх над своими более материальными конкурентами, ибо они владели всеми ночными кошмарами.

— Однажды я открыл… Не помню даты. Я всегда забываю даты. Это было давно… Город горел. Мой город. Вошел человек без парика. Я до сих пор вижу его: он был герцогом или лордом, а может быть, богатым торговцем — кто знает? Он нес на руках ребенка с обожженным лицом.

«Дай мне лекарство, чтобы вылечить моего сына», — попросил он. Но я отправил его прочь. От смерти не вылечишь. Я запер дверь, запер на замок, задвинул задвижки, навесил цепочки и ушел сюда, вниз, и был здесь, пока не кончился пожар. Когда я поднялся наконец по лестнице — это было, может быть, спустя сто лет, — город вырос заново, будто бы никогда ничего и не было. Я чувствую, как в нем идут дела, как движется жизнь. Чувствую, как суетится этот муравейник. Но я не выхожу. И сейчас не выйду. И никогда не открою дверь.

Последовавшее за этой речью молчание показало, что Рэггинбоун все понимает. Муунспиттл наконец успокоился, казалось, он покорился требованиям своего гостя.

Каким именем это называют? Ты знаешь?

Надеюсь, что да, — сказал Рэггинбоун.

Боюсь, что да, — вздохнул Муунспиттл.

И снова он прямо сидел в кресле, рука Рэггинбоуна лежала на его плече, а рот волшебника говорил.

В ответ на его зловещие слова тьма сгустилась, пол задрожал. Одна за другой погасли свечи, будто их погасили невидимыми пальцами. Дыма не было. В круге стала образовываться будто подсвеченная болотными огнями коренастая фигура с зеленым нимбом. Хрустальные глаза становились все более осмысленными, они наполнялись гибельным светом, посылая при этом пики лучей, пронзающих комнату.

— Агэймо, — Муунспиттл едва шевелил губами, — Божество топи, Божество тины, Поедатель Луны. Именем этим заклинаю тебя, этой формой я связываю тебя, приди ко мне!

Из изогнутой глотки жабы раздалось кваканье:

Я слушаю тебя. Кто имеет наглость так называть меня? Агэймо — давно забыто. Я больше не существую — в этом облике.

Этого было достаточно для моих целей.

Твоих целей? — Ярость еще больше исказила голос, треск перешел в визг: — Я не служу никаким человеческим целям. Кто ты такой?! Я запомню твою наглость!

Кэйрекандал.

Ты лжешь. Этот… он… утонул, опустился до уровня бродяги, заморенного нищего, — бездомного, бессильного, ничего не имеющего. Он не мог бы вызвать даже привидение блохи.

Я взял силу взаймы. У меня тоже есть свои инструменты. Их достаточно, чтобы поговорить. Есть кое–что, о чем я хочу спросить.

Ты не можешь задавать мне вопросы! — Гнев слишком сильно растянул рот жабы, она сопротивлялась заклинанию, от напряжения из уголка ее рта потекла слюна.

Ты — Агэймо. — Всем своим тоном он бросил ей вызов. — Меньшее из божеств мангровых зарослей и болот. Никто в тебя уже не верит, и мифов о тебе не осталось. Остался только образ, в который ты заключена. Ты должна отвечать мне.

Нет! Нет…

Ты послала тэннасгила забрать девушку, но ее фантом уклонился от тебя. Где она?

Неееееет!

Статуэтка задрожала, будто началось землетрясение, комната заходила ходуном, книги посыпались с полок. Наблюдатель видел, как трещины в стенах расширяются, части стен отделяются, змейки света блещут из хрустальных глаз жабы. Затем рот ее разинулся до невообразимой величины, разделив голову на две части, и жаба взорвалась, как маленькая бомба. Шрапнелью полетели осколки нефрита. Рэггинбоун присел, Муунспиттл съежился в комочек, закрыв лицо скрещенными руками. Наступила тишина, нарушенная только звуком падения последнего куска камня. Экран, закрывающий узкое окно, упал, и сквозь стекло в комнату проник свет. Они видели, как огонь круга гаснет и его искры разлетаются, смотрели, как картины съеживаются, книги продолжают падать. На столе в дальнем углу комнаты разбилось несколько реторт, жидкость из них пролилась на ковер.

Кто–то услышит… — заметил Рэггинбоун.

О, нет, — сказал Муунспиттл, вытаскивая осколки из своего жакета. — Они никогда не слышат. — На какое–то мгновение пуговички его глаз затуманились, в них промелькнул остаточный свет силы. — Они никогда ничего не услышат.

Рэггинбоун остался достаточно надолго, чтобы помочь Муунспиттлу все убрать, предложил починить раму окна. Муунспиттл философски отнесся к разрушениям, он временно заклеил окно целлофаном и аккуратно собрал осколки разбитых реторт для того, чтобы потом, применив древний клей, восстановить их.

Не беспокойся обо мне, — сказал он. — Люди все мне принесут. Доставят. Тут за углом есть магазинчик…

Откуда ты знаешь? Я думал, ты не выходишь.

Он был там, когда я еще выходил. Может быть, сто — сто пятьдесят лет назад. Полагаю, теперь там другой хозяин. Однажды я видел мальчика оттуда. Через решетку, разумеется. Он меня не видел. Он показался мне очень темным. Его имя — Хоббс. Интересно, может быть, новички здесь из Уэльса, поэтому они такие темные. Маленькие и темные. Хотя я никогда не слышал, чтобы мальчик пел.

Рэггинбоун обдумывал, как рассказать о двадцатом веке.

— Я посылаю туда Моугвита, — продолжал Муунспиттл, — с записочкой, засунутой за ошейник. Он, Моугвит, очень умен.

— Да, должно быть, умен, — сказал Рэггинбоун, — только у него нет ошейника.

—Конечно, есть! — пришел в негодование Муунспиттл. — Сейчас же найду…

Естественно, ошейник был найден в углу, за упавшими книжными полками.

— Видишь? — гордо сказал Муунспиттл. — А теперь… ты думаешь — я забыл? Ты так думаешь? Ты должен мне заплатить — отдать мой город, в котором падает снег. Ты надеялся, что я забуду и он останется у тебя, но уж нет! Давай–ка его мне. Ты обещал.

Рэггинбоун отдал ему безделушку, и Муунспиттл уставился на шар. Никто не видел, как Наблюдатель ушел. На Селена Плейс шла бурная ночная жизнь, никто не обратил внимания на незнакомца. Громадный город с его пестрым эксцентричным населением, с мириадами жизней, вобрал, казалось, всех приходящих в него с их обычаями и привычками. Город стоял на этом месте слишком давно, он видел слишком многое, чтобы чему–нибудь удивляться. Колдуны и волшебники, демоны и дервиши — все могли незамеченными пройти в городских толпах. Рэггинбоун проскользнул по улице, и город поглотил его.

Глава седьмая

Гэйнор зашла в спальню Ферн, чтобы найти для нее ночной крем, и обнаружила там вуаль из Атлантиды. В клинике она стала мазать кремом лицо подруги, будто это действие, это прикосновение пальцев могло приблизить ее к Ферн. Гэйнор надеялась, что при этом ей удастся пробиться к ее сознанию. Тело отсутствующей оставалось доступным для контакта, тогда как дух ее ушел настолько далеко, что не известно, сможет ли он вернуться.

Гэйнор нашла вуаль и подняла ее к свету. Цвет ее постоянно менялся, узор все время двигался. Поддавшись импульсу, Гэйнор положила вуаль в свою сумку.

Придя к Ферн, она достала вуаль и постаралась как можно красивее повесить ее, но это было трудно сделать, потому что ткань была так тонка и воздушна, что складки не держались. Тогда она аккуратно обвила вуалью шею спящей и завязала концы крепким узлом, внезапно почувствовав уверенность в том, что делает нечто очень важное, будто шелковый шарф может защитить Ферн от каких–то жестокостей, обид и привяжет удаленный дух к дому. Дежурная сестра сказала:

Что за прелестная вещица.

Верно? — Гэйнор глянула на нее, ухватившись за ее замечание. — Вряд ли она понимает, что это на ней, но…

Мы не можем сказать, что она понимает, — сказала сестра. — Пациенты, бывшие в коме, вернувшись в сознание, рассказывают удивительные истории. Трогайте ее, разговаривайте с ней, продолжайте надеяться. Она может вас слышать.

Гэйнор сидела, скрестив руки, — время еле двигалось. Она принесла с собой книгу, но книга не увлекала, все ее мысли были поглощены Ферн. Из коридора донесся шум, кто–то сказал:

С чего ты это взял? Это не может быть правдой.

Разумеется, это правда, это показывали по телевизору.

В саду раздалось птичье пение. Влетевшая в окно пчела принялась исследовать вазу с фрезиями. Все эти шумы будто незримым пунктиром подчеркивали тишину, стоящую в комнате, они были некоей рябью на поверхности этой тишины, и никак не могли пробиться в орбиту спокойствия, окружающего Ферн и Гэйнор. В ее сознании всплывали какие–то мелочи, подробности. По телевизору, это было по телевизору…

И внезапно ускользающее воспоминание встало на свое место. История с драконом — история, которую она знала, где–то встречала — должно быть, в одном из манускриптов, который оказался перед камерой в той телевизионной программе: о музее в Йорке, в той самой программе, с доктором Лэем… Она очень старалась не думать об инциденте с растянувшимся экраном, пытаясь забыть ужас при виде высунувшегося пальца, — вот, вероятно, почему она не сразу ухватила связь.

Но теперь ей все стало ясно, и она больше не гнала прочь тот случай, его нельзя было игнорировать. Орбита спокойствия была разрушена, в голове Гэйнор бурлили мысли, возникала боль в солнечном сплетении — как предчувствие будущего ужаса. Они должны исполнить указание -— они должны посетить музей. («Я жду встречи с вами», — сказал он.) Гэйнор почувствовала, что ее всю трясет, она буквально вцепилась в руку Ферн.

— Это был кошмар, — громко сказала она. — Кошмар.

Но девушка уже двинулась к той границе, за которой начинаются кошмары, и ей стало не по себе. Сейчас она смотрела на лицо подруги, будто очень далекое–далекое, отчужденное в этой тишине, смотрела на капли, падающие в капельнице, на зеленую линию биения ее сердца на мониторе и понимала, что все ее страхи ровно ничего не значат, что она обязана сделать все, что в ее силах.

Казалось, прошло необозримо долгое время, пока не пришел Уилл. Гэйнор хотела позвонить ему по телефону, но Рэггинбоун дал четкие инструкции, и она не посмела отойти от Ферн.

Гэйнор быстро сказала Уиллу:

Все это было у тебя во сне, я знаю — это так. Вот что значит «наконечник» — предмет, обладающий великой силой, великой магией.

Хм… — Уилл остолбенел. — Странно, правда? Казалось, все забыто, но оно неожиданно оживает. Ключ к разгадке материализуется как раз тогда, когда он нам нужен.

Не понимаю.

— Очень точно, — сказал он. — И как кстати! Мы в отчаянье — хватаемся за соломинку — и неожиданно приходит указание, как действовать. Далее если это приведет нас в логово дракона — мы не можем себе позволить пренебречь этим. Мне все это очень не нравится.

— У тебя есть какие–то сомнения?

— Я думаю… все слишком совпадает. Как сигаретный окурок в детективе. Старый Дух насылает сновидения, манипулирует твоим сознанием… Ты пыталась проверить, кто такой доктор Лэй?

Гэйнор отрицательно покачала головой:

Я собиралась, но, когда все это случилось, остальное просто выскочило у меня из головы.

Займись этим, как только вернешься домой, — сказал Уилл, — если, конечно, не будет слишком поздно, чтобы звонить чужим людям. Какая–то информация о нем может оказаться очень полезной. Я приехал на папиной машине — возьми ее. — Он протянул Гэйнор ключи. — Я потом вызову такси.

Гэйнор поехала домой, в Дэйл Хауз: удивительно, но она начала воспринимать это место как свой дом… Тяжелое небо над головой, казалось, отражало ее ощущения. Облака цвета индиго, надвигаясь высокими валами со стороны моря, предвещали дождь. Деревья гнулись под ветром, но тут же внезапно становилось тихо, а листья начинали дрожать, как от холода. Когда она выехала на пустошь, штормовой ветер стал так раскачивать и швырять из стороны в сторону машину, что казалось, будто он хочет столкнуть ее с дороги. Это очень напоминало вечер накануне свадьбы Ферн, и Гэйнор счастлива была увидеть наконец подъездную дорогу к Дэйл Хаузу. Дом наполняли вкусные запахи из кухни. Робин быстро вышел к ней навстречу, но, как только Гэйнор безмолвно покачала головой, искорка его надежды тут же угасла.

Гэйнор сразу же кинулась к телефону и принялась звонить.

На следующий день она рассказывала Уиллу:

Нельзя сказать, чтобы мне повезло. Несколько человек слышали об этом музее, но никто из них там не был. И точно так же никто не знает доктора Лэя. Предположительно, он — частный коллекционер, с претензиями на научность, возможно, где–то защищал диссертацию, имеет одну–две публикации. Никому не известно, на какие средства существует музей, но все говорят, что у Лэя есть деньги, пожалуй, их даже слишком много, чтобы он был достоин истинного уважения. Сегодня утром я связалась с продюсером той телевизионной программы. Она не знает, что произошло, — я имею в виду его разговор со мной, она сказала, что он очень умело обращался с теми манускриптами, которые они показывали, толково отвечал на их вопросы и тому подобное. Однако он ей явно не понравился… Я спросила, его странная серая кожа — такая же в действительности, как показалось на экране, и она ответила, что — да, такая же, если не хуже. Они пытались как–то его загримировать, но ничего не вышло. По–видимому, куратор музея предупредил их, чтобы на это не слишком обращали внимание, поскольку это могло задеть Лэя. После некоторого колебания Гэйнор добавила:

Я чувствую, что это очень важно — его серая кожа, — только не знаю почему.

Хм–м… — Уилл был растерян, он не знал, как реагировать. — Мы должны поговорить с Рэггинбоуном, — естественно последовал такой ответ, — но бог знает, когда он вернется. Как бы то ни было, мы не можем ждать. Ферн — в опасности, где бы она ни находилась, и мы должны ей помочь. Мы не можем игнорировать ключ к тайне, к тому же — это единственное, что у нас есть, даже если это заведет нас в ловушку. Пожалуй, лучше всего будет, если я съезжу в Йорк и гляну на музей своими глазами.

Заведет в ловушку? — тихим эхом отозвалась Гэйнор. — Не уверена, что ты принял правильное решение.

Значит, мы должны быть осторожны. В любом случае ты остаешься с Ферн. Ее нельзя оставлять одну.

— Н–нет, — медленно произнесла Гэйнор. — Я тебе буду полезна. Я же специалист по древним манускриптам.

Они немного поспорили, и Уилл вынужден был согласиться.

Но кто–то должен остаться с Ферн. Папа не может все время находиться в клинике. Можно было бы попросить Гаса…

А ему не покажется странным, — возразила Гэйнор, — что мы оба куда–то исчезаем в такой трудный момент?..

Не покажется. Я скажу ему правду или что–то близкое к правде. Он — викарий, вера в потусторонние силы входит в его обязанности. Он должен все понять, ведь не в первый раз видит нас замешанными в дело, которое не вяжется с нормальным человеческим опытом.

А что с Лугэрри? — спросила Гэйнор. — Возьмем ее с собой?

Как она захочет.

Пока Уилл «вербовал» Динсдэйла, Гэйнор, во внезапном приступе практичности, который чуть приглушил ее страхи, уточнила режим работы музея и долго безуспешно пыталась отыскать его на карте улиц Йорка, которую миссис Уиклоу нашла в куче других карт в кабинете Робина. Гэйнор долго путешествовала по карте, но наконец обнаружила то, что ей было нужно.

Мы собираемся съездить к доктору… — быстро сказала она, объясняя свои поиски. — Он специалист по лечению людей, находящихся в коме.

Ага. — Ясно было, что миссис Уиклоу что–то подозревает. — А Уилл пошел навестить викария. Похоже, что он на правильном пути.

Что вы имеете в виду?

В доме творится нечто дурное, такое же, как и двенадцать лет назад. Она, может быть, и померла, но если вы спросите меня, то я скажу, что она все еще здесь, эта мисс Редмонд. Мой муж всегда предупреждал, что нельзя связываться со сверхъестественным, но, если сверхъестественное начнет к вам приставать, вам нелегко будет от него отделаться. Я видела ее в зеркале в тот день, когда приходила вытирать пыль. Видела–то я ее всего одну минутку и подумала, что мне просто померещилось, но это была она. Я никогда не любила ее, никогда.

Зеркало уже не в моей комнате, — сказала Гэйнор.

Сначала — телевизор, потом — зеркало, — мудро заметила миссис Уиклоу. — Похоже, ты тоже кое–чего видишь.

Похоже… — не стала возражать Гэйнор.

В ту ночь Уилл пробыл около Ферн до двух часов. Когда приехал Робин, чтобы его сменить, Уилл постарался объяснить ему причину их с Гэйнор предстоящего отсутствия.

Специалист по коме? — удивился Робин. — Но на следующей неделе должен приехать такой специалист из Эдинбурга.

У этого парня очень современные методы лечения, — сказал Уилл, подчеркивая слово «современные». — Мы думаем, что надо попробовать все, что только возможно.

О, да, — ответил Робин, взгляд его был печален, отчего он выглядел старше своих лет. — Все, что угодно…

В кухне Дэйл Хауза Уилл с нарочитой медлительностью налил виски в два стакана. Легкий шум заставил его поднять глаза: в дверях стояла Гэйнор, одетая в такую странную ночную рубашку, которую можно было выкопать только в одном из мрачнейших шкафов на верхних этажах. С распущенными волосами и без макияжа она выглядела очень старомодно, уютно и даже как–то успокаивающе. Уилл обрадовался, увидев ее.

Ты же не дожидалась меня, а?

Нет, — ответила она. — Я проснулась. Сон еще не был слишком глубоким. Этот стаканчик для меня?

Этот — нет, но я сейчас… — И он налил виски в третий стакан. — Ты волнуешься из–за поездки в музей? — Она кивнула. — Боишься?

Да. Но я решилась. — Она сделала большой глоток виски, и по лицу ее было видно, что спирт обжег гортань.

Уилл и Гэйнор тихо сидели, молчали, испытывая удовольствие просто от того, что они вместе. Уилл зажег свечу и выключил электрический свет. Сквознячки, которые всегда существуют в старых домах, заставляли танцевать пламя свечи, отчего комната наполнилась движущимися тенями. Но постепенно сквозняки успокоились, и темнота улеглась по углам за пределами желтого круга света свечи, в котором сидели Гэйнор и Уилл.

Зачем ты это сделал? — спросила Гэйнор.

Атмосфера…

В одном углу темнота, казалось, сгустилась, стала определенней. Возникла маленькая тень, тень, которая подобралась в дальнему концу стола странным мягким боковым движением. Уилл пододвинул третий стакан виски к одному из стульев. Гэйнор все еще не совсем понимала, кого она видит, до тех пор, пока кто–то похожий на обезьянку не взобрался на стул и не протянул к стакану длинные пальцы с аккуратными ноготками. Когда существо оказалось в круге света, Гэйнор увидела личико с коричневой кожей, будто вдавленное в широкую голову со спутанными волосами. Черты лица были очень подвижны и выразительны, хотя что оно выражало, Гэйнор не могла понять. Пламя свечи дважды отразилось крохотными бликами в глазах без белков, которые, казалось, сияли и собственным блеском.

Гэйнор не двигалась, парализованная благоговением, вызванным видом этого создания, которое явилось не во сне, не в кошмаре, а наяву и так близко. Это благоговение было смешано с некоторым страхом.

Гоблин одним глотком выпил виски и вытер губы.

Славный гл'точек, — сказал он грубоватым голосом, с акцентом, пронесенным сквозь столетия. — Выпил, чтобы встретиться с дьяволом.

Что–то такое есть у Бернса, — заметил Уилл.

Эх, Берне, — продолжал Брэйдачин. — Он однажды жил в Глен Кракене, не так уж и д'вно. Он был наилучшим из поетов. Он так харашо знал миррр, как не знали мн'гие старые клдуны, хоть с Даром, хоть без оного. А вы–то, вы–то с'бираетесь повидаться утречком со диаволом?

Надеюсь, не с дьяволом, — сказал Уилл. Он быстро объяснил, что они едут в музей, чтобы посмотреть древние манускрипты и познакомиться с доктором Лэем. — Если Рэггинбоун вернется раньше нас, скажешь ему, куда мы поехали?

Я думаю, вам бы лучше с'мим его д'ждаться. Он не так уж любит нашу братию. Он не верит, что г'блинам можна д'верять, — ох, мож быть, он и прав — по большей части. Мине каится, вы несетеся прям в Большую Беду, ну точно как бешеная к'рова — в трясину. Вам на этой д'рожке никто ни появится.

Мы не можем ждать, — сказал Уилл. — Кто знает, когда вернется Рэггинбоун.

Тогда, могит быть, я должон пойтить с вами.

Я думаю, мы возьмем с собой Лутэрри. Кто–то должен остаться, чтобы доложить обо всем Рэггинбоуну — когда бы он ни появился.

Он бы так не сделал, — возразил Брэйдачин.

Во время этой необычной беседы Гэйнор не проронила ни слова, отчасти из–за шока, вызванного появлением гоблина, отчасти оттого, что Брэйдачин говорил так разумно. Гоблин ни разу не посмотрел на нее, обращаясь исключительно к Уиллу, поэтому она удивилась и испугалась, когда его странные коричнево–ореховые глаза глянули прямо ей в лицо.

Ты не с'бираешься вз'ть эту душеньку с собой?

Все наоборот, — ответил Уилл. — К сожалению, это она решила туда ехать. Я тут ничего не могу поделать.

Глупости, — насмешливо сказал гоблин. — Я думал, у тебя хватит ума не вмешивать в т'кое д'ло эту барышню. У ней нету Дара, как у твоей с'стры. Тебе, душечка, не надобно встревать в энти дела.

Наконец, сообразив, что именно ее касается совет Брэйдачина, Гэйнор проговорила:

Я должна поехать. Древние манускрипты — моя специальность. Уиллу нужны, просто необходимы мои познания в этой области. В любом случае я не собираюсь прятаться за его спину только потому, что я — женщина. Больше невозможно терпеть то, что происходит.

Я о ней позабочусь, — сказал Уилл. — Пойми: не имеет значения, что нам предстоит пережить, какие ужасы нас ожидают, ведь настоящая опасность грозит Ферн. — В глубине души Гэйнор ощутила, что Уилл пытается убедить прежде всего самого себя.

Эх, ладно, — сказал Брэйдачин. — — Не должон я думать о пл'хом, буду надеяться, что ты прав.

Гэйнор очень устала и спала плохо, с какими–то неприятными снами. По длинным коридорам разрушающегося музея за ней гнались летучие мыши, там же был и мужчина с серыми руками, он манил ее и говорил: «Я жду, когда смогу съесть тебя», и она видела его острые, как у дракона, зубы и его рот, который открывался все шире и шире, а затем коридор исчез, превратившись в красный туннель его глотки. И вот вдруг обрывки сна разлетелись в разные стороны, и она подумала, что просыпается.

Гэйнор была одна в большой комнате с деревянными панелями стен. Вокруг нее громоздились горы мебели: уродливые кресла и диваны с твердыми спинками, с потускневшей старой обивкой. Панели в некоторых местах странно изгибались. Она предположила, что это дубовые панели, они выглядели очень древними и крепкими, до черноты темными в тенях. Все было темным. В высоком окне в дальнем конце комнаты, сквозь узенькую щелочку в плотно задернутых занавесках был виден сад при дневном освещении, и Гэйнор отчаянно захотелось оказаться там. Она была очень напугана, но это не была та паника, которую она испытала во сне, когда за ней гнались летучие мыши, это был реальный страх, сильный, как страсть. Она знала, что одна, но не чувствовала этого. Она чувствовала… что за ней наблюдают. И затем она увидела глаза.

Первая пара глаз уставилась на нее из–за диванной подушки, вторая —- выдвигалась из–под куска парчи, заставляя ее думать, что они повсюду. Их стало больше, еще больше, они выглядывали из каждого уголочка, из тени камина, из горевших в нем углей. Некоторые были почти человеческими, некоторые — глазами животных, еще какие–то казались глазами насекомых, у некоторых не было век. Там были и бледные диски глаз совы, и мерцающие глаза гоблина. Гэйнор знала, что надо уследить за всеми их передвижениями, что это почему–то важно, но они исчезали и появлялись повсюду, перемещаясь с места на место. И их было так много!

Постепенно ее охватило ощущение того, что где–то прячется пара глаз, которых она не видит. Эти глаза следили за ней, как кот следит за мышью, это был холодный, равнодушный, лишь слегка заинтересованный взгляд. Она внимательно осмотрелась, чтобы найти эти глаза, но напрасно, как–то они избегали ее. Гэйнор уже было сдалась, когда наконец увидела… Они были огромны — так велики, что вся комната, казалось, тонула в них, вместе с ней, стоящей будто внутри этих глаз. То, что ее окружало, стало прозрачным, она видела огромную радужную оболочку и зрачок в виде щели, как у кошек, черную радужку, как Преисподня, слегка дымящуюся от мыслей, которые свивались и развивались, как разлитое по воде масло. Она смотрела и смотрела уже без страха, загипнотизированная этими заманивающими глазами.

— Не смотри, — раздался откуда–то голос. — Никогда не смотри в глаза дракона. — И при слове дракон она вышла из транса. Теперь она знала, что все, что она видела, было лишь отражением и существо было позади нее, позади нее — ее ужас вернулся с удвоенной силой, и у нее ослабели коленки. Она пыталась бежать, но бежать было некуда… Затем появился огонь, сожрал деревянные панели стен, окружил и уничтожил ее…

Она проснулась, за окном стало чуть светлее, где–то рядом витал запах виски.

— Тибе пр'виделся гадкий сон, душечка, — сказал голос Брэйдачина, и, хотя она не видела его, ей показалось, что кто–то нежно коснулся ее лба, погладил по волосам. Гэйнор закрыла глаза, успокоенная, но снова заснуть ей не удалось.

Рэггинбоун пришел к дому среди дня, когда Уилл с Гэйнор уже давно уехали.

— Уилл сказал, будто они отправились к какому–то специалисту, чтобы он посмотрел Ферн, — покрайней мере, я так его поняла, хотя мистер Робин говорит, что он и так ждет кокой–то из Эдинбурга, — сказала миссис Уиклоу. Робин, как хозяин дома, удостаивался почетного «мистер». — Вот что странно–то, они взяли с собой собаку.

— Лугэрри? — удивился Рэггинбоун. Миссис Уиклоу кивнула.

— Обычно когда едут к доктору, собак с собой не прихватывают, — категорически заявила она. — Похоже, они думают, что она чегой–то унюхает.

Рэггинбоун выждал, пока миссис Уиклоу отправится наверх, и пошел в комнату Уилла, где начал было произносить заклинания на языке Атлантиды, но Брэйдачин был уже тут как тут.

Да не надобно всего этого, — небрежно бросил он. — П'нятно, ты хочешь прознать об Уилле и девчушке. Они х'тели, чтоб я тебе все поведал.

Где они?

Уехали. Девчушка припомнила что–то про старые книги, что п'казывали в ящике с к'ртинками, и они поехали, чтоб все там разузнать. Говорил я им, дождались бы тебя, да они не п'желали слушаться. Они двинулися в Йорк поутру, да и волка с собой забрали.

В Йорк? — Рэггинбоун нахмурился, и между бровями появилась глубокая морщина. — Почему в Йорк?

Книги–то там, в м'зее, вот как она поведала.

Конечно. Это Музей древних рукописей, которым заведует доктор Лэй. Как удобно… для кого–то.

Молодому Уиллу от всего этого было не по себе, да он сказал, что нечего и спраш'вать, ехать им иль нет. Ему самое важное, что сестрица — в беде. Да он славный п'рнишка. Я лет сто не видывал таких, как он. — Последовало молчание. Солнце перед заходом выглянуло из–за облаков, послав в окно последние лучи. В этом ярком свете гоблин будто выцвел и выглядел как карандашный рисунок на стенах комнаты. — Ты небось последуешь за ими, — пробормотал он.

Нет. — Это единственное слово было резким, решительным. — Я должен идти к Ферн. Кого они оставили с ней? Ее отец ведь не может быть там все время.

Того, из храма. Они ск'зали, что он неплохой. — В голосе гоблина сквозило привычное презрение к церкви.

Этого нельзя делать. Боюсь, ей нужна будет помощь, возможно большая, чем я могу дать. И все–таки мы должны делать все, что в наших силах. Все мы.

Должно след'вать своей судьбе, — заметил Брэйдачин без особого энтузиазма. — Мак–Кракены так и п'ступили. Я–то мало чем мог им подсобить.

Кстати, — Рэггинбоун замялся, затем быстро продолжил: — Я вчера видел твою королеву. Она о тебе плохо отзывалась.

Свет, который осветил лицо гоблина, не был солнечным, этот свет показал, как тот смущен.

Она всего лишь ограниченная баба. Она, скажу тебе, так и не ст'ла старше, как мы все. Многие бар'шни в душе завсегда остаются дитями. Она п'забыла, как однажды ко мне приставала. Да что там, она притворщ'ца, да и не понимает, что есть честь мужская, а что — женская верн'сть.

А ты понимаешь?

Ты мне не д'веряешь? Все дело в этом?

История вашего народа не позволяет вам доверять. Домашние гоблины перенимают у людей множество привычек, но честность и верность обычно к этому не относятся.

— Однако же именно ты ск'зал слово, к'торое привело миня суда, — указал Брэйдачин.

Я считал, что в этом месте необходима лишняя пара глаз. Это не означает, что я верю всему, что они видят.

Да нет ни одного гнома на свете, кому я бы д'верял, — заметил Брэйдачин. — А ты должон сам для себя р'шить.

— У меня нет выбора, — ответил Рэггинбоун.

День уже был на исходе, когда Рэггинбоун добрался до клиники. Он шел через пустошь так быстро, что пара бродяг почувствовали, будто рядом кто–то прошел, только по порыву ветра, им показалось — будто пронеслось какое–то животное. Он, конечно, потерял Дар, но способности перемещаться во Времени и Пространстве с невероятной скоростью, впрочем, как и еще некоторые характерные черты, не утратил.

В клинике у кровати Ферн сидел Гас Динсдэйл и пытался написать свою воскресную проповедь. Гас встретил вновь прибывшего с видимым облегчением.

— Я не хотел бы подвести Уилла, — сказал он, — но я должен быть дома. Мальчики приехали на уикэнд, — у него были десятилетние близнецы, которые нею неделю жили в школьном пансионе, — а я так редко их вижу. Кроме того, они стали просто вандалами. Это такой возраст -— им некуда девать свою энергию, а Мэгги довольно трудно одной с ними управляться. — И он продолжил, в некотором раздумье: — Понимаете ли вы, что здесь происходит в действительности? Похоже, что Уилл считает, будто бы душа Ферн «вытащена из ее тела» — это его выражение. Он говорит, что она потерялась — в каком–то ином измерении. Церковь нынче не принимает подобных объяснений. Но… Я всегда считал, что разум должен быть открыт. Уилл наделен живым воображением — он не глуп.

— Вам следует быть более осторожным, — с чрезмерной серьезностью сказал Рэггинбоун. — если разум открыт, то кто–то может туда проникнуть. Или взять его. Возможно, так и случилось с Ферн.

Гас задумчиво смотрел на Рэггинбоуна.

— Ведь это не в первый раз Кэйпелы оказываются вовлеченными в нечто неординарное, — заметил он. — Эта смерть Элайсон Редмонд и необъяснимое исчезновение Ферн. Мы с вами едва знакомы, но я всегда подозревал, что вы об этом знаете больше, чем кто бы то ни было. Я даже иногда думал, что мы… по разные стороны забора, так сказать.

Рэггинбоун поднял брови:

Я не представляю дьявола, если это то, о чем вы думаете.

Вовсе нет. Я просто думаю, что вы можете представлять… некий языческий мир.

Ребенком я был католиком, — неожиданно разоткровенничался Рэггинбоун, — но это было очень, очень давно. С тех пор я научился смотреть на Бога с разных точек зрения. Вы можете называть это язычеством. Что же касается этого, — быстрым жестом он указал на лежащую в постели фигуру, — то тут моих знаний недостаточно. Даже если бы я наверняка знал, где она находится, я не смог бы вернуть ее обратно. Я могу только наблюдать. Таково мое предназначение.

Гас все еще не решался уйти, его плащ свесился с одного плеча, а трость упала на пол.

Послушайте, если я вам нужен, — отрывисто сказал он, — я что–нибудь устрою с мальчиками. Все, что происходит здесь, — более важно. Если вообще что–то…

Делайте свою работу, — криво усмехнувшись, сказал Рэггинбоун. — Молитесь.

Когда викарий ушел, Рэггинбоун опустился на колени около Ферн, поправил вуаль у нее на шее, поднял тяжелые веки, изучая окаменевшие черты ее лица, с той же страстью, с какой археолог рассматривал бы мумию. Как археолог пытается восстановить давно ушедшую жизнь по множеству мельчайших деталей, так и Рэггинбоун пытался попять не жизнь, но смерть, проследить след отсутствующего духа. Прошло больше часа, прежде чем он выпрямился и на его лице отразилось ощущение бесплодности усилий. Он уловили только некое эхо Ферн, мелькание снов и опасность, которая не улучшила его настроения. Он блуждал по длинному темному туннелю мыслей, называл ее имя, слышал свой собственный голос, эхом возвращавшийся назад. Изредка видел тени, ускользающие за угол, или будто бы конец туннеля, слишком отдаленный, чтобы быть настоящим. Один раз он даже смог вызвать ее с той, другой, стороны бытия, но у него больше не было сил, а Муунспиттл был бы неэффективным инструментом для подобных заклинаний.

— Я могу только наблюдать, — сказал он вполголоса, и сестра, которая услышала его бормотание, сказала другим сестрам, что она всегда подозревала: он немножко не в себе — и одет как бродяга, и что–то бормочет… Она никак не могла понять, почему родственники позволяют этому бродяге оставаться наедине с пациенткой. Но когда пришла другая сестра, проверить, все ли в порядке, Рэггинбоун сидел молча, его лицо было задумчиво, и она ушла без всяких вопросов и комментариев, понимая, что не стоит к нему приставать.

Около трех часов ночи приехал Робин.

Миссис Уиклоу сказала, что вы здесь дежурите. Рад вас видеть. Мне не нравится, когда Ферн остается одна.

Она ни в коем случае не должна оставаться одна, — подтвердил Рэггинбоун подчеркнуто настойчивым тоном. — Не спите. Постоянно следите за ней. Я чувствую: скоро должно что–то произойти. — Он не стал уточнять, что именно чувствует он, надежду или страх.

Робин был далек от оптимизма.

— Уилл и Гэйнор домой не вернулись. Не помню, чтобы они предупреждали, что не будут ночевать дома. Мне это очень не нравится.

— За ними присмотрит Лугэрри, — попытался успокоить Робина Рэггинбоун, но он явно помрачнел и взгляд выдавал его озабоченность.

В воскресенье ничего нового так и не произошло, в комнате Ферн все было таким же, как накануне. Каждый день, каждый час были одинаковыми. На восходе солнца лампы становились не такими яркими, лицо на подушках казалось мертвее, чем обычно, биение сердца, отраженное на мониторе, ослабевало. Пришли врачи и начали обсуждать положение дел. Рэггинбоун урвал несколько часов для сна в комнате отдыха. Робин вернулся в Дэйл Хауз, чтобы наскоро позавтракать, но большую часть времени оба они провели у постели Ферн, дежуря по очереди, не разговаривая, тактично давая друг другу возможность побыть наедине со своими мыслями. Они представляли собой странную пару, один старик, другой — мужчина средних лет, учитель и отец, они сидели по разные стороны кровати, а между ними под белым покрывалом слегка обрисовывалась фигура девушки. Робин наконец произнес:

Она не доставляла никаких неприятностей. Никаких наркотиков. Не было и сомнительных поклонников. Упорно училась в школе, хорошо занималась в колледже, была успешна в работе. Никаких неприятностей…

Так много неприятностей разного рода… — вздохнул Рэггинбоун.

Не было сообщений от Уилла и Гэйнор, никаких признаков Лугэрри. Вскоре после пяти позвонил Маркус Грег. Робин взял трубку в комнате медсестер.

Говорит, что приедет завтра, — сообщил Робин, вернувшись в палату. — По–моему, это просто жест. То исчез, то появляется, как чертик из табакерки. Я–то считаю, что если бы он действительно волновался, то находился бы здесь. Постоянно. — И после долгой паузы добавил: — Он ее не стоит.

Она ему не принадлежала, — сказал Рэггинбоун.

Не хочу, чтобы он был здесь. — Робин потерял свою обычную выдержку. — Тот еще тип. Слишком много разговаривает. — Еще одна длинная пауза. — Еще и Эбби хотела приехать. Такая же. Я сказал, чтобы не приезжала. У нее своя работа — следить за домом — и все. Не думаю, что нам обоим нужно быть здесь. Мне кажется… Я думаю, Ферн скоро должна здесь появиться.

Она скоро придет, — подтвердил Рэггинбоун. Он вовсе так не думал, но понимал, что сейчас необходимо слукавить.

Внезапно что–то изменилось, но на этот раз не было легкого подергивания, тело Ферн содрогнулось очень сильно. Оно напряглось, будто в конвульсии, щеки внезапно покраснели, на коже выступили крупные капли пота. Постель промокла в одно мгновение. На мониторе линия пульса прыгала, как бешеная, зигзагами кидаясь от края к краю экрана. Однако лицо оставалось неподвижным, безжизненным, как если бы Ферн была просто куклой, тряпичной куклой на веревочках, которую приводят в движение руки невидимого кукловода.

Рэггинбоун схватил ее левую руку — по руке пробежала судорога — раздался запах опаленной плоти. Робин высунулся в коридор и стал звать на помощь, а когда он обернулся, тело снова было тихим, руки вялыми, пульс вернулся к обычному состоянию, и только кисть левой руки была сжата так, что пальцы ее окаменели от напряжения. Сестра влетела в комнату в тот момент, когда Рэггинбоуну удалось разжать ее пальцы. Робин закричал от ужаса, даже Рэггинбоун не смог справиться с собой и инстинктивно отпрянул. Потому что разомкнутая кисть была сожжена — сожжена почти до костей. С пальцев свисали клочья оставшейся кожи, трещины в плоти заполнились кровью. Сестра побледнела и кинулась за доктором. Робин произнес:

— Господи боже мой, — и стал снова и снова повторять это, и потом наконец сказал: — Вода. Нам нужно достать воды. Она, должно быть, в агонии.

Но лицо Ферн по–прежнему ничего не выражало.

Часть вторая ХИТРОСТЬ ДРАКОНА

Глава восьмая

З

десь, под Древом, Времени нет. Она не помнит, когда появилась здесь, не помнит, как попала сюда, все ее воспоминания принадлежат этому месту, месту, где они жили в это Время. Смутно она припоминает переменчивое постоянное движение — истекание из тела, быстрое нападение смерти. Ничто так не убивает, как Время. Здесь не настоящие день и ночь, бессмысленный контрапункт повторяется при бесконечно звучащей мелодии, и времена года вращаются вокруг Древа, вращаются, и вращаются, и возвращаются туда, откуда они появились. Сисселоур говорит ей, что она может видеть одни и те же кружащиеся, тускнеющие, падающие листья сезон за сезоном, видеть все их прожилки. Даже головы — те же самые, они только зреют до гниения, гниют только для того, чтобы раздуться, и созревают до того, как колесо карусели обернется к началу. Здесь ничего не развивается. Все здесь —-застой.

В пещере — пещере под корнями Древа — темно. Толстые клубни образуют стены, свиваются в колонны, взвиваются вверх, чтобы сплестись во впадины и выпуклости кровли. Местами корешки свисают вниз, как сталактиты, как щупальца живых волокон, и все они покрыты волосками, впитывающими пищу из окружения. Они поднимаются дыбом, если пройти близко от них, как если бы они чуяли возможную еду. В самом центре находится шишковатый корень, изогнутый, как окаменевшая змея доисторических времен, в нижней его части ответвляется слой корня, который образует естественный дымоход. Корень закоптился от огня заклинаний, но он целехонек. Дерево равнодушно к подобным вещам. В стороне от тусклого мерцания огневых кристаллов, которые постоянно тлеют, есть и другой, неяркий свет. Флюоресцирующие наросты цепляются за бугры клубней и висят плоскими чашами на крюках в стенах, из этих чаш светляки испускают пульсирующий, неверный зеленый свет. Это бабочки здешней моли. Сисселоур говорит, что нужно запоминать, где они находятся в виде коконов, иначе вылетит моль размером с ладонь, полетит на огонь заклинаний, сгорит там, источая зловоние, и тем повредит волшебству.

Меблировка скудная: несколько стульев и стол из мертвой древесины, одеяла из грубой, необработанной ткани, подушки, набитые сухой травой. Жуки точат дерево, клещи зарываются в подушки. В нише между корнями горят опавшие листья и сухие ветки, все, что не дает пламени, на этом огне готовят пищу. В другом углублении льется струйкой вода, скорее, вода даже не струится, а капает, падая откуда–то сверху, с Древа, оттуда, куда проникает дождь. Там она моется, хотя другие делают это редко. Их запах смешивается с запахом Древа, становясь частью его, наполняя пещеру зловонием сырых растений, но она уже привыкла и не замечает этого.

Свет огня заклинаний колеблется между корнями, странно оживляя стены. Над ней нависает нечто похожее на лицо, бледное, луноподобное лицо поверх раздутого туловища под толстым бугром спутанных волос. Эта плоть имеет полужидкую структуру, она волнуется и вспучивается будто в поисках удобной формы, где–то внутри, наверное, должна быть некая конструкция из костей и мускулов, но появляется еще одна масса, которая, кажется, не имеет никакой связи с первой, ее скелет окутывает нечто похожее на желе. Очертания никак не фиксируются, рот растягивается в жадную дыру, окруженную губами, нос сильно выдвинут, ноздри видятся на лице огромными провалами. Глаза с тяжеленными веками, как глаза зверя, белок переливается всеми цветами радуги, а радужная оболочка такая же темная, как зрачок. Кожа существа удивительно гладкая, бледная, как молоко, там и сям поблескивает тонким глянцем слизи. Богатая одежда роскошным мощным валом покрывает чудовищную фигуру, но бархат стерся до залысин, кое–где проглядывает потертая вышивка. Цвета одежд сливаются друг с другом в своей мрачности, их очертания следуют за движениями хозяйки.

Это Моргас, королева–ведьма, объявившая сама себя величайшей из ведьм. Сила сочится из всех ее пор, и в соединении с запахом пота эта смесь запахов более удушающая, чем любая другая вонь. Но девушка не съеживается при ее появлении. Ее ненависть на минуту вспыхивает красным пламенем внутри ее существа: это то, что она чувствует и о чем никто не догадывается, ненависть глубоко прячется в ее сердце, подпитывает его до поры до времени, пока огонь не будет готов вырваться наружу.

Вместе они следят за огнем заклинаний и впитывают древние знания. Они видят фантомы, танцующие в Эзмоделе; пузатых сатиров и фавнов с глазами без белков и с копытами вместо ступней ног, видят крылатых сильфид, которые, как москиты, облепили свою жертву, и видят других нелепых, гротескных чудищ, которых Природа не задумывала. В Саду Потерянного Разума щупальца растений цепляются за щиколотки неосторожных весельчаков, цветы львиного зева хватают своими челюстями их конечности, и орхидеи обнажают свои смертоносные жала. Над радужным озером кружит Феникс, он взмахивает крыльями, из которых сеется огненная пыль, но не останавливает свой полет, не спускается вниз, даже чтобы поесть.

Смотри, — говорит Моргас. — Он больше не спит. Он вернулся, чтобы взять реванш, ему хочется, чтобы ты умирала медленно, чтобы долго страдала. Нам стоит большого труда уберечь тебя.

Я его не боюсь, — говорит девушка.

Вот и хорошо, — — соглашается Моргас. — Я — та единственная, кого ты боишься.

У него далеко идущие планы, широко раскинулась его сеть. Он создавал и вынашивал эти планы тысячи лет, то становясь демоном, то — святым, вливая свою силу в толпы амбулантов, нашептывая свои слова их беззвучными ртами. Некоторые из этих планов заброшены, оставлены лишь оборванные концы, пусть их разгадывает история; другие — развиваются, становятся все более замысловатыми, их основные идеи перемешиваются в невообразимой сложности. Это образует структуру существования, а Эзмордис управляет ее движением, перекраивая все на свой лад. И где–то в глубине этого лабиринта существует единственная ниточка, которая, как чувствует девушка, ведет к ней. Девушка ничего не знает об этом, просто чувствует, как чувствуют ненависть.

— Он всегда жаждал господства над Лоудстоуном, — произносит Моргас, глядя на дым. — Его гложет зависть к нам, Детям Атлантиды, смертным с бессмертной силой. В этой зависти проявляется его мудрость. Много столетий искал он, да и теперь ищет фрагменты камня. Он не может к нему прикоснуться, но ищет возможности главенствовать над ним через Элаймонд, через тебя. Он никогда не понимал природы камня. Лоудстоун — это часть нас, сила, существующая в нашей крови. Нам нечего суетиться, разыскивая кусочки камня. Пусть бродяги отыскивают в прибрежной гальке камушек, якобы исполняющий желания.

А он нашел такой кусочек? — спрашивает девушка. — Камешек, исполняющий желания, чтобы поиграть с ним?

Возможно. Но даже ему это грозит бедой. Посмотри на дым!

Образ Эзмодела исчез, дым закрутился веретеном, утончаясь вверху. Огню заклинаний невозможно приказывать, но тени, которые он показывает, можно направлять в нужную сторону, если, конечно, владеешь этим мастерством. Желания Моргаc — искусный инструмент, они обладают силой круторогого барана и гибкостью кнута. Огонь заклинаний побаивается ее.

В самой сердцевине дыма они видят человека, который карабкается по стене. Сначала стена кажется прозрачной, потом странно изгибается, как бы выдвигаясь к зрителям. Стена сложена из неровных плит сланца, выступы и вмятины на ней таковы, что по ним удобно взбираться наверх. По спине человека можно сказать, что он тощий, вероятно, высокий, гибкий как ящерица, видно, что пальцы у него черные. Однако они не того шоколадного оттенка, характерного для африканской расы, который обычно и называют черным, они по–настоящему черные, без единой капли примеси другого цвета. Человек быстро добирается до верха стены, туда, где она увенчана острыми выступами плит, поставленных на ребро. Пара плит разбита, человек протискивается между острыми плитами и свешивает ноги на другую сторону стены. Стена движется…

Обзор становится шире. Почва содрогается, и будто рябь пробегает по стене. Доносится скрипучий скрежет плиты о плиту, будто хрустят суставы, больные артритом. И тогда они видят сморщенную кожистую поверхность, исполосованную, как огромный тент, медленно складывающуюся в движущийся веер. Обзор становится еще шире, и появляется передняя нога, изгиб которой выше, чем островерхая стена. Толстая изгибающаяся шея и зубчатый нарост на голове притягиваются к земле под тяжестью костей. Теперь становится ясно, что сначала они всё неправильно поняли: не сланцевые плиты, а — чешуя, не стена, а — туловище гигантского чудовища из легенд. Однако чудовище не обладает скоростью змеевидных, у него нет взгляда василиска, движения даются ему с трудом, огромный глаз почти закрыт, видна лишь кроваво–красная полоска, и чудовище кажется слепым. Под тяжелой свинцовой шкурой жизнь едва теплится.

Существо напоминает гигантскую глыбу камня, изъеденную непогодой, раскрошившуюся под ветром, дувшим на нее сотни лет, украшенную лишь редкими пятнами лишайника. Голова еле–еле поворачивается из стороны в сторону, будто пытаясь рассмотреть забытую картину. Существо обращает на человека не больше внимания, чем если бы это было какое–то насекомое, возможно, оно его даже и вовсе не замечает. Крылья, которые кажутся слишком жесткими, слишком массивными, чтобы двигаться, позволить своему хозяину летать, вдруг начинают шевелиться, будто накапливая силу, а потом начинают двигаться все быстрее и быстрее. И затем происходит совсем уж невероятное, невозможное — громоздкое и неповоротливое тело поднимается в воздух.

Наблюдателям кажется, что это не дракон поднялся вверх, а вся земля упала вниз, Скалы исчезают за холмами, выступы и впадины гор меняются местами, а затем быстро рушатся вниз к набегающему на них берегу с пенной каймой морского прибоя. И черный всадник, вцепившийся в спину дракона, становится все более ужасным, таким, какого не бывает даже в мифах.

Картина передвигается; они теперь смотрят глазами всадника. Ближайший зубец на хребте спины чудовища загораживает половину изображения. Впереди, в желтый туман за перистыми облаками, садится солнце. На поверхности моря вспыхивают искры огня. Наблюдатели ощущают стремительное движение воздуха, слышат удары крыльев. Медленно подкрадывается ночь, и они летят все выше и выше к сонному миру падающих звезд.

Небо становится светлее, и впереди видны другие горы, горы Неизвестности, обсыпанные снегом, пронизанные долинами. Нижние склоны так далеко, что их невозможно как следует разглядеть. На эти вершины не ступала нога человека, там не вьют своих гнезд орлы. Горы внезапно раздвигаются, образуя естественные ворота, проход между двумя острыми вершинами. Низкая трава цепляется за склоны, как редкие волосы, почва осыпается, и показывается каменистое основание.

Трещина расширяется в ложбину со множеством ответвлений в разные стороны, лабиринт каньонов, окруженный уступами склонов, мешает двигаться даже дракону. Звери здесь не водятся, насекомые — не размножаются, птицы сюда не залетают, тут живут только растения и камни. Но в самом низу спрятанного каньона притаилась смерть. Потому что это кладбище драконов, место, где старые монстры уходят на вечный отдых, где те, кто исчез из мира, те, кто убит, оставляют свои последние воспоминания. Их кости не тревожат археологи, и лежат они как скульптура сказочных пропорций, вычищенные ветром, выбеленные солнцем; их безглазые глазницы следят за миром даже в своем бесконечном покое.

Здесь дракон приземляется, погружается в дремоту, его глаза тускнеют, и пульс, ускоренно бившийся во время его последнего полета, замирает. Дракон умирает. Всадник сползает с его спины и оглядывается, очевидно, он что–то ищет. Его взгляд останавливается на том, что должно быть входом в пещеру. Он быстро и уверенно направляется туда, подныривая под огромные берцовые кости и позвонки хвостов, прыгая с камня на камень, взбираясь по неровному склону. Изображение следует за ним внутрь, в абсолютную темноту.

Он на ощупь идет вперед, стараясь держаться стены, — наблюдатели ощущают шероховатую поверхность гранита под его рукой, слышат звук его дыхания. Становится теплее. Темнота приобретает рубиновый оттенок, доносится запах горящей серы. Темный проход открывается в такое большое пространство, что дальнюю стену пещеры почти невозможно разглядеть. Пол тут же заканчивается закругленным уступом, который обрывается в невидимую бездну. Воздух дрожит от поднимающегося вверх тепла, шипящая струя газа бьет в высокий потолок, края бездны силуэтом вырисовываются на фоне полыхающего жара.

Пришелец доходит до края уступа и всматривается в бездну. Они видят внизу озеро магмы, поверхность которой пузырится. Пузыри медленно вырастают и лопаются, испуская языки пламени. Человек, не обращая внимания на жар, движется вперед, как зачарованный, или будто он обязан это делать. Наконец он отступает и переходит туда, где скала выдвигается плоским уступом. Там скрючился скелет, пламя из преисподней освещает его кости. Чтобы подобное создание могло сюда проникнуть, проход должен был быть шире, или оно нашло другой путь, который теперь закрыт. Хрупкий барьер окружает неглубокую впадину, где еще лежат яйца. Их мягкая скорлупа стала твердой, как белый фарфор, нигде не поврежденный, будто нечто жизнеспособное все еще наполняет их, вызревая в жаре подземного огня. Человек пробирается под ребрами грудной клетки скелета. Его вытянутые руки особенно черны на фоне поблескивающей бледности костей. Девушка, которая наблюдает за ним, впервые понимает, что это вор.

Она теперь видит его лицо, жесткое, узкое, красивое, напряженное, лживое, очень выразительное, но с одной–единственной мыслью. Его рот сжат, взгляд напряжен, он напоминает кубическую скульптуру, геометрические линии лба и скул, носа и челюстей отражают свет, как полированный базальт. Она видит, как раскрылись его губы, она слышит так хорошо, будто он совсем рядом, легкий присвист в его дыхании. Его руки задерживаются на одном яйце, ощущая благодаря особому чутью отличие именно этого яйца от других. Он обертывает яйцо толстой тканью, которую, очевидно, принес с собой для этой цели, и укладывает сверток в кожаную сумку, свисающую с пояса. На какой–то момент глаза вора широко раскрываются, и она видит в них бешеное ликование, глаза горят холодным синим пламенем, так же, как горят кристаллы в огне заклинаний. Затем он хватает большую кость от скелета и этим оружием начинает разбивать оставшиеся яйца. Ужасно видеть его ярость, он крушит скорлупу на мельчайшие кусочки, превращает эмбрионы в кровавое месиво. В нем нет ни жалости, ни колебания. Когда бойня заканчивается, в его глазах что–то поблескивает, но слезы, если это слезы, так и не проливаются. Этот человек не плачет.

Наблюдая за вором, девушка будто поддается некоему гипнозу, но одновременно в ней возникает и чувство омерзения. Магнетизм этого человека абсолютно реален и очень силен, он добирается до нее, проникая через все преграды колдовства, однако она чувствует, что человек не просто подвластен одной мысли, в достижении его цели им управляет истинная страсть. Он — дух огня, закаленный в аду.

Он был великолепен, — замечает Моргас, будто читая ее мысли. — Великолепный, прекрасный, драгоценный. Это — черная обезьяна с мятущейся душой и лицом героя. Не доверяй ему. Если ему понадобится, он одурачит даже огонь заклинаний.

Ты знаешь его имя? — спрашивает она.

Рьювиндра Лай. Его семья, как предполагают, является ответвлением одного из величайших Домов. Они спаслись при крушении Атлантиды. Они — Заклинатели драконов, в этом и состоит их Дар. Их умилостивливают монархи, с ними советуются волшебники. Рьювиндра самый могущественный в своей семье, но когда он узнал, что драконы обречены на вымирание, то продался Старому Духу, можно сказать, он сделал это, чтобы жить долго, чтобы иметь возможность приручить последнего на земле дракона. С помощью Старого Духа он украл яйцо и где–то спрятал его. Много веков дракон не мог вылупиться, и Рьювиндра Лай спал, ожидая, как принцесса из сказки, когда же заклятие будет разрушено.

И его поцеловали? — спросила девушка, но Моргас не ответила.

В мире Времени, — продолжала она, — яйцо дозревает. Это было в далеком прошлом. Заклинатель творит заклинания, дракон растет. Но Старейший забирает его — делает его своим домашним питомцем, — и Рьювиндру убивают. Вот какова награда за его вероломство.

Кого он предал?

Себя. Кто знает? Может быть, мы увидим его здесь в следующий сезон созревания голов. Тогда ты сможешь, если пожелаешь, поцеловать его.

Он выбирается из пещеры, этот мародер, разоритель гнезд, убийца нерожденных. Рьювиндра Лай. Он стоит на склоне горы и что–то кричит на языке Атлантиды. Внезапно поднимается ветер, вздувая его длинные черные волосы. Из глубины небес вылетел стервятник с размахом крыльев футов в двадцать и с красным родимым пятном на лысой голове. Он приземлился перед человеком, тут же превратившись в маленького согнутого карлика с тем же родимым пятном, уродующим его голову. Они обменялись несколькими словами. Затем карлик вновь принял птичье обличье и вор взобрался на него вместе с похищенным сокровищем. Прежде чем подняться вверх, стервятник издал пронзительный клекот, а затем взмыл над горами и быстро исчез в голубой дали.

Картина меняется, В сводчатом помещении, возможно, это винный погреб, хотя никакого вина не видно, появляется старик. Его лицо не различить в темноте, но девушка знает, что это старик. Она может учуять запах плесени, слегка кисловатый запах старого тела. Факел в руке старика освещает помещение, выхватывая из темноты плиты каменного пола, пятна плесени на стенах, цилиндрическую конструкцию, которая является неким источником, гораздо более древним, чем все сооружение. Он покрыт тяжелой каменной плитой. Старик немного сдвигает плиту, и из щели вырывается красный свет, будто свет из самого жерла вулкана. Оттуда раздаются шипящие, булькающие звуки. И в этот момент они отчетливо видят лицо старика, помертвевшее в алом свете, это — лицо трупа. Затем его окутывает дым и образ исчезает.

Огонь заклинаний затухает, из мрака доносится голос Моргас:

— Дракон находится в яйце, и осколок камня — а это фамильная драгоценность тех, кто спасся, —спрятан в драконе. Во Времени он вырастет и станет больше всех зверей. Его не удержат никакие оковы. Даже он не сможет добиться повиновения этого дракона. С драконом может говорить лишь Заклинатель.

Но девушка думает о старике, на мгновение появившемся в свете подземного пламени. Очертания головы, взгляд, устремленный вниз, удлиненный овал лица и треугольные челюсти, хищный, крючковатый нос. Пепельный оттенок кожи, который не согрел даже красный свет, разумеется, не является свидетельством старости, этот цвет говорит о чем–то другом, возможно, это передается с генами…

К какой расе принадлежит Заклинатель драконов, — допытывается девушка, — почему у него такая черная кожа?

Это не признак расы, это — его судьба, — отвечает Моргас. — Говорят, что один из его предков был обожжен пламенем, вырвавшимся из глотки первого дракона, — обожжен, но не убит. И черная кожа передалась его потомкам.

Так и было ?

Возможно.

А может, и нет, — вступает в разговор Сисселоур со смехом, треском отдающимся в вакууме Времени. Она проводит рукой над огнем заклинаний, и пламя съеживается и угасает.

Если Моргас огромная, толстая, разбухшая, то Сисселоур — скелетоподобная. Она напоминает богомола, почти бесплотное создание, чья крохотная головка и тощая шейка кажутся будто насильно вытянутыми из плеч. Лицо ее будто отступает от вытянутого носа к незаметным щекам и бледным шарам глаз. Волосы спутались в клубок шерстяных ниток и прилипают ко всему, что их коснется. Временами ею овладевает желание казаться молодой и красивой, тогда она красит губы кошенилью и надевает как платья прозрачные лохмотья, которые не скрывают ее тела, выставляя на обозрение плоские сморщенные груди, пустыми мешочками свисающие над ребрами. Иногда она надевает на себя сразу два или три платья, перевязываясь веревками, и предстает карикатурой в стиле классицизма. Волосы же взбивает так, как это делали модели прерафаэлитов. Эту смешную патетическую фигуру можно было бы пожалеть, но ее насекомоподобное лицо слишком лишено человеческих черт, чтобы вызывать сочувствие, а в глазах ее видна вся дегенеративность души. Она настолько же менее опасна, чем Моргас, насколько гадюка менее опасна, чем кобра. Одна — большая, агрессивная, абсолютно пренебрегает камуфляжем, другая — может прятаться в гуще листвы и, не предупреждая, ужалить вас.

Они неразлучны, никчемная Сисселоур лебезит, подхалимничает и насмехается, в то время как Моргас, внешне невозмутимая, верховодит над сестрой, не прилагая к этому никаких усилий. Однако существует невидимая зависимость, не только необходимость кому–то доверять, но и потребность иметь более слабого соперника, товарища, который всегда рядом, кого–то, на кого можно производить впечатление, кого можно подавлять, над кем можно измываться. Королева–ведьма не может царить в пустоте, ей нужны подданные. Во времена вне Времени Сисселоур была и придворным, и советчиком, и другом, и рабом.

— Но теперь у нас есть ты, — говорит Моргас, притягивая к себе девушку, и ее жирная, мягкая рука накрывает маленькое лицо, путешествует по плечам и рукам, исследует грудь. Будто к телу девушки прикасается какое–то вялое, подводное существо. — Такая маленькая, такая хорошенькая… такая молодая. — В том, как она произносит слово «молодая», чувствуется пугающая алчность. — Я так долго, так долго ждала, пока… Это должна была бы быть моя сестра Морган, мой близнец, моя задушевная подруга, но она предала меня. Она потеряла шанс обладать безмерной силой из–за нелепой неудачи. Она влюбилась в радости тела, в отношения с мужчиной, которого нет. Ее голова уже давно гниет здесь. С той поры многие здесь перебывали, но никто не смог занять ее места. Они либо были слабовольны и боялись Дара и всего, что за этим следует, или были навязчивы и гнались за незначительными победами, предаваясь мелким страстям. Была тут одна, которую ты можешь знать — Элаймонд, — но она охотилась за воображаемым привидением. Я дала ей свободу, и ею же созданное зло утянуло ее в Преис–подню. Но ты… Я чувствую в тебе силу, силу зеленых щупальцев какого–то голодного растения. Я накормлю его, дам ему удобрения, и оно вырастет и привяжет тебя ко мне, и мы наконец будем втроем. Три — магическое число, число родства. Ты станешь Морган, моей сестрой, и имя, которым ты звалась прежде, уйдет в сны, исчезнет, как исчезают фантазии.

Нет, — возразила девушка, не то чтобы бросая вызов, а просто — выражая сомнения и тревогу из–за имени, которым они здесь никогда не называют ее, из–за личности, оставленной где–то позади. — Я — не Морган. Я — Фернанда. Фернанда.

Ты — моя сестра! — тоном приказа, не допускающим возражений, говорит Моргас, и ее рот будто искривляется вокруг этих слов. — Ты станешь моей кровной родственницей, наша кровь смешается. Держи ее!

Моргас жестко ухватывает руку девушки, Сисселоур обхватывает Ферн сзади. Костлявые объятья на удивление сильны. Ферн пытается бороться, но все бесполезно, и, увидев нож, она затихает. Моргас надрезает свое запястье и прокалывает запястье Ферн. Затем ждет, когда появится кровь. Ферн не больно, только очень страшно. Обряд подходит к завершению, когда она осознает, что это навсегда ее осквернит — никогда уже ее кровь и ее душа не будут лишь ее собственными. Но она не может противостоять им, не может сделать ни одного движения. Даже разум ее онемел.

Однако из надреза на ее руке кровь не течет. Рана сама по себе закрывается. Не вытекает ни капли крови.

Она защищена! — восклицает Сисселоур, и Моргас с проклятьями освобождает Ферн. Когда и Сисселоур разжимает свои объятия, Ферн понимает, что нельзя ни бежать, ни выказать страха.

Они не смогут всегда защищать тебя, — утверждает, а может быть, сама себя успокаивает Моргас. — Теперь ты моя. Я изменю твой мир.

Но теперь уже Ферн знает, что ответить.

— Мир существует во Времени, он движется в бесконечности, как рыбы в океане. Вперед, а не назад. Фернанда — это будущее, Моргас — прошлое. По какому пути ты предлагаешь двигаться?

Моргас не отвечает, но за рыхлой массой ее лица Ферн видит движение мысли. Моргас больше не пытается повторить обряд кровосмешения.

Наступает темнота, время сна и теней. Они едят, хотя Ферн не ощущает голода, спят, хотя она не устала. Спящая груда Моргас содрогается от храпа. Сисселоур лежит под своим одеялом, как скелет в саване. Иногда они обе поднимаются, издавая какие–то звуки, которые, как кажется, вобрали в себя многие шепоты, многие языки… Они бродят, ощупью ищут огонь заклинаний. Находясь вне Времени, Ферн не может понять, действительно ли она спит и сколько времени проводит во сне. Только сны разделяют осознание от беспамятства.

Ферн снится, что она внутри Времени. Ощущение движения все усиливается, жизненная сила наполняет ее, и голова начинает кружиться, будто она выпила крепкого вина на пустой желудок. Ферн слышит тиканье часов, звон колоколов, звуки быстро едущих машин. Ее отталкивают и притягивают, отпихивают и обнимают, торопят. Вокруг озабоченные, счастливые, нетерпеливые лица — все знакомые, такие знакомые и дорогие, но они так быстро проходят мимо, что невозможно успеть их узнать, и она напрасно пытается ухватиться за имя или за какое–то воспоминание.

— Не опоздай, — говорят они. — Иди, иди же! Ты опоздаешь — не опаздывай.

А вот она находится в том, что называется машина (с кожаными сиденьями), она мчится вперед. Видна церковь, серое здание с башней и островерхой крышей, с надгробьями, будто столпившимися у ворот. Раздается настойчивый звон колоколов. Все выходят сквозь двери, и она остается одна. Но Время не дает ей остановиться. Бьют церковные часы, и она должна войти внутрь.

Она идет к алтарю, украшенному цветами. Сквозь витражи окон льется солнечный свет, испещряя все, чего он касается, радужными пятнами. От парящего вверху каменного ангела на нее летят лепестки цветов. Ее длинное платье волочится по полу, вуаль откинута с глаз. И вот он стоит и ждет. Он поворачивается к ней и протягивает руку. Среди всех знакомых лиц он один — незнакомец.

— Нет! — кричит она. — Нет! Он не тот. Он не тот…

Ветер налетает на церковь и сдувает всех, кто находится в ней, как сухие листья. Лишь спокойно лежат лепестки цветов, холодные и белые, как снег. Она бежит по снегу в своем длинном платье, и юбка вздувается, поднимая ее вверх. К ней прикасаются чьи–то ледяные руки, но она выскальзывает, летит ввысь, к небу, и вздувшаяся юбка превращается вдруг в крылья, и она, оседлав сову, летит во тьму.

Она просыпается, вспомнив не имя одного из друзей, а имя незнакомца, человека, который ждал ее у боковых дверей. Джейвьер. Джейвьер Холт.

В часы бодрствования продолжается образование Ферн. Моргас решила сформировать ее мышление, выявить ее Дар, смоделировать для нее ее же образ — будто она сама не разумна, будто у нее нет желаний и она не представляет себе, что же она такое. В нее вливается колдовское знание, заполняя все закоулки ее разума, так, что иногда становится неразличима связь между опытом и обучением, и Ферн начинает опасаться потерять самое себя. «Но я же — Фернанда, — твердит она мысленно в тусклом свете пещеры. — Я — Фернанда, не Морган, такой я и останусь».

Моргас рассказывает о тех, кто во все времена был наделен Даром — и великим, и незначительным, о мелких алхимиках и уличных колдуньях, которые до сих пор еще существуют, предсказывают будущее с колодой карт в руках, распевая уже ничего не чначащие заклинания на давно забытом языке.

— Язык Атлантов, — говорит Моргас, — это единственный язык силы, язык, который явился в ауре Лоудстоуна, где каждое слово насыщено энергией воли и способностью к внушению.

Моргас не знает, что Ферн была в прошлом, говорила на языке Атлантиды, как могла бы говорить на любом иностранном языке, и это происходило еще до того, как был расколот Лоудстоун, а земля Атлантов погибла. Древняя сила распространилась по миру и навсегда осталась в генах последующих поколений. Ферн многословно повторяет уроки, и Моргас радуется, что девушка так быстро обучается. Ферн для нее — просто ребенок, ученик, ей не приходит в голову, что ученик способен на обман.

— То, что несет в себе камень, — изменчиво, капризно, но выносливо, — говорит Моргас. — Оно передается от родителей к ребенку, как цвет глаз или необычный цвет волос, оно может пропустить одно или несколько поколений, но потом обязательно проявится. Теперь же малыми толиками этого наделено большинство людей. Атланты завоевали огромную часть мира, широко рассеяли свои семена, прежде чем Зорэйн, последняя королева, запретила союзы с иностранцами. Слишком поздно! Говорят, моя семья прослеживает родство до Тринадцатого дома, Дома Гоулэйби. Мы действительно наделены Даром. Многие имеют лишь несколько атомов силы, но лишь очень избранные могут, смешавшись со своим окружением, подчинять себе более слабые души и даже вызывающе держаться с древними богами. Нас трое — избранных. У бессмертных есть своя сила, которой лишь самые дерзкие могут овладеть — и то если хватит ума и азарта, — но Дар достался только нам. Без подобающего обучения Дар может взорваться чрезмерной эмоциональностью, и моменты злобы или отчаяния вырваться из–под контроля. Только слова Атлантов могут направлять его в нужном направлении, очерчивать его заклинания, придавая ему смысл и цель. Запомни это! Дар поднимает нас выше мелких богов. Мы управляем Землей и формируем Преисподню. Подумай о Фа–руке и его дочери, о Мерлине и Манананне, Ариадне, Эйрианхорде, Медее.

Она протягивает руку к источнику и подносит Ферн ладонь, как чашу с водой. Лица скользят по зеркальной поверхности воды. Темный Мерлин, бледно–серебристый Эйрианхорд, смертельная для взгляда Медея…

Об их силе слагались легенды, они могли все, но не могли стать бессмертными и в конце концов проиграли. Их охватило безумие, их души высохли или прошли через Врата в вечность. — Моргас опускает руку, вода проливается сквозь пальцы. Когда она снова начинает говорить, голос ее звучит мягко и уверенно: — Мы же не проиграем. Я ждала столько, сколько было необходимо. Я навсегда оставлю память о себе в мире Времени.

А что же с осколками камня? — наконец невинным тоном спрашивает Ферн. — В них все еще есть сила? Или теперь они всего лишь камешки для загадывания желаний — детские игрушки?

Кто знает? Сила была в ключе — сердцевине Лоудстоуна, но он потерян. — Ей не известно, что Ферн дважды держала в руках этот ключ, что она давным–давно прикасалась к камню Атлантиды. — Сохранилось лишь несколько искр волшебства, но это такая малость! Каждой из двенадцати семей досталось по осколку, но только три пережили падение Атлантиды. Однако этого было достаточно, если в осколках сохранилась магия. Но в скитаниях они все растеряли, сроки их жизней были коротки, мало что из их истории было передано потомкам. Теперь эти драгоценности просто антиквариат, обросший легендами. Далее те, кто ими владеет, забыли, что все это означает.

Ферн с этим не согласна, но свои сомнения она оставляет при себе. Быть может, спасшиеся боялись пользоваться тем, что осталось от камня, вспоминая Атлантиду во всем ее великолепии и жестокости, вспоминая расу людей, обладающих великой силой, людей, рожденных в браках между близкими родственниками, что не было противозаконно, но от таких браков на свет появлялись мутанты и безумцы. Моргас не должна догадываться о том, что Ферн что–то утаивает. Ей надо скрывать свои страхи, делая вид, что она полностью покорилась. Любой, самый незначительный, опрометчивый поступок мог привести к суровым наказаниям. Моргас не поняла бы, что страх есть проявление разума. Она слишком долго живет вне Времени. Сейчас для Ферн наиболее разумным было «бояться»…

А дракон… мы можем им управлять? — спрашивает Ферн.

Это подвластно лишь Заклинателю драконов, — отвечает Моргас.

Разыщи его, — шутит Сисселоур.

Ферн видит его в огне заклинаний — этого мужчину с серым лицом. Сейчас он выглядит моложе, но она сразу узнает его. Он сидит в комнате с книгами: в комнате, не просто наполненной книгами, а построенной из книг. Кусочки голых стен проглядывают кое–где, но строительным материалом служат книги: толстые книги, тонкие книги, старинные манускрипты, безвкусные современные книжки в твердых переплетах. Они так плотно пригнаны одна к другой, что им, кажется, трудно дышать, они лежат горизонтально, стоят вертикально, будто кирпичная кладка, выложенная пьяным строителем. И посреди книг, в деревянном кресле с кожаной обивкой сидит человек, чье лицо сбоку освещает настольная лампа. Половина лица остается в тени, нос кажется сильно вытянутым, узкий рот проваливается в темную яму. Когда он поворачивает голову, то быстро мелькнувший блик света показывает его бледные холодные глаза, в которых отражаются страсть, алчность и отчаяние. Он мог бы быть карикатурой на Заклинателя драконов, пожилого и потрепанного: чернота его кожи потускнела, сила его духа притупилась. Рьювиндра Лай был бесстрашным, безрассудным, беспощадным, безжалостным хищником, не знающим морали, но в этом человеке вся сила съежилась, уменьшилась настолько, что он стал просто нечистой силой.

Он говорит со спинкой кресла, стоящего по другую сторону стола. В огне заклинаний не видно было, есть ли кто–нибудь в этом кресле. Спинка кресла необычно высока, заканчивается полуовалом, ручки кресла так закругляются, что должны обнимать сидящего в нем. Постепенно возник звук', Ферн услышала голос из–за спинки высокого кресла, знакомый холодный голос из Преисподни.

Она слышала этот голос исходящим из каменной глотки, сильный, хриплый, ужасный. Сущность его не изменилась.

— Ты не должен быть амбулантом, — говорит голос. — У амбулантов дух покидает тело и ждет в преддверии ада, пока тело не умрет. Твоя душа должна оставаться в тебе, я только навещал бы тебя иногда, как гость. Ты должен вызывать меня, когда тебе понадобится моя сила. Ты должен вызывать меня и затем отпускать. Я должен быть джинном, над которым ты властвуешь.

Ферн понимает, что он лжет. Это слышится в мягком тоне голоса, в построении фраз. Она знает это, и тот, кто его слушает, тоже знает — на его сером лице проступают отвращение, ненависть и тоска. Она видит, что он прячет это знание, выражая лишь ожидаемую от него покорность.

— Вместе, — говорит Эзмордис, — мы овладеем последним драконом и станем хозяевами неба, хозяевами огня и волшебства. Забудь об ужасном оружии современности. С драконом у нас будет бомба, которая умеет думать. Ты мечтал об этом, я знаю — мечтал… Ты должен увидеть свои мечты, оживить память, заложенную в тебе предками. В твоей крови живет искусство, которое так долго было невостре–бовано, но оно в тебе есть, это — твой Дар, ты — Заклинатель драконов. Твое тело постарело, ему необходимы сила и живость. Все это могу тебе дать только я. Пригласи меня войти!

Пригласи меня войти! Древний закон запрещает переходить границу без приглашения, нельзя без зова войти ни в дом, ни в сознание. Дверь должна быть открыта изнутри. Хозяин сам, по своей воле, произносит слова приглашения. Кто создал этот закон — неизвестно. Моргас в своих уроках этого не открыла. Ясно, что ей не хочется признавать существование недостижимой для нее силы, существование правил, которые даже она не может нарушать. Первичные Законы — непреложны. Даже самый слабый находится под их защитой, к нему нельзя ворваться в темноте. Твоя душа — это твоя собственность, ее нельзя украсть. Но она может быть разрушена, или продана, или подарена.

— Пригласи меня войти! — настаивает Эзмордис, и на лице Лая отражаются страхи перед неумолимым возрастом и смертью, жажда осуществить свои мечты. Ферн интересно, что он видит. Он размахивает руками, спорит сам с собой — все это напрасная суета, его битва уже проиграна.

Пригласи меня войти! — будто шепчет темнота, пытаясь удержаться от гипноза.

Очень хорошо! — Ферн слышит, как наконец заговорил мужчина, он почти хрипит, в этом хрипе слышатся и алчность, и сомнения. — С твоей помощью я стану обладателем невообразимой мощи. Я приручу дракона, я получу от этого мира все, чего мне хочется, и буду долго жить и радоваться жизни. Мы договорились. — Он протягивает руку, но ее никто не берет.

Произнеси точные слова. Пригласи меня в твое сознание, в твое тело, в твою душу. Скажи эти слова.

Голод чувствуется в настойчивости, голод, рожденный алчностью. Он кормится бренными жизнями, чтобы наполнить свою бессмертную жизнь, иссушая и отбрасывая прочь своих игрушечных человечков, стараясь все время наполнять свою бессмертную пустоту блеском их душ и теряя их, в конце концов, у входа во Врата. Ферн не может видеть его лица — если вообще есть лицо, которое можно увидеть, — но в этом нет необходимости. Все выражается в голосе, в таинственном присутствии в высоком кресле, которое выросло уже так, что доминирует в комнате. Кресло становится троном темноты, пред которой все опускаются на колени. Однако в его серой ипостаси Ферн видит просто алчность, ужатую до размеров смертного. Теперь они с вязаны ужасной связью — два монстра, огромный и маленький. Мужчина произносит медленно и с предельной осторожностью:

— Приди в мое сознание. Раздели со мной мое тело. Проникни в мою душу.

—Аааах!

Глубокий вздох удовлетворения сменяется жутким визгом, будто кричит такая–то птица из далекой древности. Ферн давным–давно слышала подобный звук, это было в самом сердце шторма, это был призыв из мира, который существовал еще тогда, до появления слов, когда звери, стихии и горло Земли имели только голос, который можно было услышать. Казалось, что плечо сдвинулось за спинку высокого кресла. Человек с серым лицом окаменел. Его глаза расширяются до такой степени, что лишаются век, вены глазных яблок взбухают, щеки проваливаются, рот становится огромной дырой. По коже лица пробегает дрожь. Затем следует последнее сильнейшее содрогание, и все черты лица возвращаются к нормальному состоянию. Он почти без сознания, чуть дышит слегка приоткрытым ртом. Глаза кажутся еще слишком красными на сером лице. Ферн становится дурно не только от ощущения физического проникновения, но от более глубокого ужаса, когда кто–то еще проникает в твои мозги, рыскает среди твоих мыслей, овладевает твоим сознанием. Ферн чувствует такую слабость, которой еще ни разу не испытывала в течение бесконечных часов под Древом.

Когда она открывает глаза, то замечает, что впервые осталась одна. Сисселоур спит в своей беседке из корней, Моргас, должно быть, вышла из пещеры и наблюдает за тем, как медленно зреют головы. (Ферн знает, что тут где–то есть выход, хотя никогда его не видела.) Огонь заклинаний показынал это видение только для нее. Там, в комнате с книгами, человек что–то говорит, но Ферн не слышит ни звука. Он сильно постарел, наверное, стал таким же, как и его гость, однако видно, что его переполняет неестественная сила. Изображение отодвигается до тех пор, пока человек не оказывается в некоем подобии черной рамы. Он продолжает говорить, и палец его высовывается из рамы по направлению к ней, манит ее, и на заднем плане Ферн па мгновение замечает спину девушки с копной черных волос. Затем изображение тает, исчезает в дыму. В голове Ферн пробегают воспоминания о жизни во Времени. Гэйнор -— Гэйнор и телевизор, Элайсон — и человек, которого Гэйнор называла — доктор Лэй. (Доктор Лэй… Рьювиндра Лай?) Гэйнор, ее подруга, — страшно — опасность…

Ферн проникает в дым силой мысли и желания, чувствуя, как растет в ней энергия, как она охватила все ее тело и струится вместе с кровью по венам. Она касается сердцевины колдовства, желая получить ответ. Моргас говорила, что нельзя принуждать огонь заклинаний, но Ферн торопится, запреты нарушены, в ней пробуждается Дар и уверенность в своих возможностях.

— Покажи мне доктора Лэя, — требует она, голос ее понизился до свистящего шепота, чтобы не разбудить Сисселоур. — Я должна знать, что он задумал. Покажи мне судьбу Рьювиндры Лая. Покажи мне дракона!

Но огонь — не дух, не сивилла, которым можно чадавать вопросы. Дым от ее требований лишь уплотняется, вьется вокруг нее. У Ферн слезятся глаза. Перед ней на мгновение возникает другая картина, там нет ни человека с серым лицом, ни чудовища, эта картина, кажется, относится к ее собственной жизни. Бледная фигура лежит на кровати, белые простыни, белые подушки, позади кровати белая стена, и видно спокойное, смертельно бледное лицо с бесцветными щеками и губам. Прозрачные трубочки опутывают тело. В этом теле есть что–то знакомое, но что–то кажется неправильным… Сцена тонет в туманной дымке, магия выходит из–под контроля, и пещера заполняется черным паром. Ферн падает на пол, закрывая лицо руками. И как бомба взрывается огонь заклинаний.

Когда воздух становится чище и дым рассеивается, а огонь заклинаний гаснет, кристалл рассыпается. У Ферн ноги, лицо, все тело — черные. Вскакивает Сисселоур. Она дрожит от ярости.

Я пыталась управлять огнем заклинаний, — объясняет Ферн. — Я не рассчитала сил. Прости.

Что ты видела? — И Моргас уже стоит позади нее. — Что ты пыталась увидеть?

Дракона, — отвечает Ферн. — Рьювиндру Лая. Человека с серым лицом. — Правда всегда безопасней.

И что же ты увидела!

Ничего.

Но теперь она знает, что она видела и почему это показалось ей неправильным. На белой кровати лежала она сама.

Ферн задумалась, лежа на своем соломенном тюфяке. Рядом Моргас храпит так, что дрожит земля. Сисселоур шипит и свистит, как закипающий чайник. Они здесь существуют физически, во плоти, их тела нуждаются во сне. Но ее тело спит где–то еще. Девушка, которую она видела, — это не прошлое и не будущее, это настоящее. Фигура на больничной кровати, которую поят и кормят через трубочки, жива и терпелива. Ее тело функционирует, как вместилище разума. Возможно, поэтому не полилась кровь, когда Моргас порезала ее запястье. Кровь пролилась где–то еще. Однако Моргас знает правду — разумеется, знает. И она все–таки ждала появления крови? Что сказала Сисселоур? «Ее защищают…»? Около кровати могут быть многие: друзья, семья, медицинские сестры. (Такие подруги, как Гэйнор, которой в опасности, Ферн знает, можно доверять.) Хотя все они так далеко, но память жива. Если же они берегут ее и заботятся о ее теле, то она тем более должна побеспокоиться сама о себе.

Она должна найти путь назад.

По крайней мере, в нее никто не вселился. «Мы спасли тебя», — сказала Моргас, имея в виду Эзмордиса, и Ферн кажется, что она слышит себя в другом измерении, где она призывает его, издевается над ним: Эзмордис! Эзмордис! Появись! Глупость, конечно, но если Моргас сберегла меня, заключает Ферн, то сделала она это лишь ради собственных целей, не для меня. Я соберу угольки своей ненависти и буду их заботливо, заботливо нянчить. В темноте под Древом, где нет никаких эмоций. Мне необходимы ненависть, смелость, надежда, любовь подобны радужным привидениям, ярким фантомам из мира тепла и жизни. Здесь мне остается только ненавидеть. Ненависть делает тебя сильным. Ненависть найдет дорогу назад.

Теперь она знает, что может не спать, может бесшумно двигаться по пещере. Ее душа, вероятно, кажется некоей субстанцией во плоти, но это лишь иллюзия. Ее ступни касаются земли, но не надавливают на нее. Моргас все еще не догадывается, что она обнаружила истинную сущность своего статуса здесь. Моргас рассматривает Ферн, как свою ученицу, слишком старательную и так упорствующую в желании постичь всю науку, что у нее нет времени думать о себе; слишком наивную и слишком запутавшуюся в магии заклинаний, чтобы задавать вопросы и что–то обсуждать. Считается, что Ферн впитывает слова учительницы и следует по проложенной ею дорожке. Ферн играет свою роль.

В темноте перед рассветом Моргас поднимается и в одиночестве бродит по пещере, удивительно легко двигаясь при ее громоздком теле, кажется, что она, не прикасаясь к земле, почти парит в воздухе. Огонь заклинаний не горит, и неверный свет светлячков заставляет плясать ее тени, падать на пол и стены отдельными теневыми брызгами, которые живут своей собственной жизнью. За ней следует ее шепот, шипящее эхо чуть запаздывает, вырываясь из–под корней. Ферн слышит свое имя, оно очень отчетливо звучит посреди бормотанья, оно произносится даже со страстью. Ферн отодвигается в дальний угол пещеры, где спутанные корни создают непроглядную тьму. Громко звучит слово–команда: «Inye!» Моргас взмахивает рукой, и появляется свет, свет без свечей. Над аркой тьма рассеивается, и открывается туннель, ведущий наверх. Моргас так велика, что ей, должно быть, трудно пробраться в это узкое отверстие, но мягкая масса ее плоти покрывается вдруг рябью и меняется. В одно мгновение Моргас протискивается в дыру и исчезает. Ферн следует за ней, и вот она вышла из пещеры.

Туннель проложен между огромными корнями, покрытыми наростами, корни похожи на руки упавшего гиганта, который скребет ими землю. Здесь тьма не такая густая, словно начинается рассвет или то, что здесь является рассветом. Вокруг все опутано корнями, причудливым пейзажем из бугров, холмов, впадин, уступов, созданных этими конечностями Древа. Где–то наверху возвышается ствол, почти не видный в тумане. Это серая стена, исполосованная, покрытая корой, это огромное, едва различимое в тусклом свете привидение. Впервые Ферн начинает осознавать всю необъятность Древа. Сисселоур говорила ей, что за этим Древом простирается лес, который невозможно пройти. Путник, забредший туда, заболевает, и его уже никогда не найти. Там бывают только большие птицы. Но не важно, что простирается за Древом, оно само наполняет мир, оно само — мир. Оно стоит вне реальности, между измерениями, его корни пьют соки из глубин бытия, его верхние ветви достигают звезд. Ферн ощущает себя столь же ничтожной, сколь ничтожна тля у ее ног.

Впереди темным пятном на сером фоне видна Моргас. Очертания ее фигуры в разлетающихся одеждах все время меняются. Ферн не отстает от нее и, внезапно испугавшись того, что не сможет вернуться назад, оглядывается, чтобы запомнить расположение корней у входа в пещеру. В этом месте так просто затеряться. Она спешит догнать Моргас, иногда на четвереньках преодолевая холмы и бугорки нижней части Древа, постепенно взбираясь по наклонному корню к стволу. Ведьма уже далеко впереди, она то и дело скрывается из виду. Когда ее долго не видно, Ферн инстинктивно старается догнать ее, вдруг решив, что Моргас пытается от нее скрыться; в какой–то момент Ферн была очень близко от нее и даже спряталась в ямку, пытаясь раствориться в сумраке.

Моргас явно замедляет движение, останавливается и рассматривает нижние ветви, до которых легко дотянуться. Ферн дотрагивается до листьев, похожих по форме на листья дуба, хотя эти много больше размером, они собраны большими купами и слегка шелестят, хотя ветра нет. Моргас интересуют большие шары, размером с яблоко, которые прячутся в листве на большом расстоянии друг от друга. И тут внезапно Ферн догадывается, что это такое. Эти фрукты, растущие на Древе, будут раздуваться и, созрев, примут определенную форму и очертания. Это — головы мертвых.

Ферн внимательно рассматривает шары, но не дотрагивается до них. Она испытывает ужас, смешанный с любопытством. Но ужасу здесь не место — Древо этого не понимает. Фрукты пока еще маленькие и твердые, слегка неопределенных очертаний, на них только намечаются глазницы и носы. На чуть более зрелых легкими штрихами обозначены будущие губы и веки, вдавлинки ноздрей и завитки ушей. Последними появятся волосы. Моргас рассказывала ей, что у многих даже вырастает шея, но на этом все и заканчивается, будто бы Древо пытается воссоздать целое тело, но ему не хватает на это то ли желания, то ли жизненных соков. Еще слишком темно, чтобы различить цвета, но преимущественно большинство фруктов еще очень бледные, только темные вены наполнены соками Древа и хорошо видны. На некоторых головах можно различить легкие оттенки коричневого, бронзового, розового или золотого.

Постепенно Ферн понимает, что Моргас разыскивает определенную голову, даже на такой ранней стадии она может ее распознать, но видно, что не находит. Заинтригованная поведением Моргас, Ферн теряет бдительность, и ведьма, которая двинулась в обратный путь, чуть не натыкается на нее. Отступив в сторону, Ферн проваливается в углубление между корнями. Моргас проходит мимо и наконец видит это. Тонкая ветка свисает так низко, что скрывается за выступами корней, и одинокий фрукт зреет в тайнике, упрятанном от посторонних глаз. И этот фрукт — черного цвета.

Сначала Ферн думает, что фрукт испорчен, но потом видит, что кожа его гладкая и блестящая. И тогда она понимает, что это может быть. После некоторых колебаний она отправляется вслед за ведьмой, запомнив место, чтобы потом найти его.

Становится светлее. Здесь нет ни свежести, ни сияния истинного рассвета, просто тьма постепенно уходит, начинается легкое движение света от серого к нормальному освещению дня. После мрака пещеры цвета кажутся очень яркими, даже без сияния солнца, они слепят глаза. Земля окрашена в разные оттенки коричневого, листья — такого глубокого зеленого цвета, какой бывает поздним летом, на них красные прожилки, потому что соки Древа — красные. Каждый холмик покрыт травой, на корнях стелется мох. Там и сям краснеют мухоморы (о том, как ими пользоваться, рассказывала на своих уроках Моргас). Воздух наполнен утренним щебетом птиц, хотя ни одной Ферн не видит.

Ферн чувствует себя очень незащищенной, ее поймал дневной свет, она больше не тень среди теней, она явно не на своем месте, чужая в этом мире. Она следует в том направлении, куда идет Моргас, но очень осторожно, стараясь держаться подальше от ведьмы. Когда та совсем пропадает из виду, Ферн впадает в панику, пока не обнаруживает гигантский выступающий из земли корень, а за ним и вход в туннель. Она спускается в узкий темный лаз и пугается странного ощущения спокойствия и расслабленности, возникшего от того, что она наконец вернулась в пещеру.

Моргас уже поджидает ее: жирные, мягкие руки хватают свою жертву мертвой хваткой. Ферн прижата к стене, огромное тело накрывает ее, наваливается с такой силой, что все косточки хрустят, а ребра давят на сердце. Сжатые легкие почти не могут дышать.

— Ты что это делаешь? — Горячий красный рот придвигается к лицу Ферн, слова вырываются из яростных красных губ. — Кралась за мной по пятам, как шпион. Зачем ты преследовала меня? Зачем ты пошла за мной?

Борьба не имеет смысла. Ферн смотрит на ведьму так, будто только что проснулась или вышла из транса.

— Ты звала меня, — говорит она хриплым голосом. — Ты звала меня… и я пришла… но я не могла тебя догнать. Я потерялась среди корней, ты была все время впереди, а я никак не могла приблизиться. Как во сне…

Она выглядит так, будто ее грубо разбудили. Моргас хорошо знает, что наделенные Даром очень многое узнают из снов или в полусонном состоянии, она припоминает, что могла произнести имя Ферн. Ферн чувствует, что уловка удалась, Моргас не подозревает лукавства и обмана в своей ученице. Она готова поверить в то, что случайно произнесенное имя может прозвучать как призыв, что плененная душа настолько восприимчива к приказам своей повелительницы.

— Значит, — продолжает она уже спокойнее, —теперь ты полностью принадлежишь мне. Ты идешь за мной, даже если я только пробормотала твое имя, при этом ты спишь. Это хорошо. Это очень хорошо. Я дам тебе новое имя, не Фернанда, не Морган, это будет имя для будущей жизни. Моркадис. Ты — моя сестра–близнец, сотворенная моими руками. Твои тело и душа теперь мои.

— Отправляйся в свою кровать, — говорит Моргас, и Ферн подчиняется.

Лежа на соломенном тюфяке, притворяется сонной. Внутренне она очень спокойна. Ненависть горит в ней ярким огнем, наполняя ее странным спокойствием, где никто не может потревожить мысли они неприкосновенны, и чисты, и остры как стальной клинок. Ей нужна Моргас. Она должна выучиться всем техническим приемам, перенять все ее искусство, все знания. Она должна больше узнать о драконе, о серолицем докторе Лэе, об опасности, которая грозит ее друзьям и всему роду человеческому, живущему во Времени. А потом она должна уйти назад — обратно в реальность, к жизни, к себе.

Я приму имя, которое выбрала для меня Моргас, и, когда моя сила отшлифуется, она поймет, чего она добилась. При всей ее мудрости, она не умна. Ослепленная своим величием, пойманная в ловушку своего собственного «я», она надумала развивать мой дар и использовать его в своих целях. Но я расту, независимо от нее, и, когда я действительно стану Моркадис, колдуньей Моркадис, я брошу ей вызов, и она будет уничтожена. Ферн никогда, в ее человеческой жизни, не приходила в голову мысль о том, чтобы убить другого человека. Однако здесь решение принято, оно так же определенно, как судьба. Однажды она убьет Моргас, Записано.

Глава девятая

Ферн сидит одна и смотрит в огонь заклинаний.

Перед ней проходит так много образов, что она не успевает за ними уследить. Ей ясно, что это сцены из далекого прошлого: рыцарские турниры, убийства великанов, победы рыцарей. Затем появляются две сестры, им, возможно, по тринадцать–четырнадцать лет. Сестры играют, обнаружив в себе странную силу, — срывают с неба звезды, сваливают в котел листья. Одна из них берет живую лягушку и разрывает ее на мелкие части. Ферн видит, как они возятся друг с другом, исследуя свои молодые груди. Это близнецы, но не идентичные, одна — тоньше, с более острыми чертами лица, другая более округлая, более красивая, хотя и грубоватая. У них бледная кожа молочного цвета и угольно–черные волосы.

— Они — из ведьм, — говорит женский голос, и женщина–прислуга с платком на голове убирает изображение, нервно оглядываясь через плечо. — У них была няня, но она все ворчала, недовольная ими, и вдруг неожиданно умерла, хотя и не болела…

Приходят и уходят разные образы. Ферн видит одну из сестер–близнецов, которая, сев по–мужски, скачет на белой лошади, юбка ее задралась, черные волосы развеваются за плечами. В ее губах есть что–то жадное, знакомое Ферн. Ее лицо приближается, приближается, его заволакивает дымом, остаются видны только рот и глаза.

Сцена меняется. Ферн видит остров, залитый золотом солнца, над единственной горой, как завиток крема, стоят пышные облака. На берег выброшен корабль с потрепанными, рваными парусами, его деревянный корпус изъеден ветрами и соленой водой. От корабля по песку ведет в глубь острова множество следов. Взгляд наблюдателя путешествует вверх на гору к дому с колоннами, заросшему странными цветами — кроваво–оранжевыми трубами, чьи тычинки высовываются, как языки. Там бродят косматые дикие свиньи со злыми глазами. К одной из них подходит человек, и свиньи тихо стоят и смотрят на него. Обычно животные так себя не ведут.

Картина меняется: наступил вечер и в кухне, где горит лампа, появляется женщина. У нее длинные, красивые, зеленоватые волосы, висящие так ровно, что кажутся мокрыми, под мягкими ресницами прячутся большие глаза. Хотя на ней одежда, совершенно не пригодная для готовки на кухне, она присматривает за вертелом, который крутится в широком очаге, изящно облизывает пальчик, который обожгло соком. Над огнем жарится целый кабан. У Ферн текут слюнки от запаха мяса. Это не просто свинина, а что–то более острое… Затем и запах, и образ исчезают. Где–то наверху раздается хрюканье роющейся под Древом свиньи.

Ферн слышала от Сисселоур о свинье… И она, и Моргас относятся к ней с подозрением, возможно, потому, что не знают точно, что это такое и откуда она взялась. Она здесь только одна. Живет, должно быть, где–то около Древа — здесь каждое существо живет где–то около Древа, — но видят ее только в сезон созревания голов. Даже на такой ранней стадии фрукт может упасть, он еще не дозрел, но его стебель клевали птицы или точили насекомые.

— Она снова вернется, — говорит Сисселоур. — Каждая голова должна дозреть и открыть глаза. — Свинья, о которой она рассказывает, — очень большая, с черной щетиной и двумя клыками. Странная пища сделала ее сильной и яростной. — Люди едят свиней, — продолжает Сисселоур, — а свиньи — людей. Но всегда есть возможность изменить цикл. — И Ферн мысленно видит женщину с зеленоватыми волосами, слизывающую жир с пальца.

Сисселоур сидит рядом с Ферн, положив руку ей па плечо.

Ты видела то, что хотела увидеть? — спрашивает она.

Нет. Там была просто куча образов. Ни один из них мне не был понятен.

Ты должна осторожно обращаться со своей силой. Это так же, как из маленького огня сделать большой костер. Если слишком сильно будешь дуть, то задуешь огонь. Следи. И ты, и я хотим увидеть Заклинателя драконов. Мы увидим, как он погиб. — И внезапно по ее лицу пробегает похоть.

Дым перед ними менял свои очертания. Как и прежде, возникали и исчезали картинки–фантомы: турниры и карнавальные шествия, королевы, бродяги, убийцы, — но нигде не было темного лица Рьювиндры Лая. Сисселоур скривила рот и зарычала от раздражения.

— Колдовство капризничает, — бормочет она. —Иногда оно стремительно, как талая вода в горах, быстро бежит и превращается в водоворот. — Она знает, что извиняется, и, одергивая свои лохмотья, на них вымещает свой гнев.

Ферн ничего не говорит. По причине, которую ей пока не удается себе объяснить, она чувствует, что смерть Рьювиндры Лая касается только ее, только ей одной дано узнать темную тайну. Когда Сисселоур уходит, Ферн старается поддержать огонь заклинаний. Картины меняются медленнее, растворившись в неясных тенях и шумах, которые затем образуют новое, четкое изображение.

Это — фантастические горы, в них время создало плоскости и уступы, утесы и скалы со срезанными вершинами. С одной стороны поднимается крутой обрыв, с другой видна цепь озер с зеркально–гладкой водой, а дальше все исчезает в переливах ярких красок. Ферн знаком этот пейзаж, она чувствует, что знала его с давних пор. Прекрасная Долина, Проклятая Долина, Долина Дна Мира. Ей понятно, что Долина, в своей естественности, так же неестественна, как и Древо. Она иллюзорна, скалы — это скалы сновидений — сновидений Эзмордиса, Старейшего Духа, который создал этот мир из своих мыслей и желаний. И он сам присутствует здесь, Ферн чувствует его, хотя не может увидеть. Он, как солнечный свет, наполняет долину. Вмятины на скалах — это отпечатки его пальцев, в каждой тени заключено одно из множества его имен.

Черной точкой появляется человек, он единственный движется в этой застывшей картине. Эзмордис знает о его появлении. Сразу же сосредоточившись на нем, Старейший ограждает его от опасностей. Человек карабкается по скалам к Ферн. Ей его движения знакомы… Это — одинокий хищник, он наверняка злой, а не добрый, однако ее тянет к нему. Будто они — две точки, соединенные невидимой линией их Дара. На нем рваная одежда, настолько темная, что нельзя определить ее цвет, но она все–таки светлее, чем его кожа. Он спешит к озеру с водой едкого зеленого цвета.

— Позови его, — произносит голос того, кого она не может увидеть. Возможно, там кто–то есть, человек или некто человекоподобный, образ вездесущего Духа, но все, что она может различить, это тень на краю картины, очертания которой похожи на плечо. Как и в комнате с книгами, где был доктор Лэй, огонь заклинаний не показывает его. — Позови, — повторяет голос, и эхо повторяет его слова среди утесов. — Пришло время. Призови своего слугу.

Темное лицо мрачнеет, ему не нравится звук этого голоса или слово «слуга». Тем не менее он покорно, опустив глаза, склоняется над озером. Ферн может лишь догадываться о том, каков его взгляд.

Энгариэл! — мягко произносит он. — Инфернелинг! Крокодильчик! — Ферн кажется, что это может быть именем прирученного зверя. Некоторое время ничего не происходит, но человек не выказывает нетерпения, хотя Ферн чувствует, что Эзмордис разочарован. Затем что–то нарушает гладкую поверхность воды, по ее поверхности к берегу движется рябь в форме острого угла. Существо вырастает, его слабые крылья приподымают гибкое тело, с которого сверкающими каплями скатывается вода. Длиной он, наверное, двенадцать —четырнадцать футов, больше похож на змею, в самом широком месте его можно охватить двумя руками. У него вздернутый нос и очень большие глаза, его чешуя сияет свежестью юного зеленого цвета, края крыльев, которыми еще не пользовались, чуть толще папиросной бумаги. Он с видимым удовольствием приближается к человеку, как к любимому хозяину, который долго отсутствовал. Его раздвоенный язык лижет протянутую руку, каждая из его частей делает это по–разному. Заклинатель драконов с величайшей нежностью поглаживает голову с гребнем, но выражение лица человека не меняется.

Он готов? — спрашивает Эзмордис.

—Готов, — говорит Заклинатель драконов. Теперь он начинает медленными, ритмическими движениями гладить шею зверя, и тот поднимается, изгибает голову назад, по низу горла и живота пробегает странная дрожь. Он бьет хвостом, крылья полностью раскрываются и машут в воздухе, отчего смерчем взвивается пыль. В широко разинутой пасти сверкают острые зубы. У него роскошная глотка. И вот со звуком удара молнии вырывается первое пламя, столб его вырастает до пятидесяти футов, затем пламя тускнеет и исчезает в теле дракона. Внутренний огонь озаряет каждую чешуйку, поэтому все существо раскаляется докрасна, и взмахи крыльев отрывают его от земли. Глаза, прежде темные, озаряются рубиновым светом. Затем он опускается на землю и начинает остывать, его бока становятся бронзовыми, зеленый цвет юности исчезает. Горло его пульсирует и издает то ли рычание, то ли мурлыканье.

Все хорошо, — говорит Рьювиндра, глядя не на демона, а на дракона.

Назови его, — приказывает Эзмордис.

Время не пришло.

Назови и привяжи его ко мне. Для этой цели я даровал тебе долгий сон и длинную жизнь. Исполни свою обязанность в нашей сделке.

Я сделал больше того, что должен был. Я украл яйцо и уничтожил остальные яйца, из всего выводка Сенексисс спасен этот один, последний в роду драконов. Я нашел монастырь, где, как я знал, яйцо никто не увидит и не потревожит. Я был там, чтобы оно могло дозреть. Я взял малыша и заботился о нем до тех пор, пока — по твоему приказу — не принес его сюда. В моих руках он выдул свой первый огонь, при мне он впервые поднялся в воздух. Все сделано ради тебя. А теперь хватит. Я отдал свой долг.

Только я могу решать, когда твой долг уплачен. — Голос Эзмордиса звучит так сухо, что кажется смертельно опасным, это не просто гнев.

Ты не можешь меня запугать — нет, даже ты меня не запугаешь. Ты слишком нуждаешься во мне. — На лице человека гордость, наглость и холодность. В этот момент Ферн понимает, что любит его, и ее сердце сжимается от страха, незнакомого ему. — Дракона нельзя привязать. Он — не раб, с ним нельзя фамильярничать, драконы самые свободные из всех свободных созданий. С ними может разговаривать лишь истинный Заклинатель. И благодаря тебе я тоже последний в своем роду. Я пережил своих предков, и кровь моей семьи смешалась с менее чистой кровью. Другого такого, как я, ты не найдешь. Убьешь меня — потеряешь связь разума с драконом, и все планы, которые ты вынашивал в течение этих пустых столетий, окажутся неосуществленными.

Мы договаривались так, что это я буду управлять драконом, — говорит Эзмордис очень мягко. — Ты хочешь… нарушить обещание.

Ты можешь управлять им — если вообще применимо это слово — только через меня. Я назову его по своему выбору, когда для этого придет время, — повторяет он и не повинуется, сохраняя бесстрастность. У него горячая кровь, но холодный характер. — Нашей сделки больше не существует. Я выполнил свое обещание.

Так и быть, — шепчет Старейший, но от этого шепота содрогается земля, — ты подписал своей кровью наше соглашение, и оно не может быть нарушено, однако ты хочешь его нарушить. Несмотря на твой Дар, ты ничтожней, чем смертные. Ты хочешь брать, брать и брать, но ничего за это не платишь. Будь уверен, что в свое время я потребую то, что мне причитается. А теперь — пусть дракон останется безымянным, пусть растет. Освободи его.

Он не домашняя кошка, которую можно отпустить, и ты это со временем поймешь, — говорит Рьювиндра. При этом он глядит на дракона, и тот дотягивается до щеки Заклинателя, чтобы лизнуть его перед уходом. Он вздымает крылья, которые тут же начинают двигаться, будто бы радуясь этому, и затем погружается в озеро. При его погружении от воды поднимаются клубы пара, и тут же воды смыкаются над ним. Их поверхность снова неподвижна.

—Так и быть, — говорит Эзмордис, и горы дрожат от его голоса. Очертания руки и плеча размываются, острым конусом темноты поднимаясь над бунтовщиком. Заливающий долину свет солнца становится красным, каждый камень отбрасывает острые, как пики, тени. — Нашего соглашения больше не существует. Плата за него — вот все, что тебе остается, и все, что ты теперь собой представляешь. Потому что я должен найти кого–нибудь из твоего рода, чтобы он занял твое место — место урода с нечистой кровью. Но его мастерства должно хватить на то, чтобы довершить начатое тобою. У него должен быть огромный аппетит, но слабый дух. Он откроет мне свои мысли и прижмется ко мне, как гибкое деревце. Дракон будет принадлежать ему, а через него — мне. Он станет и моим орудием, и моей игрушкой. Ты никогда уже не дашь ему имени и не пошлешь его уничтожать мир. Пусть мысли об этом будут мучить тебя. Ты разорвал отношения с Эзмордисом -— расплатишься жизнью. Все, чего ты будешь добиваться, я буду отбирать, и ты умрешь в муках, зная, что твой враг собрал твой урожай. Вот плата за нарушение клятвы.

Черный человек стоит неподвижно.

Я могу позвать дракона.

Он молод и еще очень уязвим, и огонь его пока не имеет должной силы. Он умрет вместе с тобой — и, поверь мне, я готов скорее увидеть его мертвым, чем неподвластным мне. Зови его!

Лай не отвечает. На фоне красного солнца его силуэт выглядит очень стройным и высоким.

—Так и быть.

Эзмордис кричит:

— Придите! Создания Эзмордиса! Идите ко мне и питайтесь.

И тут из каждой тени, из каждой ямки, из каждой щелочки, из тишины и пустоты, разных форм и расцветок — идут они. Они — косматые и безволосые, мертвенно–бледные и усыпанные красными пятнами, покрытые зеленой тиной и серым мхом. Некоторые из них без ушей, у других уши летучих мышей, видны и безглазые, и с множеством глаз, некоторые с крысиными усами, иные — с усиками жуков или с бородавками мухоморов. Их великое множество, и трудно различить особенности каждого. Это существа, созданные воображением наркомана или в горячечном бреду, но у каждого есть огромный рот, и рот этот широко разинут, и повсюду свисают мокрые языки, блестят острые зубы, и со всех губ стекает слюна.

Рьювиндра Лай по–прежнему неподвижен. Он вытаскивает из–за пояса нож, свое единственное оружие. Обнаженный клинок так же черен, как и рука, и кажется ее продолжением. Но оружие так ничтожно по сравнению с тем, что к нему движется. Изображение приближается, и наконец он смотрит прямо на Ферн, в его голубых глазах яростный огонь отчаяние. И в этот момент Ферн знает, что он видит сквозь Время и Реальность, минуя опасность и смерть — он видит ее. Она почти понимает, что он хочет сказать своим взглядом. В этой встрече глаз возникает связь более сильная, чем любовь, такая же глубокая, как пространство под Древом. Я тебя потом узнаю, говорит взгляд в то мгновение, которое еще осталось до его кончины.

Вся стая огромной волной накидывается на него, только блики на черной коже пляшут в месиве злобных тел.

Он погибает почти мгновенно. Ферн не слышит ни плача, ни крика, только звуки чавканья, жадного скрипа зубов. Во все стороны разлетаются разогнанные части тела, которые тут же подхватывают другие твари. Зубы перемалывают кости. Она смотрит и не может оторваться от жуткого зрелища, она должна досмотреть до конца. Моргас, Сисселоур, Древо, опасность, подстерегающая ее и ее друзей, — все забыто.

— Что теперь ты думаешь о своей сделке, Рьюниндра? — бормочет Эзмордис, и тень его исчезает, и солнце проглатывают челюсти долины. Темнота укрывает дикую оргию, и все заволакивается дымом. Ферн тихо вздыхает и отползает на свой тюфяк. Сворачиваясь там, как эмбрион в утробе матери, она дрожит, ее бьет озноб.

На следующий день Ферн решает найти черный фрукт и посмотреть, созрел ли он.

Теперь Ферн без помех приходит и уходит, Моргас больше ее не останавливает и не спрашивает, зачем она выходит. Моргас уверена, что Ферн подчинилась своей судьбе. Иногда Сисселоур, крадучись, следует за ней, но не потому, что думает, будто их ученица способна на бунт, ей кажется, что она по натуре легко подчиняется или что они сделали ее такой. Сисселоур же доставляет удовольствие внезапно мягко тронуть Ферн за плечо и что–то шепнуть на ухо или неожиданно схватить ее нервными пальцами. Но Ферн научилась узнавать приближение Сисселоур, у нее при этом по затылку бегут мурашки. Когда же Ферн идет навестить один особый фрукт, она старается, чтобы никому не удалось это заметить. Моргас все время исследует фрукты, проверяет, не поспели ли они. Она обращает особое внимание на те, кожа которых темнее других, воображение подводит ее, когда она возвращается к тем, которые показались ей темными, надеясь, что это тот, который она ищет. Урожай зреет только на нижних ветвях, может быть, Древо на верхних выращивает что–то другое. Если Моргас не удается дотянуться до какой–нибудь головы, то она посылает на разведку сороку. Многие мелкие птицы не любят и боятся ведьму, они как–то особенно щебечут при ее появлении, но сороки ей подчиняются, приносят светлячков для освещения пещеры, исполняют всяческие поручения. Сороки здесь очень большие, это хулиганы с острыми клювами, их обычное черно–белое оперение заканчивается по краю крыльев голубой полоской. С Моргас сотрудничают не только сороки. Однажды Ферн наблюдала, как рядом с ведьмой кричал ястреб, в другой раз это была гигантская сова. Эта сова ей что–то напоминает, что–то путающее, но она не может вспомнить, что именно.

Моргас так и не находит черный фрукт.

Он меняется, обостряются черты лица, вытягивается нос, яснее обозначаются скулы, начинают проявляться надбровные дуги. Вырастают первые волосы, закручиваются завитки ушей. Закрытые веки набухают, как бутоны. Ферн не дотрагивается до фрукта, она чувствует, что это было бы вторжением, как будто она разбудила бы крепко спящего. Ночью здесь была свинья. На земле видны следы, а там, где растет трава, почва разрыта клыками. Насколько это возможно, Ферн прячет фрукт силой своей воли, своего разума. Каждый день ходит к нему разными путями, не оставляя следов, так, чтобы Моргас ничего не учуяла. Сейчас особенно нужна сильная защита. Ферн должна сплести гнездо, чтобы спрятать фрукт не только от ведьмы, но и от свиньи–мародеpa. Ферн знает слова заклятья, но боится, что Моргас может их услышать, почувствовать, отменить, и тогда Ферн проиграет. Но приходится рисковать, тот фрукт для нее почему–то (неизвестно — почему) очень много значит. Она концентрирует всю свою волю, свои мысли, черпает в себе силы, пере–нодя их на язык Атлантиды, язык Дара, произносит с лова Камня — связывает его с собой, прячет. Произносит заклинание, которое скроет фрукт, создаст фальшивые листья и тени, отвернет чужой глаз и сохранит фрукт в неприкосновенности. Она накладывает печать на свое заклинание, хотя боится, что разум Моргас может быть острее, чем ее слух. Ей кажется, что сзади надвигается опасность. Но когда оборачивается — позади никого нет.

Заклинание вызывает огонь, видимый для наблюдательных глаз. Ферн колдует медленно, следит за тем, как фрукт исчезает под массой листьев, как растения, вырастая, заполняют все щелочки. Затем она позволяет себе расслабиться, что, возможно, преждевременно.

— Ну и наделала ты бед, — раздается голос, — спрятала такую недозрелую сливу.

Голос — темный, дикий, мрачный, басистый, как рычание медведя. Ферн вскакивает, оборачивается, чтобы увидеть, — и не видит ничего И только постепенно проявляются очертания, как если бы это до поры до времени скрывалось, но всегда было здесь, как если бы в картинке–пазле возник некий образ. Завитки и бугры мускулов выявляются между завитками и бугорками корней, из травы и груды листьев появляется шевелюра. Кожа существа служит ему камуфляжем, оно сливается с растительностью. Но глаза, косо поставленные между скулами и лбом, своего собственного темного цвета. Ферн думала, что, кроме свиньи, Древа и Моргас с Сисселоур, здесь больше никто не живет. Они никогда ни о ком не упоминали: ни о постоянном жителе, ни о каком–либо госте. И он видел, как она творила заклинание, он знает, что она хотела защитить. Она начинает беседу, старательно подбирая слова:

А что тебе до моего желания сохранить эту недозрелую сливу? Здесь бывает свинья…

Я чую это. — Его широкие ноздри раздуваются, будто впитывают в себя все оттенки запаха. Ферн чует только его запах. У него жаркий, мерзкий запах разгоряченного зверя и запах свежего пота человека.

Как бы то ни было, почему ты шпионишь за мной?

Я слышал, что у Моргас появилась новая игрушка. Хотел на тебя посмотреть. Может, она когда–нибудь даст мне с тобой поиграть.

Нечего и пытаться, — произносит Ферн, уверенная в своих силах. Она давно уже не боится мужчин. — А кем тебе приходится Моргас?

Он смеется так, будто соскучился по веселью.

—Она — моя мать.

Ферн поражена и некоторое время не может произнести ни слова. Кажется таким невероятным, что Моргас может быть матерью, но уж если она кого–то и родила, то ее ребенок должен быть выродком или монстром, а в этом нет никаких видимых дефектов, просто он существо другой, более древней породы. Ферн ощущает его природу, чуждую и враждебную людям, хотя в нем можно увидеть и нечто человеческое, правда искаженное. Его явная враждебность напоминает ей о чем–то, чему она не в состоянии дать точное определение. Ферн от размышлений переходит к прямому вопросу:

Кто был твоим отцом?

Не догадываешься? Старый Дух. Он — Охотник, Дикий Человек Леса. В этом союзе не должно было быть потомства, поскольку бессмертные живут вечно и им не нужно себя воспроизводить. Но моя будущая мать решила перехитрить судьбу. Благодаря своей искусности она зачала и призвала все стихии себе на помощь. Она надеялась произвести на свет существо необыкновенной силы, а вместо этого получила меня. Полукровку, помесь, славного малого. Получеловека, но без души, полудуха, но с остатками человечности. Мать ненавидит меня, поскольку я всегда напоминаю ей о ее неудаче. Я — ее наказание за то, что она пренебрегла Первичными Законами. Но за что наказывают меня? Хватит ли у тебя, маленькая колдунья, ума, чтобы ответить на мой вопрос?

Ферн наконец понимает, что именно показалось ей знакомым. Она вспоминает молодого человека из Атлантиды, из далекого прошлого — божественно красивого молодого человека, — с насмешкой рассказывающего о своем происхождении, о своей смешанной крови — частично от благородной крови Атлантов, частично — от крови простых островитян. Рэйфарла Дева, которого она полюбила раз и навсегда, или ей так кажется. Человека, которого она невольно послала на смерть. Теперь его образ потускнел, но она все еще слышит, как шуткой он маскирует глубокую боль. Тот, который находится перед ней, до смешного другой — у него грубые черты лица, сардонический рот, глубоко запавшие глаза с признаками ума, но там прячется та же самая боль, она погребена так глубоко, что даже он сам не может до нее дотрагиваться. Ферн говорит:

—Ты, возможно, гораздо больше человек, чем

можешь себе представить.

— Если ты хочешь меня подбодрить иди сделать мне что–то приятное, то мне это вовсе не нужно.

Ни то ни другое. Просто я говорю, что думаю. Твой вид напомнил мне о ком–то, кого я однажды повстречала.

Смертного или из другой породы?

Это был человек, которого я любила.

Значит, тебя тянет к неудачникам и чудовищам, к существам, крючком деланным. Это в тебе говорит ведьма. Что за чудовищные семена ты вырастишь в своем маленьком животике? Ты хочешь проглотить ту черную сливу, которую так тщательно упрятывала, и будешь растить свое собственное сливовое дерево–ребенка? — Он теперь стоит совсем рядом с ней. Он почти голый, хотя какие–то части тела прикрыты кусками кожи и тряпок. Он выглядит больше приматом, чем человеком. И более демоническим, чем дух.

Что я сделаю с моей сливой, — говорит Ферн, — это моя забота.

А если я расскажу Моргас?

Ты ее обрадуешь. Она ищет эту сливу.

Так если я не трону эту сливу, то что ты сделаешь для меня?

Ничего. — Она не будет добиваться его расположения. Инстинкт подсказывает ей, что он вопьется в ее слабость, как вампир в открытую вену.

Я думал, мы сможем заключить сделку.

Нет. Говори Моргас, и она тебя погладит, как хорошую собачонку. При этом она рассердится на меня, может быть, накажет. Хочешь говори — хочешь не говори. Выбирай сам, я на сделки не иду.

Ты — гордая маленькая ведьма, ты это хочешь доказать? — говорит он с кислой миной. — Значит, если это мой выбор, то как ты думаешь, как я поступлю?

—Я не хочу играть в твои игры, — прерывает его Ферн, — так что и не пытайся вовлечь меня в них.

— В какие игры ты играешь?

—Ты их не знаешь.

В его темных глазах мелькает красный огонек, но он неожиданно смеется, в этот раз даже несколько смущенно, но эта интонация исчезает. Внезапно он поворачивается и уходит, мягко ступая когтистыми лапами с подушечками, как у льва. В нем фантастическим образом смешались разные животные, как в мифическом древнем чудовище. Ноги льва и рога барана, человеческая кожа и звериная шкура. Вдруг он останавливается и оборачивается, покачнувшись удерживает себя хвостом.

Я иду к Моргас, — — усмехается он, — — как хорошая собака. Увидимся там.

Как я должна тебя называть?

Кэл.

И на этом он уходит, исчезает в листве Древа, в своем естественном обиталище. Ферн медленно следует за ним, определяя путь по тем меткам, которые она оставляла. Она рискнула, но хочет надеяться, что он ничего не расскажет Моргас. И тем не менее, возвращаясь в пещеру, определенно волнуется. Сначала Моргас не обратила на нее никакого внимания. Перед ней стоит Кэл, и она говорит с нескрываемым презрением в голосе:

Что ты здесь делаешь? Сыновний долг? Любовь? Трудно в это поверить. Мы для этого слишком хорошо знаем друг друга. Твое отвращение ко мне равно моему к тебе. Первый мой сын, несмотря на все его поражения и неудачи, был, может быть, и не обаятелен, но красив. Второй…

Под кожей Мордрэйда скрывалось чудовище. Я — то, что ты создала, дорогая мамочка. Плод твоего чрева.

Головы растут на Древе, но они созревают, и дикая свинья жрет их мозги. Нечего изображать чувства, это не для тебя. Оставайся со своими насмешками и колкостями: это уколы, которых я не чувствую, и до тех пор, пока я не обращаю на тебя внимания, ты — в безопасности. Что тебя сюда привело?

Я тут встретил кое–кого, кто расспрашивал о тебе. Это заставило меня как можно скорее тебя навестить.

Ясно, этот кто–то расспрашивал тебя из любопытства. Кто же это был? Я — не та, о которой часто говорят. Кто это был?

—Древний паук — незначительное создание — раскидывает свою паутину, чтобы словить мушку покрупнее, чем он сам. — Он говорил загадками, или Ферн так показалось. — Но позади находится кто–то еще, гораздо более искусный, тарантул, который утерял свою ярость, но сохранил свой яд. Он говорил первому ткачу, как спрятать шелковую западню. Мне интересно, кого — или что — он надеется изловить. Вот я и пришел сюда, чтобы посоветоваться с Греческим оракулом.

Syrce! — Моргас шипит, как змея.

Я рассказывала ему лишь о том, что могло бы послужить уроком ему самому, — защищаясь, говорит Сисселоур.

У тебя, мама, появилась симпатичная новая игрушка. Такая милая штучка, могу я с ней поиграть?

Ферн все еще не произнесла ни слова, и Моргас не подарила ее взглядом, но она явно чувствует присутствие девушки.

—Не трогай ее, — зло отвечает она, — или тебе придется об этом пожалеть. Кто же тот тарантул, который произвел на тебя такое сильное впечатление?

Я не говорил, что он произвел на меня впечатление.

А тебе и не надо было это говорить. Кто он?

Ты его давно знаешь. Я думал, что ты должна о нем помнить.

Он. — Насмешка искажает ее лицо. — Он не тарантул. Безногая гусеница, которая кусает своими пустыми клыками, оттого что больше не может танцевать. Что ему–то во всем этом нужно?

Пока она говорит, в мыслях Ферн возникает загорелое лицо, испещренное морщинами, прячущееся в тени капюшона, под которым как молодые весенние листья сияют яркие глаза. Она видит его в круге огня и видит его у белой кровати, следящего за тем, кто там лежит. Кэйрекандал. Рэггинбоун. Единственный ее союзник, хотя иногда и нереальный, но всегда ее друг, несмотря на то что прошло так много времени с их последнего разговора. Осознание того, что ее ищут и что защищают ее опустошенное тело, показалось ей рукой помощи, протянутой извне, в то время как она чувствовала себя абсолютно одинокой. При этом в ее лице не дрогнул ни один мускул. Даже в неверном свете светлячков Моргас могла бы прочитать все, что отражается на лице Ферн, и прочла бы по этим изменениям все мысли девушки. Ферн движется к Моргас, холодно глянув на Кэла. Моргас смотрит на нее своим черным глазом — глянула и тут же отвела взгляд.

—Может быть, — говорит Кэл, — им тоже движет любопытство.

— Им движет желание шпионить и до всего докапываться. Он — из тех, которым до всего есть дело, а называет он это — ответственностью. Он ничего не делает: ни добра, ни зла. И превращает это в добродетель. Он проведет десять лет, наблюдая за камнем, ожидая, когда из него что–нибудь вылупится. Он был шарлатаном, ядовитым коробейником, который все пытался стать магом и заболел от своих неудач. А теперь сует нос не в свои дела, будто бы имеет на это право, данное ему какой–то Властью. Маразматик. Его мозг, так же как и тело, поражен склерозом.

—К тому же, — вступает Сисселоур, возможно, с целью провокации, — он живет в том мире — в мире Времени. Он ходит повсюду. Он встречает людей. Все знает. Его присутствие, то есть его интерес, всегда что–то означает. Это надо понимать.

Никому не нравится, когда ваши собственные слова обращаются против вас же. Моргас с руганью оборачивается. Как только ее внимание перемещается, Кэл долгим взглядом смотрит на Ферн, на его губах блуждает легкая злобно–насмешливая улыбка.

—Приятно видеть, как сильно сестры–близнецы любят друг друга, — замечает он.

Теперь Моргас поворачивается к нему с такой скоростью, с такими словами и жестами, что не дает ему договорить. Внезапно, будто мать ударяет его хлыстом, он падает, корчится на земле, беспомощный и неуклюжий, на груди у него появляется багровый кровоподтек. Ферн прежде никогда не видела, чтобы Моргас с такой легкостью, не заботясь об ужасных последствиях, применяла свою силу. Она вспоминает, как сама однажды вышла из себя и перестала себя контролировать, это был случай с домашним гоблином, но тогда не было физического контакта, следовательно, не было и боли. Она обнаруживает, что крепко держит левой рукой правую, чтобы не потерять самообладания.

Сисселоур раболепно съеживается от криков, как подчиненный, который симулирует покорность, однако при этом вынашивает план мести. Долгая совместная жизнь выработала у сестер определенные правила: конфликт проходит только на уровне слов. Моргас останавливается так же внезапно, как и начала. Выражение ее глаз при взгляде на девушку меняется.

—Развеселил тебя спектакль? А, Фернанда? — спрашивает она.

Ферн пожимает плечами:

—Мелкая семейная ссора.

Моргас хохочет, рот ее перекашивается.

А это ты видишь? — наконец произносит она, указывая на сгорбленную фигуру на земле. — Это было ошибкой. Пусть это будет и тебе уроком. У меня однажды был сын, когда я была молода, отцом его был король легенды, о котором помнят до сих пор.

Он был твоим единокровным братом, — бормочет Сисселоур.

Не важно. Мой сын был красив и горд, хотя Дар его был невелик, но еще он был нетерпелив и жаден. Его разрушили честолюбие и мстительность. Когда я увидела его недостатки, я устроила так, чтобы сделать себе ребенка получше. Я взяла семя бога и поместила его в смертное существо. Это была магия, которую никто другой не…

Галатея, — бормочет Сисселоур. — Невестка–цветок Ллю Лло Джиффса.

Галатея была лишь статуей, сделанной из незабудок и анютиных глазок. Мой опыт проводился с настоящей плотью и кровью, с моей плотью, с моей кровью. Я нянчилась с ним, как с хрупким, нежным растением, а он рос в моем чреве, как опухоль. Когда он появился, я увидела — это. Ни Человек — ни Дух, с детства — чудовище, ползавшее в своих собственных испражнениях. Я дала ему деревенскую дурочку, и он впитал глупость вместе с ее молоком. Когда он подрос, то свою силу употреблял только на то, чтобы что–нибудь стащить. Он становился все порочнее, да и пороки–то его были лишь результатом посредственного воображения, грубой чувственности и желчности. Я назвала его в честь Кэилиберна, так назывался легендарный меч славы. А теперь он — Кэйлибан, то же самое, что и зверь. Я оставила его жить в качестве напоминания. Можно обойти Первичные Законы, но их нельзя нарушать. Смотри на него и учись.

«Ты оставила ему жизнь, чтобы он мучился, — подумала Ферн. — Ты вымещаешь на нем свои собственные ошибки».

А ты хоть пыталась его полюбить? — спросила она, будто бы проводя научное исследование.

Любовь! — Моргас беззвучно рассмеялась. — Что ты знаешь о таких вещах вне поэтических сантиментов и рассказов? Слушай: я расскажу тебе о любви. Любовь — это призрак сознания, голод голодного сердца. Любить — значит все время пребывать в тоске. Это — дар, который не может быть дан, камень, который тянет тебя вниз, это чувство делает тебя не способным ни к чему, вместо того чтобы наделять силой. Любовь распространяется, будучи сутью самой природы, капризным звеном механизма репродукции, но мы живем вне естественного мира, нам все это не нужно. Если бы это создание оправдало мои надежды, я бы использовала его и гордилась бы им, но никогда не любила бы. Так почему я должна теперь тратить на него свои эмоции?

Кэл, поднявшись на ноги, смотрел на Ферн, но обратился к матери:

Я знаю столько секретов… И ты многое дала бы, чтобы узнать их от меня.

Прочь от праздничного стола, где тебе никогда не будет места, — прервала его речь Моргас. — Держи свои секреты при себе. Я не подбираю крошки после чьей–то еды.

Кэл бочком, как краб, попятился от матери и исчез в темноте около выхода, но долго еще Ферн казалось, что из тьмы за ней следят его глаза.

Ферн больше никогда не спит, но иногда ей снятся сны. Повторяется прежний сон с церковью, полной народа, где все повернулись к ней. Откуда–то раздается торжественная музыка. В этот раз она лишь наблюдает, а не участвует. По проходу движется длинное белое платье, кажется, что в нем никого нет. Около огромного букета стоит человек, он — темный, коренастый, у него не очень приятное лицо, чуть лысоватая голова. Она отчетливо видит его, он хорошо ей знаком, и это доставляет ей пронзительную боль. Она даже знает, как его зовут. Маркус Грег. Платье кладет на него невидимую руку.

—Меня там нет! — внезапно испугавшись, вскрикивает Ферн. — Разве ты не видишь, что меня там нет?

Но церемония продолжается, и она чувствует, что очнулась. Все ее тело, как при лихорадке, покрывает пот, она в этот момент не помнит, что дрожь в теле и мокрая от пота кожа — всего лишь иллюзия. После того как она немного успокоилась, память возвращается назад, она вспоминает о деталях, которые прежде не интересовали ее. Считается, что она должна выйти замуж за Маркуса, быть может, он тоже сидит около ее кровати. Она припоминает, что и сама этого хотела, хотя причины, по которым она собиралась это сделать, улетучились из ее памяти, как капли дождя испаряются под солнцем. Ее настигают еще более давние воспоминания, те, которые неприкосновенными лежали в ее сознании, — золотистый пляж в Атлантиде, солнце садится, набегают волны, и из воды, как морское божество, поднимается человек. И хотя видение очень ясное, оно постепенно начинает меняться. Человек на фоне блестящего моря очень темен, и когда он приближается к ней, то она видит, что у него лицо Рьювиндры Лая.

Фрукты поспевают.

Ферн бродит под тяжелыми ветвями вместе с Сисселоур, которая обследует припухлости шаров, видит намокшие пряди волос и новые краски под кожей. Некоторые лица становятся слегка узнаваемыми, будто бы она видела их в другом мире, на экране или в книге. Какие–то из них, не дозрев, каждый сезон снова начинают наливаться спелостью.

— Каковы бы ни были причины, — говорит Сисселоур, — они не могут преодолеть Врата. Их души или их воля разрушены. Они пойманы в ловушку никчемных чувств, отголосков прежней жизни, и пока эти чувства окончательно не иссохнут, они так и будут катиться по этой колее. Вот — один такой.

Голова висит настолько низко, что ее легко достать. Бледная кожа покрыта красными пятнами, жирные волосы падают на лоб, волосы пробиваются и над верхней губой. Глаза бессмысленны. Пока Ферн и Сисселоур стоят рядом, глаза широко открываются, и губы пытаются что–то пробормотать. Но зрачки голубых глаз не могут сфокусироваться, а звуки, вылетающие изо рта, напоминают звуки радио с неисправным звучанием.

—В первые два сезона он говорил гораздо громче, — замечает Сисселоур, — бывало, он беседовал с нами. Моргас понимала его, она говорит на многих языках. Сейчас он нас не видит. Через пару дней его глаза нальются кровью и он начнет гнить изнутри.

Это лицо знакомо Ферн, хотя она не может вспомнить его имени. Впрочем, имена здесь не имеют значения, они нужны только при заклинаниях. Однако она все же вспоминает, что лицо это было полнее, сильнее, плотнее, тогда как фрукт висит съеженный, изъеденный временем. Нынче он слаб и сморщен, а последние проблески души будто судорожно пытаются вырваться из заточения. Глаза сверкают пугающей яростью духа, но это глаза безумца, видящего перед собой только чудовищ.

Многие головы кажутся молодыми, хотя они могли умереть от старости.

Соки Древа сильны, — говорит Сисселоур, — сукровица бежит по каждой ветке. Лишь немногие из них существуют благодаря собственной энергии. Многие фрукты дойдут до своего возраста, прежде чем упадут.

Древо было в раю, — говорит Ферн. — Может быть, это Древо и есть чистилище?

Рай! Чистилище! — фыркает Сисселоур. — Ты говоришь банальности, как старый священник. Росли здесь яблоки, по словам Моргас, золотые яблоки, чей сок был нектаром богов, в них были сосредоточены мудрость и юность. Змей обвивался вокруг ствола, чтобы оберегать их. Змей этот был больше, чем Нехиидра, яд его был так же смертелен, как сладок был сок яблок. Теперь — теперь на том месте, где зрели золотые яблоки, висят головы, и дикая свинья пожирает то, что защищал Змей, Когда природа Человека изменится, может быть, тут снова будут расти золотые яблоки. Но, думаю, долго придется ждать подобного урожая.

Когда Сисселоур ушла, Ферн осталась сидеть у переплетения толстых корней, близко к стволу. Она видела над собой часть ствола, похожего на стену гигантской башни, могла хорошо разглядеть низко свисающие ветви и землю под ними. Кто знает, какое создание может быть выведено при долгом, долгом путешествии к кроне Древа? От этой мысли становится так же холодно, как и при мысли о бесконечности, и Ферн охватывает дрожь.

Туда, где сидит Ферн, солнце не проникает. Повсюду вдали пляшет свет, зелено–золотые проблески проникают сквозь массу листвы к земле, где они скачут, как солнечные зайчики, в потоках легкого ветерка, откуда–то прилетевшего к Древу. Где возникает этот ветерок, не знает даже Моргас, может быть, его порождает само Древо, выдыхая из себя воздух, качаясь в собственном ритме под некую таинственную музыку своей сердцевины. Само солнце, сияющее на верхних ветвях, может быть эманацией мыслей Древа, таких же нереальных, как нереально биение пульса — смена дня и ночи. Ферн ощущает энергию Древа не только в могучих сплетениях корней, но и в почве под ногами, в гуще листьев, опадавших многие, многие годы, в созревании и гниении голов. И Моргас была притянута этой энергией, которая пестовала ее Дар, исправляя ее душу. Древо приютило ее, как огромного паразита, что питается кровью своего хозяина. Ферн давно это чувствовала, но не понимала, а сейчас наконец ей все стало ясно. Моргас и Древо связывают порочные узы. Огромная масса плоти — это просто зримое выражение сущности ведьмы — сущности пиявки. Сознание Моргас тоже может питаться силой Древа, в ужасе объятий Моргас Ферн чувствовала подавляемый голод и страсть к абсолютной власти, которая видна в глазах ведьмы. Но Древо существует в своем измерении, вне реальности, между мирами. Моргас смертна и подвижна, ее желания удовлетворяются в других областях, там она кормит ненасытных и простирает свои щупальца все шире и шире. Древо, может быть, и чудовищно, но мысли Моргас, буйно проламывающиеся сквозь Время и реальность, жалят Ферн, еще больше и глубже пугая ее. До тех пор пока зло Эзмордиса является частью мирового зла, что–то будет сражаться и сопротивляться ему в бесконечном конфликте, в котором никто не выиграет и никто не проиграет, а Моргас, по неким расчетам, должна быть проклятием, способным склонить чашу весов ко злу. И Ферн является для нее механизмом, необходимым для возвращения. Ферн создает троицу, связывает ее с настоящим давно утерянной нитью. Ненависть, горящая внутри Ферн, охлаждает и ожесточает ее. Ей приходится слишком со многим бороться для того, чтобы начать еще и сражение с ними. Моргас должна научить ее множеству способов применения силы, с ее помощью Ферн могла бы превзойти Эзмордиса. Но она должна это сделать без чьей–либо помощи. Она попала в ловушку влияния Древа, тело ее спит, и где–то далеко волнуется неприрученный дракон, а это опасно для тех, кто остался в том мире. Перед лицом подобной опасности ее неадекватность не имеет значения. Она должна уничтожить Моргас и найти путь назад до того, как течение Времени отнесет всех тех людей от нее навсегда.

Спрятанный в коконе заклинаний, в той потаенной низине, черный фрукт уже почти созрел.

В темное время Ферн закрывает глаза и изображает сон. Но веки ее почти прозрачны, она смутно видит стену, оплетенную корнями, и крышу, неравномерный пульс свечения светлячков, отражение огня заклинаний на блестящем, лунообразном лице Моргас. Сисселоур находится рядом с ведьмой, голова ее откинута назад, глаза вытаращены, Кэла нигде не видно. Ферн многое понимает благодаря инстинкту и глубинным знаниям. Ее тело–дух давно не соприкасалось со своим домом во плоти, оно начинает терять очертания. Если она долго пробудет здесь, то станет аморфным пузырем, эктоплазмой, призраком, с трудом помнящим свою анатомию, который будет не в состоянии носить одежду, ибо она не сгодится для его дегенеративных форм. Но Моргас наверняка вычислила такую возможность. Ферн в виде привидения ей не нужна.

Когда? Когда? — повторяет Сисселоур, и в ее голосе слышатся нетерпение и страх.

Когда она будет готова. Когда я буду в ней уверена. Когда я впихну ее обратно в ее смертное тело и полностью овладею ею. Но мы должны быть очень осторожны, ее сила — больше, чем сила Элаймонд, возможно, больше, чем у кого бы то ни было в течение многих веков. Ее Дар так долго не проявлялся, что трудно его измерить, но я знаю — он очень велик. Огонь заклинаний нам не показывал никого, кроме нее. Несколько странно, что Старый хотел уничтожить или заманить ее. Когда я без помех овладею ее Даром, то буду знать и пределы его возможностей.

—Элаймонд была очень навязчивая, опасная. Откуда ты знаешь, что эта не такая же?

—Элаймонд была дурой, ослепленной своей жестокостью. Порывистость и неуклюжесть мешали ее Дару. Она не была нам предназначена, на самом деле в ее будущем я не видела ничего, кроме бессмысленности и смерти, вот почему я рассталась с ней, дала ей уйти. Фернанда значительно умнее, но она все еще очень уступчива, пассивна, нетемпераментна. Бродяга Рэггинбоун не отпечатался в ее душе. Она — мое существо, мое создание. Скоро наступит час, когда снова начнется Время. Соки Древа бегут в нас обоих: бесконечные смены зим и весен, листья всегда зелены и всегда гниют. Так будет и с нами. Мы сбросим с себя эту кожу, этот изношенный кокон и явимся такими, какими уже однажды были, — сильными, юными и прекрасными. Через нее мы вернемся обратно. Скажу тебе, я следила за современным миром, и нам не нужно будет подчиняться очарованным королям или прекрасным морякам. Теперь есть другие пути. Теперь существуют магические кристаллы, которые действуют без всякой магии, видения — без огня заклинаний, корабли, которые летают, провода, которые говорят. Существует такое оружие, о котором наши герои и не мечтали, стальные трубы выплевывают смерть, огненные шары могут сжечь целый город. Человечество изобрело тысячи новых форм мучений, тысячи новых возможностей на дороге страданий. Через Моркадис мы все это хорошо узнали — мы будем этим знанием пользоваться — мы снова войдем в тот мир — испробуем его — обретем над ним власть — будем жить] Неназываемый, не имея соперников, правил много веков. Но чем он был, как не тенью в человеческом сознании, тем, кто торгуется за человеческие души, тогда как мы протянемся к ним и возьмем их? Мы будем реальными. Я заберу обратно свой остров, зеленый остров Британию, и в этот раз никто его у меня не вырвет из рук. Никто.

Ферн не видела выражения ее глаз, но в голосе были слышны неукротимый напор, ненасытная страсть, безжалостная воля.

Мы должны торопиться, — сказала Сисселоур, вкалывая иглу сомнения, то ли ради провокации, то ли от того, что в финале Моргас не употребляет слово «мы», исключая ее как партнера, — иногда мне кажется, что она начинает таять.

Нет, — возразила Моргас. — Она не осознает своего состояния. Пока она верит, что здесь ее тело, она выживет.

Кэл может все рассказать.

Если он расскажет… я залью его внутренности жидким огнем. Кровь закипит в его венах. Он узнает, что значит гореть заживо. Я не терплю предательства.

Откуда ни возьмись, по ее лицу пробегает отблеск красного огня.

Так, — бормочет ведьма, сосредоточившись на образе, который не виден Ферн. — Старый нашел еще кого–то, кто может заклинать его крылатую змеюку. Только посмотри! — дряхлый, серый, как грязь, ублюдок, недостойный своих предков. Лай ведь в самом деле умер.

Однако ты не нашла его.

Его время придет, оно для всех приходит. Он мертв уже неделю — день — год. Что значит Время для нас? Это записано в пепле, это прошептал дождь. Такой, как он, не может умереть незаметно. Он скоро здесь созреет. И тогда — он расскажет мне свои секреты. Все свои секреты. Я выжму их из него, как сок, выдавлю его мысли, как семечки, и останется только пустой череп, чтобы свинья могла его сожрать.

Это мы еще посмотрим! — насмехается Сисселоур.

Идиотка. У тебя мозги сгнили, как фрукты. Я скормлю тебя свинье — как сладко будет вершить этот суд! — только думаю, на твоих костях слишком мало мяса, чтобы свинья могла порадоваться. Мне не нужен камень. Вот дракон — другое дело. Старый знает ценность этого оружия, какое бы там ни было время. Мне нужен этот летающий конь, обгоняющий ветер, волшебная молния, наделенная разумом. Дракон — это не только проявление силы, он еще и символ Жизни. Кто, кроме Заклинателя драконов, может им управлять? Однако через этого серого полукровку он думает обрести силу. Мы забрали у него девушку, еще лучше будет, когда мы и дракона приберем к рукам. Я покажу ему, кто на самом деле правит землей. Когда я найду голову…

С драконом может говорить только Заклинатель драконов, — напомнила Сисселоур.

Ты смеешь во мне сомневаться? Теперь, когда мы так близки?

Сисселоур с писком отступает от нее, и Моргас гасит огонь одним движением руки. Дым взвивается между ними, и, когда Ферн открывает глаза, их уже нет. Теперь она относится к ведьме бесстрастно, без ненависти, как к растущей опухоли, которая должна быть вырезана, чтобы спасти все живое. Это не враг, которого надо убить, а болезнь, которую следует вырвать с корнем. Ферн лежит, погруженная в мысли, снова повторяя про себя речи Моргас, представляя себе лечение.

Наступает время составления планов. Ферн теперь сама следит за огнем заклинаний, при этом она отрезает большими ножницами кусок своей юбки.

—Хочу еще одну подушку, — говорит она Сисселоур, и ведьма хохочет, насмехаясь над любовью Ферн к комфорту, но дает ей иглу, сделанную из птичьей косточки, кусок почти новой тряпки и нитку. Однако вовсе не подушку делает Ферн.

Дым огня заклинаний стелется, пляшет по пустыне. Из клочка дыма образуется некая тень, возможно, высокая, подобная человеку, но это не человек. Тень странными движениями шествует по песку. Очертания тени извиваются и преобразуются, они никак не могут принять точный абрис, но из тени глядят глаза, они щурятся от солнца. Фигура, возникшая из дыма, наполняет Ферн страхом, внезапный холод сковывает ее руки. Фигура, движущаяся по песку, уплотняется, приобретает вес и притягивает к себе песок, в глазах ее, как в зеркале, отражается заход солнца. Над землей облаками поднимается пыль, вдали становятся видны костры лагеря, привязанные к столбам животные и конусообразные силуэты палаток. Движущаяся фигура торопится, вырастает до чудовищных размеров. Сквозь тени между ребрами просвечивают звезды. Фигура вытягивает руку, выбрасывая вперед гибкие пальцы, и отдаленные огни гаснут по велению этой руки. Издалека до Ферн доносятся голоса кочевников, в которых слышатся и ужас, и преклонение перед Божеством:

— Эзмордис! Эзмордис!

Ночь сменяется ночью. Обширное пространство пустыни скрывается, пыльные вихри превращаются в снегопад, который ветер закручивает метелью. Позади себя Ферн видит два, нет, три пятна желтого света, это окна в призрачной стене. Вверху можно угадать очертания остроконечной крыши. Метель вьется вокруг строения, выдергивая соломинки из кровли, пробиваясь в незастекленные окна. Захлопываются ставни. Внутри, не поддаваясь зимнему холоду, кто–то поет. Но снаружи снегопад образует колонны бури и тьмы. Ставни распахиваются, лампы и песни гаснут, и те, кто присел в ужасе перед вошедшим, издают крик страха и молитвы:

— Эзморд!

Легко быть богом в дни магии и суеверий, когда бессмертные, жадные до власти, питались верой людей и становились все сильнее, сильнее и только наделенные Даром могли им противоречить. Теперь наука изучила мир до последней молекулы, и магия загнана в угол, к границе реальности и Бытия. Но Эзмордис… Эзмордис существует вечно, меняясь вместе с родом человеческим. Он познает новые пути взамен старых. Может быть, ему стало труднее, и скука разъедает его сердце, и ползучее отчаяние оскверняет все, к чему он ни прикоснется, но если это так, то это делает его лишь еще более мстительным и злым, и он не знает ни жалости, ни сострадания, даже к себе. И очень быстро — в образе, в ночном кошмаре — Ферн заглядывает в преисподню его духа: существование без страха смерти или надежды на жизнь, целые эры существования, которые нечем заполнить, где любое чувство, любая страсть обращаются в раздражение, в желчь, которая его душит, даже если его ею вырвет. В огне заклинаний Ферн видит храмы и идолов, ритуалы и жертвоприношения. Возможно, она наблюдает не за фрагментами прошлого, а за памятью Эзмордиса, за сценами из тех дней, когда сильное пламя его энергии все еще воспламеняло его, — тех дней, после которых все утонуло в мрачности и в бесконечной ненависти. Она прикасается к его сознанию и тут же отступает, чтобы он не почувствовал ее близости. Она теперь знает, почему сцены в огне заклинаний съеживаются от неожиданных встреч. Как и Рьювиндра Лай, он осведомлен о ее присутствии в качестве наблюдателя и хочет ее разыскать. И Ферн внезапно вспоминает, как иногда она чувствовала, что за ней наблюдают, и как однажды увидела глаза Моргас, уставившиеся на нее из зеркала.

Она должна была все понять и быть более бдительной. Теперь слишком поздно думать об этом.

Образы уменьшаются и теряются в дыму. Пламя убывает.

Так что же ты шьешь, маленькая колдунья? Простушка Сюзанна, вышивает… что это за заклинание?

Да разные бывают заклинания, — отвечает Ферн, не обращая внимания на сарказм. — Можешь считать, что это часть одного из них.

А моя мама знает, что ты вышиваешь вуаль, чтобы спрятаться от ее глаз, или сеть, чтобы изловить ее?

Ни то, ни другое, — отвечает Ферн. — Вряд ли это вышивка. Я шью грубыми стежками старую тряпку. Я сказала Сисселоур, что это для еще одной подушки. Она посмеялась над тем, что я хочу спать на мягком.

—Ты всегда так мягко ступаешь, ведь верно? Мягко ходишь, мягко говоришь, так спокойно развеиваешь свои колдовские песни, что никто не знает, где они. — Он припадает к ней, его теплое дыхание касается ее щеки, оно острое, как дыхание лисицы, он неуклюже касается ее бедра рукой, длинные пальцы зондируют почву. — Скажи–ка, что я получу за свою скрытность? Я вижу тебя яснее, чем Моргас, несмотря на всю ее мощь и знания.

А что ты мог бы ей сообщить? — Ферн поднимает свою работу. — Мне нечего прятать.

Кроме одной черной сливы, которая уже почти созрела. А она сочная и сладенькая? Она раздразнит мой аппетит?

—Это пища для свиньи, — отвечает Ферн, передергивая плечами, — ешь, если это в твоем вкусе.

Он откидывается назад, его дикий запах меняется от гнева.

—Ты слишком далеко заходишь, маленькая колдунья, — огрызается Кэл.

Впервые Ферн прямо смотрит на него.

Мы играем словами, — говорит она. — Это игра уколов и намеков. Что тебе в этой игре, когда она уязвляет твою гордость? Ты хотел заключить со мной сделку, или так, во всяком случае, ты говорил, — очень хорошо, давай договариваться. Но не для игры, не по пустякам. Мы заключим сделку во имя жизни и смерти, во имя дружбы в опасности, надолго и по правде. Мы заключим соглашение, ты и я. Фернанда и Кэйлибан. Ты этого хочешь?

Фернанда и Кэйлибан. Красавица и чудовище. — Он произносит слова так, что в интонации слышатся и удовлетворение, и насмешка. — А какова же моя роль в этом соглашении?

Быть моим другом и помогать мне, даже против Моргас.

А твоя?

Я буду твоим должником и заплачу, как угодно и когда угодно, по твоему выбору, но только так, что это меня не обесчестит, не нанесет мне оскорбления.

Какое умное условие! — И улыбнулся, будто волк оскалился. — Ты в самом деле хитренькая. Простушка Сюзанна. Не сомневаюсь, что у тебя очень точные представления о бесчестии.

—Наша сделка подразумевает твою дружбу. Друг не может судить меня и насмешничать надо мной. Если ты исполняешь свою роль, то нет необходимости даже обсуждать мои условия.

Все умнее и умнее. Ты лучше обращаешься со словами, чем с иголкой.

Ты можешь отказаться, — заканчивает Ферн разговор.

Рубиновый огонек зажигается в его глазах — вспыхивает и исчезает, и глаза снова становятся темными. В неверном свете пещеры он выглядит созданием мрака, его активное физическое присутствие скорее можно чувствовать, чем видеть. Он злобный, опасный, но он не предатель. Ферн рассчитывает на это. В его сумрачности Ферн ощущает, как нечто материальное, болезненную несчастливость, его ссадины, к которым нельзя прикасаться, упрятанные кровоточащие раны. Однако черный, как ночь, взгляд скрывает все страдания.

Никто еще не предлагал мне такого благородного дела, — наконец произносит он. — Какая высокая нота! Как изящно! Так благородно и гордо! Мы будто вернулись во времена кавалеров и дам.

А они были?

Говорят. Все, что я помню о рыцарях и героях, так это то, что они гнали меня по лесу, как дикого зверя. Они гнались за мной с собаками, которых мой запах доводил до безумия. Они были на лошадях, и я затащил их всех в болото, и… я перегрыз их горла. Правда, трудно было добраться до них из–за металлических лат. — Он криво усмехается. — А теперь ты предлагаешь мне не бандитский сговор, а соглашение чести. Я даю — ты берешь, и мы называемся друзьями. Как почетно. Правда. Должно быть, славно иметь тебя своим должником, маленькая колдунья. Держать тебя в руках, требовать с тебя плату, чтобы получить удовольствие. А какую такую особую помощь ты ждешь от меня, Фернанда?

Сначала мы должны договориться.

Очень хорошо. Договорились.

Она протягивает руку, он слегка пожимает ее, придерживая свою силу. Она ощущает, какие мозолистые у него пальцы.

А теперь, — говорит он. — Чего ты хочешь, Фернанда?.. Мой друг.

Я хочу вернуться в настоящий мир, в мир Времени. Ты пойдешь без разрешения Моргас, ты знаешь туда дорогу. Возьми меня с собой.

Шитье закончено, ее план почти выполнен. Она сидит в своей секретной ямке и ждет. Черный фрукт созрел; свисают длинные волосы, прикрывая безобразный шрам на шее, черты лица полностью определились, кожа цвета черного дерева блестит, будто натертая воском. Под бровями вразлет очерчены глаза, но они прикрыты, как если бы голова спала. Рот тоже закрыт, вместе с пробудившимся сознанием в нем пропало напряжение. Ферн долго ждет, заставляя себя быть терпеливой. Древо нельзя потревожить, его нельзя торопить. Иногда легкая судорога передергивает мышцы, и она в нетерпении поднимается, но темное лицо по–прежнему неподвижно, намек на движение все еще иллюзорен, это игра света и тени. И, наконец, спазм становится более продолжительным, и глаза открываются. Они голубые, как небо, и холодные, как кристаллы льда. Несмотря на то что Ферн видела их в огне заклинаний, она не была готова к тому, что они настолько выразительны, обладают такой силой, что ни смерть, ни Древо не смогли их приглушить. Рот жестко произносит одно лишь слово:

—Ты…

В этом нет узнавания, а лишь подтверждение.

Да, — отвечает она. — Я наблюдала за тобой в огне заклинаний. Я долго наблюдала за тобой и ждала тебя.

Раза два старые ведьмы таращились на меня сквозь огонь заклинаний, — продолжает он, — они шпионили за мной. Но ты слишком молода, чтобы быть ведьмой.

Я постарею. Однажды я тоже стану ведьмой.

Не думаю. Ведьмы — это создания хищные, это — гарпии без крыльев, бесполые демоны.

Ты с первого взгляда все так хорошо видишь?

В последний момент перед смертью твое зрение становится очень отчетливым, — отвечает он. — И теперь — теперь я мертв и должен висеть здесь, пока не сгнию. Я должен расплатиться за свою жизнь. Она не была ни добродетельной, ни принципиальной, но она радовала меня, поэтому так высока цена… Ты пришла, чтобы облегчить мои страдания в чистилище ?

Не совсем так. Прежде чем ты пройдешь Врата, ты должен завершить кое–что незаконченное на земле. Я… могла бы помочь тебе в этом.

Что именно? — спрашивает голова, и на лице ее появляется скептическое выражение, одновременно и коварное, и всезнающее.

С драконом…

Я — мертв. Я — непонятный фрукт на Древе без фруктов. Я — голос без глотки, разум — без сердца. Голод без желудка. Возможно, это еще не настоящая смерть, а состояние между не живым и не мертвым. Укрощение плоти. Очищение души. Кто знает? Как бы то ни было, теперь драконом занимаются другие. Моя связь с миром прервана. И почему ты должна мне помогать, девушка–колдунья? Ты уверена, что не наоборот — я должен помогать тебе!

И то, и другое, — соглашается Ферн. Она знает, что ей не удастся провести его так, как она провела Кэйлибана, пряча за откровенностью свои тайные замыслы, пользуясь его несчастьем и ненавистью в своих собственных целях. Там, где Кэл хитрит, высмеивает и подозревает, Рьювиндра — проницателен, может расстроить твои планы, опасен в своем всеведении. С ним нужно быть честной. — Мы нужны друг другу. Драконом управляет Старый Дух…

Это невозможно.

Потомок твоей семьи запер дракона в колодце или в пещере, за колодцем. Этот человек называет себя Лэй, Джерролд Лэй. И унаследованное им искусство, и его имя либо недостоверны, либо он просто продажное существо. Не знаю, любит ли он драконов, но он жаден, отчаянно жаден до власти и до жизни, и он считает, что нельзя упускать благоприятные обстоятельства. Он пригласил Неназываемого в свое тело, в свой РАЗУМ. Не думаю, что теперь он мог бы изгнать' Старейшего, даже если бы и захотел, через него тот имеет постоянную связь с драконом. Старый Дух будет использовать Лэя, даже может решиться на убийство, ты же знаешь его, ради того, чтобы добыть осколки Лоудстоуна. Он всегда страстно мечтал об этом, хотя сам не может ими воспользоваться. Это твое дело, Рьювиндра Лай. Ты один можешь все исправить.

Какие воинственные речи ведет бродячий дух, даже не назвавший мне своего имени, — говорит голова.

Голубизна его взгляда, кажется, входит в нее, как пронзительный луч, он проникает в ее самые тайные мысли, пронизывает мельчайшие клеточки ее души, видя ее такой, какая она есть на самом деле, видя всю правду. И Ферн отвечает взглядом на взгляд, глаза — в глаза, душа — в душу, и она чувствует, что между ними возникла связь, которая значит больше, чем просто взаимопонимание, больше, чем любовь. Ей не нужно ни убеждать Рьювиндру, ни торговаться с ним. Достаточно того, что необходимо сделать.

Меня зовут Фернанда, — отвечает она.

А каково имя Фернанды, наделенной Даром?

Я, когда буду готова, стану Моркадис.

А это имя выбрала старая ведьма? — резко спрашивает он. — Та жирная ведьма Моргас, которая сама себя короновала?

Даже она совершает ошибки, — продолжает Ферн. — Она научила меня, как надо использовать мой Дар — при данном ею убийственном имени жить достойной жизнью.

Так ты ненавидишь ее?

Ненависть сжигает сердце, оставляя после себя лишь пепел. Мое сердце холодно, во всяком случае, пока я этого хочу.

Некоторое время он молчал, напряженно думая, пока не пришел к мрачному заключению:

Почему мы встретились только теперь? Почему не встретились в жизни? Слишком поздно для нас обоих состоялась эта встреча, девушка–колдунья. Мой час — если у меня вообще есть час — далеко в прошлом. Возвращайся к своему огню заклинаний и ищи еще кого–то, кто помог бы тебе.

Больше никого нет… — грустно ответила она. — Я снова приду сюда.

Напрасно тратишь силы.

Я — дух. Я не знаю усталости.

Он резко захохотал, отчего листья затрепетали.

—Тогда мы одинаковы.

—Не смейся так громко, — заметила Ферн, — иначе оборвешь стебель, на котором висишь, и дикая свинья найдет тебя, когда придет сюда рыться в корнях. Или тебя услышит Моргас. Мое заклинание отвлекло ее от этого места, но оно не сделало тебя невидимым и несъедобным. Моргас тоже нуждается в твоей помощи, и она не так терпелива, как я.

Голова не ответила, просто разглядывала Ферн. Девушка с большой неохотой направилась в пещеру.

В месте без времени Ферн вдруг ощутила, что ее Время уходит. Огонь заклинаний показал ей старый дом и глядящее в окно бледное лицо, обрамленное массой волос. Сквозь переплеты оконной рамы видно выражение одиночества и отчаяния на этом лице.

Кто это? — спросила Сисселоур, склонившись над плечом Ферн.

Не знаю. Магия ведет себя, как ей хочется, иногда то, что она показывает, вовсе бессмысленно.

Но она знает…

Теперь, когда фрукт поспел, она боится оставлять его без своей защиты, пускай даже весьма непрочной, а свинья бродит там и бьется о корни Древа, так что фрукт может упасть. Или Моргас обнаружит его в ее отсутствие. Однако она боится и слишком часто бывать там, чтобы не вызвать подозрений, чтобы за ней не стали незаметно следить. Она выходит, когда ведьмы спят, в предрассветных сумерках, собирает грибы и дикие травы, объясняя этим свое отсутствие. Моргас научила ее распознавать растения, да и она сама, собирая свой урожай, многое постигла. Выйдя из пещеры, Ферн каждый раз бредет в другом направлении, однако все ее чувства — и зрение, и слух — обострены, она старается войти в укрытие только тогда, когда абсолютно уверена, что за ней не следят.

Мы скоро должны уйти, — сообщает она голове.

Я никуда не пойду. Я покончил со своей жизнью. Меня ожидают Врата. Кроме того, этот фрукт не может долго существовать в реальном мире. Не больше двух дней.

А нам больше и не потребуется, — отвечает Ферн. — Ты можешь, разумеется, оставаться здесь еще какое–то время, но что потом? Моргас высосет из тебя мозги, как червяк проберется во все твои тайны. Она тоже жаждет завладеть силой дракона.

Чего бы ей ни хотелось, она ничего не добьется. Дар принадлежит только мне одному.

Тебе и твоим потомкам, — напоминает ему Ферн. — Не забывай о Джерролде Лэе.

Выродок. Ты сама это говорила. Никто не мог понять дракона так, как я его понимал. Прикоснуться к духу огня, испытать страсть, любовь — да, любовь — к неопытному, голодному, яростному существу, при этом не обремененному множеством человеческих рассуждений, бессмысленных сомнений… Только самые сильные могут выдержать такие отношения и выжить. Более слабый человек сошел бы с ума.

Возможно, Лэй безумен, — заметила Ферн, — но он теперь вместилище Старого Духа, которому не важно психическое состояние его инструмента.

Черный рот презрительно скривился.

—Именно такой, как этот Лэй, продажный и одержимый, никогда не сможет установить истинную связь с драконом. Они остро ощущают человеческие чувства, чуть ли не в цвете. Ложь они видят тусклой, бесцветной. Они видят все человеческие страсти, мораль, лицемерие, лживость, как неотъемлемые элементы нашей натуры, как бессмысленное поведение, непонятное им. Для того чтобы связаться с драконом, Заклинатель должен преодолеть все барьеры, он должен открыть дракону свое сознание. Они не говорят, как мы, но их мысли приобретают очертания у нас в голове, мы интуитивно понимаем друг друга, происходит соединение двух душ. Как только эта связь образовалась, ты навеки изменяешься. В тебя входит огонь, который будет пылать до твоего смертного часа. — Он пронизывает Ферн голубым острием своего взгляда, но она не отводит глаз. — Этот огонь до сих пор во мне, даже здесь, но это уже тлеющее пламя. Скоро останется лишь пепел.

Если тебе так близки драконы, — неуверенно говорит Ферн, — как же смог ты уничтожить все остальные яйца? Когда ты разграбил гнездо, почему не оставил ни одного?

Ты не понимаешь, — пытается объяснить он, и звук его голоса — острее, чем бритва. — Я не оставил будущих соперников. Я сделал так, как делают драконы…

Ферн молча впитывает этот ответ.

Это открытое сознание, — говорит она наконец, — это соединение двух душ… ты пытался это сделать со мной, когда наши глаза встретились в огне заклинаний?

Нет, — возражает он. — Но возможно, это пыталась сделать ты.

Чуть позже, при дневном свете, Ферн выслеживает Моргас. Надо обязательно найти ведьму, и Ферн заглядывает под каждый листик, в каждую ямку. Скоро Моргас пройдет рядом с лощиной, где действует очень тонкий слой магии и земляной вал прячет черный фрукт. Она может почувствовать границу заклинания и заподозрит что–то неладное. Ферн, сознавая свою неопытность, боится, что какая–нибудь неточность выдаст ее. Мор гас настолько проницательна, что ее нелегко обмануть. Ферн сквозь щель между корнем и землей следит за ведьмой, которая подходит все ближе, с каждым шагом двигаясь все медленнее и медленнее, хотя, увидев впереди лишь тень, она должна бы пройти мимо. Но вот она почти у границы заклинания. Ферн прогоняет панику, напрягает свое сознание, глядя для вдохновения на ветви, расположенные выше. Где–то наверху, как она чувствует, с ветвей свисает комок вещества, издающего ноющий звук — жужжание бьющихся крыльев, предупреждение о появлении стаи. Она мысленно быстро отгоняет прочь сомнения. Очень мягко из нее вылетает сила, слова придают ей нужное направление и смысл. В высоте, может быть на сто футов выше, стая ощущает исходящую снизу угрозу.

Они сваливаются на Моргас могучей стрелой ярости, множеством сознаний с единственной мыслью. Это не пчелы, как представляла себе Ферн — хотя на Древе и нет цветов, ей как–то повстречалась одинокая пчела, — нет, это осы. Жирные черные осы, с пурпурными жалами, накидываются на свою цель, как пикирующие истребители. Застигнутая врасплох Моргас не сразу смогла защититься, но она тут же скомандовала, и ее мучители, поджаренные еще в воздухе, пеплом осыпались на землю. Но все–таки они успели ее ужалить, на щеках и на шее краснеют пятна от укусов. Ферн, поглубже зарывшись в листья, видит, как ведьма повернулась и двинулась назад к пещере. Она, конечно, вернется, желая понять, что же послужило причиной такой атаки, поскольку знает, что никакой причины и быть–то не должно, но также она знает, что те, кто живет на Древе, часто бывают капризны и бесятся -— просто от любопытства или от какого–то неясного подозрения. Она вернется очень скоро. Даже здесь Времени не остается.

Когда ведьма уходит, Ферн забирается еще глубже в свое укрытие.

Голова ждет, наблюдает за ней своим соколиным взором, темные губы слегка приоткрыты, и видна полоска зубов. Она приветствует Ферн с вызовом и едкой усмешкой:

Ну, что теперь, колдунья? В какие колдовские игры ты тут играешь?

Я спасала твою шкуру, — отвечает Ферн, обдуманно выбрав именно это существительное. — Моргас была совсем рядом, она знает, что именно здесь что–то потеряла. Мне пришлось призвать осиный рой, чтобы сделать ей больно.

Я их слышал. И слышал ее проклятья. Ты весьма искусна для своих лет.

Недостаточно искусна. Это были не проклятья, а ее команда. Мои осы погибли, сгорев в воздухе. Это была лишь временная мера. Моргас вернется, и очень скоро. Я должна уйти, как только стемнеет. С тобой или без тебя. Выбирай…

И ты оставляешь за мной право выбора? — усмехается Рьювиндра. — Я — яблоко, созревшее для того, чтобы его сорвали — ты или она. Я — деликатес для вашей услады. Могла бы ты предложить мне настоящий выбор? Могла бы ты уничтожить меня своим колдовским огнем, как Моргас уничтожала ос? Могла бы ты сделать меня свободным — освободить от этой формы, от этого наказания, дать свободно пройти сквозь Врата в вечность?

Ферн колеблется, внезапно беспричинно задрожав.

—Ты — больше, чем оса, — наконец выговорила она. — Не уверена — не уверена, что моего огня будет достаточно. Сильный огонь требует большего топлива, чем маленькое заклинание. Полагаю, я смогла бы украсть огненный кристалл… Да, я могла бы это сделать. Если это — именно то, чего ты хочешь.

—Заключим соглашение? Так всегда делают ведьмы. Ничто за ничто.

—Нет. — В словах Ферн чувствуется гордость. — Я так не поступаю. Я предлагаю тебе выбор. Выбирай свободно.

—Очень хорошо. Поверю твоему обещанию. Я выбираю финал своей смерти — я должен легко пройти сквозь Врата вместо того, чтобы застрять там. Не забудь! Но сначала я пойду с тобой, как ты просишь, вернусь в мир Жизни, чтобы опередить Старейшего из Лжецов, Похитителя Душ — если нам это удастся…

Ферн смеется — от ощущения тепла ее духовное тело начинает светиться всеми цветами радуги, хотя она этого не осознает. Вытягивая свой светящийся палец, она поглаживает черные волосы. Темное лицо смягчается.

Я буду суровым, — говорит он, — когда в этой форме вернусь в ту жизнь. Когда я жил, то был таким же, как дракон, я был таким же каждым своим нервом, каждой своей клеточкой. Теперь я — несчастный обрубок, горгулья беспомощная. Плод без семян, голова без тела и конечностей.

Я буду твоими руками и ногами, — заверяет Ферн.

Ее слова звучат очень серьезно, будто клятва, и между ними воцарилось наконец миролюбивое спокойствие.

Ты пытаешься доискаться моего сердца? — неожиданно шутит Рьювиндра. — У меня нет сердца. Древу не нужны столь несущественные детали.

Я буду твоим сердцем…

Глава десятая

В тот день, когда Рэггинбоун возвратился в Йоркшир, Уилл и Гэйнор как раз после завтрака уехали из дома. Они поехали на стареньком «фор–де–фиеста», на котором Уилл изредка ездил в университет или странствовал в поисках красивого пейзажа для своих картин. На заднем сиденье лежали подрамники с холстами и этюдник, все пропахло масляными красками.

—Ферн не ездит на этой машине, — заметил Уилл, — ей она не нравится. Надеюсь, тебе все равно?

Мне вообще все это не важно. — Про себя она подумала, что Ферн не нравилось плохое техническое состояние машины, но вслух она этого не сказала. — А как мы найдем музей? — спросила она.

Найдем как–нибудь, — ответил Уилл, — я достаточно хорошо знаю Йорк. В любом случае всегда можно спросить.

Им пришлось несколько раз спрашивать дорогу, и все равно нашли они музей совершенно случайно. В знакомой атмосфере нежилых помещений с поблескивающими стеклом витринами, хранящими в себе письменные свидетельства истории, Гэйнор почувствовала себя более уверенно. Это было ее нормальное рабочее времяпровождение. Они попали в место, где бывает множество посетителей, где фрагменты прошлого изучают, описывают, пытаясь пролить луч света на темные тайны прошлых веков. Комнаты когда–то тонули в унынии поздневиктори–анской меблировки, их окна были завешены мрачными шторами. Теперь же на окнах не было ни занавесей, ни штор, рамы покрасили в нейтральный цвет, и серый дневной свет создавал фон для всей обстановки. На своем рабочем месте Гэйнор чувствовала присутствие и индивидуальность каждой книги: надменное превосходство бесценных томов, тайны, спрятанные на каждой странице, скрытую мудрость, каждый раз вызывающую волнение. Книги при ее прикосновении будто оживали. Здесь же казалось, что книги покалечены не так древностью, как интеллектуальным пренебрежением к ним, что они всего лишь охраняемые, арестованные, нечитаемые предметы коллекции. Гэйнор почти слышала хруст поврежденных артритом скелетов, скрип иссушенных страниц. Кое–где виднелись цветные пятна, живые, точно краска только что нанесена, но их было мало. Наконец блеск золота на странице вернул Гэйнор к дракону.

Это была именно та книга, которую она видела по телевизору.

«Великий дракон, более великий, чем любой из существующих зверей, опустошающий королевство, истребляющий любого, кто стоит у него на пути. Найден был лишь один храбрый рыцарь, что стал супротив…»

Это похоже на твой сон, — сказала Гэйнор.

Описано кем–то, кто там не был. Значит, и в средние века существовали журналисты, ведь тот, кто там был, не мог выжить, чтобы написать эту историю. Нельзя ли найти здесь смотрителя и попросить у. него разрешения внимательнее изучить книгу?

Смотритель — серьезный молодой человек, которого Гэйнор помнила по телевизионной программе, невероятно разволновался, когда она высказала свой интерес и предъявила документы.

—У нас так мало посетителей, — объяснил он. — Я думал, что после телепередачи… но — нет. Знаете, людям не нужны книги. Они не хотят ничего знать. Они готовы таращить глаза на нож убийцы, драгоценности придворного или на воротничок комнатной собачки. У нас, разумеется, бывают странные американцы, исследующие что–то, иногда писатели, но это скорее чудаки, чем ученые. Нет истинного изучения, а только лишь выдвигаются гипотезы. Обычно больше всего они говорят о том, какие они умные, нежели обследуют экспозицию.

—Мы интересуемся драконами, — немного нервно сказала Гэйнор, опасаясь тоже показаться чудачкой.

Смотритель тем не менее был приятно удивлен.

Драконы, — пробормотал он. —- Что ж, это другое дело. Никто не интересуется драконами. Все эти люди верят в тайные общества и магические артефакты, но драконы — это просто истории о крокодилах, которые не стоят их внимания. И все–таки я думаю, что символизм достоин того, чтобы его анализировать. Это именно то, чем вы занимаетесь?

Более или менее, — уклончиво ответил Уилл.

Я — его руководитель, — объяснила Гэйнор, недовольно посмотрев на Уилла. — Он пишет диссертацию, но чрезвычайно чуток ко всему этому. В его идеях нет ничего странного, правда. Он работает над темой «Дракон в британской мифологии».

Строго говоря, — смотритель, похоже, что–то заподозрил, — не существует такой концепции, как «британская мифология».

А как же кельты, скандинавы, греко–романское влияние…

О, да, да, конечно…

Смотритель достал книгу из стеклянной витрины и понес ее наверх, в комнату, где захламленный стол был втиснут между шкафами, прямо под наклонной крышей.

Вы, разумеется, будете очень аккуратны, — деликатно предупредил смотритель. — Эта книга из коллекции доктора Лэя, у нас сейчас есть несколько вещей из нее. Вы можете знать доктора, он здесь — член Совета.

Я видела его в телепередаче, — подтвердила Гэйнор, стараясь, чтобы ее ответ прозвучал как можно более естественно.

Удивительный человек, — заметил смотритель с таким выражением лица, которое Уилл затруднялся определить. Это могло быть признание слабым человеком более сильного или могло быть чем–то совсем другим. Какая–то смесь сдержанности, неуверенности… страх… —Довольно любопытно, что он тоже интересуется — почти до одержимости — драконами. Возможно, вы должны… поговорить с ним.

Гэйнор слегка заколебалась, но не Уилл.

Не думаю, — решительно возразил он. — Я хочу сказать, что не стоит его беспокоить. Его ведь здесь нет?

Сегодня нет.

—Посоветуете ли вы еще какие–нибудь документы, которые нам следовало бы изучить?

—Я поищу для вас что–нибудь интересное.

Смотритель ушел, и Гэйнор обратилась к книге. Ее нервозность улетучилась, как только она занялась делом.

— Это веленевая бумага, — сообщила она Уиллу. — Состояние почти идеальное. Не видела ничего более прекрасного. Эта книга должна быть в одном из главных музеев, а не в таком захолустье. Не трогай! Не трогай! Я сама буду переворачивать страницы.

Книга начиналась с того, как Шайтан, предположительно Дьявол, сделал первых драконов из камня и огня, наполнив их тела голодными духами из нижних уровней ада. «И эти стихии, родившись в великом пекле ада, понесли пламя оттуда в жизнь и выдыхали это отравленное пламя в воздух. От Шайтана им передалась его хитрость, а во взоре их было колдовство. И послал шайтан их по миру, как великое бедствие и тварям, и человекам». Дальше в тексте описывались драконы и их действия, что–то было уже известно, что–то ново или неожиданно изменено. История о святом Георгии почему–то переместилась в Египет, другая история описывала Левиафана, спящего на дне океана, который проснется лишь при конце мира и тогда проглотит Солнце. («Это не дракон, а змея, — уточнил Уилл. — Это Морской Змей Джиорманганд, Нехиидра. Ферн однажды видела его».) Было там несколько деталей, относящихся к сну Уилла. Дракон, который проглотил «то, что наделено великой силой и магией», описывался как огромное существо, погибшее, в конце концов, в своем собственном пламени, а его главное оружие было утеряно «таинственно и загадочно». Вскоре смотритель вернулся с кипой манускриптов и несколькими другими редкими книгами, напечатанными на бумаге и переплетенными в телячью кожу.

Годы понадобятся для того, чтобы все это прочесть, — с некоторым унынием в голосе проговорил Уилл. — Я себе этого даже не представлял…

Это называется — работа, — сказала, усмехнувшись, Гэйнор.

И все–таки я не очень–то верю, что мы найдем здесь что–нибудь полезное.

Этого не узнаешь, пока всего не изучишь.

Около трех часов дня Уилл вышел, чтобы прогулять Лугэрри, хотя окно в машине было оставлено открытым и она прекрасно сама могла выйти погулять. Гэйнор осталась у стола, утонув в этой массе книг и рукописей, листая страницу за страницей и записывая что–то на обрывке бумаги. Привычное занятие прогнало прочь все темное и опасное, притупила чувство тревоги. Чем дальше, тем больше она надеялась, что найдет нечто очень важное: то, что пряталось между слов, в основе текстов. Но даже если это и было, ей не удавалось пока ничего обнаружить. Один манускрипт привлек ее особое внимание. Этот был рассказ о том, как «Укротитель драконов мог говорить с ними, а они должны были ему ответствовать, а пламя, что они изрыгали, не опаляло его, и он относился ко всему их роду хорошо. Предок его почернел от дыхания Адского Отца Драконов и остался жив, а после уже никакое пламя не могло навредить ему, а также и его потомкам». Несколько следующих страниц были утеряны, и оставалось неизвестным, что же делал Укротитель драконов. Гэйнор чувствовала, что это важный рассказ, но не знала, почему ей так кажется, допустив, что уколы интуиции — это просто проявление неудовлетворенного любопытства. Она отодвинула от себя тексты, вспомнив неподвижное лицо Ферн, чувствуя, что пока ничего не добилась.

И вот именно тогда все и случилось. Комната, в которой она сидела — наклонный потолок, узкие простенки, углы шкафов и столов, —¦ казалось, очень легко стала перемещаться, как будто переходила в другое измерение. Только что она чувствовала себя в безопасности, погруженной лишь в свои проблемы, и тут же оказалась будто сплющенной и зажатой между двумя твердыми плоскими поверхностями, помещенной в крошечное пространство, где никто никогда ее не найдет. Она пыталась кричать, но сгустившийся воздух не давал звукам вырваться из горла. Она пыталась встать, но стул упал, стол наклонился, и все, что было на нем, свалилось на пол. И из щели между измерениями — в осколке несуществования, между временем и Временем, откуда–то — за ней следили глаза. Они моргнули и исчезли, когда дверь открылась, и все в комнате вернулось на свои места.

—У вас все в порядке? — спросил смотритель. — Что здесь произошло?

Я, я… Простите, — промямлила Гэйнор. — Должно быть, я задремала.

Ну?.. — спросила она Уилла за стаканом пива в темном углу студенческого паба. — Что дальше будем делать?

Тебе известен ответ. Я думал об этом весь день. Мне это не нравится, но у нас нет альтернативы. Это было ясно уже давно. Ты можешь не ходить, если не хочешь.

Я иду, — прошептала Гэйнор.

Прекрасно, — сказал Уилл, — пойду позвоню приятелю, попрошу его позволить переночевать на диване или на диване и на полу — что ты предпочтешь. Затем мы пойдем как следует поужинаем — закажем что–нибудь французское с итальянским акцентом, — и ты расскажешь мне о своей жизни. Потом — спустя какое–то время — я поцелую тебя. Дело может даже двинуться дальше, хотя и не слишком далеко. Ты не из тех девушек, которых надо торопить, и вообще, торопить — это неправильно. Гэйнор от удивления разинула рот.

Какой ты легкомысленный, — сказала она, растерявшись. — Мы ведь должны помочь Ферн…

И завтра, — продолжал Уилл, — мы позвоним доктору Джерролду Лэю.

Гэйнор пришлось подавить свое возмущение.

Ну да, — согласилась она.

Согласна? — еще раз настойчиво переспросил Уилл, заметив некоторое сомнение на лице девушки. — Я помню, как впервые увидел тебя. Мне было шестнадцать, значит, тебе — около двадцати. Ты заехала вместе с Ферн по дороге на вечеринку в вечер Рождества, это было где–то в пригороде Лондона, и ты была за рулем. Ферн выглядела безукоризненно, как всегда она выглядит, абсолютно совершенно. На ней было красное платье в блестках и туфли на высоких каблуках. На тебе было черное, что тебе не идет, что–то такое со множеством кружев, и ты подвязала волосы сзади, но они выбились из повязки, и еще на тебе были мягкие ботинки без каблуков, для машины. Ты не показалась мне хорошенькой или красавицей, но я подумал, что ты чертовски сексуальна. «Соблазн в платье… — сказал я себе. — Однажды я получу эту девушку». Не знаю, насколько я был серьезен тогда. Но с того вечера я нашел бы твое лицо в любой толпе. В любое время.

На мне не было «что–то такое кружевное», это были очень старинные кружева, — пробормотала Гэйнор.

Какая разница!

А платье Ферн было цвета бургундского вина, а не красное. Я никогда не видела, чтобы она носила красное, для нее это слишком ярко.

Хочешь еще внести поправки? Должен напомнить, что идет речь о моих воспоминаниях. Если я захотел вспомнить красное платье и какие–то кружева, то так и сделал. Полагаю, что ты запомнила меня как неопрятного школьника, который пялился на тебя с лестницы?

Естественно, — ответила Гэйнор, — еще я сказала Ферн, что в ближайшие годы ты доставишь ей массу неприятностей.

Уже доставил, — лукаво улыбнулся Уилл.

Ферн мне говорила.

Он пошел звонить, а она допивала свой напиток. «Я запомню это, — думала она, — на всю свою жизнь». Не тот ужас, не то колдовство — призрак снега и серый палец доктора Лэя, —- но именно этот момент, эту полутьму, подвыпивших людей вокруг и ожидание Уилла. На всю жизнь.

…В ней поднялась волна столь сильного чувства, что она вздрогнула от этого вторжения, все смещалось — шок, откровенность, любопытство, счастье и ужас. Она думала о прежних своих ощущениях, о подъемах и спадах чувств в ее шестилетних отношениях с женатым мужчиной, который в конечном счете покинул свою жену, но не ради нее. Легче всего сказать, страшась и надеясь: это — другое. Она не должна позволять себе таких мыслей, ведь Уилл — брат ее лучшей подруги, который ни к чему не относится серьезно, даже к Темным силам. Душа Ферн потерялась, и не известно, что случится завтра, и все, что ей, Гэйнор, дано, это единственный вечер, который она проживет, полностью отдавшись этому чувству, сохранив его в памяти и не ожидая чего–то большего. Но предательскую тоску и неизбежные сомнения не так–то легко было отбросить прочь. Когда Уилл вернулся, он увидел, как она бледна и тиха, что она не сделала ни глотка из своего стакана, а ее ответы односложны.

—Пошли, — только и сказал он. Потом, много позже, Гэйнор поняла, что она не заметила даже названия этого «навсегда сохраненного в памяти» паба.

Ресторан, как и обещал Уилл, предлагал средиземноморскую кухню, карту французских вин и официантов–итальянцев. Ресторан был тесным и шумным, но они этого не замечали. Они были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг. В течение следующих двух часов они, отбросив в сторону заботы и переживания последних дней, рассказывали о своих жизнях, обменивались идеями, мыслями, надеждами, наслаждались радостью взаимопонимания. «Это просто игра, — говорила себе Гэйнор, — это всегда просто игра». Но она никогда не следовала правилам этой игры, поэтому всегда ставила на карту слишком многое и в конце концов оставалась в проигрыше… и в одиночестве. Но в этот раз — только на этот короткий миг — игра представилась ей реальностью, она позволила себе поверить в иллюзию совершенных взаимоотношений. Улыбка Уилла дразнила ее, но глаза его были очень серьезными, или ей так казалось… И под взглядом этих глаз сердце ее трепетало.

—Ферн однажды рассказала мне, что ты чрезвычайно славная девушка, которая всегда влюбляется в плохих людей, — сказал Уилл, когда Гэйнор закончила сагу о своем последнем романе.

Рассказала? — Лишь на мгновение в душе Гэйнор вспыхнуло негодование, тут же уступив место спокойствию. — Что ж. А я думала влюбиться в тебя. Можно такое себе представить?

Touche, — сказал Уилл. — Я не то чтобы уж очень плохой человек — я и не черная овца, и не белая. Скорее пестрая. Или белая с черными пятнышками.

Серая? — предложила Гэйнор.

Спасибо. Может быть, расширим спектр? Например, насколько багрово ты себя чувствуешь? Гэйнор…

Погоди! — Она мучительно пыталась сосредоточиться, голову пронзила безумная мысль. — Белый — черный — серый — это напоминает мне — это связано… Секундочку, сейчас пойму… — Она смотрела на Уилла, будто бы только что прозрела. — Слушай. Эту историю я нашла сегодня днем — я была уверена, что это очень важно, только не понимала почему. Там рассказывается о древнем семействе, члены которого могут разговаривать с драконами и, благодаря этому Дару, приручать их. Один из их предков был опален пламенем, которое выдохнул дракон, его кожа навсегда почернела, и на нее не действует огонь, и то же самое отличает кожу его потомков. Предположим… предположим, наследуемое качество со временем несколько ослабело, и кожа из черной превратилась в серую'? Разве Рэггин–боун не говорил чего–то — о такой семье?.. Наш доктор Лэй?..

Мог бы быть Укротителем драконов, — продолжил Уилл. — Черт!

Эта догадка куда–то нас приведет, — уверенно проговорила Гэйнор.

Именно это мне и не нравится, — ответил Уилл. — Не могу себе представить, чтобы я, мужчина, завтра воспользовался бы твоим присутствием.

Нет, — сказала Гэйнор, — я тебе нужна. Я — специалист по старым книгам и манускриптам. Он не станет с тобой разговаривать, если меня там не будет. Как бы то ни было, наконец я могу что–то сделать. Судьба. К тому же я старше тебя. При всей твоей напористости я претендую на старшинство. Не думаешь же ты, что еще существуют драконы. И…

Кофе? — предложил Уилл.

Гэйнор покачала головой. Интерлюдия, которую они украли у реальности, закончилась еще до наступления полуночи. Страхи надвигающегося завтра разрушили особую атмосферу влюбленности, которую они себе позволили. Когда Уилл поцеловал ее, желая спокойной ночи, прежде чем она улеглась на кровать в комнате его друга, между ними вспыхнуло чувство близости, но не близости любовников, а близости партнеров, которые вместе выходят на темную дорогу. В этом поцелуе Гэйнор почувствовала вкус вина и сильно перченного мяса и подумала, что теперь когда будет есть такое мясо, то всегда вспомнит об этом поцелуе. Затем, лежа в одиночестве на кровати, она осознала, что это был первый и последний поцелуй, что шанс упущен, о чем она, может быть, будет сожалеть, а может — и не будет. Но назад уже ничего не вернуть.

Она заснула, все еще чувствуя волнение в крови, которое не давало ей спать крепко.

Рассвет на следующее утро не был ни ярким, ни радостным. Это был просто рассвет, бледная ночь сменилась серостью дня. Друзья Уилла рано ушли из дому. Гэйнор слышала журчание воды в водопроводных трубах, невнятные голоса на кухне внизу. Наконец хлопнула входная дверь, и все затихло. Если все шумы и разбудили Уилла, теперь он должен был снова крепко заснуть. Гэйнор знала, что должна встать, но огромное нежелание делать это будто бы притягивало к постели. У нее было такое чувство, что, как только она вылезет из кровати, тут же закрутится колесо судьбы и ее неумолимо понесет вперед к неизвестному будущему, которое пока прячется в тени. Она попыталась восстановить сладость той ночной интимности, которую оставил винно–перченый поцелуй, но с серым светом дня в голову лезли только серые мысли. В конце концов она заставила себя подняться и отправиться в душ. Намыливаясь, она испытала странное ощущение, ее действия показались ей действиями солдата, моющегося, чтобы быть чистым перед сражением. Или — действиями жертвы перед жертвоприношением. Это были неприятные мысли.

Утро уже было в самом разгаре, когда они, вооруженные картами и адресом доктора Лэя, выданным им смотрителем музея, выбрались на дорогу. Путь от Йорка до Дэйла был долгим, дом доктора Лэя будто ускользал от них, а может быть, им и не хотелось его быстро найти, поэтому они остановились в пабе на ленч. В разговоре они избегали эмоциональных сложностей и любовных отношений, вместо этого Уилл заговорил о подробностях его и Ферн прежних отношений с Рэггинбоуном и Лугэрри, с Элайсон Редмонд, Старым Духом и всем сверхъестественным, что они собой представляли. Гэйнор задавала так много вопросов, что было уже поздно, когда они вернулись к своим поискам, наконец они нашли нужный дом, чья островерхая крыша с каминными трубами силуэтом вырисовывалась на темном, облачном небе. Конек крыши венчал гребень холма, на котором стоял этот дом. Его каменный фасад был расщеплен узкими окнами, которые, казалось, были специально сделаны такими узкими, чтобы в них не залетал ветер.

Гэйнор подумала, что в этом доме всегда, должно быть, сквозняк от которого вечно воют каминные трубы, хлопают двери и дымит огонь очага.

Дорога внезапно кончилась, и Уилл и Гэйнор уперлись в каменную стену. Путь им преграждали черные железные ворота, увенчанные острыми пиками, опорные столбы с каждой стороны ворот заканчивались статуями, которые под ветром и дождями стали лишь бесформенными болванками. Однако справа от ворот находилось вполне современное охранное устройство с микрофоном и видеокамерой.

Если у него такая ценная коллекция, — заметила Гэйнор, — то он должен бояться воров.

Может быть, — ответил Уилл.

На табличке, висящей на воротах, было обозначено название дома: «Дрэйкмайр Холл».

Поблизости нет ни болота, ни уток, — заметил Уилл.

Майр, — это искаженное «муур» (трясина), — заметила Гэйнор, — а «дрэйк» часто означает — дракон…

Чуть поспорив, решили, что Гэйнор нажмет на кнопку звонка. Ее воспоминания о телевизионной программе были довольно расплывчаты, но она была почти уверена, что ответивший им голос не был голосом доктора Лэя. Она назвала свое имя, место работы и спросила хозяина дома. Ощущая некоторую неловкость, она думала: «Он уже знает. Он знает, кто я такая. Он ждет меня». Ворота автоматически открылись, и они подъехали к дому. Гэйнор увидела, как у Лугэрри, лежащей на заднем сиденье, поднялась шерсть на загривке и в тусклом свете дня блеснули желтые глаза.

—Лежи так, чтобы тебя не было видно, — сказал собаке Уилл. — Мы оставим окно открытым. Приди, если позовем.

Он припарковал машину у стены, где, как гигантская сверкающая щука в мрачном озере, стоял серебряный «мерседес». Перед домом кто–то пытался разбить цветник, но его попытки из–за плохой почвы и дурного климата не увенчались успехом. Ветер закрутил верхушки кустов в странные, бесформенные массы, несколько жалких кустиков и хилые сорняки проросли на клумбе. Два или три дерева, будто искривленные артритом, ища зашиты от непогоды, скрючились около дома. Среди этого невыразительного окружения и стоял сам Дрэйкмайр Холл. Он был угрожающе велик, мрачно–солиден, являл собою некий бастион, защищенный от долгих зим и резких потеплений весны. Вправо и влево от главного дома раскинулись неравные крылья, увенчанные островерхими крышами. Входная дверь была открыта, за ней светилось неожиданно теплое и приветливое пространство. Уилл взял Гэйнор за руку, и они переступили порог.

Дверь, качнувшись, закрылась, за ней стоял коротенький, похожий на гнома человек с шишковатой головой, на лице его, будто вылепленном из теста, резко выделялись тесно сжатые губы и глубоко посаженные глаза. У него были большие растопыренные уши. Но костюм был безукоризнен, а манеры выдавали безупречного дворецкого.

—Я доложил доктору Лэю о вашем прибытии, — сообщил он. — Боюсь, что он не сможет сразу же выйти к вам, потому что говорит по телефону с человеком в Куала–Лумпуре. Там на рынке появился манускрипт, который он давно разыскивает. Однако если вы последуете за мной…

Он провел их по коридору в левом крыле дома в большую гостиную. По контрасту с фасадом внутри дом выглядел особенно роскошным и уютным. Стены комнаты до половины были отделаны каким–то приятным на вид деревом, на котором поблескивало, отражаясь, пламя камина — настоящего или искусственного, трудно сказать. Комнату обогревало центральное отопление. Пол покрывали восточные ковры, заглушавшие шаги. Уилл и Гэйнор утонули в мягком современном диване, как в топи болота. Мебель по большей части была антикварная: тяжелый неполированный дубовый буфет, выставляющий напоказ свое происхождение, элегантные маленькие столики на тоненьких ножках, небольшое пианино и другой инструмент, который, как подумала Гэйнор, мог бы быть спинетом. Уилл разглядывал картины, заметив что–то, что могло принадлежать кисти Пауля Клее, и псевдомифическую жанровую картину, которую мог нарисовать Пуссен, наглотавшийся ЛСД.

Драконы, видно, приносят хороший доход, — прошептал он на ухо Гэйнор.

Я принесу вам чаю, — сказал дворецкий. — Китайский или индийский?

Китайский, — ответила Гэйнор.

«Эрл Грэй», — сказал Уилл.

Предпочтение отдается даме, — объявил дворецкий и удалился так бесшумно, как умеют это делать лишь дворецкие или гномы.

Он похож на Геббельса, — передернула плечами Гэйнор. — И вообще, все это не то, что я…

И я. Интересно, настоящий ли это Пауль Клее ?

А мне интересно, то ли сейчас время, чтобы звонить в Куала–Лумпур. — Она замолчала, накручивая на палец прядь волос, а потом вовсе заплела ее в косичку. — Уилл, а что мы на самом деле разыскиваем?

Не знаю, — сказал Уилл. — Сказку о драконе — расколотый наконечник копья — кусок камня. Я должен попытаться все обследовать, пока наш хозяин занят своими делами. Когда дворецкий вернется, я скажу, что хочу в туалет. Следуя туда, я смогу увидеть хоть что–то в этом огромном доме.

Ты хочешь оставить меня одну?

Не надолго. — Его встревожила нотка испуга в ее голосе.

Это ужасно затасканный приемчик, — заметила Гэйнор, стараясь избавиться от охватившего ее страха. — Ты думаешь, он тебе поверит? Я имею в виду дворецкого.

Нет ничего более успешного, чем старые, опробованные приемчики, — с оптимизмом заявил Уилл. — А почему бы ему и не поверить? Я могу, если потребуется, убедить его.

Но Гэйнор даже не улыбнулась.

—Дело в том, — продолжала она, — что на самом деле мы приехали сюда не для того, чтобы разгадать загадку: найти давно вымершего дракона или волшебный наконечник копья. Мы приехали… потому что это ловушка, как ты и говорил, и ты хочешь понять, кто ее устроил и зачем, а единственная возможность разобраться в этом — это попасть в ту самую ловушку. Но…

—Каковы бы ни были причины, — сказал Уилл, — мы теперь здесь и обязаны справиться со своей задачей.

И тут появился дворецкий с подносом, уставленным фаянсовой посудой и чайником, от которого поднимался аромат «Лапсанг Суучонг». Гэйнор безуспешно пыталась подняться с дивана, когда к ней был придвинут столик с подносом. Уилл с трудом выбрался из топи дивана, потребовав указать ему путь в туалет.

Разумеется, — сказал дворецкий, — я покажу вам дорогу.

Я на минутку, — сказал извиняющимся тоном Уилл и последовал за гномом.

Он прошел по коридору мимо множества дверей, после чего ему была указана нужная комната.

—Я сам найду дорогу обратно, — заверил Уилл своего сопровождающего и был оставлен в одиночестве.

Рядом находились маленькая гостиная, затем кухня и кладовая, все комнаты были безлюдны. В конце коридора Уилл подошел к закрытой двери, прислушался, прежде чем повернуть ручку, и слегка приоткрыл дверь, приготовив в качестве извинения: «Боюсь, я заблудился…» Однако оказалось, что он попал на склад половых щеток. Вторая дверь открыла перед ним небольшую пустую комнату, на первый взгляд ничем не примечательную. Там Уилл споткнулся о скамеечку для ног, которой, он был почти уверен, за мгновение до этого не было на том месте. И тут же Уилл был поражен появившейся перед ним очень неприятной картиной: болезненные формы цветовых пятен, казалось, почти выпрыгивали с холста на зрителя. Уилл попятился, пытаясь избавиться от того, что ему привиделось, и с волнением открыл следующую дверь. Она вела в галерею со стеклянными шкафами–витринами, стоящими вдоль стен, и с витриной–столом, таким же, как в музее. Забыв о Гэйнор, Уилл закрыл за собой дверь, он не мог оторвать взгляда от того, что наполняло эту комнату.

В комнате было собрано оружие. Там были пики, алебарды, стрелы, старинные палаши, широкие мечи, чьи лезвия были в зазубринах и вмятинах, копья длиной в десять футов, казавшиеся слишком тяжелыми, чтобы их мог поднять нормальный мужчина. На задней стене комнаты висело потрепанное знамя с изображением дракона, стоящего на задних ногах. В шкафах были выставлены шлемы, латы, одежда — все это побитое, исцарапанное, порванное, разодранное, будто по всем этим предметам прошлись огромные когти. Там был также огромный меч, с выгравированными на нем словами, которых Уилл не понял, в рукоятке меча блестел рубин. При виде этого меча по спине Уилла прошла дрожь. Он подумал: «Эти камни могут стоить целое состояние», но его притягивали слова на мече, хотя смысл их был ему пока неясен, он все смотрел и смотрел на них„ а когда очнулся, то понял, что совсем потерял чувство времени. Комната одновременно и увеличилась, и сжалась, ее пропорции исказились, знамя с драконом затрепетало, будто живое, и Уилл уставился на щит, висящий на стене, который, как ему показалось, он давным–давно уже видел во сне.

«Это оружие для тех, кто убивал драконов», — наконец догадался Уилл — и в тот же миг ощутил запах огня и по стенам комнаты потекла кровь. Комната задрожала.

Уилл ужасно испугался, но он знал, что нужно здесь остаться, рассмотреть все наконечники копий, каждую деталь стрел и мечей. То, что он ищет, может оказаться именно здесь. Но все эти предметы были сделаны из металла, нигде не было видно осколка Лоудстоуна. На маленьком столе в дальнем конце комнаты Уилл увидел нож, который чем–то отличался от остальных предметов. Он был абсолютно черным, без царапин, без украшений и сверкал как новенький. Когда Уилл коснулся ножа, рукоятка удобно улеглась в его ладони. Будто бы этот нож был сделан специально для него и всегда принадлежал именно ему. Рядом лежал кожаный футляр. Уилл вдвинул нож в ножны и затем, оглянувшись, засунул его в карман джинсов, нисколько не задумываясь о последствиях. Ему ведь было необходимо какое–то оружие.

Наконец он осознал, что уже очень долго отсутствует, Гэйнор, должно быть, просто в ярости. Он поспешил к двери, открыл ее, вышел в коридор.

Его оглушил взрыв.

Гэйнор ждала. Она налила себе чаю, но не пила. «Он не должен был оставлять меня здесь одну, — говорила она сама себе. — Не должен был». Рядом тикали часы. И медленно, очень медленно начало меняться освещение. Пламя в камине угасло, блики от него уже не сверкали на деревянной обшивке стен, свет электрических ламп, казалось, потускнел. Серый дневной свет отступил за полузадернутые шторы, в комнате становилось все более уныло и мрачно. За мебелью начали собираться тени. Гэйнор ощутила странное чувство, что все это уже с ней происходило. И тут она вспомнила. Это мой сон… В комнате становилось все темнее, мрачнее, детали ее уже трудно было разглядеть, но точно, точно, все это было в том сне. Скоро она должна увидеть глаза… Она поднялась, и когда подошла к двери, то дверь открылась.

—Простите, что заставил вас ждать, — сказал, входя, доктор Лэй.

В жизни его серая кожа производила поразительное впечатление полной ненормальности. Внутренняя поверхность век осталась розовой, поэтому голубые глаза казались налитыми кровью. Когда он говорил, то зубы цвета желтой слоновой кости обнажались за бесцветными губами. Костюм его был так же безукоризнен, как и костюм его слуги, но Гэйнор не могла не вздрогнуть от предложенного рукопожатия, она с ужасом вспомнила о пальце. Однако голос его не был в точности тем, который подзывал ее две недели тому назад. Он был как–то легче, проще, более… человеческим.

—Вижу, что мой внешний вид тревожит вас, — сказал он. — Так реагируют многие люди. Это наследственный признак. Уверяю вас, что это не заразно. Пожалуйста, присядьте. Уверен, что Харбик сделал все, чтобы вам было удобно.

И Гэйнор снова плюхнулась на мягкий диван, пробормотав что–то нечленораздельное, в то время как доктор Лэй добавил с тонкой усмешкой:

—Я так ждал встречи с вами.

На какой–то момент у нее закружилась голова, она подумала, что он действительно намекает на кошмар с телевизором. Затем он добавил:

—У меня много знакомых среди ваших коллег, — и он назвал несколько имен, но она едва знала этих людей. — Я так понимаю, что вы интересуетесь драконами.

Она этого пока еще не говорила, но это мог по телефону сообщить ему смотритель музея. Как иначе он мог об этом знать?

—Уилл. Мой друг, — сказала она. — Он тот, кто… я хочу сказать, что следовало бы его дождаться…

Да, — сказала Гэйнор. — Да… Это было в одном из манускриптов музея.

Это я одолжил им тот манускрипт. С молодых лет я хотел выяснить правду, узнать истинную причину пигментации моей кожи, которую не мог объяснить ни один врач, специализирующийся на кожных болезнях. Что это — шутки генетики, редкое заболевание, знак Каина — или героя? Вы, уверен, должны понять мою одержимость.

Гэйнор кивнула. Несмотря на свое отвращение, она почувствовала некоторую симпатию к этому человеку, так обезображенному от рождения, помеченному чем–то непонятным. Он прорвал ее оборону, возбудив в ней и сострадание, и любопытство. Она поняла, что ей хочется поторопить его с дальнейшим рассказом.

—Я провел свою жизнь в исследованиях. Нигде, ни в земле, ни во льду, ни в болотах, не осталось их костей. Только письменные свидетельства, да и то не из первых рук. Я стал коллекционером, ученым с установившейся репутацией. Однако чем больше я изучал, тем меньше я знал. Мои сны говорили мне больше, чем какие бы то ни было документы, — сны об огне и битвах. Я был драконом, рассекающим небо в полете. Я управлял его мыслями, обладал его силой. Поскольку манускрипт, который вы читали, рассказал мне — ушло тридцать лет, прежде чем я достал его, — что мои предки были не убийцами драконов, а их Укротителями, Заклинателями драконов, чей наследуемый талант возвышал их над лордами и королями, связывая с бессмертными. Цвет моей кожи, так часто вызывающий отвращение, — это не недостаток, а Дар. — При этих словах глаза Гэйнор расширились. — Однако похоже, что драконов нет и мне некого укро щать. Мои поиски обречены на то, чтобы так и остаться незавершенными.

Он остановился, будто ждал комментариев или сочувствия, но минутная симпатия Гэйнор уже улетучилась. За высокопарными фразами она ощутила эгоизм и страсть к обретению могущества. Стараясь выглядеть максимально прагматичной, она сказала:

Если когда–нибудь и были какие–то драконы, то теперь их точно нет.

Вот так же думаю и я. — Он облизал губы. — Боюсь, что так. Однако мне часто снятся сны, в которых я вижу дракона, вылупившегося из яйца в каком–то удаленном месте, среди людей слишком простых и глупых, способных лишь восхищаться им, но руки у этих людей — черные. Я знаю, что все это происходило очень давно, однако мое сердце наполняется надеждой. В снах я видел, как дракон растет в потаенной долине, вдалеке от цивилизации. Я видел, как он танцует в воздухе над зеленым и алым озерами. Мне снилось, что он одинок, этот последний дракон. И он жив до тех пор, пока я живу, но он недостижим для меня… И я просыпаюсь. И вот передо мной мое пустое существование. Иллюзии рассеиваются. — Он снова остановился, но в этот раз Гэйнор ничего не сказала. — И однажды в моем доме появился гость. Он пришел ночью, около года назад. Он сказал, что я звал его. Он был… не такой, как мы. — Неожиданно Лэй высунул язык и облизал им серые губы. — Не хотелось бы вам увидеться с ним?..

Нет! — Тут она увидела, что за окнами совсем темно. Вздрогнув от внезапного ужаса, она закричала: — Уилл! Где Уилл? Что вы с ним сделали?

Лицо доктора Лэя изменилось, глаза засверкали фосфоресцирующим блеском, голос стал глубже, холоднее и более знакомым.

Мы снова встретились, Гэйнор Мобберли.

Нет… нет… нет… — несколько раз повторила она, но голос ее понизился до шепота. Она попыталась встать, но ее удержала трясина диванных подушек.

Ты не похожа на свою подругу, — продолжал голос. — Фернанда наделена Даром, она сильная, а ты беспомощная, слабая и трусливая. Однако ты пришла ко мне. Я позвал, и ты пришла. — «Это я сама решила прийти», — подумала Гэйнор, но у нее не было в этом уверенности. — И Фернанда придет за тобой. За тобой и своим братом. Она наконец–то придет ко мне.

Она не с–с–может, — пыталась выговорить Гэйнор трясущимися губами. — Она в коме, в клинике. Ее душа потерялась…

Глупости! Неужели я не знаю ее? Я ее знаю лучше, чем ты, чем этот бродяга, который потерял и свой Дар, и разум. Она — сильная. Сильная и ловкая. Она найдет дорогу назад, каким бы опасным и далеким ни было это путешествие. Опасность лишь подстегнет ее. Сила — выведет ее. Она не нуждается в вашей жалкой помощи, и помощь бродяги, который хотел быть ее учителем, тоже ей не нужна. Я, как никто, понимаю ее мысли — ее душу. Я бросил гадальные кости — и увидел ее. Она придет и покорится мне. Или умрет, зная, что вы оба погибнете вместе с ней. Потерять все или все выиграть, другого выбора нет. Любовь предаст ее, но с моей помощью она никогда уже не будет любить.

Гэйнор хотела издать крик неповиновения — крикнуть: «Она будет сражаться с тобой!» — но связки не слушались ее. К ней протянулась серая рука, она выросла до неимоверной длины, пальцы, серые как пыль, сжали ее горло. Ужас наполнил ее, парализовал страхом. В руке этой была неестественная сила, и в одну секунду комната потемнела и исчезла.

Харбик! — Голос вернулся к своему обычному тембру, но лицо доктора Лэя было искажено, будто бы только что ему было очень больно, и дыхание его было прерывистым и частым. Вошел слуга, увидел скрючившуюся на диване девушку.

Что ты сделал с тем, другим?

Он в подвале, хозяин.

Разумно ли это? Он может оказаться слишком любопытным.

Тогда ему не повезет. — Лицо гнома непроизвольно дернулось. — Как бы то ни было, но подвал — место надежное. Вы хотели уложить девушку в особой комнате. Можно поместить их вместе…

Врозь. Если они будут вместе, то поддержат друг друга. Если же они будут врозь, им ничего не останется — только бояться. К тому времени, когда прибудет ведьма, он захочет — я захочу, — чтобы они были очень испуганы. Я хочу, чтобы они умоляли ее о милости. Она не сможет им отказать. Рискнем с подвалом. Я думал, что эта приедет одна. Парня никто не звал.

Я мог бы дать ему еще одну дозу снотворного. Чем дольше он будет спать, тем меньше неприятностей доставит нам.

Хорошо бы… И девушке дай тоже.

Нужно покормить вашего маленького зверька?

—Сегодня вечером не нужно. Завтра можешь поохотиться, может понадобиться свежее мясо. Ведьма появится после полуночи. Он видел ее. Если она покорится, он будет голоден. Если нет…

Дворецкий улыбнулся зловещей улыбкой.

Джерролд Лэй показал на фигуру, лежащую без сознания:

—Убери ее отсюда. Ты знаешь, что с ней делать. За ней надо следить.

Харбик без всяких усилий поднял Гэйнор и понес ее из комнаты. В глазах доктора Лэя мелькнул злобный огонек, чужой голос прозвучал сквозь сжатые губы:

—Теперь ты моя, Фернанда. Можешь выбирать — медленные муки постепенного порабощения или быстрая жестокая боль смерти. Так или иначе, но ты не можешь вырваться от меня. Ты будешь мне принадлежать, или я тебя уничтожу. Я — мститель, и кому, кроме меня, могут поклоняться люди?..

Глава одиннадцатая

— Для смертных эта дорога лежит во тьме, — говорил Кэл. — Она темна и смертельно опасна. Ты уверена, что готова рисковать?

Ведь ты говорил, что она заброшена, — отвечала Ферн.

Боги давно ушли оттуда. Но там осталось несколько духов. Это неподвижные призраки, безымянные и бесформенные, страстно вожделеющие того, кто напомнит им о жизни, которую они потеряли. Если оглянешься назад, они схватят тебя.

Я не буду оглядываться.

—Это труднее, чем ты думаешь. Ведьмы могут броситься в погоню за тобой. Моргас так легко тебя не отпустит, да и Сисселоур, несмотря на все свои колкости, постоянно рядом с ней. Жирная женщина со своей худой тенью. Ты должна перейти реку, прежде чем повернешься к ним лицом.

Если их не разбудить, — рассуждала Ферн, — они не погонятся за мной. — И она пальцами крошила бледные поганки, вдыхая их запах. Они пахнут лунным светом в теплую ночь. Серебряная пудра сеется в грязно–зеленое варево, которое Сисселоур всегда оставляет кипящим у огня заклинаний.

Это — яд? — В голосе Кэла звучало сомнение.

Нет. Это — снотворное, от него не умирают, а лишь крепко спят. Я без нужды не убиваю.

Они тебя заподозрят, если ты сама не выпьешь это, — предостерег Кэл.

Я никогда этого не пью, — ответила Ферн. — Как раз Моргас что–нибудь и заподозрит, если я выпью. Это отвратительное питье, я всегда ворочу от него нос.

Жидкость начинает пузыриться, впитывая пудру, острый запах трав убивает аромат лунных лучей.

Это быстро действует?

Медленно. Сон — самый обычный, только более глубокий. Они говорят, что если устал, то после этого снятся такие сладкие сны…

—Осторожно, — предупреждает Кэл. — Моя мать не доверяет сладким снам. Во всяком случае, гора ее плоти вряд ли быстро отреагирует на любой наркотик. Ты уверена, что это подействует?

—Нет. — Ферн и сама сомневается.

Она знает, что Моргас видит ее насквозь, читает ее мысли. Чтобы ввести Моргас в заблуждение, надо не только следить за своим лицом, но и за каждой мелочью в выражении своих эмоций. Моргас не должна заметить ни малейшего возбуждения своей ученицы, ни намека на какое–то утаивание. Ферн создает в своем сознании образ черного фрукта, но не такой, каким он стал сейчас, а — незрелого, с не оформившимися еще чертами лица и прикрытыми глазами — образ чего–то недавно обнаруженного, загадочного, висящего высоко в листве. Она старается отвлечь внимание Моргас. И прежде всего, она не должна думать об осах.

Когда начинает смеркаться, они сидят у огня заклинаний, пока кристалл не раскалывается на холодные брызги голубых искр, и Ферн, против обыкновения, принимает травяное питье Сисселоур, не желая от него отказываться, и улавливает брошенный искоса взгляд Моргас, когда незаметно выливает питье. Жидкость разливается по земле, поблескивая предательским блеском пудры из поганок. Ферн охватывает внезапная паника, но она заставляет себя не думать об этой лужице, считая, что если она этого не замечает, то не заметит и Моргас. К счастью, внимание ведьмы отвлечено приходом Кэла. После обмена колкостями он уходит в какой–то угол спать. Он выглядит более диким, чем обычно, гораздо менее похожим на человека. Он принес с собой ощущение первобытной темноты, красный запах крови, черный запах полуночи. Его безобразность увеличивается в игре теней, превращая его в чудовище, в котором не видно его глубоко спрятанной тоски и нет следа от клятвы верности. Когда он уходит, Ферн уже зевает на своем тюфяке и следит за тем, как Моргас, что–то нашептывая Сисселоур, играет с огнем заклинаний. Огонь затухает, последние его отблески пробегают по стенам пещеры. Тени поглощают шепот. Ведьмы слились в одну фигуру, огромную, бесформенную, о двух головах, которые вдруг соединяются для тайного разговора. Наконец аморфная груда разделяется на тонкую и толстую, и они движутся к своим кроватям. И тут же, как клокотание вулкана, раздается храп Моргас.

Ферн долго выжидает, прежде чем решается подняться.

Как всегда, она спит в нижнем белье, поэтому ей нужно лишь несколько секунд, чтобы одеться. Узкие джинсы, обтягивающий свитер — одежда, которую она носила так давно. Такая одежда столь же привычна для Ферн, как и ее тело, и на границе миров она легко материализуется. Голова ее покоилась на результатах ее шитья. Теперь она выбрасывает оттуда траву и сухие листья и вешает мешок на веревке через плечо. Она оглядывает пещеру в поисках какого–нибудь оружия, о чем прежде не подумала, но выбирать особенно ее из чего. Ножи, которыми они пользуются при еде, острые, но маленькие. Их лезвие не длиннее пальца, на Моргас такой ножик подействовал бы как легкий укол, ее жизненно важные органы лежат намного глубже. Ферн все–таки берет один нож, для других целей, опускает его в мешок и, вспомнив обещание, которое дала Рьювиндре, сгребает кучку огненных кристаллов и прячет их в левый карман. Затем пробирается к выходу, проходя близко от Сисселоур, которая стонет, когда ее лица касается тень Ферн. Девушка испуганно задерживает дыхание, у нее напряжены все мускулы, затем страх оставляет ее, и, ощупью пробираясь между корней, она доходит до выхода, где по легкому дуновению холодного воздуха понимает, что вышла наконец наружу.

Там совершенно темно. Ферн еще никогда не выходила в такое темное время, когда само Древо спит. Головы молчат, птицы спят в гнездах и на насестах, кажется, будто замер даже рост растений. При помощи заклинания она подвешивает у себя над головой крошечный сгусток света, чье тусклое мерцание освещает то, что ее окружает. Она осторожно движется вперед, все еще остерегаясь столкнуться с каким–нибудь препятствием. Земля под ногами поднимается и опускается, цепляется за ступни и подставляет им свои неровности. В круг света часто попадают низко свисающие ветви с головами, у которых закрыты глаза и плотно сжаты губы. Какой–то развевающийся клок волос касается ее лица, будто паук пробежал. Ферн начинает чувствовать себя узником — сверху давит листва, внизу корежится земля. Темнота все уплотняется и выталкивает из этого узкого пространства воздух.

Возьми меня за руку, — раздается вдруг рядом с ней голос, и в круге света появляется рука Кэла — рука оборотня, с толстыми жилами, покрытая волосами, — и она вкладывает в нее свою руку, осторожно пожимая ее. С помощью Кэла она идет быстрее, глаза начинают различать полуночные тени, замечая разницу между темным и совсем темным. Он, отбросив свои шуточки, говорит только то, что помогает ей выбрать правильное место для шага.

Вот это место, — наконец произносит он. — Я не могу увидеть углубление, ты должна снять заклинание. — И добавляет в своей прежней манере: — Не сомневаюсь, в полночь твоя слива зреет быстрее.

Как только заклинание снято, воздух начинает сверкать. Ферн спускается в углубление и вынимает из мешка нож:. Голова спит. Ферн прикасается к ней, но глаза открываются еще до того, как Ферн коснулась головы, несколько раз моргнув, глаза прямо смотрят на Ферн.

—Пришло время, — говорит она и обрезает стебель. Он легко поддается, в руках оказывается голова, она очень легкая. Ферн осторожно укладывает ее в мешок, сверху прикрывая клапаном из мешковины. Затем Ферн поворачивается, чтобы выбраться из низины. Сзади раздается легкий шум — шуршание опавших листьев, сопение. Для нее неожиданно то, что она видит.

Свинья. Свинья, стоящая на краю низинки, которая смотрит не на Ферн, а на мешок. Пища. Фрукт, которым питаются только свиньи. При неверном свете свинья кажется огромной, больше, чем бывают свиньи. Она покрыта бородавками, мордастая, космы волос по хребту толстые, как шипы. Ферн видит пару клыков, торчащих из пасти, и круглые, налитые кровью глазки. Они горят яростью — гневом на вора и гневом на сам фрукт. Этот бессмысленный гнев заливает безумием сознание свиньи. Свинья хрипит и бьет по земле копытом размером с тарелку. Кэл исчез. Шок превращает Ферн в камень. Она неподвижна, беспомощна. Мозги не работают. Отупела. Свинья атакует.

Но в тот же миг сверху протягиваются руки, хватают ее под мышки, вытягивают из ямы. Свинья пролетает вниз, ее щетина задевает Ферн. Но Ферн уже на ветке. Кэл устраивает ее поудобнее, она теперь сидит в развилке двух толстых ветвей, а ноги свешиваются вниз и все еще дрожат от пережитого страха. Кэл разместился рядом, видно, что на ветвях он себя чувствует лучше, чем на земле. Здесь это — ловкая и могучая гигантская обезьяна. Внизу свинья носится в ярости взад–вперед, роя копытами землю, она достаточно разумна, чтобы понять, что ее планы сорваны. Она задирает морду, глядя на их насест, и Ферн ощущает уколы ее красных глазок. Кэл ругается и говорит:

Она не уйдет. Она чует голову и будет ждать, пока мы не спустимся вниз. Ты должна бросить свою добычу.

Нет. — У Ферн крепкие нервы. Она старается привести в порядок мысли и ощутить свою силу.

Твое мастерство здесь не поможет. Теперь нам уже не спрятаться, даже если бы это было возможно, и на свинью колдовство не подействует. Заклинания для нее — то же, что орешек для слона. Бросай свой фрукт.

Нет.

Кэл слышит в ее голосе решительность и перестает уговаривать. Они ждут. Свинья хрюкает и сопит, роет землю, втягивает носом воздух.

Мы определенно не можем здесь оставаться, — говорит Ферн и представляет себе Моргас, вздымающуюся на своей соломенной кровати. — Может, нам спрыгнуть и побежать?..

Бежать по такой земле? — Он отодвигается, даже не ожидая ответа на свой вопрос, прыгая с ветки на ветку, сбивая этим массу листьев. Ферн глядит вниз, но свинья перестала беситься, просто сидит, уставившись на ветки Древа. Ферн бормочет заклинание, швыряя стрелы огня, которые опаляют щетину свиньи, но они не могут пробить толстую шкуру. Свинья корчится и брыкается, воет от боли, но не уходит.

Кэл возвращается как раз тогда, когда Ферн вспоминает об огненных кристаллах. Кэл принес еще одну большую голову с белыми волосами и массивными надбровными дугами над глубоко посаженными глазами. Когда–то это был кто–то сильный и злобный, теперь же — просто голова среди сотен таких же других, фрукт, который зреет только для того, чтобы сгнить. Как многие из голов, эта непрерывно, напыщенно и высокомерно что–то говорит, но Кэл игнорирует ее слова. Он прыгает на самую крепкую из нижних ветвей и, сидя на ней верхом, свешивает говорливую голову почти над свинячьей мордой. Свинья замечает ее и начинает с бешеной скоростью кругами носиться по низинке. Наконец, будто у нее закружилась голова, она останавливается, как вкопанная. Кэл начинает раскачивать голову взад–вперед, выбрав момент, с силой швыряет ее далеко в сторону. Голова летит, со свистом рассекая воздух. Свинья кидается вслед за ней. Голова где–то с гулким звуком стукается о землю, и раздается пронзительный крик.

—Ну вот. — Кэл снова рядом. — Теперь пошли. — Он спрыгивает с ветки и помогает Ферн спуститься. Они выбираются из низинки, и преодолевая сплетение корней, стараются двигаться вперед как можно быстрее. Крик головы и хрюканье свиньи постепенно затихают вдали. За узким лучом света темнота стоит непроницаемой стеной. Кэл ступает очень уверенно, а Ферн постоянно спотыкается. Они все еще идут рядом со стволом Древа. И Ферн начинают путать его размеры, ствол кажется бастионом какой–то крепости, башни которой исчезают в темноте. Кэл говорит, что они должны добраться до определенной точки, место это еще далеко, корни кажутся непроходимыми, ствол — бесконечно высокой колонной, вздымающейся до космоса.

Затем Кэл ступает куда–то в сторону, в глубокую расщелину между волокнами корней, в очень узкий проход, и ему приходится двигаться боком, как крабу. Ферн это дается легче, ведь она меньше. Но свет, созданный ею, постепенно угасает.

—Не создавай другого, — говорит Кэл, снова беря ее за руку. — Побереги свою силу. Она нам может понадобиться.

Этот узкий лаз, ступенька за ступенькой, ведет их вниз. Свободная рука Ферн скользит по стене, дотрагиваясь до холодящей поверхности камня, на которой рельеф образован постоянно бегущими струйками воды. Становится все холоднее, но Ферн это знает, а не ощущает, потому что ей передается тепло руки Кэла — полукровки, неловкого соединения человека со зверем, кому она доверяет только потому, что он ненавидит свою мать. Есть нечто, не поддающееся объяснению. Ей темнота кажется абсолютной, но Кэл ведет ее очень уверенно, и легкий звук его дыхания, сильный запах, исходящий от него, становятся единственной связью с существованием и с жизнью в этой мертвой черноте. Ферн цепляется за его руку, будто это некий талисман.

Туннель слегка расширяется, но уходит еще глубже. Ферн не может даже предположить, что сейчас над ними и где именно они находятся. Присутствия Древа больше не ощущается, они в том царстве, где нет ничего живого, даже временно замершего. Ей начинает представляться, что конец туннеля создан из растворившихся секунд, просочившихся вниз сквозь какую–то лазейку в реальности, существующей наверху. Голова ее наполнена молчаливыми каплями веков…

Перемена так незаметна, что Ферн сначала в ней сомневается. Быть может, только в ее сознании тьма уходит, но нет, уже можно различить косматую гору туловища Кэла, горб его плеч, завитки рогов. Она видит проблески света в расщелинах скалы и мерцание кристаллов кварца в породе. Внизу свет усиливается, все еще оставаясь лишь чуть более ярким, чем окружающая их тусклость, но уже сверкающим для глаз, привыкших к темноте. В конце туннеля внезапно открывается пещера.

Она — необъятных размеров. Стены теряются из виду, потолок невозможно разглядеть, впереди — простор. Это не подземное углубление, а просто какая–то новая область, другая форма пространства. Пещера наполнена рассеянным, пришедшим неведомо откуда полусветом. Здесь нет теней, очертания предметов расплывчаты, перспективы смягчены. После узкого туннеля это зрелище производит головокружительное впечатление, но оно быстро блекнет. Прямо перед ними возникает край пропасти, которая тянется и направо, и налево, а над ней перекинут единственный мост. Кажется, что он сделан из куска скалы неправильной формы и такой разрушенный, что местами его ширина — не более ярда. Очевидно, когда–то там были перила, но единственный столбик для их поддержки пьяно валяется на боку и перила уже нечем поддерживать.

Перед нами древний Подземный Мир, — сообщает Кэл. — Когда перейдем мост, то окажемся в границах этого мира. Помни — что бы ни случилось — не оглядывайся назад. Говорят, что давным–давно, когда Древо рождало яблоки, а не головы, именно здесь, где умершим надо было пройти Врата, и поджидали их духи. Это было в те дни, когда люди все еще поклонялись бессмертным. Здесь остались, вцепившись в стены, старые воспоминания — фантомы — по большей части никчемные слабые существа, но ты ведь смертна и уязвима, а они возжаждут тебя.

А тебя? — спрашивает Ферн. — Ты пройдешь безнаказанно?

Их притягивает твоя душа, колдунья. — Кэл безобразно улыбается. — У меня нет души. Что, нервы сдают?

У меня нет нервов, — не задумываясь, отвечает Ферн.

Она лжет. Ее не беспокоят фантомы — пока, — но ее ужасает мост. Из пропасти вздымается страшный холод, она его почувствовала еще в туннеле, но здесь ничто уже ее не греет, и холод вгрызается в ее косточки. Где–то внизу, в глубине видны потоки белых испарений, будто это плывет призрак реки.

— Да, — подтверждает Кэл, — это река. Великая река легенд. Есть еще много других рек, с множеством названий, но теперь они высохли и стали безымянными. Существует только эта. — Он медленно ступает на мост, поддразнивая ее, молчит, ожидая, когда она попросит помощи, чтобы он взял ее за руку. Но Ферн знает, что должна пройти по мосту самостоятельно, не показывая страха. Кэл получил в наследство дикий дух, инстинкт велит ему охотиться на слабого. Ферн раскинула руки, чтобы удерживать равновесие, и упрямо смотрит прямо в лицо Кэлу. Тот же, шагая задом наперед, вовсе не боится упасть, и она, осторожно делая шаг за шагом, следует за ним, не глядя вниз. Ни разу не глянув вниз. Лицо ее, как маска, ничего не выражает. Только тогда, когда Ферн достигает другого берега, она понимает, что все это время даже не дышала, что, стараясь контролировать каждое свое движение, накрепко, до боли, сжала челюсти.

И вот теперь они в Подземном Мире. Перед ними раскинулась огромная пустошь с серой тусклой травой, которая волнуется под ветром, хотя Ферн не чувствует его дуновения. Ферн видит краем глаза, как на краткий миг вдруг мелькает что–то белое, изо всех сил удерживается, чтобы не оглянуться. Возможно, это шутки света, если свет там хитер и знает подобные трюки. Затем Ферн видит что–то гораздо ближе, совсем рядом с тропой, это бледная тень, похожая на звезду или цветок… и вот еще одна… и еще… Лепестки цветков эфемерны, как туман, они свободно держатся в чашечках цветов, под ними изгибаются стебельки. Рядом с Ферн толпятся уже пять или шесть теней, но ветер сдувает лепестки и гонит их прочь, и они летят по воздуху, как бабочки. Тут же Ферн начинает слышать накатывающуюся волну звуков, музыку без мелодии, пение без слов, загадочно возникшее где–то позади.

—Здесь нет цветов, — говорит Кэл. — Как и я — цветы не имеют души.

—Ты что–нибудь слышишь? — спрашивает Ферн.

—Нет. Заткни уши. Здесь тебе нечего слушать. Ферн больше не видит цветов. Повсюду лишь волнующаяся трава и душный воздух. Раза два на глаза попадаются одинокие деревья, но они почти бесформенны, это некие растущие фантомы, которые забыли, как надо расти. Но вот и они тоже улетают куда–то, кажутся даже более легкими, чем лепестки цветов. Музыка больше не слышна, но иногда Ферн улавливает в воздухе несколько серебряных ноток, похожих на звон колокольчиков, который всегда позади нее.

Позже раздается звук рога. Звук, пронесшийся над долиной, явился издалека, это, скорее, эхо рога, чем сам рог. Это слышит и Кэл, его лицо бледнеет, его знобит от воспоминаний — однажды за ним охотились, охотились, как за зверем. Затем становятся слышны другие звуки, они далеко, это лай собак, топот лошадиных копыт и нетерпеливые крики всадников. И тогда Ферн видит оленя — белого, как девственно–чистый снег, быстрого, как лесной пожар. Он несется через равнину. За оленем мчится многоногий клубок темноты с белыми от ярости глазами и красными высунутыми языками. Клубок разделяется на отдельные темные пятна, которые окружают жертву. Ферн знает, что это гончие, и не хочет снова с ними встречаться. Но когда олень приближается, оказывается, что он прозрачный, и, проносясь мимо, он становится просто туманом, а гончие — это просто тени, бестелесные, призрачные, сквозь них просвечивает трава. За гончими следуют столь же эфемерные лошади, их неясные очертания разлетаются, как дымок. Их всадники чуть более материальны. Ферн видит развевающиеся волосы, морозно мерцает металл их оружия. Они исчезают с ужасающим шумом, будто ветер прошумел в кронах деревьев. И лай гончих, и звук рога раздаются снова где–то позади, при этом воздух, касающийся ее щек, все так же неподвижен.

Видения, — объясняет Кэл, и по его коже пробегают мурашки. — Дикую Охоту не видели уже несколько веков, и никогда ее не было на Серой Равнине. За кем они гонятся в Земле Мертвых? Гончие предпочитают преследовать что–то живое.

Я знаю, — бормочет Ферн. — Я их видела.

Ты от них убегала? — требовательно спрашивает Кэл, и в его голосе слышится горечь. — Ты бежала и бежала, пока не высох твой рот, пока мускулы не закричали и дыхание не прилипло к твоим легким?

Ферн ничего не ответила, только взяла его за руку, и пальцы Кэла так сильно впились в ее ладонь, что та онемела, но Ферн не отдернула руки.

— Те, кто пребывает здесь, являют собой наши воспоминания, — уверенно говорит Кэл, — они цепляются за обрывки забытых историй. Они не могут даже создать совершенных образов того, чем называются; мозги их сморщены, как зимние листья, но голод их ненасытен. Берегись, колдунья. Они алчут тебя — твою юность и твою душу. С незапамятных времен здесь не было ни одной живой души.

Они, должно быть, так одиноки.

Слишком легко поддаешься жалости. — Он отпускает наконец ее руку. — Они обернутся ниточкой, чтобы привязать тебя к этому месту. Если ты собираешься растрачивать свое сердце на жалость, мне лучше теперь же расстаться с тобой.

Жалость никогда не бывает напрасной, — отвечает Ферн.

Они все идут. Пустошь кажется бесконечной, она протянулась во все стороны, но наконец они достигают ее конца. Ферн забыла, что они находятся под землей, и вдруг видит стену пещеры. Их встречает еще одна извивающаяся река, по которой хотя и не плывут туманы, но по всей ее длине видны углубления с особенно темными водами. Со скалистых берегов свешиваются травы, становясь водорослями. Стена впереди расколота на множество отверстий, сквозь которые, как испарения, сочится свет. Так создаются колонны подземного собора, где стоит жертвенник, на котором порфиром запеклась кровь. Позади алтаря мелькают тени, которых не тревожили со дня возникновения Человека.

Кто создал это место? — спрашивает Ферн, но Кэл не знает ответа.

Может быть, это были Первые Духи, — он только предполагает, — в те дни, когда они были богами. Может быть — люди, которые им поклонялись. Здесь существует множество царств и территорий, правда, большинство их теперь опустели. Когда–то людям нужны были рай и ад. Они верили. Вера — это великая созидательная сила, она может сдвигать горы. Если кто–то не верил в нас, мы не должны были бы родиться. Самые худшие свои часы я провел, думая о том Создателе, который должен был верить в меня.

Я в тебя верю, — сказала Ферн. — Я должна в тебя верить, а то заблужусь здесь.

Это твой недостаток, — отвечает Кэл. — Будь осторожна, колдунья, не то поймаю тебя на слове. Я всегда мечтал удушить своего Создателя.

Ферн хохочет, не для того, чтобы его обидеть, а чтобы вывести из дурного настроения и просто чтобы послать свой смех во тьму. И в какой–то момент она чувствует, что этот смех сотрясает весь Подземный Мир, как будто эта волна легких звуков проникла в самую его глубину, до основания. Никто другой здесь не смеялся с тех пор, как был построен этот зал. Возможно, никто и не хотел смеяться. И тогда она снова хохочет, легкомысленно относясь к своему кощунству, и привидения следят за ней из своих щелей, они и голодны, и испуганы, их ранит эхо хохота существа, которое считает, что их уже давно не существует.

—Ты одна — такая, — говорит Кэл, — даже среди ведьм.

Он шагает вперед, следуя изгибам реки. Тропа становится совсем узкой и тянется по самому краю берега, а сверху свисают сталактиты, которые как ледяными шторами закрывают картину впереди. Ущелье внизу становится все уже и все глубже. Не слышно шума шагов, эхо глохнет тут же, у их подошв. Выступ, по которому они идут, совсем прижимается к скале. Ферн рада, что можно иногда держаться за сталактиты, но в какой–то момент ее ноги скользят, и она начинает падать. Она слышит, как они тут же приближаются, прекращая свое пение без слов, остатки их голосов пронизывают тишину. Но Кэл — наготове, он хватает ее за руку и вытягивает наверх, и шепоты смолкают.

Наконец они входят в большой грот, где река разливается обширным водоемом. Пузырящиеся газом фонтаны брызжут на его берега, к нему каскадом спускаются стены из крупных светлых камней. Над центром водоема свисает один массивный сталактит, похожий на люстру. И здесь есть звук — настоящий звук, а не почти беззвучное бормотание давно умерших голосов. Звук мягкий, чистый, наполненный бесконечным спокойствием Подземного Мира. Звук льющейся воды.

На дальней стене виден источник, из которого с бульканьем струится вода, она попадает в чашу, существующую тут испокон веку, из чаши переливается в бассейн, а затем — в реку. В этом месте, где появляется сама Смерть, прозрачный, ясный звук льющейся воды кажется Ферн самым прекрасным звуком в мире.

Они подходят к краю водоема. Вода в нем не бурлит, она чиста, как жидкий свет.

—Можно ее пить? — спрашивает Ферн. Безобразность темного лица Кэла смягчается, он мрачен, но пытается усмехнуться.

—Нет! Ты что, забыла все, что знала раньше? Если хочешь выйти отсюда, ты не должна здесь ни пить, ни есть. Потом захочешь яблочка погрызть. Это совершенно особенный источник. Это — Родник Леты, вода Забвения. Глотнешь — и дух твой освободится от заботы и печали, от любви и ненависти и от боли. Исчезнут все воспоминания, и твоя душа окажется в нирване. Давным–давно многие пили эту воду, и омывались в этом водоеме, и смывали с себя груз прошлого, и их свободное сознание наполнялось нежностью смерти. И только так могли они, пройдя Врата, надеяться на возрождение, по крайней мере, мне так говорили.

—А есть оно — возрождение?

Его лицо мрачнеет.

Кто знает? Спроси об этом Первичные Силы, не меня. Если они существуют. Смертные надеются. Я — нет. — Он останавливается у родника, поворачивается к ней, внезапно изменив тон: — Один глоток стирает все печали, облегчает сердечную муку, спасает от одиночества, врачует от потерь. Разве это не соблазнительно, Фернанда? Касалась ли когда–нибудь печаль этого холодного лица? И сердце твое никогда не мучилось?

Печаль легко вернуть, — отвечает Фернанда. — Может ли один глоток смыть воспоминания о счастье? Человеческое сердце способно многое перенести и сохранить только это.

Кэл удивлен, но ничего не говорит. Они входят в извилистый проход, который выводит их из грота, и музыка Леты затихает позади.

Проход состоит из неудобных, неровных уступов, спускающихся все ниже и ниже. Почти в полной темноте Ферн, держась за стену, часто оступается. Может быть, она и дух, но вполне материальна, поскольку хорошо чувствует все ушибы и царапины. За проходом открывается еще одна пещера, еще одно ущелье. Ферн уже совсем не может представить, насколько велико это пространство, трудно что бы то ни было понять, когда свет без видимого источника размывает очертания предметов и скрадывает расстояния; когда спокойствие, больше похожее на затишье, чем на истинную тишину, беременно едва слышными голосами смерти. Ферн вглядывается в ущелье, думая, что там тоже высохшее русло реки, но вместо этого видит черный поток скал, поверхность которых изуродована вздымающимися волнами, потрескавшимися от долгого остывания. Из трещин всплывают клочья испарений, белые мглистые жгуты, безмолвно зависающие в воздухе. Некоторые из них начинают принимать форму, но уплывают прочь, прежде чем станут не лошадьми или деревьями, а чем–то гораздо более неприятным. Через пропасть перекинут простой арочный мост, несомненно сделанный руками человека, в его каменной кладке можно увидеть незаконченные изображения рук и лиц, перекосившихся от боли. Мост широкий, и его легко перейти, хотя между камнями образовались щели. В дальнем его конце как стража стоят два пилона, черные и ужасные по сравнению с унылым свечением за ними. Развалины, которые могли быть стеной, тянутся вдоль края ущелья. Между пилонами остатки огромных ворот соскочили с петель, их сожженные панели превратились в пепел. Полосы тумана тянутся к пилонам и обвивают их.

— Это была Река Огня, — говорит Кэл. — Много веков тому назад она застыла, хотя где–то в глубине можно еще почувствовать ее древний жар. Мост ведет в ту часть ада, которую некоторые называют Тартаром, Башней Смерти. Теперь стены обрушились, ворота заржавели. Будь начеку, колдунья. Здесь они посильнее. Многие духи ушли с Серой Равнины, но только некоторые, попавшие в ловушки ада, смогли оттуда выбраться. Закрой глаза и не давай воли сердцу, тут нет места для сострадания.

Они минуют разрушенные ворота, дальше их путь лежит между перенаселенными пещерами. Здесь совсем мало света и повсюду прячутся клубы теней. Кровля невидима, одиноко свисающий сталактит выглядит, как указующий перст. Когда они подходят к нему, он корчится, как змея, и шипит, но Кэл не обращает на это внимания, и Ферн следует его примеру. Снова со всех сторон раздаются шепоты, и постепенно девушке начинает казаться, что сзади слышатся шаги, что кто–то идет за ними все быстрее и быстрее. Ее охватывает неодолимое желание обернуться, вернее — ей самой этого не хочется, но желание приходит откуда–то извне, врывается в ее сознание, принуждает ее. Она отбрасывает это принуждение прочь, используя свой Дар, заставляя разум освободиться от этого давления, но шаги сзади все равно слышны. Ферн ничего не говорит Кэлу, пытаясь убедить себя, что ей это только кажется.

Теперь они пересекают одну из больших пещер, следом вьется злая мгла, крутится у их ног, раздаются вздохи, тонкий сиплый шум, что–то среднее между дыханием и стоном, явно недоброжелательное.

Смотри! — указывает Кэл. — Вот комната наказаний. Вот Кресло, Источник жажды. Вот Колесо. — Ферн смутно различает в полутьме расплывчатые контуры пустого сиденья, пасть источника, громадину колеса. Дыхание ее учащается, превращаясь в настойчивое жужжание, которое сверлит мозги, и внезапно она видит израненное тело и переломанные кости рук на Кресле, блеск воды, которую нельзя пить, кровь, капающую со спиц Колеса. — Теперь здесь ничего нет, — продолжает Кэл, и Ферн трет глаза, чтобы прогнать фантастическое видение, а когда она снова открывает глаза, то видит только камни и углубление в земле. А шаги все ближе и все отчетливее, будто раздаются из соседней пещеры. В сознании возникает нежеланная и тревожащая картина: Моргас, с ее быстрыми и решительными движениями, и рядом с нею, похожая на богомола, Сисселоур.

Кэл, — чуть слышно говорит Ферн, — а ты слышишь шаги?

—Я слышу их уже давно, они возникли еще тогда, когда мы проходили первый коридор. У меня слух острее, чем у тебя, и ему не мешают те звуки, которых на самом деле здесь нет. Не думаю, что сладкие сны смогли надолго задержать мою мать. Они уже пересекли Серую Равнину, они настигают нас. — Он произносит все это невыразительно, но жестко.

— Кажется, что они совсем близко. — Ферн надеется, что ошибается. Еще больше, чем раньше, ей хочется обернуться и увидеть…

—Здесь очень странная акустика. Не давай себя обмануть. — И он добавляет: — Моргас слышала, как ты хохотала, — это уязвило ее. Это действительно неприятно.

Они выходят из пещеры через арку, частично перегороженную куском скалы. Кэл, как змея, преодолевает узкую щель. Ферн, изогнувшись, следует за ним.

Моргас никогда тут не пролезет, — говорит она.

Ошибаешься, — отвечает Кэл. — Если ей будет нужно, она просочится даже сквозь замочную скважину.

За ними теперь все время раздается звук шагов.

Дорога постепенно поднимается наверх и наконец превращается в настоящую лестницу, по обеим сторонам от которой изредка попадаются небольшие пещеры с лесом сталагмитов.

—Здесь висел котел, — показывает Кэл на крюк, вбитый в скалу, — но его давным–давно украли. Здесь были царства разных правителей — Аннуина, Хэйдса, Озириса, Утарна. Ты можешь найти здесь свидетельства любых, каких пожелаешь, мифов. Может быть, это было и правдой.

Нам–то все это зачем? — допытывается Ферн.

Это все остатки видений разных людей, — отвечает Кэл. — Видений тех, кто уже умер.

Они входят еще в одну величественную, большую пещеру. В дальнем ее конце пол поднимается к пластам обнаженной породы, в которой вырублены ступени лестницы, ведущей к подобию трона, сложенного из четырех или пяти огромных, массивных плит. Каменная пыль вздымается у пьедестала, призрачная мгла плывет за высокой спинкой трона, избегая пустоты между его каменными подлокотниками. В этой атмосфере умирает даже шепот, и, несмотря на преследующие их шаги, Ферн останавливается, разглядывая трон и с любопытством, и со страхом до тех пор, пока нетерпеливый Кэл не начинает ее подгонять:

Нам нельзя медлить. Король тьмы давно ушел, ему не поклоняются уже тысячи поколений. Идем!

Но ведь его запомнили! — говорит Ферн. — Не все же бессмертные таковы, как Эзмордис. В легендах говорится, что он взвешивал доброту душ на своих волшебных весах.

Он ушел, — повторяет Кэл, — и мы тоже должны поспешить, если ты хочешь выжить. Моргас сейчас на мосту через Огненную Реку, я слышу их шаги по ущелью. Надо спешить.

И они прибавляют скорость. Пещера за пещерой, коридор за коридором. Преследующие их шаги кажутся совсем близкими. Ферн думает, что между ними расстояние всего лишь в ярд. Ей приходится постоянно удерживаться от того, чтобы не повернуться и не посмотреть назад. Наконец они попадают из широкого туннеля на открытое пространство, где не видно ни потолка, ни дальней стены. Пространство освещено слабым светом. Под ними простирается широкая спокойная река — граница Подземного Мира, последняя преграда в их путешествии к реальности. Река глубока и очень холодна, холоднее, чем лед. Кэл говорит, что этот холод не замораживает кости, а кусает за сердце. Тяжелые волны катятся по поверхности воды цвета железа, едва касаясь ближнего берега.

И тут же Тьма кладет поперек их дороги массивный брус. В спешке Ферн неосторожно задевает его и чувствует жесткую щетину. Только тогда девушка догадывается, что это вытянутая нога: толстая, как молодое деревце, это — гигантская лапа с загнутыми когтями. Выше Ферн распознает мрачную массу тела, размером со слона. Это, похоже, гончая, выросшая до неправдоподобных размеров, навсегда погруженная в колдовской сон. Но когда Ферн дотрагивается до нее, ей кажется, что слышен вздох, пасть собаки чуть приоткрывается, и нога вздрагивает…

—Не прикасайся! — шипит Кэл. — Это — Страж. Было время, когда муравей не смог бы пробраться мимо него. Ступай очень тихо, он даже во сне может услышать твои шаги.

Они осторожно обходят Стража и спускаются к реке. Там нет моста, но к скалистому берегу привязана узкая лодка. Шаги совсем близко. Ферн слышит шорох касания одежды о камень, слышит шепот преследователей. Одышка перехватывает ей горло. Непроизвольно она начинает поворачивать голову…

Но Кэл удерживает ее голову, мрачно глянув тусклыми красными глазами.

—Она здесь! Она позади меня! Я чую ее! Я чувствую: она очень близко. Чувствую ее злобное пугающее присутствие, ее жирные пальцы протянулись ко мне…

—Они в последнем туннеле. Садись в лодку и не оглядывайся назад. Мы ведь уже так далеко забрались. Не оглядывайся, пока мы не будем на той стороне. Не смотри назад!

Кэл спрыгивает в лодку и тянет Ферн за собой. Она проползает к носу лодки, паника делает ее слабой и глупой, она старается удерживать свой взгляд на противоположном берегу. Ферн слышит скрип уключин, плеск весел по воде, чувствует, как тянет лодку течение… Ее насквозь пронизывает холод, идущий от воды. Шаги уже слышатся не так отчетливо. Лодка постепенно приближается к дальнему берегу.

И вот наконец лодка утыкается в береговые камни, и Ферн пытается выбраться на сушу, но выступающий камень не пускает ее, руки ослабели, и она не может подтянуться. Кэл вытягивает ее, и в этот момент она, прижавшись к его груди, чувствует, какая она волосатая, какие выпуклые на ней жилы, как пахнет от негб зверем и тем запахом, который остался после Подземного Мира, но и теплом.

Прости, — бормочет Ферн, — я совсем потеряла голову.

Там уже Моргас.

Моргас…

Теперь Ферн может оглянуться. И, оглянувшись, видит стоящую на берегу реки ведьму. На расстоянии она кажется меньше, но так же нелепа в своей вылинявшей одежде, в странной короне из спутанных черных волос. Даже издалека Ферн видит, как блестит от пота кожа ведьмы, как кривится ее нижняя губа, тогда как верхняя неподвижно изогнута. Сисселоур скорчилась рядом, будто пучок сухих прутьев, обтянутый паутиной. Ферн слишком поздно замечает, как лодку, которую Кэл выволок на беper, подхватывает волной и несет течением к противоположному берегу. Ферни Кэл долго, будто загипнотизированные, стоят без движения. Сисселоур уже ухватила нос лодки. Ферн думает: «Я — Моркадис, ведьма Моркадис», но все ее колдовство куда–то исчезло, и она безуспешно пытается собрать силы, произнести заклинание, сказать хотя бы слово…

Ведьмы садятся в лодку и отталкиваются от берега. Сисселоур, на удивление, хороший гребец, движения ее тощих рук быстры и сильны.

Ты должна добежать вон туда. — Кэл хватает Ферн за плечо и указывает ей туда, где слабый свет вдали обозначает разверстую пасть туннеля. — Это путь наружу. Просто поднимайся и поднимайся, пока не окажешься там, куда ты хочешь попасть. Иди! Я не смогу ее удержать.

А ты…

Она мне не опасна — я ее сын.

Ферн делает несколько шагов, спотыкается, кричит. Кэл кричит еще громче, его внезапно скручивает судорога. Посреди течения Моргас, стоя, покачивается в лодке, из ее рта вылетают слова, мерзкие слова, несущие боль. Кэл падает в корчах, его бьет о камни.

—Беги! — кричит он судорожно раскрытым ртом. — Она не сможет догнать тебя. Беги!

Но Ферн, верная дружбе, говорит дрожащим голосом:

—Я не хочу бросать тебя.

Она из всех сил старается сосредоточиться, не обращать внимания на боль. Нельзя отвлекаться, это губительно. Утекают минуты, и Моргас уже здесь.

Горло Ферн обхватили руки ведьмы, ее бескостные пальцы обладают силой щупалец осьминога.

Дыхание останавливается, голоса нет. Когда Ферн смотрит в эти блестящие глаза, она понимает, что все так быстро не кончится. Моргас хочет убивать медленно, медленно, наслаждаясь каждой минутой страданий, хочет достигнуть экстаза, когда вся ее туша завибрирует от наслаждения и она наполнится, насытится, пресытится смертью. Другая рука ведьмы трогает лицо Ферн, старается разорвать ноздри и выдавить глаза. Рядом с Моргас трепещет от волнения, участвуя в этой пытке, Сисселоур. И маленьким холодным уголком сознания Ферн отмечает нажим ее головы на левое бедро, на забытое за время путешествия содержимое кармана. Моргас наслаждаясь тем, как она душит Ферн, оставила руки той свободными. Ферн добирается до кармана, крепко прижимает руку к огневым кристаллам. Затем вынимает их и всаживает в месиво груди ведьмы. Голоса у Ферн нет, но губы ее движутся, и сознание говорит, говорит ее воля, и ненависть ее растет, превращаясь в грубую силу.

— Fiume! Cirrach fiume! — Ее рука загорается пламенем.

Мгновенно ее пронизывает ужасающая боль — затем Ферн пятится назад, внезапно успокаивается, и боль исчезает. Моргас кричит. Ее рот раскрывается огромной красной ямой, зубы стучат от конвульсий. Пальцы–щупальцы рвут ткань одежды и собственную кожу, но кристаллы впиваются, пожирают ее грудь, и одежда на ней вспыхивает, как сухой хворост. Сисселоур быстро отскакивает в сторону, но, видимо, сделав это недостаточно быстро, притягивает на себя пламя и, крутясь и извиваясь, становится огненным факелом. Она пытается добежать до реки, но времени на это уже нет, нет времени… Бумажная кожа и нитяные волосы становятся пеплом, и обгорелые ее кости, расколовшись на куски, со стуком скачут по камням. Моргас все еще движется, почерневшая бесформенная масса, опавшая в озеро растопленного жира, ползет к берегу. Во все стороны разлетаются хлопая того, что могло быть одеждой, кожей или мышцами. У нее уже нет лица, нет рук, только беспалые обрубки. Медленная агония пожирает то, что было когда–то телом. Ферн замирает от ужаса. Конвульсии, сотрясающие тело ведьмы, говорят о том, что все кончено, но каким–то образом Моргас движется вперед, и, сдвигаясь каждый раз лишь на миллиметр, она все–таки добирается до берега и постепенно перетекает в воду. Шипя, река проглатывает ее. В воздух подымается ледяной пар.

Быстро! — торопит Кэл, лежа у ног Ферн. Как только началась агония Моргас, судороги и боль его прошли. — Опусти обожженную руку в воду.

Но я ничего не чувствую…

Почувствуешь, если сейчас не полечить. Это же Стикс, эта вода тебя вылечит. Только держи руку в воде не больше двух секунд…

В этом предупреждении нет необходимости. Холод воды ужасен, еще мгновение, и ее рука просто отвалилась бы. Когда Ферн вытаскивает руку, она ищет глазами тело Моргас.

Когда ты вернулась ко мне, — резко спрашивает Кэл, — ты именно это и собиралась сделать?

Нет.

Он изучает ее лицо, желая постичь правду, не уверенный в том, что видит.

Ты все равно — моя Должница. Запомни это колдунья. Однажды я явлюсь за долгом.

Я знаю. — Она целует его в щеку, он вздрагивает. — Спасибо.

— Теперь иди. Туннель тебя выведет. Иди вверх, все время вверх.

И она бежит по камням, вверх по склону, собрав всю свою энергию для последнего рывка. Она тяжело дышит, а свет становится все ярче и ярче, наконец она уже не видит земли у себя под ногами, но все идет и идет, ослепленная, ничего не видящая, и вот почва совсем уходит из–под ног, и она проваливается, проваливается в сияние.

Глава двенадцатая

Ферн с трудом выбиралась из глубочайшего сна. Она осознавала, что никогда еще не спала так крепко. В попытках проснуться ей казалось, что она выбирается из вязкой патоки, при этом отчаянно борется с липкой чернотой. Наконец в ту минуту, когда она уже была готова открыть глаза, ей пришло на ум, что она слишком много выпила и то, что сейчас происходит, — это похмелье. Она не могла бы вспомнить, что с ней случилось, но, должно быть, о ней позаботилась Гэйнор. И вот она подняла веки, и увидела комнату, в которой прежде никогда не бывала, и поняла, что лежит в больничной кровати. В комнате светло–голубые стены, сильный запах цветов, в окна струится свет заката. Это клиника. Шок был так велик, что у Ферн заболел живот. Она попыталась сесть, но даже не смогла поднять голову. Она увидела трубочки, опутывающие ее, и пляшущую зеленую линию на мониторе. И потом, с огромным облегчением, увидела Рэггинбоуна. Его капюшон был откинут, и он разглядывал ее с таким выражением лица, которого она никогда прежде не замечала у него. Во взгляде смешались его преклонный возраст, усталость, и слабость, и участие. Волосы его стояли дыбом, будто он нарочно взлохматил их, а лицо прорезало столько же морщин, сколько линий в джигсо из тысячи кусочков.

—Я, должно быть, была ужасно пьяна, — сказал Ферн. Голос ее был очень слабым, чуть громче шепота.

—Ужасно, — эхом откликнулся Рэггинбоун. Через минуту она спросила:

—Почему я здесь? Что, была автомобильная авария?

—Ты была больна, — ответил Наблюдатель.

—Больна? Но… — Отдельными фрагментами возвращалась память. — Я собиралась выйти замуж. Я сегодня выхожу замуж.

—Это было на прошлой неделе.

—О!.. — Она попыталась это осмыслить. — А я… вышла замуж?

—Нет.

По какой–то причине, которую Ферн все еще не могла осознать, она почувствовала себя чрезвычайно уютно. Ее разум пытался справиться с ситуацией, но это было слишком сложно, и она просто тихо лежала, дав волю своим мыслям плавать там, где им заблагорассудится. Зеленая линия на мониторе вела себя нормально, поэтому Рэггинбоун не стал звать медсестру, хотя сначала хотел это сделать. Его, похоже, слегка удивило, что у Ферн не болит обожженная рука, но доктор говорил, что повреждены нервы, и, возможно, рука до сих пор еще ничего не чувствует.

Чуть позже девушка сказала:

Какая–то путаница. А где все остальные?

Ну, твой отец был здесь ночью, и сейчас он дома, отдыхает, спит. Он скоро вернется. Уилл и Гэйнор… где–то, а Маркус Грег в Лондоне, он сегодня дежурит.

Маркус?

Твой жених, — пояснил Рэггинбоун.

Ну да, — пробормотала Ферн. — Я и забыла… как плохо.

Рэггинбоун не понял, относится ли ее последнее замечание к забывчивости или к отсутствию Маркуса.

Появилась суетливая медицинская сестра в белой шапочке.

—Она пришла в сознание, — сказал Рэггинбоун. Сестра воскликнула:

Боже! — и наклонилась над кроватью, всем своим видом выражая профессиональное удовлетворение. — Как вы себя чувствуете? — начала она и, не ожидая ответа, продолжила: — Пожалуй, я дам что–то обезболивающее, вам, должно быть, больно.

Обезболивающее?.. — Ферн подумала и решила, что сестра не в своем уме. — Нет, спасибо. Будьте любезны, уберите от меня все эти трубочки.

Боюсь, что не смогу этого сделать. Когда придет доктор…

Уберите это. Пожалуйста.

Вы просто лежите и отдыхайте. А вот, когда придет доктор…

Если вы это не уберете, — голос Ферн был слаб, но решителен, — я вытащу все эти иголки, и эти электроды, и этот проклятый катетер сама.

Сами вы себе только навредите.

Мне все равно. Ну, а если и наврежу… то вы принесете мне эти обезболивающие. Делайте же то, что я прошу!

Вижу, что тебе лучше, — мягко сказал Рэггинбоун, стараясь не рассмеяться.

Нервно оглядываясь на Наблюдателя, сестра наконец приступила к выполнению своих обязанностей. Рэггинбоун решил отодвинуть стул, на котором сидел, от кровати, чтобы не мешать сестре, и в этот момент его нога коснулась чего–то частично спрятанного под кроватью. Его быстрый взгляд скользнул по мешку ручной работы, сшитому из лоскутов крепкой ткани, а внутри явно был заметен какой–то предмет сферической формы. Рэг–гинбоуна зазнобило, когда он сдвигал мешок за шкаф, ведь он точно знал, что, когда пришел в комнату, мешка здесь не было.

Освободившись наконец от медицинских аппаратов, Ферн заметила кое–что еще.

—Почему у меня забинтована рука? — резко спросила она (разве сестра не упоминала о ее руке?).

—Вы — вы обожгли ее…

Ферн попыталась это понять, но ей не удалось. Повязка раздражала, с рукой ведь все в порядке, но она слишком устала, чтобы продолжать борьбу с больничными «властями». Сестра, благодарная за передышку, проверила пульс, температуру, предложила выпить немного воды и, с чувством исполненного долга, отправилась писать отчет. Рэггинбоун задвинул мешок с глаз долой и стал ждать.

Кэйрекандал, — вымолвила наконец Ферн — она назвала его именем, которое раньше никогда не употребляла, — что со мной произошло?

Ты поехала с Гэйнор поужинать, это был ваш девичник, ты слишком много выпила…

Я знаю об этой выпивке.

…и отключилась. Тебя доставили домой, но ты не просыпалась. В глубокой коме ты пролежала здесь целую неделю. Вчерашним вечером у тебя на левой руке появился сильный ожог.

Как?

Я надеялся, — сказал Наблюдатель, — что ты мне расскажешь…

Мне снился сон, — начала свой рассказ Ферн, пытаясь собраться с мыслями. — Очень сложный сон. Там было Древо… и ведьма — две ведьмы… и человек с черным лицом… дым… и — да — огонь…

После этого она долго молчала.

Робин появился одновременно с доктором, обнял дочь, чуть не заплакал и все повторял одну и ту же фразу: «Ты должна была позвонить», чем очень затруднял медицинское обследование.

Ферн настаивала, чтобы ей наконец разрешили сесть, и терпеливо выдержала все манипуляции доктора.

Кажется, она пошла на поправку, — сказал доктор Робину с легкой ноткой недовольства беспокойной пациенткой. — Разумеется, должно пройти еще несколько дней, прежде чем мы в этом будем абсолютно уверены. Я поговорю с сестрой, и попозже мы сменим повязку. — Он обернулся к Ферн. — Вы должны набраться сил, побольше спать, и мы очень скоро вас поднимем.

Я столько спала, — ответила девушка. Правой рукой она коснулась вуали, накинутой на ее плечи. — Кто это принес?

Думаю, Гэйнор, — ответил Робин. — Симпатичная, верно? Не думаю, что видел ее раньше.

А здесь есть какая–нибудь моя одежда?

Нет. Все забрали домой постирать.

Папочка, а не трудно тебе будет съездить домой и что–нибудь мне привезти? Я знаю, что доставляю тебе беспокойство, но мне не хочется выходить отсюда в ночной рубашке.

Не думаю, что они разрешат тебе сразу отправиться домой, старушка, — улыбнулся Робин.

На его лице снова возникло неясное выражение тревоги.

Ты слышал, что сказал доктор? Он назвал меня «молодая леди», хотя он старше меня всего лишь года на два. Так или иначе, со мной все в порядке. Я чуть–чуть заторможенная, потому что слишком много спала. Мне необходимы спорт и еда, а здесь ничего этого нет. Пожалуйста, папочка.

Рука твоя в очень плохом состоянии, — нерешительно возразил Робин. — Сейчас, может быть, тебе и не больно, но они говорят, что может понадобиться даже пересадка кожи.

Я могу приезжать сюда на перевязки, — сказала Ферн. — Как бы то ни было, это ведь левая рука, а не правая, пока справлюсь и одной. Мне не нравится лежать здесь. — Она уже сидела. — Я просто хочу встать, одеться, почувствовать себя — собою… Если я пойму, что не готова к этому, останусь в клинике подольше.

«Врунья», — подумал Рэггинбоун. Естественно, Робин сдался и готов был уехать со списком необходимых вещей.

—Не знаю, что скажет Эбби, — промямлил он. — Может быть, Маркус сможет изменить свое решение… — В этом предположении не было слышно особого энтузиазма.

Как только он ушел, Ферн начала разбинтовывать руку.

Не думаю, что это следует делать, — попытался остановить Рэггинбоун.

Я хочу увидеть, — настаивала Ферн. — Все говорят, что моя рука жестоко обгорела, но я ничего не чувствую, кроме того, что бинт сильно стягивает ее. У тебя есть какой–нибудь нож?

Во взглядах, которыми они обменялись, были и взаимопонимание, и конфликт желаний. Рзггинбоун заметил, что глаза девушки стали глубже и ярче, чем были прежде, их цвет стал более определенным — зеленым с примесью серого, что глаза ее ясно сияют, и это особенно видно при бледном цвете лица.

У меня есть нож, — ответил он наконец. Рзггинбоун не потерпел поражение, а просто уступил. Он достал из кармана перочинный ножик и открыл его лезвие, затем очень осторожно надрезал повязку с тыльной стороны руки. Ферн потянула за бинт, помогая себе зубами.

Я чувствую себя забинтованной мумией, — пробормотала она.

Ферн наконец освободила кисть руки — кожа была мягкой и неповрежденной, слегка прочерченная линиями судьбы, таланта, линией жизни, кожа женщины, которая не занимается домашней работой. Цыганка мало прочла бы по этой руке. Подушечки пальцев были слегка голубоватые, вероятно, из–за тугой повязки. Рзггинбоун прикоснулся к ним и почувствовал, как они холодны.

Прошлой ночью, — спокойно сказал он, — твоя кожа обгорела, а сухожилия были сильно повреждены, и доктор сказал, что рука никогда не сможет нормально функционировать. Твой Дар не смог бы с этим справиться, только древние друиды обладали такой силой, во всяком случае, так гласят легенды.

Прошлой ночью… — Ферн нахмурила брови. — Да, именно так. Когда ты вне Времени, то оно движется по–другому. Неделя может оказаться годом, ночь — всего лишь несколькими минутами.

Вернулся доктор вместе с сестрой, которая везла на тележке все необходимое для новой перевязки.

Отойди, — быстро сказала Ферн Рэггинбоуну, и тот с легким поклоном отодвинулся в сторону.

Мисс Кэйпел! Что вы сделали со своей повязкой?

Ферн безмолвно протянула доктору руку. Сестра покраснела, доктор — побледнел.

Это невозможно! — наконец выдохнул он после длительной паузы. — Я сам обследовал руку, ошибки быть не могло! — Он вытаращенными глазами смотрел на Ферн. — Вы можете как–то это объяснить?

Я? — подчеркнуто удивленно ответила вопросом на вопрос девушка.

Доктор, испугавшись, что был слишком резок, готов был извиниться.

—Все это стоило немалых переживаний моей семье, — вежливо продолжала Ферн. — Разумеется, я бы не хотела портить репутацию вашей превосходной клиники…

Доктор пустился в объяснения по поводу своей позиции. Он с самого начала был среди тех, кто классифицировал Ферн как «интересный случай», и поддерживает точку зрения, что пациент, находящийся в коме, сам из этого состояния выбраться не может. Рэггинбоуну очень понравилось представление, которое давала Ферн, он рассчитал, что до возвращения Робина доктор будет только рад разрешить ей покинуть клинику. С того момента, как Ферн проснулась, голос ее окреп и приобрел даже некоторое драматическое звучание. И физическая слабость, и беспомощность, которая в обычных случаях предполагала бы долгий постельный режим, казалось, исчезают с неестественной скоростью. Рэггинбоун решил, что Ферн с помощью своего Дара ускоряет процесс выздоровления, трансформируя внутреннюю силу в активную физическую энергию, накачивая кровь в мускулы силой воли, но ему было пока не ясно, понимает ли она, что делает, или действует инстинктивно.

Дежурная сестра все еще не уходила, исподтишка наблюдая за Рэггинбоуном. Чудесное излечение недопустимо в современной клинике, и интуиция подсказывала ей, что все это ловко подстроено, что это какой–то трюк, без сомнения, исполненный Рэггинбоуном. Она старательно делала вид, что переставляет букеты, приговаривая при этом:

Тут у вас, пожалуй, слишком много цветов, мисс Кэйпел, было бы очень мило, если бы вы отдали часть тем пациентам, у которых в палатах цветов вовсе нет.

Я так и поступлю, — слегка надменно проговорила Ферн.

Вы не должны были снимать эту повязку, — настойчиво твердила сестра. — Вы могли бы так себе навредить!.. Ожоги надо лечить с особой осторожностью. — Таким образом делался вывод, что если существует повязка, то существует и повреждение.

Я знала, что моя рука в полном порядке, — сказала Ферн. — Я это чувствовала.

Но ведь доктор не может ошибаться!..

Каждый человек может допустить ошибку, — категорично ответила пациентка.

Рассерженная медсестра двинулась к двери. И в этот момент ее взгляд упал на мешок, засунутый за шкаф.

—Что это? — гневно спросила она. — Полагаю, что вы это принесли, — обратилась она к Рэггинбоуну. — Мешок такой грязный, а мы должны соблюдать здесь элементарные требования гигиены! — Она было наклонилась к мешку, считая себя вправе распоряжаться всем, что находится на ее территории… Затем она приподняла клапан на мешке и уставилась на его содержимое.

В одно мгновение злобный румянец, только что заливавший ее щеки, схлынул и сменился мертвенной бледностью. У нее отвалилась нижняя челюсть, и она смогла только выдохнуть, что прозвучало как почти беззвучный крик. Затем медленно–медленно она согнулась, как–то вся съежилась и опустилась на пол. Ферн свесила голову за край кровати и отпрянула, вытаращив от ужаса глаза.

Я не знаю, что это ты принесла, — растягивая слова, проговорил Рэггинбоун, — но, думаю, неплохо бы тебе изобразить там что–нибудь другое… прежде чем кто–то еще туда заглянет.

Что–нибудь другое? — тупо повторила Ферн.

Такого же размера и таких же очертаний, что–то… похожее. Не гроздь винограда, конечно, но нечто такое же. У тебя еще остались силы?

Но Ферн, прижав руки ко лбу, уже заговорила на языке Атлантиды. Удовлетворенный Рэггинбоун осторожно обошел сестру и вышел в коридор, чтобы позвать на помощь.

Два мускулистых санитара вынесли неподвижное тело медсестры, и в комнату вернулся доктор. Он был еще более взволнован. Заявление, которое сделала, придя в сознание, дежурная сестра, поколебало остатки его самоуверенности. Она ведь всегда была столь практичной, столь земной и, казалось, начисто лишенной воображения…

—Я посмотрела в мешок, — рассказала она, — и там оказалась… голова. Отрубленная голова. Она была живая. У нее двигались глаза. Она улыбалась мне. — Сестре сделали успокаивающий укол, в то время как доктор, чувствуя себя полным идиотом, пошел спросить Ферн, что же там в этом мешке.

— Кто–то принес мне арбуз, — ответила Ферн, — я очень люблю арбузы. Не понимаю, почему это так огорчило сестру. Может быть, она не переносит арбузы?

«Мешок выглядит так, будто в нем лежит несколько голов», — подумал доктор, но, когда он открыл его, там лежал всего лишь арбуз. Только лишь арбуз… Доктор снова извинился и отбыл, чтобы назначить лечение дежурной сестре и посоветовать ей пройти курс интенсивной психотерапии. Только спустя несколько дней после этого инцидента, когда доктор описывал его своим партнерам по гольфу, он задумался: а зачем, собственно, приносить арбуз больному, который находится в коме?

В середине дня приехал Маркус Грег, он застал Ферн полностью одетой, сидящей на краю кровати. Правда она была босой, поскольку забыла сказать об обуви Робину и ни он, ни Эбби не догадались исправить ее ошибку. Она уже пыталась вставать, сражаясь со слабостью в ногах, заставляя голову ясно мыслить, а конечности уверенно двигаться. Она знала, что потратила слишком много сил, что в ней оставалось совсем мало энергии, но ее не покидало чувство, которое возникло еще в Подземном Мире, — ей нужно было срочно вернуться домой. Ее пребывание в клинике было помехой, в Дэйл Хаузе она сможет свободнее мыслить, сможет наконец обо всем поговорить с Рэггинбоуном, будет строить планы. Она уже услышала беглый рассказ Рэггинбоуна об исчезновении Уилла и Гэйнор, но ей необходимо было узнать обо этом поподробнее. У нее возникло чувство нависшей угрозы, опасности, необходимости немедленных действий. К этому добавились еще слабость, беспомощность и больничная обстановка. Когда вошел возбужденный, радостный Маркус, Ферн лишь почувствовала свою вину, неловкость от раздражения. Радость, которую она, бывало, испытывала при встрече с ним, казалась теперь абсолютно нереальным ощущением. Она хотела заставить себя не думать о своем, тепло ответить на его радостное возбуждение. И вот Маркус попросил всех оставить их наедине.

Ферн не знала, как смягчить удар, — удар есть удар. Она надеялась, что в глубине души он испытает облегчение. Обожаемые невесты не впадают в необъяснимую кому накануне свадьбы.

Я не могу выйти за тебя замуж, — меланхолично произнесла она и тут же стала корить себя за то, что ее слова прозвучали слишком мелодраматично.

Мы обсудим это, когда тебе станет получше, — невозмутимо заметил Маркус. — Доктор говорит, что у твоего состояния может быть психосоматическая причина…

Я уже чувствую себя лучше.

…в виде психической травмы в детстве, в связи с гибелью твоей матери. Альтернатива этому — твоя ненормальная реакция на определенный вид алкоголя. Гэйнор рассказала, что ты в тот вечер выпила несколько порций бренди. Впредь нам следует быть осторожнее с коньяком. В наши дни можно услышать о смерти от арахиса, а я знаю одного человека, которому делали промывание желудка из–за двух таблеток аспирина. Так или иначе, но мы не будем торопиться со свадьбой. Вернемся к этому разговору, когда ты будешь готова.

А я и сейчас совершенно готова, — вздохнула Ферн. — Ты просто не понимаешь. Я не… я не люблю тебя. И никогда не любила. Прости меня, пожалуйста, Маркус. Я очень плохо поступаю. Я хотела тебя любить, у тебя есть все качества, которые… Проблема состоит в том, что я не уверена… могу ли я вообще кого–нибудь любить. Вероятно, я очень холодная…

Чепуха! — преувеличенно живо воскликнул Маркус. — Я знаю, что это неправда.

Ну… может быть, моя беда в том, что я всегда любила кого–то воображаемого. Недостижимый идеал…

—Это происходит со всеми, — к удивлению Ферн, ответил Маркус. — Я помню одну картину, которую видел на выставке еще подростком. Картина преследовала меня долгие годы. Я купил открытку с этой картиной и прикнопил к стене в своей комнате. Она где–то и сейчас валяется… Это была картина одного из прерафаэлитов, имени которого я даже не помню, на ней изображена женщина — нет, девушка с такими вьющимися волосами, характерными для всех персонажей прерафаэлитов; волосы — в вакхическом беспорядке, но меня поразило ее лицо. Это было одно из тех задумчивых лиц Берн–Джонса, с опущенными уголками рта, но глаза — глаза были другими: косящими, хитрыми, дикими, неправдоподобно зелеными. Я, бывало, фантазировал, что однажды встречу женщину с такими глазами, встречу женщину–ведьму с неукрощенной душой, выглядывающую из–за милой, благопристойной маски. — Маркус улыбнулся Ферн с такой нежностью, о которой она уже и забыла. — Когда ты — подросток, то читаешь Йетса и Китса, читаешь о Прекрасной Даме, о Бриджит с длинными волосами. Первые мечты — как первая любовь, лучший подарок. Но все это — нереально…

—Я никогда не знала, — прошептала Ферн, смущенная и взволнованная странностью разговора, полного горько–сладкой иронии, внутренне чувствуя, что все бессмысленно и сказано слишком поздно. — Я никогда не знала, что тебе хочется — волшебства.

Маркус не обратил внимания на то, как она выделила это слово.

Это проходит, — сказал он. — Романтичность, мечты — все со временем становится неважным. Симпатия, партнерство, страсть, уважение и, конечно, секс — вот что важно. Такая любовь — жизнеспособна.

Не для меня, — возразила Ферн, в ярости от того, что слезы готовы набежать на глаза. — Может быть, я слишком молода для тебя и ты слишком стар для меня. Ты — слишком мудрый, слишком мирской — прости, прости, это все звучит так жестоко. Я не хочу быть жестокой. Думаю, что в тех восемнадцати годах, которые разделяют нас, что–то утеряно. Был такой уровень, на котором мы должны были встретиться, но это прошло, и, может быть, к лучшему. Мне так жаль, Маркус…

Оставь. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения. Мы вернемся к этому разговору через неделю. — Маркус продолжал настаивать.

—Я должна побыть одна…

Он вздохнул:

Сейчас уеду. Хотя планировал остаться до утра. Завтра у меня лекция. Не надо, не печалься. Наверное, действительно лучше, чтобы я уехал сейчас. Я тебе позвоню.

Хорошо. — Ферн изо всех сил старалась сдержаться. «Он должен будет это принять, — подумала она. — Пусть пройдет какое–то время. Симпатия, партнерство, страсть, уважение — он найдет это с кем–нибудь еще». — До свидания, Маркус.

Пока, дорогая.

Итак, он ушел, а она осталась одна. Затем Робин и Эбби помогли ей выйти к машине. Следом за ними шел Рэггинбоун. С мешком в руках.

Я не собираюсь выходить замуж за Маркуса, — сообщила Ферн своим родственникам по возвращении в Дэйл Хауз. — Я знаю, что доставила вам много хлопот, что вы истратили кучу денег, но я их верну, папочка, у меня есть сбережения…

Нет, нет, — замахал руками Робин. — Я хочу только одного — чтобы ты была счастлива, и все. Маркус неплохой парень, но я никогда не был уверен, что он — именно тот, кто нужен тебе. Он не так уж часто появлялся, пока ты лежала в клинике. Если вспомнить о словах: «…и в радости, и в печали»…

Он ничем не мог бы помочь, — сказала Ферн. — Он любит меня, правда, правда, но он не может усидеть на одном месте. — И она устало закончила: — Мы должны вернуть подарки. О господи, все это упаковать… сделаю попозже.

Я уже все сделала, — успокоила ее Эбби. — Их можно отправлять.

Ферн сжала ее руку и посмотрела на нее долгим внимательным взглядом, и Эбби, как и Рэггинбоун, подумала: «Она — другая, что–то переменилось в глазах…»

Йода вознамерился вспрыгнуть к Ферн на колени, она рассеянно помогла ему и погладила шерстку.

А где же Лугэрри? — спросила она.

Думаю, Уилл взял ее с собой, — ответил Робин. — Странно. Уилл и Гэйнор поехали разыскивать специалиста, непонятно, где они его собираются искать. Как я рад, что теперь в этом нет необходимости. Хотя меня несколько тревожит, что их до сих пор нет. Они и не звонили. Конечно, они взрослые люди и сумеют о себе позаботиться. И тем не менее…

Быть может, они решили устроить себе романтический уик–энд, — предположила Эбби, — хотя… вряд ли, в такой ситуации…

Сомневаюсь, — заметил Робин, входя с чаем и с миссис Уиклоу, в необычном для нее приступе сентиментальности утиравшей слезы куском туалетной бумаги. — Они оба слишком сосредоточены на положении Ферн, чтобы думать о чем–то еще. Они вернутся.

Тут дело в другом, — вступила в разговор миссис Уиклоу. — Я уверена, здесь опять замешана эта Редмонд. Я видела ее в зеркале. Вы должны позвать викария, чтобы он провел обряд экзорцизма. Я, в общем–то, не очень в это верю, но здесь это необходимо сделать.

О нет, нельзя, — возразила Ферн, — это же так огорчит домашнего гоблина.

Спустя какое–то время Ферн осталась наедине с Рэггинбоуном.

Итак? — спросила она, все еще поглаживая Йоду. — У тебя, наверное, есть какие–то мысли по поводу их отсутствия.

Боюсь, — сказал Наблюдатель, — они могли отправиться разыскивать дракона — или кого–то, кто знает о драконах. Говорят — это только слухи, — что последний дракон все еще жив и в его сердце — осколок Лоудстоуна. По теории Уилла прикосновение к камню могло помочь тебе вернуться назад. Мне не удалось поговорить с ним, но Гэйнор, кажется, вспомнила, что видела манускрипт, который может иметь к этому отношение. К несчастью, этот манускрипт находится в музее, где во главе Совета — доктор Лэй.

Они поехали на встречу с доктором Лэем?

Сомневаюсь, что мне удалось бы отговорить их от этого, даже если бы у меня были веские возражения. Уилл был настроен весьма решительно.

—Он — такой, — жестко сказала Ферн. — Я должна их найти. Доктор Лэй продался Старому Духу. Он теперь, как амбулант, если не хуже. Они оба существуют в одном теле, это теперь единое сознание. Доктор — потомок Заклинателя драконов, и Старейший, поглотив его, пользуется его искусством. Лэй где–то держит дракона в заточении, может быть, под колодцем…

Ты так много знаешь, — сказал Рэггинбоун. — Гораздо больше, чем я.

У меня сейчас нет времени на объяснения, — быстро сказала Ферн. — Где этот музей?

Ты ничего не сможешь сделать до завтра, — жестко возразил Рэггинбоун. — Ты растратила свою силу, просто поднявшись с кровати. Ты должна отдохнуть. Без своего Дара ты ничем не сможешь помочь Уиллу и Гэйнор, в какой бы беде они ни оказались. Мы должны положиться на них.

А дракон? — спросила Ферн.

Давай надеяться, что он там, где его заперли. Никто из нас не может тягаться с драконом. — Он продолжал, потому что эта тема отвлекала ее: — Расскажи мне о Древе. И о Моргас. Это ведь была Моргас?

Откуда ты знаешь?

Удачный выстрел. Догадался. Расскажи.

И тогда она рассказала ему. О двух ведьмах, нависших над огнем заклинаний, об образах, которые она там видела, об уроках колдовства, о Кэле. Она рассказала ему все или почти все.

—Что, — наконец спросил он, — в этом мешке?

—Арбуз, — ответила Ферн без тени улыбки.

Ферн рано отправилась спать, сославшись на усталость. Робин и Эбби последовали ее примеру. Рэггинбоун перед уходом сказал себе: «Ей необходимо восстановить силы. Она не должна глупо выглядеть перед Эзмордисом, будучи в таком ослабленном состоянии. Завтра…»

—Завтра будет поздно, — говорила в это время Ферн в темноту. Она в свитере лежала под одеялом. Джинсы, жакет и спортивные брюки — тут же, под рукой. Занавески задернули неплотно, и в щель пробивался бледный свет с улицы. В окно заглядывала луна, пухлая луна, старая, вся в пятнах, ее очертания были размыты молочным светом нимба. Пролетела ночная птица. Очень близко. Прокричала хриплым голосом, Ферн не поняла, кто это был. Она радовалась темноте, которая хорошо спрячет ее даже при слабом сиянии луны. Она прислушивалась к звукам в ванной, к последнему скрипу закрывающейся двери в соседнюю спальню.

Быть может, в результате пережитого ею недавно, а может, от того, что она испытывала прилив адреналина, прибавившего ей сил, но она обнаружила, что у нее обострилось зрение и она видит в темноте гораздо лучше, чем раньше, четко определяя все очертания предметов, прячущихся в дымке ночного мрака.

После того как дверь в комнату Робина захлопнулась, дом погрузился в тишину.

—Брэйдачин! — позвала Ферн. Голос ее был шепотом, но без мягкости шепота, он прошипел, рассек воздух, как лезвие ножа.

Гоблин возник, возник без особого желания…

—Ты не жалала беседовать со мною мн'го лет, а нынче ты пр'казыва'шь мне, будто я слуга…

Сейчас не время отстаивать чувство собственного достоинства. У меня есть причины, ты это знаешь. Я любила твоего предшественника или, по крайней мере, заботилась о нем. Он оказался слабым. Уилл говорит, что ты сильный, храбрый и сильный. Уилл и Гэйнор попали в беду. Я еду к ним. Мне нужна твоя помощь.

Ты хочешь ск'зать, что идешь за ними прям с'час, ночью?

Да. Сейчас. Ночью.

Я думаю, негоже это делать, дет'чка. Ты д'лжна спать долга, а идти уж около полдня.

Возможно. — Ферн с трудом понимала его корявую речь. — Я все равно поеду. Можешь проследить, чтобы мой отец и Эбби не проснулись? Я должна это сделать, но они будут очень волноваться.

Я м'гу сделать м'ленькое з'клинание. Только ежели ты желаешь спасти братца, тибе п'надобится, твое к'лдавство. Виз этага ничего не п'лучится.

Все будет в порядке. Не трать даром время. Можешь взять в той комнате ключи от отцовской машины? Ключи должны быть на столике у кровати. Узнаешь их?

Ага, но…

Хорошо, — сказала Ферн. — Поторопись.

Когда она убедилась, что гоблин ушел, то свесила ноги с кровати и встала. На мгновение она почувствовала слабость в коленях, ноги задрожали и отказывались повиноваться, но она погнала энергию по каждой артерии, по каждому участочку костей и сухожилий, и слабость улетучилась. Мешок лежал там, где его оставил Рэггинбоун, — на полу около кровати. Она наклонилась и взялась за клапан — и тут же остановилась, страшась того, что там увидит. Вне реальности, в царстве Древа, она, пребывая в полусне, без колебаний принимала все нюансы той удивительной жизни, где странности были нормой. Но здесь, окруженная Временем, под напором чувств и страхов обычного мира, она не могла преодолеть отвращения при мысли о том предмете, который принесла сюда с собой. Ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы открыть мешок и взяться за стебель, избегая касания волос. Она, не глядя, подняла голову и положила ее на подушку. Голова без туловища, рук и ног казалась ей таким неестественным предметом. Она не должна смотреть на обрубок шеи, из которой что–то сочится, она должна сосредоточиться на лице — темном, хорошо знакомом лице Заклинателя драконов. Это Рьювиндра Лай, ее партнер, ее сообщник. Она наконец остановила взгляд на лице, только на лице и пробормотала его имя. В этой обычной спальне черная геометрия костей его черепа казалась какой–то редкостью, пугающе прекрасной. Он был надменным, как древний принц, зловещим, как проклятие, его глаза горели, подобно колдовскому костру, голубым пламенем. В нем ожило ощущение своего превосходства.

У нас мало времени, — сказал он, и голос его был так удивителен, так противоестественен, ведь исходил изо рта, из гортани, которая не была продолжением легких. Фрукт с вечного Древа не приспособлен к миру Времени. Эта голова на свежем воздухе очень скоро сгниет. — Мы должны сейчас же двинуться, иначе будет поздно. Ты знаешь, где найти трусливого потомка моего рода?

Нет, — ответила Ферн, — но я разыщу. — Она отвела от него взгляд, все еще потрясенная непреходящим ужасом, и начала надевать джинсы.

Старик, — заметила голова, — тот, с которым ты здесь разговаривала, — он напоминает мне одного знакомого, хотя это было давным–давно.

Он там, в этом прошлом, бывал.

А что скажешь о гоблине? Говорят, что они бывают хитрыми врагами и предают друзей. Они могут ударить тебя в спину серебряной булавкой и предать тебя за горшок с похлебкой.

Полагаю, что так, — равнодушно ответила Ферн и внезапно прямо посмотрела на него. — А что говорят о Заклинателе драконов, который обманул доверие тех, кого он любил, — клятвопреступнике, который продал свою душу и жульничал при этой сделке, — о говорящем яблоке, которое стащили с Древа Жизни и Смерти?

Говорят, что должен был быть бесстрашным тот, кто сорвал этот фрукт. В тебе, Фернанда, есть таинственная прочность, будто в куске шелка прячется кусочек стали. Только благодаря этому я смог довериться тебе, но это доверие скоро иссякнет, если мы сейчас же не отправимся в путь.

Ты не особенно заслуживаешь доверия, — возразила Ферн, — но я никогда не сомневалась в тебе. — Она подняла мешок, который совсем порвался, и сунула его в гардероб, откуда достала небольшую сумку из плотной ковровой ткани, с ремнем через плечо. — Уверена, что у Персея не было таких проблем.

Я принес тибе кл'чи, — раздался рядом голос. Возник Брэйдачин, волоча не только ключи, но и древнюю пику, весившую раза в два больше, чем он сам. Он остановил взгляд на голове.

А это для чего? — спросила Ферн.

Я думал, это может понад'биться.

Все спят?

Ага. Я спел им п'рочку к'лыбельных, к'торые они любят. Если ты сама не будишь ш'меть, они д'лгонько поспят.

Молодец, — поблагодарила Ферн. — Спасибо. Мог бы ты сказать Рэггинбоуну, куда я поехала? Скажи ему, что прошу у него прощения. Я должна была бы оставить ему записку, но у меня нет времени.

Я думаю, он и так все х'рошо знает. А что это здеся у тибя? Связалась нешто с диавольским к'лдавством? Не должно тебе з'ниматься некроман–сией…

Я знаю, что делаю, — сказала Ферн. — Так я думаю. — Она подняла голову и осторожно положила ее в новую сумку, на этот раз уже не вздрагивая, хотя, может быть, лишь потому, что за ней следил Брэйдачин. — Если я не вернусь, скажи им… ох, не обращай внимания. Не хочу их волновать.

Ты д'лжна сама им поведать, — сказал Брэйдачин, — а я пойду с т'бой.

Ты не можешь этого сделать, — опешив, сказала Ферн. — Ты —- домашний гоблин.

—Я тебе п'надоблюсь. Ты как с'бираешься п'рникнуть в м'зей п'среди ночи? Там есть стражи. А ты не мастер взламывать з'мки, хоть у тибя и ест Дар.

А ты можешь войти, не будучи приглашенным?

Это жа не дом. Там не р'ботаит закон. Не боись, дет'чка. Я пойду с т'бой. Я не стр'шуся неприятностей. У миня есть пика. Это военная пика Мак–Краке–нов. Когда сын его сына пил м'локо или пр'нимал ежедневную в'нну, я д'ржал эту пику. Ни один ч'ло–век не устоит пред этой пикой.

Пика казалась слишком тяжелой и слишком длинной для гоблина, но Ферн воздержалась от комментариев.

А это? — сказала она, коснувшись мешка, висевшего у нее на боку.

Ага, — сказал, помолчав, Брэйдачин. — Я боюся этой главы. Я в'бще боюся всего ч'рного. Но…

Но?

Я пойду с т'бой.

Ферн больше не возражала. Они потихоньку спустились в холл, там она зажгла настольную лампочку, чтобы посмотреть телефонную книгу, нашла там два адреса и вышла к машине. Брэйдачин и его древнее оружие исчезли где–то за спиной. Ферн поискала карту, Робин, хорошо выученный дочерью, всегда ездил по карте.

—Я не очень хорошо знаю эти места, — сказала Ферн Брэйдачину. — Сможешь показывать дорогу? — Ей ответило хрюканье. Она повернула ключ зажигания, и машина вернулась к жизни. Когда они выехали на прямую дорогу, Ферн добавила скорости, — и они помчались на юго–восток.

В полночь они были уже в пригороде Йорка. Тусклое свечение городских огней отражалось в низких облаках. В деревне облака имеют форму и глубину, подсвечены луной или плывут, прикрывая звезды, разорванными лентами с просветами. Но здесь они были бесформенными, громадными и мрачными. С помощью карты нашли нужную улицу. Ферн очень аккуратно поставила машину, что было непросто, потому что она не привыкла к таким большим автомобилям. Брэйдачин исчез с заднего сиденья, не отворяя двери, Ферн вышла более обычным способом. В этой части города стояла странная, удушающая тишина, будто бы низкие облака прижали воздух к земле, заглушив все шумы. Стук шагов, всплеск смеха, внезапный крик доносились с таким звуком, будто все это происходило в огромной длинной комнате, а не на улице. Музей был таким же старым домом, как и окружающие дома, чтобы отличить его, на дверь повесили табличку. Здание было безобразно тяжеловесной безобразностью поздневикторианских сооружений, в стены его глубоко въелась грязь, окна не были занавешены, выглядели весьма неприветливо. В высокой стене обнаружились ворота, над которыми нависали какие–то темные кусты. Ферн легко открыла замок и вошла в запущенный сад, окутанный тенями растений. Пахло сыростью, прелыми прошлогодними листьями, не убранными с дорожки, новой порослью вперемешку с многолетниками. Это напомнило ей о Древе, и при этом воспоминании в ней что–то изменилось, хотя и не испугало. Она вошла сюда, как самый обычный человек, который старается не шуметь, но внезапно все ее тело стало более гибким, осторожным, как тело дикого животного; все чувства обострились, глаза улавливали каждый атом света. Она видела все сломанные веточки, все трещинки в покрытии дорожки. Обойдя здание сзади, она подошла к окну и влезла в него, попав в пустой офис. Там открыла дверь и выглянула в коридор. Она почувствовала, что Брэйдачин. материализовался рядом с ней.

Полагаю, здесь никого нет.

Ни души. Я никого не н'шел, т'лько книги, много книг и п'ргаменты и р'кописи. Они все под стр'жей. Лучи света п'ресекаются коло них, будто эти кн'жицы такие д'рогие, наподобие золота. Я мог бы тибе их д'стать, но только погодя.

У нас на это нет времени, — сказала Ферн, — да это и не нужно. — Она обернулась к саду, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Там в кустах было что–то дикое, какой–то черный клубок, это была не просто густая тень, у нее не было определенной формы, она была неподвижна, но Ферн на мгновение увидела глаза: узкие глаза без белков. Что–то следило за ней из–за камня.

Ты видел это ?

Ага, — ответил Брэйдачин, и она услышала в его голосе нотку, какой прежде не бывало, что–то близкое к страху.

Что это ?

Не знаю т'чно… Если это то, что я д'маю, то его здесь быть не должно. Он з'брался сл'шком д'леко от дома. Пагуиджи — не из нашего мира.

Что это такое, — пагуиджи? — переспросила Ферн.

Да тибе и знать эт'го не над'бно. Они приходят от Эзмодела.

Ферн вспомнила создания, которых она видела в огне заклинаний. Они крались по скалам, чтобы напасть на Рьювиндру Лая. Озноб пробежал по коже.

—Нам здесь больше нечего делать. Обратно, в машину! — скомандовала она.

Они выехали из города в ночь, темную, как преисподня.

Глава тринадцатая

Лугэрри сидела на заднем сиденье машины, напряженно ожидая зова, которого все не было. Из–за угла дома вышел человек с бледным лицом и глазами, утонувшими в тенях маски. Он подошел к машине и даже заглянул внутрь, но волчица сползла на пол, и в темноте он ее не заметил. Когда человек ушел, Лугэрри возобновила свое дежурство. День перешел в мрачный вечер, накатились облака тумана, как остатки прошедшей зимы, затемнившей долгожданную весну. Несколько птиц пролетели к своим гнездам, но ни звука не раздавалось из Дрэйкмайр Холла.

— Здесь есть что–то злое, чего опасаются птицы, — подумала Лугэрри и, прижав уши, стала еще пристальнее всматриваться в темноту. Все живые существа естественно сосуществуют с оборотнями и с колдовством, в их мире не выносятся моральные приговоры. Должно появиться что–то ужасное, чтобы грачи и галки шарахались от шелохнувшегося дерева. Должно произойти какое–то аномальное волнение магнитного поля Земли в том месте, где мир теней слишком далеко выбрался в мир реальности. Или присутствие хищника, столь смертоносного, что ни птица, ни зверь не рискуют оказаться с ним по соседству.

Когда ночь стала такой черной, как тьма в закрытой могиле, Лугэрри проскользнула в окно. Она почувствовала неладное, как только ее лапы коснулись земли. Там, в глубине, ощущалась вибрация, невидимые волны расходились от Холла и от холма, на котором он стоит, от полета ночной бабочки. Шерсть ее вздыбилась. В обычную темноту деревенской ночи, казалось, вторглось что–то гораздо более глубокое и древнее. Тьма, которая была в мире еще до первого рассвета. Сама земля передавала биение гигантского сердца, жестокость какого–то подземного зверя, голодного и отчаявшегося, запертого в клетку против его желания. Лугэрри всегда ступала очень легко, но сейчас ее шаги были еще более осторожными, будто волчица шла по битому стеклу.

Она обошла дом — нигде ни огонька, и все окна закрыты. Она нашла заднюю дверь, и ее нос сказал ей, что дверь ведет на кухню, но она заперта, и ее невозможно открыть. Рядом был бункер для угля, сейчас пустой, но с желобом, который, как она подумала, может куда–то привести. Она продолжала свои обследования, пока интуиция не подсказала, что за ней следят. Она обернулась.

Среди темных теней в кустах и деревьях была тень, которой там не должно было быть. Эта тень была очень неопределенной, но видны были длинные уши и руки невероятной длины… Лугэрри напряглась, определила запах существа и окаменела. Запах, долетевший до нее, ни одно животное ни с чем не спутает. Мертвец…

С невероятной скоростью существо отпрыгнуло в сторону и исчезло за утлом дома, Лугэрри по нюху преследовала его. Не будучи обыкновенным животным, оборотень не ест трупов, пока они гниют, и верхняя губа волчицы поднялась в гримасе отвращения. Но добыча убегала, и рефлекс заставлял волчицу преследовать ее, поймать, если удастся, убить, если понадобится. Лугэрри видела, как мертвец бежал перед ней по дорожке сада, затем исчез в сети теней и снова появился, в несколько измененном виде. Уши стали короче, ноги длиннее, ступни более плоскими, он очень быстро мчался прямо на нее. Запах смерти ударил ей в ноздри, перескочив запахи цветочной клумбы под согнувшимися ветками кустов, перебежал с дорожки на дорожку. И вот оно здесь, наконец отчетливо видимое, подпрыгивающее на месте, будто насмехающееся над Лугэрри. Только теперь у него огромная голова жабы, жаба с жабрами, задние ноги — с перепонками, а передние лапы — это лапы гоблина. Собрав все свои силы, Лугэрри кинулась по слизи полусгнивших листьев прямо на мертвеца. Она не увидела спрятанного в тени капкана. Она не увидела его, пока железные челюсти не сжали с хрустом ее переднюю лапу.

Она не завизжала, не завыла. Оборотни всегда молчаливы. Перед ней никого не было, но остался запах, пропитавший землю и воздух вокруг. Она языком обследовала рану и поняла, что кость сломана. Человеческая часть ее разума злилась на собственную глупость, но волк уже оглядывал темноту, чтобы оценить ситуацию. Она сразу же поняла, что не сможет открыть капкан, для этого механизма нужны были ловкие проворные пальцы, и челюсти капкана сжимали ногу слишком сильно, чтобы можно было ее оттуда выдернуть. От шока нога пока что не чувствовала боли, но Лугэрри знала, что скоро боль возникнет, заберет энергию, притупит ощущения. И тот —- те — где–то рядом, перебегают из тени в тень, кружат… Скоро они подползут ближе. Малорослые, размером с гоблина, но с другим запахом, с запахом смерти…

Из глубины сознания всплыло воспоминание: теплый южный вечер, Кэирекандал идет вдоль скал и описывает одну встречу с Эзмоделом. В его речи тепло, взятое у вечера, улыбка, взятая у луны. Он тогда рассказал ей о ядовитых испарениях над радужными озерами, о фавнах и сильфидах, танцующих в Саду Потерянного Разума, о криках жертв в храмах. И о других существах, которые пребывали там, — не людях, но и не животных, одержимых самыми низкими стихиями, бессмысленных и вечно голодных.

— За много столетий до моего рождения существовал колдун по имени Морлох, который считал себя величайшим волшебником своего времени. Так или иначе, но он был в этом уверен. Считаю, что он был предком Моргас, которой владели те же заблуждения, — очевидно, характерная семейная черта. Морлох стал обладателем Котла Возрождения — Котла Ада, как позже стало известно. Котел в доисторические времена своровали из древнего Подземного Мира, им злоупотребляли и в конечном счете сломали. Легенды гласили, что если тела или части тел, погибших в битвах, поместить в этот Котел и подогреть там, разумеется с правильными заклинаниями, то части тел соединятся и тела появятся снова, обретя ужасное сходство с живыми. Но они будут одержимы демонами, бессловесными, жестокими убийцами. Морлох, без сомнения, надеялся, что Котел сделает его Создателем, отцом целой армии. Он провел полжизни, собирая кусочки разбитого Котла, и складывал их, чтобы оживить ужасный тигель. Затем повелел слугам принести для опыта скелеты зверей, людей, гоблинов, кого угодно. Можно представить, что, очевидно, он относился к первым своим заклинаниям просто как к испытанию Котла. Морлох зажег огонь под Котлом, произнес нужные слова, но Котел взорвался и разлетелся на мелкие кусочки, и то, что в нем было, разбежалось в виде всегда жадно раскрытых ртов. Говорили, что если бы они не начали есть, то не узнали бы, что такое голод, но, однажды попробовав крови, они ели и ели, пока их не разрывало. Предполагали, что они проглотили самого Морлоха, он не смог с ними справиться. Старые Духи должны были уничтожить их, ужаснувшись этим чудовищам, но их прибрал Старейший и поместил у Эзмодела, заставив служить только ему. Он и до сих пор ими пользуется. У них нет имен, они без роду, без племени, но иногда их называют по имени их создателя…

Морлохи.

Они пахли трупами, из которых и были сделаны. Каким–то образом обитатели Прекрасной Долины оказались здесь, в этом уголке реального мира, стали частью того ужасного, что наполняет Дрэйкмайр Холл. Теперь Лугэрри была уверена, что Уилл и Гэйнор находятся здесь в заточении, а может быть, уже и убиты. Ее обнаженные клыки и когти пока удерживали морлохов на расстоянии — пока, — но помощи ждать неоткуда, потому что она сама и должна была быть помощью.

Она слизала кровь, текущую из раны, чтобы до них не доносился ее запах. Нога уже начала болеть. Она свернулась клубком, но ее горящие глаза следили за малейшим движением вокруг. Она решила, что они дорого ей заплатят за свой праздник.

Ночь тянулась медленно. Лугэрри заметила, что они стали передвигаться. Сначала она думала, что их трое или четверо, потом — их стало шестеро, потом десять, потом дюжина. Они начали кидать в нее камешки, обломки веток —- заставляя ее вертеться из стороны в сторону в бесполезных попытках схватить своих мучителей. Естественно, один подобрался слишком близко. Это был круглый клубок паутины, он катился быстро, но она была быстрее и прокусила его. Она ела его, хотя ее желудок противился этой пище, но это была единственная еда, на которую она могла рассчитывать. Ей очень хотелось пить, ведь она потеряла много крови, а существо содержало в себе много влаги. Остальные наблюдали за тем, как она ест, теперь они стали более осторожными. Но они знали, что скоро волчица ослабеет.

Бледный ветреный рассвет разгорался на востоке, ветер погнал по дорожке листья. Никто не вышел из дома, чтобы позлорадствовать или руководить последним ударом. Морлохи не могут обмениваться мнениями, они не говорят, у них есть только аппетит и инстинкт. Чем сильнее разгорался день, тем дальше морлохи, сжавшись, прятались в кусты и за деревья. Волчица могла бы даже подумать, что они совсем ушли, если бы ее нюх не был столь сильным. Боль накатывала волнами, пронизывая спазмами ногу, сотрясая все ее туловище. Вернулась предательская жажда, и те, кто за ней наблюдал, могли увидеть свесившийся из приоткрытой пасти язык, могли видеть, как у нее дрожит голова, как постепенно закрываются глаза. Парочка наблюдателей подползла совсем близко. День был тусклым, солнце сияло где–то далеко, не давая здесь, в Дрэйкмайр Холле, теней. Однако Лугэрри, сохраняя ясный, холодный рассудок, спиной почувствовала прикосновение другого солнца и увидела вместо заброшенного сада Райские кущи, с невероятными фонтанами, с гротами и легкими зелеными тенями. Она услышала оглушительное чириканье птиц и перезвон струн. «Это Йоркшир, — сказала она себе. — Это весна — это зябкий, серый день, который в Англии бывает только ранней весн