КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Современный кенийский детектив (fb2)


Настройки текста:



Хилари Нгвено Люди из Претории

Hilary Ng'weno

THE MEN FROM PRETORIA

© H. Ng'weno 1975

Редактор И. Клычкова

1

В кабинете Петруса Ван дер Вестхьюзена, заместителя начальника БОСС — южноафриканского Бюро национальной безопасности, — раздался настойчивый телефонный звонок. Оборвав беседу на полуслове, хозяин кабинета резко встал из-за журнального столика, выпрямился во весь свой гигантский рост и направился к массивному письменному столу красного дерева со стремительностью, какую нельзя было ожидать в человеке столь внушительной комплекции.

Подойдя к письменному столу, он положил руку на трубку в ожидании следующего звонка. Телефон снова зазвонил, он поднес трубку к уху и рявкнул:

— Ван дер Вестхьюзен!

Слушал он внимательно, кивая и бормоча: «Jah, Jah».[1]

С противоположной стены из багетной рамы на него и других сотрудников Бюро, сидевших в напряженном молчании вокруг журнального столика, благодушно взирал генерал Ян Смэтс.[2]

Петрус Ван дер Вестхьюзен повесил трубку и с минуту стоял молча у письменного стола, не сводя глаз с мундира Яна Смэтса. Под пристальным взглядом генерала он как будто испытывал неловкость, ощущал даже собственную неполноценность. Возвратясь к своим сотрудникам, он сжал кулаки.

— Руководство требует, чтобы это дело было улажено без лишнего шума, — сказал он, усаживаясь. — И времени нам дают в обрез. Давайте начнем с вас, Мюллер. Так что же произошло?

Иоханнес Мюллер погасил недокуренную сигарету, придавив окурок к дну пепельницы. Его пальцы при этом слегка дрожали.

Мюллер являлся уполномоченным Бюро безопасности в лаборатории научных исследований Кристиана де Вета неподалеку от Стелленбосского университета. Для посторонних лаборатория была обычным научным учреждением, в котором якобы занимались исследованиями в области органической химии. Мало кому было известно, что в действительности лаборатория представляла собой один из двух или трех центров в Южной Африке, где велись сверхсекретные работы по получению жидкого топлива из угля. Поскольку деятельность лаборатории имела стратегическое значение, государством были предприняты все мыслимые меры, чтобы обеспечить максимальную секретность. Ученые, администраторы и даже простые рабочие прошли строжайшую проверку. Их друзья и родственники находились под постоянным наблюдением. Но, как часто бывает, когда приходится иметь дело с непредсказуемым человеческим фактором, строгий порядок оказался нарушенным.

— Доктор Корнелиус Эразмус был одним из самых добросовестных сотрудников лаборатории, — начал Иоханнес Мюллер, откашлявшись.

— Вы говорите «был», Мюллер? — нетерпеливо оборвал его Ван дер Вестхьюзен. — Что же, в конце концов, с ним стряслось?

— Не знаю, право, — ответил Мюллер с некоторой опаской. — Три недели назад он слег. Грипп. Мы устроили его в военную клинику. Доктора нашли, что Эразмус переутомлен и ему нужно хоть неделю отдохнуть. В последнее время Эразмус работал как одержимый, уходил из лаборатории глубокой ночью. Ему вроде удалось подойти вплотную к решению главной задачи, и было заметно, что он вымотался и держится из последних сил.

— Итак, ему посоветовали отдохнуть. Ну, а дальше?

— Врач назвал подходящее местечко вблизи Кейптауна, и мы оформили ему недельный отпуск. Через четыре или пять дней Эразмус позвонил, сказал, что ему гораздо лучше, что он выезжает обратно поездом… и как в воду канул. Он должен был выйти на работу два дня назад, но не явился. Вчера мы взломали его служебный кабинет и обнаружили исчезновение важных документов, к которым только он имел доступ.

— Дома у него были?

— Ясное дело, обшарили все сверху донизу. Бумаг и след простыл. Во всяком случае, известно одно — после отъезда из Кейптауна домой он не возвращался. Вы ведь знаете, мы следим за домами всех научных сотрудников круглосуточно, так что и муха не пролетит.

— Если бы вы следили за людьми, как за домами, мы бы так не опростоволосились. Господи, каких-то тридцать миль от Стелленбосса до Кейптауна, а человек исчез у вас из-под носа! — заорал Ван дер Вестхьюзен, грохая кулаком по овальному столику. — Тоже мне работнички!

Мюллер промолчал. Только судорожное подергивание шеи выдавало смятение и стыд, в который повергло его саркастическое замечание Ван дер Вестхьюзена.

Ван дер Вестхьюзен повернулся к пожилому мужчине в очках, сидевшему слева от него:

— Профессор Уилсон, как по-вашему: повлияет исчезновение Эразмуса на дальнейший ход исследований?

— Да, это для нас большая неприятность, — ответил Дэвид Уилсон, покачивая головой и беспомощно разводя руками.

Профессор Уилсон возглавлял научные исследования в лаборатории, и доктор Корнелиус Эразмус работал под его началом. Уилсон не служил в БОСС. Это обстоятельство да еще тот факт, что из всех расположившихся вокруг столика людей он был единственным англичанином, отнюдь не содействовали его душевному спокойствию.

— Мы все понимаем, что это очень большая неприятность, — раздраженно перебил Ван дер Вестхьюзен. — Но каковы последствия? Мы должны знать, насколько необходим Эразмус для завершения проекта, можно ли восстановить исчезнувшие бумаги и так далее.

— В этом суть вопроса, инспектор, — сказал профессор Уилсон. — Аналогичные исследования ведутся во многих странах, рано или поздно они увенчаются успехом. Но доктор Эразмус, насколько нам известно, продвинулся гораздо дальше, чем кто-либо из наших конкурентов. Мы приступили к исследованиям намного раньше других и вели их с большим упорством. Кроме того, мы опирались на результаты работ по изготовлению синтетических алмазов.

— Какое отношение синтетические алмазы могут иметь к получению жидкого топлива? — спросил Ван дер Вестхьюзен с ноткой интереса в голосе.

— Это довольно сложный вопрос, инспектор. Коротко говоря, алмазы не что иное, как чистый углерод, подвергнутый высокому давлению. Уголь — это в основном углерод, а нефть — смесь углеродных соединений. По нашему убеждению, углеродные соединения, входящие в состав нефти, при соответствующих условиях могут быть получены из угля. Накопленный опыт производства синтетических алмазов помог нам лучше разобраться в проблеме получения углеводородов из угля.

— Понятно.

— В последнее время доктор Эразмус вплотную приблизился к выяснению некоторых важнейших условий извлечения углеводородов из угля. Другие ученые в разных институтах ведут, вероятно, сходные по типу исследования. Однако доктор Эразмус, по нашим предположениям, значительно опередил их.

— Но ведь в лаборатории работали и другие ученые, — сказал Ван дер Вестхьюзен.

— Да, но эта часть проекта находилась исключительно в его ведении. Только он знал, что именно следует искать. В пропавших бумагах содержались, вероятно, какие-то предварительные выводы или же был намечен план дальнейших исследований. Мы могли бы восстановить ход его рассуждений с самого начала, составить представление о характере открытия, на пороге которого он, видимо, находился. Но на это потребуется много времени.

— Сколько?

— Год или два. Точно сказать не могу.

— Так долго?

— Может быть, еще дольше, — вздохнул профессор Уилсон. — Поймите, научные изыскания в огромной степени зависят от индивидуальных способностей. Ученые могут проводить их совместными усилиями, но, как правило, лишь один среди них наделен даром постигать весь смысл работы и делать верные выводы. В нашем проекте таким человеком был доктор Эразмус. Боюсь, что без него… так-то вот. — Уилсон беспомощно пожал плечами.

Ван дер Вестхьюзен зарылся лицом в ладони и, не поднимая головы, произнес:

— Итак, Эразмуса надо отыскать.

— Или бумаги, — сказал профессор Уилсон. — Еще лучше — и Эразмуса, и бумаги.

— А если ничего не выйдет?

— На этот вопрос могу ответить я, — с готовностью вступил в разговор Иоханнес Мюллер.

Ван дер Вестхьюзен приоткрыл глаза, будто желая удостовериться, что голос в самом деле принадлежит Мюллеру, и кивнул.

— Надеюсь, Эразмус вскоре объявится, а с ним и пропавшие бумаги, — начал Мюллер.

— Я тоже на это надеюсь, иначе нам всем не поздоровится, — сухо буркнул Ван дер Вестхьюзен.

— Но предположим худшее. В этом случае главное — не допустить, чтобы он или бумаги оказались в руках врага. Профессор сообщил нам, что подобные исследования ведутся в других странах. Если не ошибаюсь, в Советском Союзе тоже, верно, профессор?

— Да, в Советском Союзе, возможно, в Китае, а также в других коммунистических государствах, — ответил профессор Уилсон.

— Сведения, содержащиеся в бумагах, могут существенно изменить нынешнюю ситуацию и позволить такой стране, как Советский Союз, в ближайшем будущем получать нефть из угля, не правда ли, профессор?

— Верно.

— Это даст коммунистическим странам возможность добывать еще больше нефти, укрепит их позиции и подорвет нашу экономику, и без того страдающую от экономического шантажа и санкций, — продолжал Мюллер. — Сейчас, когда мир находится перед лицом тяжелейшего нефтяного кризиса, особенно важно, чтобы Южная Африка добилась самообеспечения в энергетической области прежде, чем кто-либо из наших врагов приобретет возможность шантажировать нас. Другими словами, во что бы то ни стало необходимо найти доктора Эразмуса и бумаги.

Ван дер Вестхьюзен встал, прошелся из угла в угол. Из всех, кто находился в кабинете, лишь профессор Уилсон уловил беспокойство, овладевшее великаном. Профессор следил за шефом службы безопасности глазом опытного наблюдателя. Остальные же погрузились в свои мысли и не придали значения необычному поведению инспектора.

— Я все задаю себе вопрос: почему? — словно размышляя вслух, произнес Ван дер Вестхьюзен. — Почему африканеру,[3] испытанному стороннику партии, добросовестному ученому, пришло в голову бежать, скрываться? Зачем?

— Сэр, рано еще утверждать, что он скрылся. Пока можно говорить только об исчезновении, — уточнил Мюллер.

— Какая разница? Скрылся, исчез… Он и его бумаги нужны руководству — это главное. И разыскать его надо быстро, иначе нам головы не сносить.

— Не стал ли он жертвой заговора? — обратился профессор Уилсон к Ван дер Вестхьюзену. — Может быть, он мертв?

— Возможно, но мало вероятно. Пропажа бумаг исключает убийство. Или его похитили, или же… — здесь Ван дер Вестхьюзен сделал паузу, чтобы значение его слов дошло до сознания присутствующих, — или он стал перебежчиком…

Это предположение было встречено ропотом. Ван дер Вестхьюзен вернулся к своему креслу и сел. Затем ровным, спокойным голосом продолжил:

— Да-да, господа, обратимся к фактам. Бумаги, доступ к которым имел один Эразмус, исчезли. Сам он не был здесь со дня отъезда в Кейптаун. Следовательно, он захватил бумаги с собой. Зачем они могли ему там понадобиться? Ведь, насколько я понимаю, он поехал отдохнуть от работы. К тому же как-то не принято штудировать совершенно секретные документы, имеющие стратегическое значение для государства, на пляже… Эразмус звонит за несколько дней до конца отпуска, уверяет вас, что все в полном порядке, сообщает, каким поездом он возвращается, и таким образом выгадывает для себя время, в течение которого его никто не хватится. При подобных обстоятельствах версия с похищением абсолютно неправдоподобна. Как это ни неприятно, друзья мои, боюсь, вам придется согласиться с тем, что Эразмус бежал, причем с документами чрезвычайной важности. Я хочу знать, почему он на это пошел. Но прежде всего, и это намного важнее, мне хотелось бы, чтобы его схватили и вернули вместе с бумагами. Герцог, что у вас есть об этом человеке?

Доктор Луис Герцог состоял в штаб-квартире БОСС на должности старшего психолога. В его задачу, помимо прочего, входила оценка личных качеств ученых и администраторов, участвовавших в секретных государственных проектах. Он проводил собеседования с кандидатами на допуск к секретной работе. На каждого из допущенных он заводил досье, в которое вносилась любая информация, способная пролить свет на черты характера того или иного сотрудника. Если кто и мог поведать о сокровенных мотивах поведения Эразмуса, то именно доктор Герцог. Благодаря своему интеллекту он занимал особое положение в аппарате службы национальной безопасности.

Доктор Герцог открыл лежавшее перед ним досье и начал монотонно читать:

— «Доктор Корнелиус Эразмус. Родился в Йоханнесбурге в 1919 году. Бакалавр (Стелленбосский университет). Магистр (Стелленбосский университет). Доктор (Манчестер, Англия). Химик-органик. Руководитель научных исследований, проект 1078, лаборатория Кристиана де Вета…»

— Доктор Герцог! — прервал его Ван дер Вестхьюзен. — Пожалуйста, ближе к делу! Мы не рассматриваем вопрос о новом назначении Эразмуса. Мотивы, доктор Герцог, мотивы. Мы ищем их. Установим мотивы, тогда, возможно, поймем, где искать человека и бумаги.

Доктор Герцог закрыл досье, погладил клинышек седеющей бородки.

— Боюсь, инспектор, в досье Эразмуса нет ничего, что указывало бы на какой-либо мотив. Ничего!

— Что-то должно быть, — настаивал Ван дер Вестхьюзен. — Должно! Патриот не может просто так взять и оставить свой пост. Возможность похищения я исключаю. Остается считать, что Эразмус скрылся. Если он предатель, я желаю знать — почему? Почему он стал перебежчиком?

— Не знаю, просто не знаю, — ответил доктор Герцог. — Если вы правы и он сбежал, этому должна была предшествовать долгая подготовка. За это время в его поведении непременно обнаружилось бы что-нибудь подозрительное, некие предупреждающие симптомы, отклонения от заведенного распорядка. Сколь ничтожными бы они ни были, нам бы о них сообщили, и мы получили бы какой-то намек на перемену в человеке. Но ничего подобного не докладывали. — Доктор Герцог выразительно посмотрел на сидевшего напротив Мюллера. — В досье нет и тени указания на мотивы.

— А семья? — спросил Ван дер Вестхьюзен.

— Его жена скончалась в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. Единственная дочь умерла года два назад. Погибла во время студенческих беспорядков. Есть дальние родственники, но известно, что никто из них не поддерживает с доктором Эразмусом никаких отношений. Человек он нелюдимый. После смерти дочери с головой ушел в работу.

— Дочь Эразмуса имела какое-нибудь отношение к его работе, Мюллер?

— Никакой, инспектор. Она училась в Стелленбосском университете. Вы наверняка помните эту историю — ее застрелил африканец. Я тогда участвовал в расследовании и несколько раз мотался отсюда в Кейптаун.

— Да, припоминаю. Причину убийства установили? — спросил Ван дер Вестхьюзен.

— Мы ничего не сумели выяснить, сэр. Черномазый тоже был убит, почти сразу после того, как застрелил ее.

— Так, значит, это была дочь Эразмуса. — Ван дер Вестхьюзен вспомнил все обстоятельства дела. — А я и понятия не имел…

— В то время вокруг этой истории подняли большой шум, главным образом в английской прессе, но нам удалось замять его. Естественно, гибель девчонки сильно подействовала на Эразмуса, но потом он, видно, собрался с силами, пришел в себя и занялся работой с еще большим жаром.

— Обычное поведение после шока, — заметил доктор Герцог. — Ушел в работу, чтобы забыться, притупить скорбь по дочери.

— Все еще не вижу мотива, — сказал Ван дер Вестхьюзен.

Иоханнес Мюллер опять откашлялся.

— Ни мотива, ни следов, — продолжал Ван дер Вестхьюзен. — Давайте-ка пораскинем мозгами. Если он все еще в Южной Африке — наши шансы увеличиваются. Его ищут органы безопасности по всей республике, и сегодня ему не удалось бы выехать из страны незаметно. Но я-то думаю, его здесь уже нет и уехал он, не наследив. Теперь найти его — как иголку в сене.

— Прошло несколько дней, он может быть где угодно, — простонал Мюллер.

— Да если хотите, его можно считать исчезнувшим с момента отъезда из лаборатории на отдых в окрестности Кейптауна, — раздраженно сказал Ван дер Вестхьюзен. — Вы уверены, что это он говорил с вами по телефону? Может, звонил кто-нибудь другой?

— Нет, мы связались с отелем. Он расплатился и съехал в тот же день, как позвонил нам. Известно также, что в крупных аэропортах он не появлялся.

— Он знал, что за ним будет погоня, — сказал Ван дер Вестхьюзен. — Куда бы он ни собирался — в Америку, Россию или Китай, — ему придется искать помощи и защиты. Он белый и беглец из Южной Африки. В Родезии у нас свои люди — туда он вряд ли направится. Без надежных документов ему предстоит изрядно попотеть на каждом метре пути через Черный континент.

Ван дер Вестхьюзен говорил быстро, безостановочно, не ожидая от собеседников подтверждения своим словам.

— Наши люди в Замбии его сразу бы засекли. Эразмусу пришлось бы долго объясняться с замбийцами, прежде чем он склонил бы их к выдаче разрешения на проезд. Белому из Южной Африки они не стали бы доверять. Итак, Родезия и Замбия отпадают. Вообще сухопутный маршрут не выглядит надежным… Эразмус это, несомненно, понимал. Но подумайте о морском путешествии из Кейптауна!

— Списки пассажиров проверены, — напомнил Мюллер.

— Вы забываете про грузовые суда. Он мог забраться на любой корабль, вышедший из Кейптауна за последние несколько дней.

— Но это же чудовищно! — воскликнул профессор Уилсон. — Доктор Эразмус в роли зайца!

— Воровать государственные секреты тоже чудовищно, — сказал Ван дер Вестхьюзен. — Эразмус способен решать сложные научные проблемы, так трудно ли ему изобрести способ покинуть Южную Африку незамеченным?

— Но я хорошо знаю доктора Эразмуса, — запротестовал профессор Уилсон. — Он совсем не такой человек.

— Профессор, мы сейчас занимаемся вопросами государственной безопасности. Среди прочего работа научила меня не позволять своим эмоциям воздействовать на оценку ситуации. Мало вероятно, что Эразмус все еще в Южной Африке. Если он не отбыл, мы изловим его через несколько дней. Если же он находится вне пределов Южной Африки, нам надо его вернуть, надо организовать операцию по розыску за границей. Инстинкт подсказывает мне, что доктор Эразмус сбежал из Южной Африки, но не по суше, а на грузовом судне.

— Грузовые суда курсируют вдоль восточных и западных берегов Африки, — бесстрастно вставил Мюллер. — А некоторые направляются прямо в Австралию. Беглец может быть сейчас в любой точке земного шара.

— Необязательно, — возразил Ван дер Вестхьюзен. — За последние две недели в Австралию ни один корабль не отплывал. Судно «Рок эллинов» вышло из Кейптауна на Мадейру три дня назад. Восемь судов отправились за последние две недели из Кейптауна в Индийский океан. «Олесника» и «Монтенакен» прошли через Бейру и взяли курс на Дар-эс-Салам. Мы распорядились, чтобы наши люди в Лиссабоне организовали проверку «Эллинов», когда судно прибудет на Мадейру. А пока все внимание «Олеснике» и «Монтенакену».

— Остается еще шесть кораблей, — сказал профессор Уилсон.

— Они должны зайти в южноафриканские порты либо в Лоренсу-Маркиш или Бейру, где их можно будет обыскать, — объяснил Ван дер Вестхьюзен. — Но я подозреваю, что доктор Эразмус держит курс на Момбасу.

— Почему именно на Момбасу? — спросил доктор Герцог. — Он может сойти в Дар-эс-Саламе.

Ван дер Вестхьюзен встал и подошел к огромной карте Африки, висевшей на стене около письменного стола.

— Эразмус ищет место, где может заручиться разрешением на свободный проезд. Если уж он решился ехать безбилетником на грузовом судне, корабельные маршруты ему известны. Конечные пункты следования «Олесники» и «Монтенакена» находятся в районе Персидского залива. Желания осесть в арабских странах у Эразмуса, вероятно, нет. Значит, в Момбасе у него последний шанс сойти на берег.

— Но ведь можно еще и в Дар-эс-Саламе, — повторил доктор Герцог.

— Да, можно и в Дар-эс-Саламе, — сказал Ван дер Вестхьюзен. — Однако обстановка в Танзании нам всем известна. Антибелые настроения там очень сильны. Безбилетник, да еще белый, который попытается сойти с корабля в Дар-эс-Саламе, рискует попасть в тюрьму на долгие годы. Танзанийцы заподозрят в нем шпиона. Иное дело — Кения. Там легко войти в контакт с любым посольством по вопросу о предоставлении убежища. В Кении до сих пор много белых. Он попросту вольется в толпу себе подобных. Из Найроби он сможет вылететь напрямик почти в любую точку Европы. Если доктор Эразмус наполовину так умен, как вы утверждаете, он следует в Найроби.

— Тогда все проблемы отпадают, — с уверенностью сказал Мюллер. — Мы можем отдать приказ нашим людям в Найроби, и он будет схвачен, едва появится в Момбасе.

Ван дер Вестхьюзен не отходил от карты.

— Да, проблемы бы отпали, имей мы дело не с таким умным человеком.

— В Кении у нас несколько оперативных работников — и в Найроби, и в Момбасе, — сказал Мюллер. — Ничего не стоит организовать его захват.

— Мы должны добраться до доктора Эразмуса, прежде чем он отдаст себя в руки кенийских властей.

— Чего ради он на это пойдет? — удивленно спросил профессор Уилсон.

— Ради собственной безопасности, профессор, — ответил Ван дер Вестхьюзен. — Эразмус, несомненно, сознает, что за ним будет погоня. Ему, должно быть, известно, что в Кении у нас есть свои люди, и наверняка он ломал голову над способами избежать встречи… А лучший из них — обратиться к кенийским властям до того, как мы успеем его сцапать.

— Да, инспектор, вы совершенно правы, — согласился Мюллер. — Что же теперь делать?

— Постараемся изловить Эразмуса раньше, чем он попадет к кенийским властям, — сказал Ван дер Вестхьюзен, подошел к телефону и, уже положив руку на трубку, добавил: — Кроме того, созовем пресс-конференцию.

— Пресс-конференцию? — хором переспросили его собеседники.

— Да-да, пресс-конференцию, — сказал Ван дер Вестхьюзен. Затем он поднял трубку и набрал три цифры: — Соедините меня с шефом. Говорит Ван дер Вестхьюзен…

2

В метрике он значился как Нельсон Наэта, но все звали его Проныра Нельсон — так он подписывал свои статьи в газете «Найроби обсервер». Перелистав блокнот, лежавший на столе редактора отдела новостей, он с удовлетворением обнаружил, что на этот день у него нет поручений. А он как раз хотел закончить статью о контрабанде маиса, работа над которой продолжалась уже недели две, и дорожил каждой минутой. Любое новое поручение помешало бы ему довести ее до конца.

— Счастливчик! — раздался позади него женский голос. Проныра Нельсон обернулся и успел заметить ехидную усмешку на лице Лоры Ванджику. — Тебя никогда не заставляют браться за то, что тебе не по душе.

— Покрутись с мое в этом вертепе — и тоже будешь сама выбирать себе дело, — отозвался Проныра Нельсон.

— Это мне все твердят, — вздохнула Лора Ванджику. — А я, как тебе известно, уже четыре года здесь околачиваюсь.

— Известно, известно, — с сочувствием в голосе подтвердил Нельсон.

— Почему же мне ничего не поручают, кроме судебных дел и показов моды?

— Ну кто-то должен ходить в суд, — рассудительно заметил Проныра. — А что до выставок моды, то ведь ты единственная женщина в редакции.

— Женоненавистник проклятый! — рассердилась Лора. — Интересно, как тебе понравилось бы таскаться по приемам, коктейлям и выставкам мод.

— Я тоже бываю на приемах и коктейлях, только не для того, чтобы писать светскую хронику.

— А для того, чтобы наклюкаться на дармовщину, — неодобрительно проворчала Лора.

Проныра Нельсон решил оставить этот выпад без ответа. Он вернулся к своему столу и углубился в чтение газет, оставленных для него с утра курьером.

Он просмотрел «Интернешнл геральд трибюн», задержавшись на политической колонке Джеймса Рестона. Затем его заинтересовал комментарий в «Экономисте», но рассуждения автора показались ему чересчур витиеватыми. Разворот свежего номера «Ньюс оф зе уорлд» занимала одна из тех жутких историй об убийстве, которыми часто потчует публику лондонская пресса. Он решил захватить «Ньюс» домой и прочесть ее позже, на досуге. Потом настала очередь южноафриканской «Рэнд дэйли мэйл». Номер был двухдневной давности. Статья на первой странице привлекла его внимание. Журналист, имя которого было ему незнакомо, передавал из Кейптауна:

«Исчез доктор Корнелиус Эразмус, ученый-исследователь, работавший над совершенно секретным государственным проектом в лаборатории Кристиана де Вета (Стелленбосс). Вчера представитель Министерства внутренних дел сообщил на пресс-конференции, что ученого не могут найти уже несколько дней. В последний раз его видели неделю назад в Кейптауне, где он отдыхал после перенесенной болезни. Представитель министерства отказался рассказать о проекте, над которым работал доктор Эразмус. Однако он исключил возможность того, что ученого похитили, и в ответ на настойчивые вопросы корреспондентов признал, что доктор Эразмус разыскивается южноафриканской полицией в связи с исчезновением некоторых важных документов научного характера. Очевидно, пропавшего ученого ищут не только в Южной Африке. Как сообщают, Бюро национальной безопасности раскинуло сети и за пределами страны. В хорошо информированных кругах предполагают, что доктора Эразмуса уже нет на родине и он находится в Замбии или Родезии под покровительством африканских националистов и других врагов Южной Африки. Инспектор Петрус Ван дер Вестхьюзен, заместитель начальника Бюро национальной безопасности, в ответ на вопросы репортеров выразил твердую уверенность в том, что южноафриканские органы безопасности скоро выяснят местопребывание исчезнувшего ученого. „Мы его разыщем, — сказал инспектор Ван дер Вестхьюзен. — Никуда он не денется“».

Проныру Нельсона охватило волнение. Кровь забурлила в жилах, как у гончей, почуявшей запах загнанного зверя. Банальный сюжет, подумал он, и в то же время сюжет грандиозный. Белый ученый спасается от белого расистского режима и бежит через территорию недружественных африканских стран! Это получше, чем контрабанда маиса! Хотя маис — тоже важная тема. В конце концов, все кенийцы кровно заинтересованы в бесперебойном снабжении зерном и, следовательно, в незамедлительной ликвидации гангстеров, наживающихся на его контрабанде… Но, будучи репортером уголовной хроники, Проныра Нельсон знал разницу между важным и по-настоящему интересным сюжетом. История с исчезнувшим ученым была по-настоящему интересной. Даже грандиозной, повторил Проныра Нельсон. Из тех, что многим по душе.

Синим карандашом он заключил в круг заголовок статьи в «Рэнд дэйли мэйл»:

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ВИДНОГО УЧЕНОГО,

РАБОТАВШЕГО НАД СЕКРЕТНЫМ

ГОСУДАРСТВЕННЫМ ПРОЕКТОМ

Во второй круг попало имя ученого. Проныра Нельсон откинулся на спинку стула и уставился на оба круга с таким видом, словно собирался обнаружить в них какой-то скрытый смысл. Он перебирал в уме всевозможные повороты столь заманчивого сюжета. У него был педантичный и проницательный ум, не допускавший малейших отступлений от логики в старой как мир игре в полицейских и воров. Годы репортерской работы в отделе уголовной хроники научили его, что в этой игре и преследователь, и преследуемый действуют в соответствии со строгой логикой. Каждый из них имеет представление об условиях, диктующих поведение другой стороне, и делает необходимые выводы, на которых строит свои поступки: один — с целью улизнуть, другой — с целью изловить. Репортер уголовной хроники — не преследователь и не преследуемый. Он лишь наблюдает за игрой в полицейских и воров и способен беспристрастно оценить логичность действий тех и других. Хороший репортер уголовной хроники должен быть наделен острым умом, и у Проныры Нельсона он был острее бритвы.

Проныра отточил его в нелегкие годы детства, проведенного в Мутурве — трущобном районе Найроби. Выбор был прост: либо ты шевелишь мозгами и выживаешь, либо ты недоучка и становишься жертвой местного хулиганья. Он выжил, окончил начальную школу святого Петра вблизи Мутурвы, затем среднюю школу Мангу и в довершение всего добился стипендии для учебы в Гарвардском университете.

Студенческая жизнь в Кембридже (штат Массачусетс) имела свои светлые и темные стороны. Он быстро приспособился к распорядку университетского городка, но завязать контакты с людьми в Новой Англии оказалось совсем не простым делом. Не то чтобы он не умел заводить друзей — скорее нравственная атмосфера в Кембридже конца пятидесятых годов не готова была принять черного студента, да еще из Африки. Но в конце концов он освоился, а изоляция от местного общества, на которую он поначалу был обречен как иностранец, даже придала ему внутренние силы.

Он избрал физику и математику не потому, что мечтал о научной карьере, а по тем же побуждениям, по каким выбирал для себя в драках с ребятами из соперничавших шаек самого трудного противника. Восхитительное ощущение — драться с парнем старше и сильнее тебя. Дерзкая отвага не раз выручала его, помогала покидать поле битвы победителем. Он принял вызов, вступил с физикой и математикой в схватку и вышел из борьбы с дипломом бакалавра.

По окончании колледжа он неожиданно решил получить степень магистра журналистики в Колумбийском университете. Никакой особой причины взяться именно за журналистику не было. Друзья, которые вместе с ним изучали физику и математику, находили такую перемену специальности довольно странной. Но решение Нельсона Наэты было бесповоротным. Ему хотелось немного продлить свое пребывание в Америке, и поступление в аспирантуру предоставляло благовидный предлог. Да и Нью-Йорк дал бы множество новых впечатлений. Он разослал заявление в несколько учебных заведений. Высшая школа журналистики при Колумбийском университете откликнулась первой, и Нельсон сменил Кембридж на Нью-Йорк в том же месяце, когда окончил Гарвард.

В Нью-Йорке он испытал впервые те волнения, которые выпадают на долю репортера уголовной хроники. Каждый день он поглощал газетные истории об избиениях, изнасилованиях, грабежах и убийствах. Несколько раз в роли практиканта Нельсон сопровождал на задания матерых репортеров уголовной хроники из «Нью-Йорк дэйли ньюс». Тогда он и изведал ни с чем не сравнимое лихорадочное волнение, тогда и решил непременно стать репортером уголовной хроники по возвращении в Кению. Одно страшило его: перспектива надолго застрять за каким-нибудь редакторским столом в маленькой газетенке в Найроби. Он был готов на все, лишь бы избежать этого.

Когда срок учебы в школе журналистики подошел к концу и настала пора возвращаться домой, он разослал письма в несколько газет в Найроби, предлагая свои услуги в качестве репортера уголовной хроники. Лишь одна газета — «Найроби обсервер», которая в то время только расправляла крылышки, — взяла на себя труд ему ответить. Оказалось, редактор как раз искал такого репортера. С тех пор Проныра Нельсон и «Найроби обсервер» стали неразлучны.

С годами он создал себе имя своей бескомпромиссностью и приобрел репутацию самого дерзкого, самого отважного и самого удачливого кенийского репортера. Работа приводила его к частым конфликтам с законом. Он неоднократно сталкивался с гангстерами и кое-кем из «шишек», которые оказывали им покровительство. Случалось, его догадки не имели ничего общего с действительностью, и написанные на их основании статьи оборачивались крупными неприятностями для него и для газеты. Не раз и не два после публикации его статей газете приходилось вести тяжбы в суде, защищаясь против обвинения в клевете. Нов общем и целом статьи эти приносили газете большую пользу, тиражи неуклонно росли, а читатели забрасывали редакцию письмами на его имя. Проныра Нельсон был счастлив и считал журналистику лучшим занятием на свете.

Продолжая глазеть на два синих круга, большой и маленький, он размышлял, как бы поступил на месте доктора Корнелиуса Эразмуса. Как бы действовал он сам, очутись на месте белого беглеца из Южной Африки, чтобы достичь безопасного пункта на другом континенте?

Разумеется, в Родезию нечего и соваться. Она наводнена южноафриканскими шпиками. Южноафриканская полиция успела, конечно, снабдить родезийские власти фотографией исчезнувшего ученого, и сейчас родезийские полицейские вместе с агентами Претории уже прочесывают всю страну. В любом случае — даже чисто психологически — Родезия неподходящее для беглеца место. По сходным соображениям Проныра Нельсон отбросил Мозамбик и Анголу. Первым убежищем для Эразмуса на сухопутном маршруте могла бы стать Замбия. Правда, замбийские власти с полным основанием относятся к белым, особенно из Южной Африки, подозрительно. Там легко могут возникнуть неприятности, и замбийцы, чего доброго, арестуют ученого, посадят в тюрьму или, того хуже, вернут в Южную Африку. В Танзании, пожалуй, беглеца ждут подобные же проблемы. И все-таки, рассуждал Проныра Нельсон, Эразмус почти наверняка избрал путь через Замбию и Танзанию. Вероятно, с помощью эмигрировавших туда борцов за свободу Южной Африки он рассчитывает попасть в Найроби, откуда можно вылететь самолетом в Европу. Выходит, ученый должен стремиться не куда-нибудь, а в Найроби! Эта мысль пронзила Проныру Нельсона подобно молнии, как и естественно пришедший на ум следующий вопрос: что бы делал он на месте преследователя? Единственный ответ: караулил бы беглеца в Найроби!

Проныра Нельсон сложил газету и отправился в кабинет редактора.

Питер Хамиси, пожилой человек с вечно торчащей изо рта трубкой и расстегнутым воротом, редактировал «Найроби обсервер» со дня основания. Никто не мог бы обвинить его в отсутствии чутья к сенсациям. Не прошло и десяти лет, а он поднял тираж газеты с несчастных десяти тысяч до более чем восьмидесяти тысяч экземпляров и достиг этого благодаря упорной погоне за новостями. Как часто заявлял Хамиси на ежедневных редакционных летучках, газету покупают ради новостей, и он требовал их неустанно. Этот факт ободрял Проныру Нельсона, примостившегося на стуле в ожидании, пока редактор закончит чтение статьи в «Рэнд дэйли мэйл».

Наконец Хамиси выглянул из-за газеты, пустив волну трубочного дыма в сторону Проныры:

— Ну?

— Неплохой сюжет, — осторожно сказал Проныра Нельсон.

— Вижу, что неплохой, — буркнул Хамиси. — Но ты ведь заявился не для того, чтобы сообщить мне об этом, не так ли?

— Если хотите знать мое мнение, этот ученый направился в Найроби, — сказал Проныра. — Может статься, он уже здесь, в эту самую минуту.

— Что предлагаешь?

— Мог бы копнуть.

— Сперва маис, Нельсон, — сказал редактор, отрицательно покачивая головой. — Ты убил целых две недели и, кроме пары банальнейших интервью, не раздобыл ничего конкретного. Мне нужна статья о маисе, Нельсон, и я не позволю тебе отвлекаться, пока ты ее не кончишь.

Хамиси был несправедлив, говоря, что в истории с контрабандой маиса ничего не удалось выяснить. В таких делах, правда, каждый шаг подлежит проверке и перепроверке. Они таят в себе неисчислимые ловушки. Малейшая путаница в именах или датах может стать роковой ошибкой, чревата новым иском о клевете. Проныра Нельсон не мог торопиться, и редактор это знал. И все же, уныло подумал Проныра, нетерпение Хамиси можно понять. Прошло две недели, а мои усилия пока не дали ощутимых результатов.

— Я готов вести обе темы сразу, — попробовал он уговорить Хамиси. — С контрабандой, думаю, я вот-вот развяжусь. Через день-другой возьму интервью у замбийского министра торговли и промышленности. Он приезжает в Найроби на переговоры представителей стран Восточной и Центральной Африки. Побеседую с ним, найду новые штрихи.

— Нельсон, я толкую совсем не о штрихах, — сказал Хамиси. — Мне необходимы достоверные факты. Ты еще не раскрыл ничего конкретного. Есть интервью, предположения. Но достоверного ничего.

— Я продолжаю распутывать кое-какие нити.

— Вот и распутывай их, а про это южноафриканское дело забудь. Люди голодают, а разные мерзавцы тайно вывозят из страны маис. Это поважнее, Нельсон, чем какой-то белый, удирающий из Южной Африки.

— Но… — начал было Проныра, однако не стал продолжать, поняв по положению трубки во рту редактора, по непоколебимо спокойному выражению его лица, что дальнейшие споры бесполезны. — Хорошо, — произнес он, принимая из рук Хамиси номер «Рэнд дэйли мэйл».

— Помни, Нельсон, газета у нас небольшая, — сказал редактор. — Наших читателей интересуют в первую очередь местные темы. История с маисом имеет к ним прямое отношение. Побег ученого может заинтриговать этак с дюжину читателей, но подавляющее большинство остальных плевать на него хотело.

В приемной встречи с редактором дожидалась Лора Ванджику.

— Что это ты нос повесил?

Проныра Нельсон одарил ее вымученной улыбкой:

— Эх, Лора, проторчишь тут с мое, посмотрим, как ты тогда запоешь!

Ничего не ответив, она открыла дверь и вошла в редакторский кабинет.

3

Гул реактивных двигателей в аэропорту Найроби заглушал беседу двух журналистов, сидевших в ресторане «Симба» за чашкой кофе в ожидании рейса 048 компании «Бритиш эйруэйз» из Лусаки. Выруливший на старт самолет ДС-9 компании «Ист Эфрикэн эйруэйз» собирался начать разбег по взлетной дорожке. Огромный «Боинг-747» поворачивал к площадке перед аэровокзалом. В лучах утреннего солнца на его фюзеляже сияла эмблема компании «Алиталия».

— Будет вовремя, — прокричал Проныра Нельсон своему собеседнику.

Их разделял только стол, но Мухаммеду Якубу показалось, что голос Проныры донесся до него сквозь грохот могучего прибоя. Он кивнул в знак согласия и подхватил камеру «никон» с телеобъективом, демонстрируя свою готовность.

Проныра Нельсон повторил про себя вопросы, которые он намеревался задать господину Капвеле, замбийскому министру, прибывавшему рейсом 048. Ходили слухи, что несколько грузовиков перевезли из Кении в Замбию груз маиса по импортной лицензии, подписанной господином Капвелой. Если Замбии известно о запрете частного экспорта маиса из Кении, то не может ли господин министр объяснить, почему тогда его министерство разрешало ввоз? Кто в его министерстве ответствен за выдачу импортной лицензии? Правда ли, что некоторые высшие замбийские чиновники, включая одного министра, замешаны в контрабандном ввозе маиса? И что предпринимает в связи с этим правительство Замбии?

Вопросы бьют в цель, но Проныра знал: на них не удастся получить прямых ответов. Не добиться ему ничего, и напрасно редактор рассчитывает на это. В ушах Проныры уже звучали дипломатически округлые ответы господина Капвелы, бессодержательные общие фразы и увертки. Перед его мысленным взором возник и кенийский министр, который будет находиться рядом с господином Капвелой в специальном зале для высокопоставленных особ во время пресс-конференции и не допустит, чтобы гость попал в затруднительное положение. Нет, интервью в аэропорту не добавит ничего нового к тому, что «Найроби обсервер» уже успела опубликовать. На это не приходится надеяться. Лишь бы оно вообще не погасило читательский интерес, пока Проныра не раздобудет что-нибудь конкретное.

Женский голос с сильным угандийским акцентом объявил о прибытии лайнера из Лусаки. Проныра и фотограф, оставив на столе несколько монет, поспешили в зал. Вдали заходил на посадку воздушный корабль. Его крылья напомнили Проныре Нельсону детство и марабу, больших, сильных птиц, пикировавших на падаль. Самолет, пробежав с воем по посадочной полосе, сбавил скорость, выруливая на площадку перед аэровокзалом. Пронзительный рев стал было спадать, потом снова взметнулся, когда самолет покатил вдоль здания. Наконец лайнер остановился напротив входа в зал.

Проныра Нельсон раскланялся с фотографом из «Стандарта» и с репортером из «Нэйшн». Телевизионная бригада со станции «Голос Кении» втаскивала оборудование. Проныра заметил три поставленных в ряд «форда». Возле машин прохаживались агенты кенийской службы безопасности. Один из них глянул раз-другой через плечо вверх, на галерею для публики, будто ожидая чего-то. Кенийский министр торговли и промышленности, прибывший встречать своего замбийского коллегу, беседовал с группой сотрудников аэропорта и еще какими-то людьми — очевидно, сотрудниками замбийского представительства.

— Кругом полно шпиков, — заметил Мухаммед Якуб, указывая на агентов. — Видать, этот парень Капвела — важная птица.

— Наверное. — Проныра Нельсон подошел к агентам и улыбнулся: — Что, ребята, могут быть неприятности?

— Какие неприятности? — буркнул один агент, подозрительно оглядывая Проныру.

— Да нет, просто так спросил, — пошел на попятный Проныра.

— Никаких неприятностей, — прошипел другой агент.

И тут все взоры устремились на самолет. Дверца открылась. Кенийский министр с сопровождающими лицами зашагал по асфальту.

— Вперед! — приказал старший агент, и вся группа, как один, сорвалась с места, тоже направляясь к самолету.

Проныра обернулся к Якубу:

— Ты готов?

Фотограф-индиец подмигнул и сложил кружочком большой и указательный пальцы — все, мол, в порядке.

— Снимешь замбийского министра на трапе, — распорядился Проныра. — Еще парочку фото с нашим министром, когда пойдут в зал. Потом насади широкоугольник — сделаешь снимок во время пресс-конференции.

— Послушай, друг, — обиделся Якуб, — бери камеру и делай все сам!

— Виноват, — ухмыльнулся Проныра, подумав о младших редакторах, скандалящих до хрипоты при отборе подходящего для страницы снимка. Конечно, фотографирование не его забота, но за репортаж отвечает он, и, отругав Якуба, они набросятся на него — не мог, что ли, проследить, обеспечить кадры получше?

Кенийский министр и его свита стояли теперь у подножия трапа. Проныра увидел, что Якуб держит камеру наготове.

Африканец, в темном костюме, с тростью, появился из дверей для пассажиров первого класса и поднял руку, приветствуя встречающих. Якуб щелкнул затвором. Еще два щелчка, пока замбийский гость спускался по трапу. И наконец кадр, запечатлевший рукопожатие двух министров.

И тут Проныра внезапно заметил нечто странное: министры уже входили в зал, а группа агентов толпилась у самолета, не отрывая глаз от заднего люка. Проныра сообразил, что они прибыли в аэропорт не ради встречи замбийского гостя. Мухаммед Якуб начал было менять оптику на своей камере, но Проныра остановил его.

— Ставь опять телевик! — крикнул он. — Живо!

— Что-что? Зачем? — Якуб от неожиданности чуть не уронил камеру, быстро посмотрел на Проныру и потом в сторону самолета.

Проныра интуитивно почувствовал: что-то происходит и это что-то, судя по всему, несравненно интереснее визита замбийского министра. Возможно, в Кению приехал кто-то из борцов за свободу. Через Найроби в Аддис-Абебу и обратно постоянно курсируют руководители освободительных движений, и в этих случаях аэропорт заполняют сотрудники органов безопасности.

Проныра указал на заднюю дверцу самолета:

— Гляди-ка, шпики. Сдается, ждут кого-то. Новость сама плывет к нам в руки.

— Мне-то как быть? — спросил фотограф. — В зале начинается пресс-конференция.

— Забудь про зал, — огрызнулся Проныра. — Можно потом узнать суть дела в КИА.[4]

Он увидел, что агенты подошли ближе к самолету и впились глазами в заднюю дверь, боясь пропустить своего гостя. На трап ступил одетый в голубой костюм европеец в темных очках и с чемоданчиком.



— Снимай, — бросил Проныра фотографу и обрадовался щелканью затвора.

— Кто он?

— Не знаю. Снимай, и точка!

Европеец сошел с трапа, и его немедленно окружили агенты. Вся компания быстро зашагала к «фордам». Проныра услышал еще два щелчка якубовской камеры и сказал:

— Лишь бы они не заметили, что ты в них целишься, а то конец твоему «никону».

— Ты хочешь сказать, мне конец, — уточнил Якуб, ловя в кадр самолет компании «Алиталия», который несся по взлетной полосе.

Проныра проследил взглядом за агентами. Они расселись по машинам. Европеец в темных очках устроился на заднем сиденье. Ворота распахнулись, и три «форда» рванули с места.

— На пресс-конференцию? — спросил Якуб, кивая в сторону зала.

— Нет, Мухаммед, — ответил Проныра, — уносим отсюда ноги.

— Господи, что еще стряслось?

— Ничего! — Проныра успел проскочить в ворота, которые уже закрывал часовой. — За мной, в машину!

Через минуту оба журналиста уже мчались в редакционном «фиате» по шоссе в город. Не успели пронестись за окнами ангары «Ист Эфрикэн эйруэйз», как совершенно сбитый с толку фотограф повернулся к Проныре и спросил:

— Ну, может, ты наконец просветишь меня? Мы должны были дать отчет о пресс-конференции в аэропорту, а вместо этого мчимся на дикой скорости назад в Найроби.

— Надо не отстать от тех трех «фордов», — ответил Проныра.

— Господи, почему?

— Сам не знаю.

Проныра и вправду не отдавал себе отчета, зачем преследует полицейские автомобили, европеец в темных очках вызывал у него странное чувство. Мысль об исчезнувшем из Южной Африки ученом не давала ему покоя. Проныра сильнее нажал на педаль газа. Как бы он вел себя на месте беглеца? Конечно, стал бы пробираться на север, соблюдая все предосторожности, чтобы не угодить в руки южноафриканских агентов. Он затаился бы в Замбии, попросил бы помощи у южноафриканских политэмигрантов — участников освободительной борьбы, они бы перебросили его из Замбии в какое-нибудь более безопасное место. Естественно, первая остановка в этом случае — Найроби. Однако в Найроби полно южноафриканских агентов. Значит, необходимо по прибытии в Найроби обеспечить надежные контакты. Борцы за свободу или другие люди, которые помогали ему прятаться в Замбии, заранее связались бы с кенийскими властями. Представители кенийских властей встретили бы его в аэропорту, а затем обеспечили беспрепятственный проезд в Европу или Америку — к свободе и безопасности. Так поступил бы Проныра, будь он беглецом, и так, по его мнению, должен был действовать ученый.

У кинотеатра для автомобилистов под открытым небом Проныра сбросил скорость. Впереди, при въезде в город, движение замедлялось, и он решил немного поотстать от ребят в «фордах».

— Хамиси, скажу тебе, взбесится, если мы явимся без материалов об этом замбийце, — предупредил Мухаммед Якуб, когда они вписывались в дугу на Буньяла-роуд.

— Знаю, — ответил Проныра. — Но надеюсь, здесь кое-что поинтереснее контрабанды маиса.

Миновав здание парламента, три «форда» развернулись и, оставив позади отель «Интерконтинентал», покатили к центру города. На перекрестке, у собора Святого семейства, они свернули в сторону ратуши, а перед журналистским «фиатом» застряло такси. Проныра громко выругался. Не хватало только потерять след! Он чуть не выпал в окно, пытаясь удержать в поле зрения полицейские автомобили.

— Прав надо таких лишать, — завопил он, сумев наконец объехать неожиданно возникшее препятствие.

Таксист, пожилой человек в очках без оправы, не дал себе труда даже голову повернуть, и «фиат» помчался к ратуше.

— Осторожней, — взмолился фотограф, хватаясь за сиденье. — Мы не на транскенийских гонках. К тому же шпики остановились у светофора. Некуда спешить.

Проныра резко затормозил, не обращая внимания на проклятия Якуба, который сделал вид, будто едва не стукнулся о ветровое стекло, и покатил по проспекту Ратуши, успев проскочить на желтый свет. Последний полицейский автомобиль исчез тем временем за Домом международных конференций. Проныра переключил скорость. Достигнув перекрестка, он заметил, что тройка «фордов» берет вправо, к улице, огибающей отель «Хилтон». Он последовал за ними. Полицейские автомобили въехали на стоянку у отеля. Сердце Проныры упало.

— Не вздумай только уверять меня, что они просто подвезли этого парня до гостиницы! — сказал он.

— А куда, ты думал, они его отправят? — спросил фотограф.

— В Управление безопасности.

— Чем он заслужил такую честь?

— Догадка, не больше.

Обогнув «Хилтон» по авеню Правительства, Проныра и Якуб увидели все три «форда» перед входом в отель.

— Слушай, я сойду у автобусной остановки, — сказал Проныра своему спутнику. — Ты поезжай в редакцию, займись фотографиями. Можешь ничего не объяснять Хамиси до моего возвращения.

— Не беспокойся, Проныра. Без снимков с пресс-конференции я на пушечный выстрел к нему не подойду.

Проныра вылез из машины и пересек улицу, а Якуб занял место водителя. Мотор «фиата» взревел, шины чиркнули по асфальту — и фотограф был таков. Мог бы и поосторожнее, подумал Проныра, но потом вспомнил, как Якуб бранил его самого за лихачество, и улыбнулся.

Он вошел в вестибюль отеля и обрадовался шумной толпе только что прибывших летчиков. Похоже, они из авиакомпании «Бритиш Кэлидониэн», а впрочем, какая разница? Важно, что в толпе, среди всех этих людей в форме, он мог осмотреться, не привлекая к себе внимания. Подойдя к газетному киоску, он купил второй за сегодняшний день номер «Нэйшн» и поверх газетного листа зыркнул глазами по вестибюлю. Агенты и европеец в темных очках находились у стойки портье. Гостю, должно быть, выписывали номер. Проныра проследовал к креслам и уселся так, чтобы было удобно наблюдать за европейцем и его спутниками из органов безопасности. Со своего места он видел европейца в четверть оборота, к тому же тот прятал лицо за темными очками, и Проныра не мог его как следует рассмотреть. Неизвестный в своем голубом костюме казался высоким и мускулистым, лет сорока пяти — пятидесяти или даже пятидесяти пяти. Проныра не смог бы точно определить его возраст.

Через две-три минуты агенты и европеец пошли от стойки к лифтам. Проныра листал страницы «Нэйшн», не читая ни слова. Как только группа скрылась в кабине лифта, он метнулся к стойке.

— Привет, Проныра, — заулыбался портье.

— Здравствуй, брат, — как можно приветливее отозвался Проныра.

Примелькавшаяся физиономия и популярное имя — не такая уж плохая штука! Каждый, с кем Проныру сводила судьба, называл потом себя его лучшим другом, и сейчас в планы Нельсона не входило разубеждать портье в этом заблуждении.

— Вынюхиваешь уголовщину, а? — спросил портье. — Небось какое-нибудь жуткое убийство?

— Ничего подобного, — ответил Проныра. — Убийства в таких роскошных местах не случаются. Нет, брат, просто шел мимо, гляжу, с тобой болтает целый взвод агентов, вот я и подумал: к чему бы это? — Проныра махнул рукой в сторону лифтов.

— Это агенты были? — изумился портье.

Клюнуло, удовлетворенно подумал Проныра. В каждом человеке сидит ищейка. Все мы мечтаем раскрывать тайны или хотя бы быть причастными к их раскрытию. По расчету Проныры, портье должна польстить весть, что он беседовал с профессионалами, и расчет его оправдался.

— Да, брат, — сказал Проныра. — Ребята, как пить дать, из безопасности. Не мог по виду, что ли, догадаться? Здоровые, хмурые, пиджаки оттопыриваются. Неужто не заметил?

— Оттопыриваются?

— Пистолеты у них там, — произнес Проныра театральным шепотом.

— Пистолеты?

— Неужто не знаешь, ведь они все таскают пистолеты. Устав требует, — добавил Проныра. — Ума не приложу, чего они тут возились с этим мзунгу.[5]

— С парнем, что въехал сейчас в тысяча сто третий?

— Да. Хотел бы я знать, кто он и что ему здесь надо, — сказал Проныра. — У него вроде и багажа никакого не было.

— Не было. Он сам сказал — нет багажа, — сообщил портье, вытаскивая заполненный бланк из картотеки вновь прибывших. — Зовут его Джон Уиллард. Прилетел из Лусаки. Англичанин. Адрес: Кэмпбеллкорт, двадцать семь, Глочестер-роуд, Лондон.

— Так ты говоришь, у него английский паспорт? — спросил Проныра, перегибаясь через стойку, чтобы взглянуть на бланк.

— По правде говоря… — замялся портье, — он не вписал номер паспорта.

— Чудно это… Как считаешь?

— Вообще-то иногда так бывает, Проныра, — сказал портье. — Если тут что-то кроется, я помогу тебе разузнать об этом парне все, что захочешь. Можешь на меня положиться. Честно говорю, Проныра.

Нельсон дружелюбно улыбнулся.

— Не надо, брат, — сказал он. — Я случайно проходил мимо. Приметил агентов и поинтересовался, не затевают ли чего. Не стоит тебе беспокоиться.

— Какое тут беспокойство, Проныра! — упорствовал портье. — Я твой постоянный читатель, покупаю «Обсервер» каждый день, строчки никогда не пропускаю. А сын вырезает все твои статьи и наклеивает в альбом. Прямо помешался на тебе. Понадобится помощь, Проныра, только свистни.

— Спасибо большое, — сказал Проныра. — Но, повторяю, ненароком меня сюда занесло.

В этот момент к стойке подошла стюардесса. Удаляясь, Проныра слышал, как портье зашептал ей:

— Глядите, вон Проныра Нельсон.

Белая девушка спросила с немалым удивлением:

— А кто он?

Никогда, думал журналист на ходу, никогда она не слышала о Проныре Нельсоне. Впрочем, неосведомленность девушки была ему по душе. Конечно, приятно заявиться куда-нибудь и приковать к себе все взоры, слышать, как кто-то шепчет другому твое имя, видеть, как этот другой глазеет на тебя, как на знаменитость. Такова награда за долгие и одинокие часы, которые тратишь, распутывая каждую новую историю, за опасности, которым подвергаешься, гоняясь за разным жульем и подонками, за частые трения с властями, за сомнения в собственных способностях. Слава, известность окупают это с лихвой. Будь по-иному, большинство журналистов ограничивались бы халтурой, отписками. Хорошо греться в лучах славы, но ничуть не хуже, а может, и гораздо лучше встречаться с людьми, которые никогда о тебе не слыхивали. Им совершенно безразличен и ты, и твое занятие. Это малость укрощает тщеславие, спускает с небес на землю, а ему, Проныре Нельсону, время от времени необходимо спускаться на грешную землю.

Идя вдоль кресел, Проныра увидел знакомого. Это был Шэйн, чернокожий южноафриканский певец, выступавший в клубе. Он занимал немаловажное место в жизни Лоры Ванджику.

— Шэйн, привет! — Проныра остановился.

— Здорово, старина. — Певец поднялся с кресла. — Что затеваешь, старина? Кого выслеживаешь? — На нем был красный пиджак в клетку.

— Да так, пустяки.

Что вытаращился на меня? — подумал Проныра.

— Я видел, как ты пялился на того белого парня, — сказал Шэйн, испытующе глядя Проныре в глаза.

— На какого парня?

— На того, что в темных очках.

— Значит, ты следил за мной? — спросил Проныра. — Для чего?

— Не мог не следить, старина, — ответил певец. — Сижу в этом кресле, ты проходишь в двух шагах и так занят тем парнем, что даже меня не замечаешь. Я пытаюсь привлечь твое внимание — никакого результата. Потом ты усаживаешься и начинаешь притворяться, будто читаешь «Нэйшн». Знаешь, старина, слепой и тот понял бы: не читал ты эту газету. Что у тебя с белым, какие дела?

— Никаких, — сказал Проныра, испытывая некоторое неудобство. Он и не предполагал, что его интерес к европейцу в темных очках столь заметен. — Просто он напомнил мне одного знакомого из Штатов.

— Странно, — протянул певец. — И мне он напомнил одного знакомого.

— Вот ведь как можно ошибиться, надо же! — Проныра затряс головой. — Во всяком случае, рад встрече. Прости мою рассеянность.

— Едешь в редакцию?

— Да.

— Передай привет моей девочке, — попросил певец. — Хороша!

— Непременно передам.

Мистер Питер Хамиси покуривал трубку и, не перебивая, слушал Проныру. Только его пальцы выстукивали дробь по металлической поверхности стола, давая знать Проныре, что его речь не слишком убедительна.

— Не думаю, что мы много потеряли, не побеседовав с Капвелой, — говорил Проныра редактору. — Побывай я даже на пресс-конференции, все равно в присутствии репортеров из других газет и нашего министра ничего нового про контрабанду узнать бы не удалось. А тут наклевывается что-то интересное. Европеец прибывает в аэропорт Найроби, его встречают три машины, набитые агентами, мигом увозят оттуда в город, без таможенной проверки. Весь его багаж — портфель для бумаг; агенты устраивают его в отеле без паспорта. Вот вам мое мнение: этот Джон Уиллард на самом деле беглый ученый из Южной Африки. Он каким-то образом пробрался в Замбию и предупредил кенийские власти, что приедет, что ему понадобится убежище до получения разрешения на проезд в Европу. Кто-то понимал: в Найроби ученого могут караулить южноафриканские агенты. И этот кто-то договорился, чтобы его встретили в аэропорту люди из безопасности. Я думаю, это устроили южноафриканские борцы за свободу, минуя замбийские власти. — Сделав паузу, Проныра добавил: — Сознаюсь, в аэропорту я забыл про Капвелу и прилип к белому парню чисто интуитивно. Но, проследив за агентами до «Хилтона», я убедился, что это и есть сбежавший ученый.

Проныра замолчал, давая возможность Хамиси ответить. Голос его во время рассказа звенел от волнения, он чувствовал полную уверенность в своей правоте. Хамиси прервал барабанную дробь и глубоко затянулся.

— Гипотеза увлекательная, Нельсон, — наконец сказал он. — Но для газеты в этом деле особого проку не вижу. Если все, о чем ты рассказал, правда, значит, по соображениям безопасности, мы не сможем напечатать ни слова. Ты, Нельсон, не разведчик, не Джеймс Бонд, а репортер уголовной хроники. Я понимаю: этот парень в темных очках разжигает в тебе любопытство. Однако любопытство не основание для того, чтобы бросать работу над солидной, важной темой и отправляться на вольную охоту. Ты должен написать о контрабанде маиса, а до сих пор ничего стоящего не принес. Непременно удовлетвори свое любопытство об исчезнувшем ученом. Позвони в Управление безопасности и спроси, не в их ли руках он находится. А мне подавай контрабанду. Ясно, Нельсон?

— Ясно, сэр.

4

С большой неохотой Проныра Нельсон вернулся к маису: попросил телефонистку соединить его с мистером Капвелой, который остановился в отеле «Панафрик», потом созвонился со знакомым чиновником в департаменте зернопродуктов — тот обещал показать ему некоторые конфиденциальные материалы об одном из руководителей департамента. В таможенном Управлении Восточноафриканского сообщества у Проныры работал еще один знакомый, который не раз намекал, что может поделиться кое-какой информацией. Но когда Проныра позвонил ему, тот заявил, что не достал еще нужных документов. Сукин сын, хочет получить на лапу, с гневом подумал Проныра. Он откинулся на спинку стула и выругался вслух.

— Опять не в духе? — спросила Лора Ванджику из-за соседнего стола.

— День невезений, — сказал Проныра. — Напал на великолепную жилу, а редактор велит продолжать возню с этим чертовым маисом.

— Что за великолепная жила? — спросила Лора.

— Исчез южноафриканский ученый, крупная птица. Работал над совершенно секретным проектом.

— Ну и что? — У Лоры это сообщение не вызвало никакого интереса.

— А то, что, сдается мне, этот исчезнувший южноафриканский ученый находится сейчас в Найроби, в руках кенийских органов безопасности.

Она посмотрела на него с таким видом, будто ожидала услышать нечто совсем другое. Он пожал плечами.

— Вот и все, — сказал он.

— Исчезнувший южноафриканский ученый в Найроби? — переспросила Лора, и Проныра уловил нотки недоверия и даже насмешки в ее голосе.

Проклятые женщины! — подумал он, но вспомнил, что примерно в том же тоне с ним недавно говорил редактор. Он решил сменить тему.

— Между прочим, твой дружок шлет тебе горячий привет, — сказал он с улыбкой.

— Который?

— Что значит — который? Сколько их у тебя?

— Все зависит от того, — кокетливо пояснила Лора, — говоришь ли ты о теперешнем, о бывших или о будущих.

— О нынешнем, — сказал Проныра. — По крайней мере он был нынешним еще несколько минут назад или считал себя таковым. Я о Шэйне. Встретил его в «Хилтоне». По-моему, он от тебя без ума.

— Он отдает мне должное, чего не могу сказать о других.

Проныра счел за благо не вступать в спор и развернул свежий номер «Рэнд дэйли мэйл», недавно положенный курьером на его стол. История с исчезнувшим ученым не сходила с первой страницы. Согласно надежному источнику, южноафриканские власти считают, что доктор Эразмус пробрался в Кению и, вероятно, пытается установить контакт с кенийскими властями. По предположению анонима, сбежавший ученый пересек Замбию и каким-то образом сумел вылететь из Лусаки в Найроби, откуда он, видимо, постарается перебраться в Европу.

— Даже южноафриканцы знают, что он в Найроби, — сказал Проныра, с удовлетворением хлопая себя по бедру.

— Кто «он»?

— Исчезнувший ученый, — сказал Проныра. — Вот читай. — Он протянул газету Лоре, ткнув пальцем в статью о докторе Эразмусе.

— Так он в Найроби? — сказала она, наскоро пробежав текст.

— Да, он в Найроби, — ответил Проныра бесстрастным голосом. — И я собираюсь доказать нашему Фоме неверному, что это так.

— Выброси из головы этого ученого, и пойдем перекусим. — Лора улыбнулась ему кокетливо и призывно.

— Ты чего это вдруг? Твой певец дал тебе отставку?

— Я увижусь с ним вечером в клубе «Холлиан», — сказала Лора. — Просто решила оказать тебе честь и позволить показаться на людях с настоящей леди.

— Конечно, я считаю за честь показаться на людях с настоящей леди, — съязвил Проныра. — Только где ее взять, настоящую?

Лора вздохнула, собрала бумаги на своем столе, захватила сумочку и вышла из комнаты.

Провожая ее взглядом, Проныра признал про себя, что сложена она великолепно. Без всяких скидок и оговорок. Она хотела пообедать с ним. Почему он не откликнулся на приглашение? Проныра размышлял над этим вопросом добрых полсекунды, а потом вернулся к телефону. Надо заниматься контрабандой маиса, а исчезнувший ученый не дает покоя. Поэтому он и не пошел с ней.

Несмотря на все старания, он ни на шаг не продвинулся с маисом. Вскоре после обеда Проныра позвонил в отель «Панафрик», но ему ответили, что господин Капвела не возвращался в свой номер. Таможенник не появится на работе раньше завтрашнего дня. Знакомый из департамента зернопродуктов упрашивал Проныру набраться терпения.

— Вы ведь понимаете, это нелегко, — говорил он. — Мне приходится быть особо осторожным. Нам надо действовать тихо, не торопясь.

Попробуй внушить это мистеру Хамиси — едва не крикнул в трубку Проныра.

Вся вторая половина дня прошла впустую. Выпадали у него такие дни, когда он только и делал, что названивал по телефону и ругал тупоголовых секретарш, непременно желавших знать, о чем он собирается толковать с их боссом. Он ругался с ними, не отрывая глаз от пишущей машинки, будто его взгляд мог вдохнуть в нее жизнь. Проныра ненавидел такие дни. И особую ненависть вызывал у него день сегодняшний, потому что статья, которую от него требовали, совсем его не вдохновляла. Между тем то, что занимало все его мысли, по-видимому, никого не интересовало.

С пяти пятнадцати до десяти минут девятого Проныра сидел в последнем ряду кинотеатра «Двадцатый век», наблюдая, как Шон Коннери лихо расправляется с толпами красных разведчиков. Нечего сказать, прекрасное средство поднять настроение! В восемь тридцать Проныра отправился ужинать в ресторан «Акация». На здании напротив прыгала затейливая неоновая реклама, и он вспомнил о Таймс-сквер в Нью-Йорке. В ресторан вошла девица, по виду сомалийка, и уселась прямо за его столик. Смерив Проныру оценивающим взглядом, она решила попытать счастья с кем-нибудь другим. В девять пятнадцать Проныра вернулся в кинотеатр и опять купил билет на фильм о Джеймсе Бонде. Он довольно равнодушно относился к Шону Коннери, но идти домой было рано, а других развлечений в этот час в городе не сыщешь.

В полночь Проныра показал свою корреспондентскую карточку у входа в клуб «Холлиан», и его пропустили в зал. Лора, конечно же, сидела у самой эстрады. Даже в полутьме видно было, как она пожирает Шэйна глазами. Южноафриканский певец исполнял номер на суахили. Проныра много раз слышал Шэйна, но сегодня тот пел из рук вон плохо.

— Что это творится с твоим дружком? — спросил он, подсаживаясь к Лоре.

— Ты о чем?

— Он не поет, а квакает.

— Ишь, специалист! Тебе что диез, что бемоль — все едино!

— Ого! Как мы сегодня обидчивы!

Проныра подозвал официанта и заказал бутылку пльзеньского.

— Нет, серьезно, — не унимался он. — Шэйн сегодня не в ударе.

Лора посмотрела на Проныру и, пожав плечами, отхлебнула из своего бокала.

— Должно быть, не его день, — сказала она. — Пора знать: у всех певцов так бывает.

— Он, по-моему, в напряжении, чем-то взволнован.

Она промолчала. Пиво принесли перед самым антрактом. Пока Проныра расплачивался, Шэйн спустился с эстрады и присоединился к ним.



— Выпей, — предложил ему Проныра. — По твоему пению видно, что тебе надо выпить.

Дородный южноафриканец рассеянно посмотрел на Проныру, не зная, как отнестись к замечанию журналиста.

— Не обращай внимания, Шэйн, — сказала Лора, кладя ему руку на плечо. — Он ведь ни черта не смыслит в музыке.

— Что тебе заказать? — спросил Проныра, заметив нетерпение на лице официанта.

— Двойную порцию коньяка, — ответил Шэйн, — с имбирным элем.

Лампы в ночном клубе замигали — как бы в такт музыке в стиле «диско», которую играли во время антракта. Сладкий голос ведущего пригласил гостей танцевать. Две проститутки, крепко обнявшись, медленно извивались около эстрады. Появился коньяк. Шэйн смешал его с имбирным элем и залюбовался искристыми пузырьками, затем залпом опорожнил бокал. Лора взглянула на него.

— Дорогой, тебе еще выступать. — В ее голосе звучала тревога.

Шэйн поставил бокал на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Курево есть у кого? — спросил он.

— У меня только «Эмбасси», — сказала Лора.

— Ко мне не обращайся, — отрезал Проныра. — У меня хватает ума не травиться никотином.

Шэйн снова посмотрел на Проныру.

— Пойду-ка пройдусь, — бросил он. — Увидимся.

Лора поднялась:

— Что с тобой, милый?

— Ничего, — сказал певец. — Просто хочу подышать свежим воздухом. Пойдешь со мной?

Лора кинула беспомощный взгляд на Проныру, наливавшего остатки пива в стакан. Тот поднял голову и пожал плечами, давая понять, что ему безразлично, останется она или уйдет. Взяв сумочку, Лора удалилась с Шэйном. На танцевальной площадке проститутки тесно прижимались друг к другу, их огромные завитые парики плавно покачивались, наподобие черных буев в ночном море.

Лора вернулась вместе с Шэйном, когда музыка в стиле «диско» умолкла. Певец сказал ей несколько слов, которые Проныра не расслышал, и пошел к эстраде. Лора села.

— Он чем-то расстроен, — сказала она.

— Да что ты говоришь!

— Проныра, не будь таким противным, пожалуйста.

— Правда глаза колет.

— Но ведь ты мог и не говорить ему об этом.

— Допустим, мог. Только иногда человеку полезно услышать о себе правду.

— Ты ему не шибко нравишься, — сказала Лора, как бы извиняясь за своего дружка.

— Не ему одному, детка.

Шэйн снова запел — одну из джеймс-бондовских песен, исполнять которые считали своей обязанностью все певцы ночных клубов в Найроби. Бедный Джеймс Бонд, подумал Проныра, слышал бы он, что выделывают здесь с его песнями!

— Потанцуем? — спросил Проныра, кладя ладонь на руку Лоры и возвращая ее из мира грез, в который она погрузилась, созерцая поющего Шэйна, в мир реальный. — По крайней мере твой дружок убедится, что я не имею ничего против него или его пения.

Лора отодвинулась:

— Не сегодня, Проныра.

Журналист ощутил, что его вдруг бросило в жар: он не привык, чтобы его отвергали. Проныра машинально потянулся за пивом. Отпивая из бокала, он приказывал себе успокоиться, твердил, что ее отказ ничего не означает, что сегодня он вел себя с ней не лучшим образом. Вспомнил, что не пошел с ней пообедать. А теперь она отплатила ему той же монетой.

— Черт подери! — Проныра встал и подошел к высокой сомалийке, стоявшей у бара. — Потанцуем?

Она снова оглядела его — под этим расчетливым взглядом он чувствовал себя барахлом на распродаже или чем-то еще похуже — и отрицательно покачала головой.

— Смотри, потом пожалеешь, — сказал он, и опять его бросило в жар, как минуту назад за столом с Лорой.

Сомалийка повернулась к нему спиной. Проныра посмотрел на бармена. У того на лице застыло смущение.

— Добрый вечер, Проныра. — Бармен неловко улыбнулся.

— Черт подери! — бормотал Проныра, пробираясь к выходу.

5

Зазвонил телефон. Проныра вздрогнул и проснулся. Голова у него раскалывалась. Он понял, что ночью явился домой изрядно пьяным, раз уж свалился не раздеваясь. Протянув руку, он поднял трубку:

— Наэта слушает.

— Говорил тебе, что помогу? — прокричал голос на другом конце провода.

— Подождите, — сказал Проныра, вылезая из кровати. Он взглянул на часы — было половина десятого. — Кто говорит?

— Я, — ответил голос в трубке.

— Но кто вы?

— Портье. Помнишь?

— Какой еще портье?

— Говорил же, что пригожусь! — произнес голос в трубке. — Так вот, стрельба у нас тут была!

— Стрельба? — Проныра подтащил телефон к окну и раздвинул занавески — в глаза ему ударило солнце. — Стрельба? Где? В кого стреляли?

— В «Хилтоне». В того белого парня, кем ты так интересовался.

— «Хилтон»? Белый парень? — Журналист никак не мог просунуть руку в рукав рубашки. — «Хилтон»! Белый парень!

Проныра уронил телефонную трубку, рванул с вешалки брюки, выдвинул ящик комода, схватил пару носков. Он отчетливо видел, что они разного цвета, но было не время обращать внимание на подобные пустяки.


На тротуаре у главного подъезда в «Хилтон» Проныра попал в живой водоворот. Он пробрался сквозь толпу и предъявил корреспондентскую карточку у входа. В вестибюле кружилось множество полицейских и несколько агентов Управления безопасности. Журналист увидел репортера из «Стандарта», фотографа из «Нэйшн», но не перекинулся с ними и словечком. Он устремился прямо к портье.

— Что случилось? — спросил Нельсон.

— Убили, — ответил полушепотом портье, подражая Проныре. — Я знал, с первой минуты, как только он вошел в своих темных очках, без багажа и без паспорта, почуял: здесь что-то не так. А тут еще ты явился, говоришь, с ним агенты… эти… пиджаки оттопыриваются… Я точно знал…

— Скажи толком, — взмолился Проныра, — что произошло?

— Ну, не знаю даже, с чего начать. В общем, я в эту неделю работаю днем. Ту неделю работал в ночь, а сейчас днем.

— Итак, ты работаешь в дневной смене.

— Да, прихожу сегодня в восемь, как обычно, — продолжал портье. — Только глянул от стойки в вестибюль — и что же я вижу? Скажу — не поверишь. Одного из тех агентов, что тогда приезжали с белым. Сидит это он в кресле, газету читает, понятно? Только все по сторонам глазеет, как сыщику и положено. Ну, ему, ясно, невдомек, что я его приметил. Не знает, что я понял — агент он, хоть издали и не видно, как пиджак у него под мышкой оттопыривается. У меня память на лица.

— Что случилось-то? — снова спросил репортер, едва сдерживая нетерпение.

— Ну, сверху вдруг звонят. Из номера европейца. И какой-то парень… африканец… наверное, из агентов… говорит мне — я трубку снял, понятно? — говорит мне: подзови, мол, человека из вестибюля. А у самого голос дрожит. Я и спрашиваю: «Какого человека?» А он как заорет: «Инспектора Муриуки живо к телефону!» Я ему: «Инспектора Муриуки? А он из себя какой?» Тот парень опять в крик: «Быстро инспектора Муриуки!» Ладно, я-то не дурак, понятно? Иду к тому, который в кресле, и спрашиваю: «Вы инспектор Муриуки?» Он глядит, удивлен вроде, а я ему сразу: «Вас к телефону!» Он прыг к аппарату, а я у него за спиной, притворяюсь, что своими делами занят, но слышу, как тот, из номера, кричит: «Быстро „скорую помощь“!» Инспектор хочет спросить что-то, а тот, я слышу, твердит одно: «Быстро „скорую помощь“!» Тут Муриуки бросает трубку и велит мне соединить его с городом. Я соединяю, он набирает три девятки и вызывает полицейскую «скорую»…

— А европеец? — прервал его Проныра. — С европейцем что?

— Ну, я же говорю, Муриуки вызывает «скорую» и бросается в лифт. Я за ним — интересно ведь, понятно?

— Что ты увидел?

— На одиннадцатом этаже… агенты около номера тысяча сто третьего… Не успел я глазом моргнуть, этот Муриуки говорит мне: «Вон!» Я вниз и первым делом тебе позвонил.

— А потом в «Нэйшн» и «Стандарт»? — спросил журналист.

— Клянусь, им я не звонил, — ответил портье в легком замешательстве. — Понять не могу, как они пронюхали.

— Ладно, бог с ними, — сказал Проныра. — Дальше рассказывай.

— Да все вроде, — сказал портье. — Приехала «скорая», подняли наверх каталку, вот и все.

— Спасибо. — Проныра похлопал портье по руке.

На лице у того засияла широченная улыбка.

— Проныра, все для тебя сделаю.

— Ловлю тебя на слове, — сказал журналист и побежал к лифтам.

На одиннадцатом этаже его встретил кордон полицейских и агентов безопасности. Он улыбнулся и вытащил корреспондентскую карточку.

— Ничего не выйдет, Проныра, — сказал ему старый знакомый по школе Мангу, старший инспектор Тимоти Килонзо из отдела расследований убийств в Управлении уголовного розыска. — Это не для печати, так что живехонько спускайся вниз.

— Как это — не для печати? — спросил Проныра, пытаясь затянуть время и напряженно всматриваясь мимо инспектора в коридор, в сторону номера 1103. — С каких это пор убийства стали не для печати?

— Кто говорит об убийстве? — спросил Килонзо.

— Интересно, — ответил Проныра. — Чего тебе тут делать с твоими ребятами, если не было убийства?

— Не твое дело, Проныра. Будь паинькой и испарись, ясно?

Проныра знал, что с Килонзо особо не поспоришь. Он положил корреспондентскую карточку в бумажник и повернулся было к лифту, но в это время дверь номера 1103 открылась и оттуда показалась каталка. Впереди нее шагал не кто иной, как Эдвард Вайгуру, одноклассник Проныры по той же школе Мангу, а теперь начальник отдела Управления безопасности, занимающегося Южной Африкой. За ним следовали несколько полицейских.

— Все в порядке, инспектор? — спросил Вайгуру у Килонзо, проходя мимо сотрудника уголовного розыска и Проныры.

— В порядке.

Тут Вайгуру заметил Проныру.

— А ты что здесь делаешь? — озабоченно спросил он.

— Прослышал о стрельбе, — ответил Проныра, — вот и прибыл.

Он осекся и ошеломленно воззрился на каталку: человек, наполовину укрытый одеялом, вовсе не белый, а африканец в форме официанта из «Хилтона». Проныра знал этого человека! Он своим глазам не верил — перед ним был Шэйн, южноафриканский певец! Шэйн, судя по всему, очень страдал от боли. Он бормотал что-то. Проныра разобрал только слова: «Свинья! Фашистская свинья!»

— Послушайте, я знаю этого человека, — закричал Проныра, непроизвольно делая шаг к каталке.

Килонзо остановил его:

— Расскажешь нам все, что знаешь, потом…

А Вайгуру добавил:

— Нам, а не читателям твоих сплетен, Проныра. Ясно?

— Ясно! — В этот момент Проныра был уверен, что ему абсолютно ничего не понятно. Он повернулся, вошел в лифт и спустился в вестибюль.

— Ты как будто говорил, что застрелили мзунгу, — сказал он портье.

— Да, я так думал.

— А парня, что сейчас покатили, ты видел? Белый он, по-твоему?

— Конечно, нет, — признался портье.

— Тогда где же белый?

Портье надолго задумался, потом его осенило. Он поднял телефонную трубку.

— Почему бы тебе не позвонить ему в номер? — спросил он Проныру.

— Вот это идея! — воскликнул Проныра, хватая трубку.

— Дайте номер тысяча сто третий, — попросил он телефонистку.

После двух гудков в номере сняли трубку.

— Нельзя ли попросить мистера Уилларда? — поинтересовался Проныра.

На другом конце провода было тихо. Похоже, чья-то ладонь зажимала микрофон.

— Чем могу служить? — Это был Килонзо.

Проныра изменил голос:

— Мистера Уилларда, пожалуйста.

— Кто его спрашивает?

— Знакомый. Он в номере?

— Да, но кто его спрашивает? — настаивал инспектор.

— Неважно. Я позвоню позднее. — Проныра повесил трубку.

— Ну что? — спросил портье. — Там он?

— Кто его знает! — буркнул журналист, вдруг ощутив нехватку слов. Потом повернулся к портье и сказал: — Я еду в редакцию. Если что заметишь, сразу звони, договорились?

— Само собой, Проныра, — с жаром ответил портье. — Можешь на меня положиться.

— Особенно если увидишь европейца.

— То есть мистера Уилларда?

— Да, мистера Уилларда или как там его еще.

— Будет сделано, Проныра!


В редакции Проныра застал Лору.

— Я только что из «Хилтона», — сказал он.

— Хамиси трезвонил тебе все утро, — сообщила Лора. — Хотел, чтобы ты туда съездил. Стрельба там была, что ли?

Проныра глотнул комок, подкативший к горлу:

— Да. В Шэйна попали.

— В Шэйна? — выдохнула Лора.

— Он жив. Полиция увезла его на «скорой», — выпалил Проныра.

— Где? Как? Боже мой!.. — Она не смогла продолжать.

— Ничего, ничего, Лора, успокойся. — Проныра обнял ее за плечи: — Все будет в порядке. Ответь мне на пару вопросов. Когда вы с Шэйном вчера расстались?

— Но что с ним? Где он? Надо ехать…

— Лора, пожалуйста, ответь.

— Не знаю. Мы ушли из клуба в половине третьего, может быть, в три, не помню точно, — сказала Лора. — Я довезла его до дому. Послушай, мне сейчас не до воспоминаний. Я должна увидеть Шэйна.

— И все?

— Что — все?

— Ты довезла его до дому, а потом?

— Какое тебе дело, что было потом? — Она еле сдерживала рыдания.

Проныра понял, что ему следует смягчить тон расспросов.

— Лора, пойми, я стараюсь помочь. Когда я увидел Шэйна в «Хилтоне» на каталке, он был в форме официанта.

— В форме официанта?

— Да. Знаешь, они там носят такую коричневую форму. Прошлой ночью, после того как вы расстались, с Шэйном что-то произошло. Сегодня он явился в «Хилтон», раздобыл форму, и в номере тысяча сто третьем его ранили. Это как раз тот номер, где остановился ученый, сбежавший из Южной Африки.

— Господи, опять ты про ученого!

— Да, Лора. Запомни, ученый-беглец существует. Ни ты, ни Хамиси в это не верите, но я случайно узнал — он есть. Мне надо выяснить, что делал в «Хилтоне» Шэйн, зачем напялил куртку официанта и при каких обстоятельствах его ранили в номере тысяча сто третьем. Пока не найдем ответа на эти вопросы, мы ничем ему не сможем помочь. Успокойся и отвечай мне. Идет?

— Идет, — согласилась Лора, всхлипывая, хотя изо всех сил старалась взять себя в руки. — Но какое отношение Шэйн может иметь к ученому из Южной Африки? Не могу понять. Боже, что делать, что делать?

— Давай попробуем рассуждать логично. Вернемся к прошлой ночи. Ты подвезла его, а дальше?

Взгляд Лоры выражал полную беспомощность.

— Да ничего не было. Вспомни его настроение. Нервы у него разыгрались. Не позволил мне даже выйти из машины.

— Он был пьян?

— Ты ведь знаешь, Шэйн больше своей нормы не выпьет. Не был он пьян. Нет, не был. То ли возбужден, то ли угнетен чем-то, но не пьян. Сказал, что хочет побыть один.

— Больше ничего?

— Ничего, решительно ничего.

— Не спеши, подумай! Любая мелочь может оказаться очень важной.

Она помолчала, напряженно припоминая.

— Нет, ничего существенного. Он распахнул дверцу машины, я потянулась поцеловать его на прощание, и все, ничего больше… На поцелуй он не ответил. Весь, казалось, ушел в себя и… да, да… пробормотал что-то еле слышно.

— Что? Что он сказал?

— Я не расслышала… как будто «фашистская свинья». Меня так огорчило, что он не в духе. Я не понимала, ко мне он обращается или просто размышляет вслух. Во всяком случае, выяснять я не стала.

— Фашистская свинья?

— Похоже на то. В общем, я уехала. Теперь объясни мне, что к чему, где он теперь.

— Лора, суть дела мне не известна, одно ясно — твой дружок замешан в чем-то серьезном. Полицейские в «Хилтоне» пуще огня боялись, как бы что-нибудь не просочилось в печать. Это лишь подтверждает мои подозрения.

— Какие подозрения?

— Насчет сбежавшего ученого.

— Да пропади он пропадом! — закричала Лора. — Что с Шэйном? Где он?

— Не знаю, Лора. По правде говоря, ты бы сделала доброе дело, если бы сама попробовала напасть на его след. Позвони инспектору Килонзо. А еще лучше поезжай туда сама. Скажи ему, что я послал тебя узнать, куда отвезли Шэйна.

— А ты чем собираешься заняться?

— Не волнуйся, дорогая. Я эту историю не оставлю, даже если она будет стоить мне места в газете. Но прежде всего схожу к Хамиси. Он, поди, заждался объяснений.


— Раз там торчали молодцы из отдела расследований убийств, — сказал Проныра редактору, — значит, кто-то наверняка отдал концы.

— Но ты же сам видел, что из «Хилтона» выкатили только черного южноафриканского певца и он жив.

— В «Хилтоне» был Килонзо. Его с места не сдвинешь, если кого-нибудь не пришили, и не какую-нибудь мелюзгу, а лишь важную шишку, — ответил Проныра. — Уверен, что кого-то все-таки кокнули.

— Если кого-то убили, — сказал редактор, прочищая трубку, — где-то должен быть труп… Самое подходящее место — городской морг. Почему бы тебе не справиться там, раз ты убежден, что твоего ученого уже нет в живых?

— Почти уверен в этом, — подтвердил Проныра.

— Ладно. Докажи мне, что он убит, и можешь больше не писать о маисе, — сдался Хамиси. — Но, Нельсон…

— Да, сэр?

— Ничего. Только советую тебе явиться с чем-нибудь стоящим.


Когда Проныра вернулся в «Хилтон», на тротуаре у входа уже не было толпы. Не было и полицейских в вестибюле, но мужчина, в котором Проныра сразу распознал агента, расхаживал взад-вперед с таким видом, будто ждал девушку или деловой встречи.

— Ну, как тут без меня, ничего не стряслось?

— О нет, Проныра! — ответил портье. — Ничего. Совсем тихо. Я бы тебе тут же звякнул, если что.

— Послушай, дружище… — начал Проныра.

— Меня зовут Джозеф. Все друзья меня так называют.

— Хорошо, Джозеф. Несколько вопросов… Может, кто приходил сюда и хотел повидать этого мистера Уилларда, не вспомнишь?

— Нет. Кроме агентов, никого не было. Знаешь, я теперь их моментально отличаю по костюмам, да и под мышками у них оттопыривается…

— По костюмам?

— Неужели ты не заметил — на них на всех коричневые или серые костюмы? Чтобы легко было с толпой смешаться. Да вот беда: теперь никто, кроме них, такие фасоны не носит. И отличить их — пара пустяков, понятно?

— Здорово! — восхитился Проныра, притворяясь, будто получил ценную информацию. — Ну а больше никто мистера Уилларда не спрашивал?

— Нет, никого не припомню.

— А другие портье? Может, их спросить?

— Ты про этих тупиц и думать забудь. Ни черта не знают. Один я тут чего-то стою. Люди им зададут вопрос, не добьются толку и за верным ответом ко мне идут. Не пойму — почему бы им сразу ко мне не обратиться?

— Хорошо. Спасибо, Джозеф.

— Не за что, Проныра. Для тебя — все что захочешь! Я твой болельщик номер один.

Проныра взглянул на доску за спиной портье. Ключа от номера 1103 в гнезде не было.

— Можно позвонить от тебя?

— Конечно, Проныра.

— Кто говорит? — спросил голос на другом конце провода.

— Попросите мистера Уилларда.

— Кто спрашивает?

— Знакомый.

В трубке некоторое время молчали. Потом тот же голос сказал:

— Сейчас его нет. Что ему передать?

— Ничего. Не беспокойтесь. Скажите просто, что звонил знакомый. — Проныра повесил трубку. — Странно, — сказал он.

— Что странно?

— Так, кое-что. Мне надо бежать. Не забудь, брат…

— Джозеф.

— Не забудь, Джозеф… В случае чего ты знаешь, как со мной связаться, особенно если увидишь этого европейца.

— Не сомневайся, Проныра.

Не успел Проныра пройти и двух шагов, как портье позвал его обратно:

— Эй, Проныра, на минутку!

— Что еще?

— Помнишь парня, с которым ты говорил вчера вон там, в холле?

— Да.

— Так вот, я видел его здесь несколько раз, он был с ребятами из оркестра, что наверху играет.

— Ну и что же?

— Он спрашивал о мистере Уилларде.

— Вот как? Интересно…

— Значит, так, вчера это было. Ты с ним поболтал и ушел. Он остался в вестибюле. Подошел ко мне и говорит, что европеец в темных очках его друг и что он хочет знать, в каком номере тот остановился.

— Что ты ему ответил?

— Ну, я подумал, он твой друг, а твой друг — это и мой друг. Я назвал ему номер. Больше ему, сдается, ничего не надо было, и он ушел.

— Все?

— Все.

— Большое спасибо, брат, — сказал Проныра и быстро добавил: — Спасибо, Джозеф.

— Во-во, так меня все друзья зовут!..

6

Проныра и рта еще раскрыть не успел, как служитель морга замотал головой.

— Сегодня для вас ничего интересного, мистер репортер, — затараторил он, — только жертвы несчастных случаев и скончавшиеся от болезней.

— Не тебе судить, — оборвал его Проныра. — Когда врач делает очередные вскрытия?

— Завтра утром, — ответил служитель. — Целых три, если не ошибаюсь. Две женщины и ребенок.

— Две женщины и ребенок? — переспросил Проныра. — Черные?

— Само собой, черные. Ни желтых, ни белых уже несколько недель не было. А вы кого ищете?

— Европейца, — сказал Проныра.

— Попробуйте в Найробийском госпитале.

— Думаю, что тот, кого я ищу, здесь.

— Нет тут такого. Не верите, идите сами убедитесь.

Проныра видел, что служитель не лжет.

— Ну, это ни к чему, брат. Верю тебе на слово. — Он вытащил бумажник, достал из него стошиллинговую купюру и протянул служителю.

— Не возьму, — сказал служитель.

— Почему?

— Что я такого сделал, чтобы ее заработать?

— Пока ничего, — сказал Проныра. — Но еще, может быть, сделаешь. А не сделаешь, считай, что это подарок одного трудяги другому.

Служитель взял купюру и посмотрел на Проныру:

— Да благословит вас бог, мистер репортер.

Возвращаясь в автомобиле из городского морга, Проныра Нельсон раздумывал о «подарке», который он только что сделал служителю. Была ли это взятка? Ничего незаконного ведь не последовало… пока что. «Подарок» был своего рода страховкой или профессиональным залогом. Служитель может понадобиться впоследствии… не в связи с этим делом, а по какому-нибудь другому. Во всяком случае, под конец месяца Проныра занесет эту сотню на счет редакции в графу «Расходы на производственные нужды».


На крутом изгибе дороги около здания Восточноафриканского сообщества шины «фиата» заскрежетали по асфальту. Итак, в морге трупа европейца нет. Агенты засели в номере Уилларда в «Хилтоне», сторожат в вестибюле. Чернокожего южноафриканского певца ранили в номере. На нем была форма официанта отеля — это уж полная несуразица. Разве только… Мысли Проныры понеслись вскачь, обгоняя одна другую…

Он включил третью скорость и покатил по авеню Кениаты.

Разве что… — пронеслось в голове, как только эта идея не осенила меня раньше! Вот дуралей!


— Ну, как твои дела? — спросил он Лору, вернувшись в редакцию.

— Дежурный в отделе расследования убийств молчит как рыба, — беспомощно ответила Лора. — Утверждает, что ему вообще неизвестно о стрельбе в «Хилтоне». Что-то тут неладно.

— Совершенно верно, Лора. И боюсь, твой дружок совсем не тот, за кого ты его принимаешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, он не просто певец, Лора, тебе будет неприятно это услышать, но я считаю Шэйна секретным агентом.

— Шэйна? — засмеялась Лора. — Шутишь, разумеется?

— Лора, я не шучу. Разгадка именно в этом. Если Шэйн — южноафриканский агент, тогда все встает на свои места.

С лица Лоры исчезло выражение легкого недоумения, теперь оно дышало негодованием.

— Ты обезумел! — воскликнула она.

— Сначала выслушай, потом кричи. Это лишь догадка, но стоит поразмыслить немного — и такой вывод покажется очевидным. Вчера я последовал за европейцем из аэропорта в «Хилтон» и в вестибюле наткнулся на Шэйна. Не спорю, может, это совпадение, но он сказал, что европеец в темных очках напоминает ему кого-то.

— Ну и что?

— Я уехал из «Хилтона», а Шэйн выведал у портье, в каком номере поселился европеец. Сегодня утром он надел куртку официанта и каким-то образом пробрался в номер ученого. Кенийские агенты его ранили. Он пытался убить ученого. Если он не агент, то как иначе ты объяснишь его поведение?

— Не верю ни одному слову, — отрезала Лора.

— И мне бы хотелось не верить. Но как объяснить тогда расспросы насчет европейца, его визит в номер и маскарад с переодеванием?

— Наверняка существует другое объяснение, — сказала Лора. — Узнать бы только, куда его отвезли!

— Не волнуйся. Я постараюсь выяснить. По крайней мере он жив.

— Откуда ты знаешь?

— В городском морге его нет. Я сейчас оттуда.

— Что же теперь делать?

— Я-то знаю, что мне делать. А тебе советую сесть в свою телегу и объехать все городские больницы.

— Зачем? — спросила Лора. — Если в него стреляли и он ранен, полиция доставила его в больницу имени Кениаты.

— Может, да, а может, и нет. Тут все диктуется интересами безопасности. Если Шэйн — южноафриканский агент…

— Он не агент.

— Если он южноафриканский агент…

— Не агент он! — крикнула Лора.

— Агент, не агент, а ты собирайся. Пусти в ход свое обаяние, и регистраторы в приемных покоях выложат тебе все начистоту. — Чтобы она не обиделась, Проныра добавил: — Чисто профессиональный совет, Лора. Ну а теперь — бегом марш, пока тебя не хватился редактор отдела новостей. Я еду обратно в «Хилтон». Встретимся здесь в девять и подведем итоги.

— Почему так поздно?

— Потому что объезд больниц займет у тебя уйму времени. Смотри, чтобы тебя не задержали за превышение скорости. А я в «Хилтоне» попытаюсь сделать кое-что, чего днем не сделаешь. Значит, здесь в девять?

— Договорились.

Когда Проныра вошел в вестибюль «Хилтона», время приближалось к семи.

— Скоро домой? — спросил он у Джозефа.

— Нет, я до восьми, — ответил портье.

— Ясно. Пойду в буфет поем. Если что случится, ты знаешь, где я.

Направляясь в буфет, Проныра заметил джентльмена в коричневом костюме, занятого рассматриванием стенда с открытками. Нет, подумал Проныра, эти агенты в толпе не затеряются. Около лифта стоял еще один агент и делал вид, что ждет, когда освободится телефон-автомат. У них свое дело, у меня свое, подумал Проныра, пожав плечами. Впрочем, и много общего: правду ищем. Однако по сравнению с агентами он куда в менее выгодном положении. Им кое-что известно о стрельбе в «Хилтоне», но они не собираются ни во что его посвящать. И все-таки Проныра не падал духом. В прошлом ему удавались прямо-таки фантастические номера. Случалось, что он затыкал за пояс полицию. Но на сей раз, кажется, не тот случай, уныло думал Проныра, усаживаясь за столик и заказывая еду. Он всегда брал жаркое «угали», когда спешил. Его готовили очень быстро. Однако сегодня ему не пришлось отведать это блюдо. Едва он успел отослать официанта с заказом, как к столику подбежал Джозеф.

— Проныра, у нас пошло-поехало! — выпалил он.

Проныра бросил на столик двадцатишиллинговую бумажку и устремился за портье в вестибюль.

— Что случилось?

— «Скорая».

— Где?

— У тротуара стоит, — сказал портье. — А на одиннадцатый этаж каталку подали.

— Давно?

— Да несколько минут назад, как только ты ушел.

И тут из лифта вывезли каталку. Около нее шествовали Килонзо и Вайгуру из безопасности. Человек восемь окружало каталку плотным кольцом. За их плечами совершенно невозможно было разглядеть, кого увозят.

— А ну-ка дай телефон, — сказал Проныра. Связавшись с телефонисткой, он вызвал номер 1103.

В трубке раздались протяжные гудки.

— Никто не отвечает, — сказала телефонистка.

— Ладно, спасибо, — поблагодарил Проныра.

Он посмотрел на доску с ключами от номеров. Гнездо 1103 пустовало. Проныра перевел взгляд на выход из отеля. Сопровождающая каталку компания растворилась в темноте.

— Ну что? — спросил портье.

— Туман, — ответил Проныра. — Но я разберусь и все тебе расскажу.


Проныра залез в «фиат», когда «скорая помощь» уже катила по Кимати-роуд в направлении авеню Кениаты. За ней следовало два полицейских автомобиля. Но их сирены не оглашали окрестности воем, и фара на крыше «скорой помощи» не горела. Проныра медленно отъехал от тротуара.

Так я и думал, — сказал он про себя, увидев, что все три машины, миновав Бишопс-роуд, взяли курс на городской морг. Он дождался, пока они свернут к моргу, проехал мимо, развернулся и, не торопясь, повел машину обратно. Заезжать в морг не было нужды. Все необходимое для статьи Проныра уже получил. Он прибавил газу и помчался в город.


— Сообщение — сенсационное, но перекраивать первую страницу без разрешения Хамиси не могу, — отбивался от Проныры ночной редактор.

— Тогда позвони Хамиси.

— Его нет дома. Он на приеме в посольстве — не то в норвежском, не то в шведском. Не помню точно.

— Попробуй все-таки разыскать его, — настаивал Проныра. — Такого потрясающего происшествия в городе еще не было. Надо так его расписать, чтобы у всех в глазах рябило.

Ночной редактор поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с резиденцией шведского посла. Проныра подсел к своему столу и вставил лист бумаги в пишущую машинку.

— Сколько строк ты мне отведешь? — спросил он у ночного редактора.

— Подождем до разговора с Хамиси, — осторожно ответил тот. — Сейчас уже восемь. Пока ты напечатаешь статью и ее наберут, будет девять. Если задержим набор, то тираж опоздает на грузовики, которые везут газеты в провинции. А в отделе распространения терпеть не могут упускать провинциальный транспорт.

Проныра вытащил лист из машинки и скомкал его.

— Что у нас здесь за лавочка? — заорал он на ночного редактора. — Чем ты собираешься открывать номер, я спрашиваю?

— Министр финансов…

— К черту министра финансов! — рассвирепел Проныра. — Кому он нужен? Никому! Тебе предлагают мировую вещь с закрученной интригой, а ты хочешь заляпать первую страницу министерской пошлятиной. Иногда я ужасаюсь — с кем меня судьба свела!

Зазвонил телефон. Ночной редактор снял трубку.

— Хорошо, мисс, — сказал он. — Попробуйте резиденцию датского посла. — Кладя трубку на место, он повернулся к Проныре: — У шведов нет приема. Должно быть, он у датчан.

Однако мистера Хамиси не было и в доме посла Дании. Они обзвонили еще с полдюжины посольств, но все безрезультатно.

— Не мог выбрать другого вечера по женщинам шататься, — сетовал Проныра. — И это редактор ежедневной газеты, которую читает вся страна! Он должен говорить жене, где его разыскивать, когда случается что-то непредвиденное.

— Если он пошел к женщине, — заметил с сарказмом ночной редактор, — то вряд ли стал бы извещать об этом супругу.

— Но кому-то он обязан сообщать, где находится! Шар земной может треснуть, и что же мы дадим на первой странице! Статью министра финансов!

Проныра понимал, что разоряется без толку, но не мог сдержаться. В комнату вошла Лора Ванджику. Вид у нее был расстроенный.

— Не трать слов, — не дал ей открыть рот Проныра. — И так вижу — ничего не узнала.

Лора села за свой стол и уронила голову на руки.

— Куда они, черт возьми, его запрятали? — В голосе ее звучало отчаяние. — Я была повсюду.

— Спокойней, Лора, — сказал Проныра. — Дело и без того усложняется с каждым часом. — Он встал и подошел к ней: — Не поужинать ли нам? Заодно и поговорим.

— Я бы сейчас выпила чего-нибудь.

— Ну, пошли! — Проходя мимо ночного редактора, Проныра не смог сдержаться: — Если завтрашний номер не разойдется из-за этой брехни министра финансов, я буду очень рад — так вам с шефом и надо!

Ночной редактор пропустил колкость мимо ушей.


— Вот проклятая газетенка! — сказал Проныра, когда они с Лорой устроились за столиком в ресторане «У нас без шика». — Всем начхать на такое сенсационное дело.

— Ты, Проныра, свихнешься на сенсациях. — В ее голосе он уловил горечь. — И меня ты послал кружить по всему городу в поисках Шэйна тоже ради своей сенсационной статьи. А на людей тебе наплевать.

— Ну знаешь ли, это моя работа. С годами учишься не принимать события близко к сердцу.

— Что значит «не принимать события близко к сердцу»? Шэйна ранили. Я понятия не имею, где он… может, его и в живых уже нет, а ты говоришь «не принимай близко к сердцу»! Что я, по-твоему, бревно бесчувственное?

— Одно пойми. Все, что я делаю, не может повредить ни тебе, ни Шэйну. На это я не способен.

— Но признай, Проныра, будь честным — ведь, кроме будущей статьи, для тебя сейчас ничто значения не имеет.

Прежде чем ответить, Проныра помолчал.

— Лора, я журналист. Это моя профессия. Новости — главнее всего, или люди — главнее всего, но не просто люди, а мои читатели. О них я и пекусь. Ничего не могу поделать с собой, Лора, такая уж работа.

— Подобная точка зрения на журналистику мне претит, — в сердцах сказала Лора.

Проныра и Лора спорили о назначении и роли журналистики и раньше, причем споры обычно сводились к одному: отдавать приоритет материалам или людям? Она всегда предпочитала людей. Однажды она сказала: «Это единственно достойный взгляд». У него сомнений тоже не существовало: главное — события, факты.

— Лора, у нас в руках грандиозный сюжет, — заявил он, когда они заказали ужин. — Шэйна ранили, но есть основания полагать, что сначала он убил ученого-беглеца. Стрелял в Шэйна, вероятно, один из агентов, охранявших ученого.

— Откуда тебе известно, что ученый убит?

— Только что полиция отвезла его тело из «Хилтона» в городской морг.

— Так поздно?

— Да, так поздно. Я проводил их до дверей морга. Невероятная история, Лора. Беглец, спасающийся от белого расистского режима, вверяет свою жизнь кенийским органам безопасности, а на следующий день южноафриканский агент убивает его у них под носом.

— Шэйн не агент! — взвилась Лора.

— Откуда ты знаешь?

— Просто догадка, как бы ты сказал, — отрезала Лора тоном, не терпящим возражений.

— Я-то стараюсь следовать логике. Допустим только, что Шэйн южноафриканский агент. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, не успел беглец связаться с нашими людьми, чтобы получить разрешение на проезд, как южноафриканская разведка узнала об этом. Она узнала, каким рейсом он прилетит в Найроби, вошла в контакт с Шэйном и передала ему инструкции. Значит, вся кенийская разведка нашпигована южноафриканцами. Если наши могли провалить такое простое дело, на что они вообще способны?

— Повторяю тебе: Шэйн не агент, — твердила Лора. — Если южноафриканцы знали рейс, которым летел тот парень, почему они не посадили одного из своих в самолет, чтобы прикончить беглеца? К чему затевать стрельбу в отеле, в центре города, на глазах у толпы кенийских агентов? В этом нет ни капли смысла, и ты это знаешь.

— Как же ты объяснишь тогда, почему Шэйн убил ученого?

— Как мне кажется, ученого-беглеца вообще не существует. Мне приходится верить тебе на слово, но у тебя нет ни единого доказательства.

— В таком случае можешь считать, что Шэйн не был ранен в «Хилтоне» и полиция не увозила его в «скорой». Здесь тебе ведь тоже приходится верить на слово.

— Да, пожалуй, — согласилась она. — О боже! Куда он подевался? Я была у него, но никого не застала, а обычно он во второй половине дня сидит дома.

— Поискала бы в клубе «Холлиан», раз мне не веришь, — сказал Проныра. — Может, он заходил туда.

Подали ужин, и некоторое время они ели молча. Лора жевала вяло, без аппетита.

— Что ты теперь затеваешь, Проныра? — спросила она наконец.

— Я затеваю? Ты о чем?

— Завтра ты напишешь статью. Что ты намерен в ней сказать?

— Статья, как я надеюсь, будет предельно откровенной…

— Нет, Проныра, не то. Я хотела знать, что ты напишешь о Шэйне.

— Дойдет до него дело, тогда решу. Мне осталось еще заколотить один гвоздик, прежде чем статья будет готова. Потом решу, что делать.

— Проныра, поверь мне, пожалуйста, — умоляюще произнесла она. — Шэйн не южноафриканский агент.

Он взглянул на нее и улыбнулся:

— Ты ничего не ешь, Лора. Твой ужин остынет.

7

На следующее утро, в семь сорок пять, Проныра был уже в редакции и первым делом заглянул к фотографам.

— Где этот индийский олух? — спросил он, входя в лабораторию.

— К вашим услугам, эфенди, — приветствовал его Мухаммед Якуб, сгибаясь до земли в шутовском поклоне.

— Нужен фотоаппарат, — сказал Проныра.

— Фотограф, наверное?

— Нет, фотоаппарат.

— Мой черный друг, ты ведь его в руках никогда не держал!

— Ну и что? Давай быстрее, времени нет!

Мухаммед открыл стальной сейф и вытащил оттуда «никон».

— Нет, не такую махину, — замахал руками Проныра. — Что-нибудь поменьше.

— Что тебе поручили? — спросил Мухаммед Якуб, доставая миниатюрную «ясику».

— Придет время — узнаешь, — сказал Проныра, хватая камеру. — Заряжена?

— На боевом взводе. Снимать будешь на улице или в помещении?

— В помещении.

— Тогда прихвати вспышку.

Проныра установил на камеру лампочку и щелкнул затвором:

— Порядок!

— Чтоб кадры в фокусе были. Брака не прощу.

— Я и сам себе не прощу, — сказал Проныра, направляясь к двери.

В городском морге служитель твердил, что получил строгий приказ никого не пускать в помещение до прихода патологоанатома.

— Ну-ну, — развел руками Проныра. — Я зашел только сказать тебе, вчера ты ошибся.

— Ошибся?

— Ты говорил, что европейцев у вас нет.

— Конечно, нет, — повторил служитель. — Я верно вам сказал: белого трупа у нас давным-давно не было.

— Ты говорил, несколько недель.

— Правильно, несколько недель, — подтвердил служитель. — И последний мне хорошо запомнился. Весь раздулся…

— Не надо мне подробностей, брат, — прервал его Проныра. — Так вот, насчет белого трупа, — сказал он, указывая в сторону внутренних помещений морга. — Ты, значит, уверен, что его нет?

— Уверен. Вчера еще вам было сказано — нет!

— А хочешь, поспорим на сто шиллингов, что он там?

— Пели ваши денежки, мистер репортер.

— Хорошо. Раз ты так уверен, тебе нечего терять, — сказал Проныра. — Пойдем проверим.

Служитель отрицательно замотал головой:

— Вы ждите здесь. Сам проверю.

— Э, нет, брат, — не согласился Проныра. — Я сотню поставил. Хочу своими глазами убедиться.

— Так и быть, проверим вместе.

Они шли от одного стального ящика к другому, и служитель поочередно выдвигал их.

— Ну, что я вам говорил? Нет белого, — торжествующе восклицал он каждый раз.

Проверив примерно дюжину ящиков, они подошли еще к одному, без бирки на передней стенке и слегка приоткрытому. Служитель потянул его на себя. В ящике лежало тело, и ноги у него не были черными. Пока пораженный служитель выдвигал ящик до конца, Проныра приготовил камеру.

— Ну и ну! — сказал служитель, не в силах справиться с изумлением. — Каким же манером он сюда попал?

— Ночью привезли, — пояснил Проныра, нажимая спуск.

— Кто привез-то?

— Полиция.

— А покойник кто?

— Сам еще не знаю.

Проныра кончил снимать и наклонился, чтобы рассмотреть мертвеца. Сомнений не было — перед ним лежал европеец из «Хилтона». Правда, без темных очков, но по-прежнему в голубом костюме с кровавыми пятнами на вороте. На лице ран не было. По всей видимости, пуля пробила шею, потому что в других местах на одежде следы крови отсутствовали.

Служитель пришел в себя и задвинул ящик.

— Пожалуй, вам лучше уйти отсюда, — сказал он.

— Твоя правда.

У выхода Проныра обратился к служителю:

— Проиграл ты пари.

— И да, и нет.

— Это как же?

— Вы правы — сегодня там есть белый труп, но вчера его не было, как я и говорил. Но спор есть спор. — И он полез в карман за деньгами.

— Не надо, — остановил его Проныра. — Оставим до следующего раза.

По пути из морга у поворота на Нгонг-роуд Проныра заметил два полицейских автомобиля, ехавших ему навстречу. Он взглянул на часы: восемь тридцать. Так вам и надо, лежебоки, подумал он. Встали бы раньше — могли бы оставить дотошного репортера с носом, но поленились — и теперь я все ваши секреты знаю.


Ворвавшись к фотографам, Проныра швырнул камеру Якубу.

— Заставь-ка своих ребят тут же проявить и отпечатать, — приказал он.

— Слушаюсь, сэр, — поклонился Якуб. — Если, конечно, есть что проявлять.

Проныра молча проглотил шпильку. Он спешил повидаться с редактором.

— Мне доложили, что ты пытался вечером задержать выпуск, — начал мистер Хамиси.

— Вы суть дела знаете?

— История недурна, Нельсон, одного только в ней не хватает.

— Одного белого трупа?

— Верно.

— Он сейчас в городском морге, — сказал Проныра. — У меня на всякий пожарный и снимки есть.

— Где они?

— В бачке с проявителем. Будут готовы через четверть часа. Теперь наконец можно писать статью?

Редактор запыхтел трубкой:

— Нельсон, до публикации мне необходимо узнать мнение полиции или органов безопасности.

— О господи! Ничего хорошего от них ждать нельзя. В лучшем случае они скажут: от комментариев воздерживаемся, в худшем — запретят печатать «по соображениям безопасности».

— Нельсон, — сурово сказал редактор, — ты репортер и занимайся репортажами. А за мной оставь право решать, давать материал или нет. Потрудись сейчас же выяснить мнение полиции и Особого управления и попроси Якуба принести мне снимки, как только будут готовы.


Как и ожидал Проныра, полиция отказалась от комментариев, а Эдвард Вайгуру из органов безопасности строго его отчитал.

— Нельсон, ты сам не понимаешь, куда тебя занесло, — сказал Вайгуру, когда Проныра позвонил ему. — Послушай, ты меня знаешь, будь в этом деле хоть что-нибудь интересное, я первый известил бы прессу, не так ли?

— Эдвард, плевать мне на прессу, — ответил Проныpa. — Я забочусь лишь о читателях «Обсервера» и что-то не припомню случая, когда бы ты сообщил мне об интересном дельце по своей воле. Из тебя приходится выдавливать сведения по капле. Прямо отвечай — скажешь мне правду или нет?

— Ничего интересного ни для тебя, ни для прессы, Нельсон, нет, — повторил Вайгуру. — Вы, как обычно, склонны делать из мухи слона.

— Послушай, Эдвард, ученый-беглец из Южной Африки вверяет вам свою жизнь. Его убирает южноафриканский агент, да еще чернокожий, проникнув в номер под видом официанта. Ночью вы перевозите тело в морг…

— Кто тебе все это рассказал?

— Какая разница? Странно все это, а для газетчика — прямо находка!

— Нельсон, это опасная болтовня. Нет никакого ученого-беглеца. Есть только цепь злополучных совпадений.

— Как тебе угодно, Эдвард, — сказал Проныра.

— Что это значит?

— То, что ты слышал: как угодно. «Нет никакого ученого-беглеца, есть только цепь злополучных совпадений», «Мы стараемся раздуть историю сверх всякой меры». Хочешь еще что-нибудь добавить, прежде чем я повешу трубку?

— Только одно, Нельсон.

— Слушаю.

— Не встревай в это дело. Не старайся стяжать на нем лавры. Не встревай, говорю тебе.

Проныра повесил трубку.

Он, разумеется, не внял предостережениям Вайгуру. Редактор дал «добро», и Проныра после краткого мига мучительных колебаний по поводу Шэйна сел и написал статью: динамичную, страстную, сенсационную — словом, такую, какими он завоевал признание своих читателей. Статья содержала недвусмысленный редакционный комментарий: насколько надежен механизм службы безопасности в Кении, если можно так просто убить беглеца из Южной Африки, находившегося под ее охраной? Как проморгали власти южноафриканского агента, который действовал в стране под видом певца и убил ученого?

Статья появилась на первой странице вместе со снимками ученого, сделанными в аэропорту. Как обычно, под заголовками была напечатана фотография самого Проныры.


На следующее утро в половине восьмого, когда Проныра только приступил к завтраку, к нему в квартиру позвонили. Не успел он отпереть дверь, как в комнату влетела Лора Ванджику с номером «Обсервера». Швырнув газету на стол, она села и с минуту молча смотрела на Проныру, потом спросила:

— Как же ты мог?

— Лора, хоть ты и была с Шэйном на короткой ноге, ты могла всего этого и не знать, верно ведь?

— Он не агент — головой ручаюсь!

— Ты повторяешься, — сказал Проныра. — Тогда почему он отправил на тот свет сбежавшего ученого?

— Не знаю, но он не агент. Много может быть причин. Тебе неизвестно, что было с ним в Южной Африке до приезда сюда. Наконец, если он агент, зачем ему убивать ученого? Он бы охотился за документами, которые пропали. Ну-ка, объясни это!

— Возможно, он пытался выкрасть документы, но не сумел. Его ранили раньше, чем он смог завладеть ими. Почем мне знать?

— Вот это точно — ничего ты не знаешь.

— А как продвигаются твои поиски?

— Вчера вечером я снова была в его квартире. Он туда не возвращался.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть ключ — зашла и осмотрела.

— Ясно.

— И в клубе «Холлиан» его вчера не было. Я провела там почти весь вечер. Ждала его.

— Лора, ради всего святого, уясни себе — это факт, что Шэйна ранили в «Хилтоне» и сейчас он в руках кенийской полиции. Какого дьявола мне врать? Чувствую я: полиция или агенты безопасности охраняют его как зеницу ока. Не дадут ему умереть и не подставят под пулю, потому что хотят задать ему миллион вопросов, которые помогут им разгромить южноафриканскую шпионскую группу, орудующую в Кении.

— О господи! Говорю тебе, Шэйн не шпион!

Раздался телефонный звонок. Проныра пошел в спальню, где стоял аппарат. Возвратившись, он сказал:

— Кажется, статья взбесила не только тебя.

— Кто звонил?

— Из Особого управления. Требуют, чтобы я сию минуту к ним явился.


— Фамилия — Наэта, Нельсон Наэта из «Обсервера», — сказал Проныра клерку в бюро пропусков кенийского Управления безопасности.

— Да-да, мистер Наэта, — ответил клерк. — Начальник ждет вас.

— Вот как, сам начальник! — удивился Проныра.

По телефону Вайгуру ничего не сказал о встрече с начальником управления. Вайгуру вообще мало что сказал. В сильно приглаженном виде брошенная им в трубку фраза звучала примерно так: «А ну-ка к нам, живо!» Проныра вздохнул.

Автоматическая задвижка на двери позади стола клерка щелкнула, и дверь отворилась.

В приемной перед кабинетом начальника управления сидел Эдвард Вайгуру, а рядом с ним — редактор Хамиси, по обыкновению попыхивая трубкой.

— Нельсон, на этот раз мы, кажется, влипли по-настоящему, — сказал Хамиси.

— Говорил тебе, не встревай, — напомнил Вайгуру.

— Если бы я ждал вашего разрешения, статья успела бы мохом обрасти, — сказал Проныра. — Статья хороша и в основном опирается на факты. Нечего сваливать на прессу собственные промашки.

— Куча дерьма — вот что такое твоя статья!

Дверь в кабинет начальника управления приоткрылась.

— Можете заходить, господа, — сказал чиновник.

Проныра еще не уселся на стул, а начальник уже начал:

— Так. Из какого пальца вы высосали эту бредовую историю об убийстве в «Хилтоне» ученого-беглеца из Южной Африки?

Проныре случалось встречаться с начальником управления и прежде. Человек он был крутой, любивший наводить страх на репортеров, которые совали нос в вопросы безопасности. Но Проныру нелегко было запугать. Он взглянул на своего редактора и спросил:

— Ведь я не обязан отвечать на этот вопрос, верно?

— Нет, совсем не обязан.

Проныра откинулся в кресле. Вот это ему нравилось в Хамиси. Редактор сам не робкого десятка и всегда заступается за своих сотрудников.

Начальник управления повернулся к Эдварду Вайгуру:

— Вайгуру, объясни господам, что там у них неладно с их статейкой.

Вайгуру откашлялся:

— Главная ошибка в том, что убитый европеец не имеет никакого отношения к сбежавшему из Южной Африки ученому.

У Проныры отвалилась челюсть.

— Пару дней назад, — продолжал Вайгуру, — из Замбии нам сообщили, что южноафриканский беглец хочет получить убежище в Кении и разрешение на проезд в Европу. Нас запросили, окажем ли мы ему необходимую помощь. Мы читали о докторе Эразмусе в южноафриканской прессе, но замбийский источник оставил нам слишком мало времени для подготовки к встрече ученого. Мы узнали, каким рейсом он прибывает, только за два часа до приземления в Найроби. Мы организовали надлежащую проверку самого источника, но времени было в обрез, и нам ничего не оставалось, как встретить человека, который соответствовал приметам, переданным из Замбии. По нашему мнению, «Хилтон» был вполне подходящим местом на те несколько дней, которые были нужны для организации его переброски в Европу. Первое, что мы сделали, — это сфотографировали прибывшего и взяли у него отпечатки пальцев. Нас уведомили, что он везет с собой важные научные документы. Мы попросили его передать их нам на хранение, что он и сделал. Мы отправили его фотографию по телеграфу нашим людям в Лондон для проверки личности. Словом, действовали по заведенному порядку. Но тут этот музыкантишка…

— Шэйн?

— Его настоящее имя Лабан Кхакхетла, — сказал Вайгуру. — Он появился, как черт из коробочки, и продырявил нашего гостя!

— Значит, он действительно южноафриканский агент? — спросил Проныра.

— Вовсе нет. В тот же день нам сообщили по телексу из Лондона, что убитый определенно не доктор Эразмус. А вчера вечером специалисты в университете установили, что, хотя документы и носят научный характер, ничего секретного в них нет — ничего такого, о чем нельзя прочесть в учебнике по химии для начинающих.

— Так что же, он мошенник, самозванец? — с недоверием спросил Проныра.

— Хуже. Его специально нам подсунули. «Подсадная утка».

— «Подсадная утка»?! — одновременно воскликнули Проныра и Хамиси.

— Да, «подсадная утка». Эразмус все еще неизвестно где. Должно быть, южноафриканцы полагали, что он изберет именно этот путь. В Найроби, мол, много европейцев, и для белого здесь самое безопасное место. Претория не могла допустить, чтобы Эразмус связался с нашими людьми и оказался у нас под защитой. Южноафриканцам нужно было выиграть время для его поисков. Вот нам и подбросили другого человека — ловко придумано. Пока мы тратим время, охраняя «подсадную утку», они выслеживают настоящего ученого.

— Умно, — сказал Проныра. — Очень умно.

— В довершение всего мы выяснили, что замбийский источник вовсе не замбийский, а южноафриканский, — продолжал Вайгуру. — Замбийская разведка подтвердила: никаких посланий они не передавали, никакой южноафриканский ученый-беглец к ним не обращался. Они тоже были настороже — ждали, что Эразмус попадет в Замбию и попросит о помощи.

— В Замбии уж точно ему бы понадобилась помощь. — Проныра покачал головой. — Ну а насчет Шэйна? С ним что?

— Это вас не касается, — отрезал начальник управления.

— Как это — не касается? — вскипел Проныра. — Я намекаю в статье, что он южноафриканский агент. Я должен извиниться перед ним. Он же, черт подери, мой приятель!

— Разве мы утверждаем, что он не агент? — сказал Вайгуру.

— Но будь Шэйн на их стороне, он не застрелил бы «подсадную утку», — резонно заметил Хамиси. — Это лишено всякого смысла. Впрочем, нам неизвестно, откуда он получил инструкции. Может, он тоже не знал, что этот парень «подсадная утка».

— Так вот, — продолжал Вайгуру, — мы хотим докопаться до истины, поэтому и вызвали вас. На карту поставлена жизнь человека. Южноафриканские агенты наверняка идут по следу ученого. Если он в Кении, нашим людям необходимо найти его раньше их. Но мы не сможем работать, если вы будете совать нос куда не следует и печатать статьи о чем попало.

Проныра чуть не расхохотался: ничто никогда не попадало ему в руки само по себе. Каждую щепотку информации приходится добывать потом и кровью — вот и случаются иногда осечки.

— Можем ли мы рассчитывать хоть на подобие сотрудничества с вашей стороны? — спросил начальник управления.

— То, что вы рассказали, еще более невероятно, чем то, что напечатано, — воодушевляясь, сказал Хамиси. — Мы обязаны информировать читателей, как развиваются события в истории с ученым. Нельзя вдруг замолчать и совсем оставить эту тему.

— Мистер Хамиси, есть много историй, о которых можно и нужно писать, но только не эта, — сказал начальник управления. — От вашей сдержанности зависит жизнь человека.

Хамиси задумался.

— Мы готовы сотрудничать, но при одном условии, — сказал он.

Проныра хотел было возразить.

— Какое условие? — перебил его Вайгуру.

— Когда все будет распутано, вы передадите нам исключительное право рассказать об этой истории во всех деталях.

— Ладно, там поглядим, — сказал начальник управления. — Всего хорошего, господа!


— Что это вы так быстро сдались? — спросил Проныра, как только они с редактором покинули Управление безопасности.

— А что мне оставалось, Нельсон? — развел руками Хамиси. — Со статьей у нас накладка вышла. Нам еще повезло — легко отделались. Людям из управления и без нас забот хватает, мы не должны путаться у них под ногами.

— Но ведь история редкостная! — настаивал Проныра. — Человек, которого и органы безопасности, и пресса принимали за сбежавшего из Южной Африки ученого, оказывается «подсадной уткой». Блеск! Прямо гениальная история!

— Да, история что надо, Нельсон, но пойми, в данном случае надо подумать о вовлеченных в нее людях. Для них это вопрос жизни и смерти.

— Забавно слышать это от вас, — криво усмехнулся Проныра. — Только вчера кое-кто говорил мне буквально то же самое.

8

Черт побери! — думал Проныра. Всего не предусмотришь! Разве мог я догадаться, что белый парень — «подсадная утка»? Все выглядело так убедительно — меры по обеспечению безопасности, отсутствие документов, статья в «Рэнд дэйли мэйл», послужившая отправной точкой… Проныра дивился изобретательности южноафриканской секретной службы. Это она, наверное, инспирировала шумиху в прессе об исчезнувшем ученом, чтобы сбить с толку власти той африканской страны, которая захотела бы помочь беглецу. Мы клюнули на приманку, тратим драгоценное время на охрану «подсадной утки». А южноафриканская разведка выслеживает Эразмуса. Остроумно. Блестяще.

Претория не предусмотрела единственное — это ход Шэйна. Вспомнив певца, Проныра испытал укор совести. В своей статье он позволил себе несколько прозрачных намеков, из которых можно было понять, что Шэйн тайный агент Южной Африки. Но чем больше размышлял Проныра об этом сейчас, тем менее вероятным ему это представлялось. Почему же Шэйн оказался в «Хилтоне»? Должна же быть причина, и причина веская!

Проныра подумал о Лоре. Она была уверена, что Шэйн не тайный агент. Очевидно, ему следовало с большим вниманием отнестись к ее чувствам, малость смягчить «профессиональный подход» и принять в расчет то, что Лора и Хамиси назвали бы «человеческим аспектом». Он все равно написал бы примерно то же, но статья могла бы быть более сдержанной, более достоверной и не столь безоговорочной в отношении роли Шэйна в случившемся. Он понимал, что его вывод относительно Шэйна был следствием рассуждений, над которыми в нормальных условиях он только бы посмеялся, и с полным основанием. Человек убивает южноафриканского ученого-беглеца, и, следовательно, убийца — южноафриканский секретный агент! Спору нет, будь этот вывод верным, родилась бы сенсация, достойная Проныры. Однако, если бы он предложил такой абсурдный тезис своему профессору логики на первом курсе, тот не поставил бы ему и единицы. Но где же истина?

Идя в редакцию, он готовился извиниться перед Лорой, но ее там не оказалось. Он уселся за свой стол и начал просматривать утренние газеты. «Стандарт» дала передовую на пять колонок о приеме президентом делегации одной из провинций. «Нэйшн» преподносила читателям историю об убийстве тещи. Обычно и «Стандарт» и «Нэйшн» поражали в сравнении с «Обсервером» своей занудливостью, и Проныра испытывал от этого законное чувство гордости. Но сегодня причин для ликования не было. Казалось, на скрытом за темными очками лице теперь уже покойного человека застыла насмешка, будто он втайне хохочет над неудачей Проныры, чей портрет красовался под заголовком статьи. Сознание испытанного поражения не покидало Проныру, несмотря на поток поздравлений от коллег по работе. «Отличный репортаж», — сказал главный разметчик. «Классная статья!» — похвалил кто-то еще. О боже! Проныре сделалось не по себе.

Когда они вернулись из Управления безопасности, редактор сказал Проныре:

— Нельсон, возвращайся к делу о контрабанде. Статья на эту тему нужна мне теперь еще больше, чем прежде. Забудь об ученом и сосредоточься на солидных статьях.

Проныра хотел было вставить слово, но, увидев непреклонное выражение лица Хамиси, промолчал. Перед тем как свернуть в коридор, ведущий к его кабинету, редактор добавил:

— Серия статей о контрабандной торговле маисом должна быть завершена, Нельсон.

Опять маис, подумал Проныра. Ну и тоска!


Лора появилась в редакции перед обедом. Проныра сказал ей извиняющимся тоном:

— Беру все назад.

Она взглянула на него, не понимая.

— Все, что я написал о Шэйне. Он не южноафриканский агент. По крайней мере теперь это кажется маловероятным.

— Я два дня твержу тебе это. — Лора, пожимая плечами, уселась за свой стол. — Впрочем, в данный момент это уже неважно…

— Тебя не интересует, что произошло в управлении?

— Откровенно говоря, нет. Что меня сейчас волнует, так это куда они спрятали Шэйна.

— Полиция или, скорее, Управление безопасности держат его в укромном месте.

— Ты хочешь сказать, держали.

— Нет, — возразил Проныра. — Начальника управления моя статья привела в неистовство, и он нас напичкал разными сведениями.

— Какими, например?

— Тот белый вовсе не ученый. Южноафриканцы подбросили его, чтобы помешать кенийским властям связаться с Эразмусом прежде, чем он будет разыскан Преторией.

— Я говорила тебе, что белый парень не ученый, — напомнила Лора.

Проныра хотел возразить: она ведь не говорила ничего подобного, но сейчас было не время спорить.

— Следовательно, Шэйн не южноафриканский агент, — сказал он. — Будь он агентом, «подсадную утку» он бы не убил.

— Чем еще напичкали тебя в управлении? — ледяным тоном спросила Лора.

— Там всю эту историю разобрали по косточкам. Она даже интересней, чем я думал. Они тоже полагают, что Эразмус может быть уже в Кении, и стараются найти его раньше южноафриканцев.

— Как насчет Шэйна, Проныра?

— Да ничего страшного. Он в безопасности, его лечат. Само собой, они собираются допросить его, когда ему полегчает. Понимаешь, он, возможно, и не тайный агент Претории, но наша разведка все равно хочет знать, почему он застрелил белого парня, эту «подсадную утку».

— Они сказали, куда его отвезли? — спросила Лора.

— Нет, не сказали.

Проныра вспомнил, как сам задавал этот вопрос, но Вайгуру заявил в ответ, что Проныру это не касается. Лора, помолчав, заявила:

— Я-то узнала, куда они его дели.

— Узнала? — удивленно спросил Проныра.

— Но сейчас там его нет, — продолжала Лора.

— Как это — сейчас там его нет? Где же он?

— Не знаю. Когда мы расстались и ты отправился в управление, я решила повидать твоего друга Килонзо в отделе расследований убийств. На месте его не было, но в соседней комнате сидел какой-то полицейский. Ну, я заговорила с ним о стрельбе в «Хилтоне». Сначала он будто в рот воды набрал. Притворялся, что не знает, о чем идет речь. Но я не отставала. Слегка пококетничала с ним и в конце концов выяснила, что в тот день Килонзо уехал на «скорой» из «Хилтона» в одну частную клинику в Вестлендс. Я позвонила туда и узнала, как проехать. Вот и вся тайна.

— Была в клинике?

— Да. Но Шэйна там нет. Его перевели в больницу имени Кениаты. Поехала туда, однако в журнале поступивших его не нашла. К ним сегодня утром привезли всего шесть больных, и в регистратуре мне поклялись, что ни один не похож на Шэйна. С огнестрельными ранами вообще никто не поступал. Я бросилась назад, в клинику, и увидела на стоянке у входа две полицейские машины. Когда я вошла в приемный покой, то наткнулась на полицейских в форме. Фараоны были вне себя — они потеряли Шэйна!

— Потеряли Шэйна?

— Насколько я могла понять, Шэйн находился в этой клинике со дня ранения. Сегодня утром приехала «скорая помощь», два врача-европейца заявили, что они из полиции и что Шэйна приказано увезти. Они показали сестре какие-то документы. Старшая сестра пыталась связаться с полицией, но ей это не удалось, и в конце концов она разрешила им увезти Шэйна. Немного погодя она все-таки позвонила Килонзо и спросила, давал ли он распоряжение перевезти Шэйна в больницу имени Кениаты.

— И он, конечно, ничего об этом не знал?

— Точно. Ты бы слышал, как Килонзо снимал стружку с этой сестры. Я уверена, это был он.

— Долговязый такой, мкамба,[6] свирепый на вид? — спросил Проныра. — Вечно ходит в голубом саржевом костюме.

— Он самый. Сыпал проклятиями, чертыхался, требовал точного описания обоих врачей, но бедная девушка только твердила, что они европейцы, в белых халатах и со стетоскопами. Номера «скорой» она не запомнила.

— Ничего странного, — сказал Проныра. — И я бы на ее месте не обратил на номер внимания.

— Она не могла даже сказать, была ли это полицейская машина или больничная. Заметила лишь марку: белый «фольксваген-комби».

— Белый «фольксваген-комби»? Да таких «скорых» в городе больше дюжины! — возмутился Проныра. — Полиции, впрочем, нетрудно проверить каждую из них. Они быстро выяснят, какую именно пригоняли в клинику…

— Не это важно, Проныра, — озабоченно перебила его Лора. — Важно, кто увез Шэйна и почему. Кто эти врачи и зачем им понадобился Шэйн?

— Лора, ребенку ясно, не врачи это были. Если он не южноафриканский агент, то его жизнь сейчас в опасности.

— Опять «если»! — возмутилась Лора. — Я думала, с этим покончено.

— Я просто размышляю вслух. Всего не учтешь. Надо прикинуть возможные варианты. Ладно, я согласен, Шэйн не агент, но, почему он был в «Хилтоне», когда его ранили, нам неизвестно. Парни из управления тоже не знают. Они не успели его допросить, а теперь Шэйна у них выкрали. Все так запутанно!

— Ты же утверждал, что тебе все ясно!

— Видишь ли, если Шэйн не агент, то южноафриканцы должны его убрать — он ведь укокошил южноафриканского разведчика. Они не стали бы просто так похищать его из клиники.

— Они хотят убить его, Проныра! — воскликнула Лора.

— Не думаю. Они могли бы прикончить его прямо в клинике. Ввели бы под кожу яд или что-нибудь в этом роде… Вместо этого они целый спектакль разыгрывают, чтобы его похитить. Возможны лишь два объяснения: либо у него есть какая-то важная информация, либо…

— Либо?

— Либо… и мы не можем сбрасывать это со счетов… — нехотя выдавил из себя Проныра, — либо он все-таки один из них.

— Господи! — воскликнула Лора. — Минуту назад ты сказал, что не мог он быть агентом, раз стрелял в белого парня, то есть «подсадную утку», в «Хилтоне»! Говорил или не говорил?

— Лора, подумай. У «подсадной утки», должно быть, имелся план, как ускользнуть от кенийских властей, когда его миссия закончится. Он не имел при себе оружия, иначе у наших агентов возникли бы подозрения. Он не мог так просто взять и уйти из «Хилтона» в нужный момент, а момент этот приближался. Он должен был знать, что рано или поздно кенийцы разоблачат его. По плану Претории ему предписывалось продержаться два-три дня, чтобы дать южноафриканцам фору в охоте на беглеца, а потом бежать.

— Но Шэйн-то тут при чем?

— Вполне возможно, что Шэйну поручили пронести в номер тысяча сто третий пистолет.

— Тогда почему Шэйн застрелил его?

— Видно, там что-то пошло не так, — ответил Проныра. — Ведь нам только со слов Вайгуру известно, что Шэйн убил «подсадную утку». Может, все было по-другому. Может, «подсадную утку» застрелил один из агентов — кто знает! Во всяком случае, если моя теория верна, там стряслось что-то непредвиденное. Но вернемся к Шэйну. Шэйн попал в лапы наших, и южноафриканская разведка забеспокоилась. Он не только может рассказать про свое задание в «Хилтоне», но и вообще расколоться и поставить под угрозу всю южноафриканскую агентуру в Кении. Значит, его надо выкрасть у кенийцев, пока не поздно. Вот тебе одно возможное объяснение.

— Меня оно не устраивает.

— Но это лишь одно из объяснений.

Проныра вспомнил слова Вайгуру: «Разве мы утверждаем, что он не агент?» Знает ли Вайгуру больше того, что сказал? Может быть… Но Проныра понимал бессмысленность подобных вопросов. Сейчас ему прежде всего необходимо собрать факты. В памяти Проныры всплыло бормотание Шэйна, когда того везли на каталке: «Свинья! Фашистская свинья!» А накануне происшествия в «Хилтоне» Шэйн сказал то же самое при Лоре. Что бы это значило?

9

Всего лишь догадка. Если Шэйн не агент, тогда его похищение означает одно: певец располагает ценной информацией, в которой остро нуждается «та сторона». Но, может быть… — обожгла Проныру мысль, Шэйн — звено в цепочке, по которой ученого-беглеца переправляют в безопасное место? Если в Замбии Эразмус установил связи с борцами за свободу из Южной Африки, они должны были бы передать его надежному человеку в Найроби. Не Шэйн ли это? Ему могли поручить войти в контакт с кенийскими властями для предварительных консультаций. Господи, предположений непочатый край!

— Что мы ищем? — спросила Лора, медленно ведя красный спортивный автомобиль по едва освещенным переулкам района Истлей.

— Сам не знаю, — сказал Проныра. — Если у Шэйна и было кое-что очень нужное для других, он не стал бы таскать это с собой повсюду. Из сегодняшней беседы в управлении я вынес впечатление, что они не нашли при нем ничего для них интересного. Они ждали, когда можно будет его допросить.

— Что у него могло быть?

— Например, документы, которые исчезли вместе с ученым.

— Их надо искать у ученого.

— Совсем не обязательно. Эразмус знал, что у него слишком мало шансов улизнуть от южноафриканских ищеек. Если он хотел действительно насолить Южной Африке, то доставка секретных документов была для него важнее собственной участи.

— Но ведь об этом можно только догадываться, фактов-то никаких, — возразила Лора, сворачивая в узкий проулок. — Он просто-напросто исчез. А ты утверждаешь, будто он сбежал с определенной целью. Нам же неизвестна причина бегства, не так ли?

— Верно, — согласился Проныра. — Но зато мы знаем, от кого он удирает.

— Тогда почему он не уничтожил документы?

— Не забывай, он ученый! Он трудился над этим проектом долгие годы. Результаты работы для него дороже собственной жизни. Если ему удалось сделать открытие, он пожертвует всем, лишь бы сохранить его для потомства. Спасти плоды своего труда — вот главная забота Эразмуса.

— И с этой целью он отдал документы Шэйну? — с сарказмом спросила Лора, внезапно останавливая машину. Она резко нажала на газ, так что мотор взревел, потом выключила зажигание и фары.

Проныра огляделся. Кругом было темно. В свете одинокого уличного фонаря, маячившего впереди, нельзя было точно определить, где они находятся. Невдалеке играло пианино, слышались громкие голоса.

По всему городу бары натыканы, подумал Проныра. Вот она, поступь прогресса в Кении!

— Приехали, Шэйн живет здесь, — сказала Лора, распахивая дверцу автомобиля.

Следом за ней Проныра прошел сквозь ворота в маленький дворик. Лора вытащила из сумочки связку ключей, отперла дверь, зажгла свет в прихожей — и вдруг сдавленно вскрикнула.

— В чем дело? — спросил Проныра, протискиваясь мимо нее в квартиру.

Кто-то опередил их. Ящики стола были вытащены, и их содержимое раскидано по полу, одеяло и простыни сорваны с кровати, матрац вспорот.

— Боже милостивый! — прошептала Лора.

— Видать, не одни мы такие умные, — сказал Проныра, нагибаясь за ящиками и вставляя их в тумбы стола. — Когда ты была здесь последний раз?

— Вчера вечером.

— Значит, это не полиция и не Особый отдел. С того дня как Шэйн укокошил «подсадную утку», у них было полно времени, чтобы обыскать квартиру. Зачем бы им делать это сегодня да еще устраивать такой кавардак? Нет, это не их рук дело. Кто-то проник сюда и попытался разыскать какую-то нужную вещь тайком от соседей. Думаю, тут побывали похитители Шэйна.

— Мы все еще ищем документы?

— Лора, я не знаю, что мы ищем. Все так быстро меняется. Приходится соображать на бегу. Час назад меня осенила идея насчет документов, и я увлекся ею. Теперь я стою в этой комнате и понимаю, что только идиот мог прятать их здесь.

— Ладно. Ну а что же дальше? — спросила Лора, подбирая с пола постельное белье.

— Не знаю, — ответил Проныра. — Прежде всего наведем порядок. Либо они отыскали то, что им нужно, либо они ничего не нашли, и мы можем случайно натолкнуться на это при уборке.

— Я ничего не понимаю. Зачем это насилие, убийство, похищение?! А теперь еще и это!

Проныра сам ничего не понимал. Но он привык к жутким сценам. Репортер уголовной хроники поневоле сталкивается с подобными происшествиями чуть ли не каждый день.

Собирая бумаги, вышвырнутые из ящиков, Проныра заметил фотографию юноши. Он показал ее Лоре:

— Кто такой?

— Это младший брат Шэйна — Марк, — ответила Лоpa. — Его нет в живых. Убит год назад южноафриканской полицией при загадочных обстоятельствах.

— Что значит «при загадочных обстоятельствах»? — спросил Проныра. — За что его убили?

— Не знаю. Шэйн не любил говорить об этом. Из-за этой фотографии мы с ним однажды даже поссорились. Я показала ему ее, вот как ты сейчас, и спросила, кто на ней, а он закричал, что не мое это дело, и выхватил ее у меня из рук. Потом, поостыв, он рассказал, что на фото его брат и что его убили южноафриканские полицейские. Тогда я услышала от него впервые: «Фашистские свиньи!» Так он называет южноафриканских фараонов.

— Что-нибудь еще?

— Да нет, это все. Я спрашивала о его семье, оставшейся в Южной Африке, но он отказывался отвечать. Когда ты твердил, что он южноафриканский агент, я не могла в это поверить. Я знала, что он ненавидит южноафриканцев — ведь они убили его брата.

Проныра снова посмотрел на фотографию, которую держал в руке. Юноша, естественно, чем-то напоминал Шэйна. «Фашистские свиньи» — так Шэйн называл южноафриканских полицейских. В ночь перед убийством «подсадной утки» эти слова слышала от него Лора. А когда его провозили в каталке мимо Проныры, Шэйн произнес их снова. Проныра вспомнил, как в вестибюле «Хилтона» Шэйн сказал, что белый парень кого-то ему напоминает. Стало быть, Шэйну было известно, что «подсадная утка» — южноафриканский агент, «фашистская свинья».

В ворохе бумаг, которые Проныра и Лора разложили по ящикам стола, они не обнаружили ничего примечательного: счета, письма, квитанции, плакатик со сценой расстрела в Шарпевиле[7] — ничего заслуживающего особого внимания.

— Должно быть, взломщики нашли и забрали то, что искали, — сказал Проныра, отряхивая руки. — Пошли отсюда, вернемся в город.


Въезжая на Пятую авеню, Лора вдруг сказала:

— Не оборачивайся. За нами следят.

— С чего ты взяла? — спросил Проныра, но оглядываться не стал.

— От самого дома Шэйна за нами едет машина.

Она взялась за рычаг переключения скоростей:

— Попробую оторваться от них.

— Не надо. Езжай дальше как ни в чем не бывало, а я что-нибудь придумаю.

Перегнувшись к заднему сиденью, будто доставая что-то, Проныра бросил быстрый взгляд на преследовавший их автомобиль — «форд-кортина» белого цвета. Два пассажира, возможно, и больше — Проныра не мог сказать наверняка.

— Едем в клуб «Холлиан», — бросил он Лоре. — Не спеши. Я попробую их разглядеть.


Лора резко затормозила около клуба. Они с Пронырой пошли к входу, а «кортина» медленно проехала мимо. Одной рукой обняв Лору, Проныра показал другой на витрину магазина. Она вздрогнула от неожиданности, но Проныра быстро сказал:

— Пусть полюбуются на нас, а теперь быстро зайдем.

С подчеркнутой нежностью и предупредительностью Проныра повел Лору в вестибюль: ни дать ни взять — влюбленная парочка! Привратник, впустив их, смущенно улыбнулся.

— Проныра, Лора, привет! — сказал он. — Какой ужас с Шэйном, а? Пьешь и шутишь с человеком каждый день, а в одно прекрасное утро просыпаешься и читаешь в газете, что он южноафриканский шпион. С ума сойти!

Лора посмотрела на Проныру. Тот пожал плечами.

— Да, ты верно заметил — можно с ума сойти.

В клубе пока еще не было давки. Оркестр не начинал играть, и из громкоговорителей неслись монотонные ритмы какой-то конголезской пластинки. Проныра усадил Лору за столик у окна, а сам вышел на балкон. Как раз вовремя: два африканца вылезали из белой «кортины», поставленной неподалеку от машины Лоры. При свете уличных фонарей Проныра не мог рассмотреть их лиц, но запомнил номер «кортины». Они зашли под навес над входом в клуб, и Проныра потерял их из виду.

— Сейчас они будут здесь, — сказал Проныра Лоре. — Два долговязых африканца. Глаз с них не спускай, а еще лучше — старайся им глаза намозолить. Я скоро вернусь.

— Подожди! — тревожно сказала Лора. — Не оставляй меня одну!

— Ничего с тобой не случится. Они зайдут и сядут так, чтобы наблюдать за тобой. Закажут выпивку, посмотрят, чем мы будем заниматься, и, наверное, поплетутся за нами, когда мы уйдем.

— Зачем?

— Им что-то нужно, и они думают, что это находится у нас. Попробуем внушить им, что это так и есть. Мы сами им ни к чему, поэтому не бойся. Я кое-что улажу и через минуту вернусь.

Шагая к кабинету управляющего, он увидел, как двое вошли в зал. Постояв и осмотревшись, они двинулись в направлении столика, за которым сидела Лора.

Проныра зашел в кабинет управляющего и попросил разрешения позвонить.

— Эй ты, дикарь азиатский, — гаркнул он, когда его соединили с фотоотделом «Обсервера», — оторви-ка задницу от стула и дуй сюда, в «Холлиан»… Да, со всей амуницией, вспышкой и всем прочим… Знаю, что поздно и тебе надо баиньки, но дело срочное… На полчаса, не больше. Вот что мне нужно: перед клубом стоит белая «кортина», через два автомобиля от Лориной машины. — Он назвал номер. — Сними ее несколько раз, а потом жди — два парня выйдут из клуба. Ты их с ходу узнаешь — они появятся сразу за мной и Лорой. Мне нужны их портреты. Доходит до тебя? Портреты, то есть рожи, крупным планом, да, как в полиции снимают. Что?.. Не бойся, они будут слишком заняты нами, чтобы обратить на тебя внимание. Ты мне за эти снимки головой отвечаешь. Чтобы утром они были у меня на столе!.. Нет, друг мой, историю с ученым-беглецом я бросил. Это связано с контрабандой зерном. Так-то вот, я к ней вернулся. Ну, собирай манатки — и живо сюда!

Проныра возвратился в зал и сел рядом с Лорой. Она заказала ему пльзеньского, сама же пила лимонад с горчинкой. Он налил себе бокал пива и поднял его:

— За статью о маисе!

— За маис?

Увы, она не поняла его намека, но просвещать ее Проныра не стал. Лора пожала плечами и вздохнула.

— Два наших друга выглядят довольно безобидно.

— А что я тебе говорил? Слушай, через пять минут на улице, у входа, будет Якуб со вспышкой. Мы выйдем, оба парня двинут за нами, и Якуб запечатлеет их для грядущих поколений. Потом тебе представится случай блеснуть высшим пилотажем.

Лора улыбнулась:

— Вожу я классно — сам знаешь!

— На это вся надежда.

Через пять минут Проныра поднялся со стула.

— Пошли, — сказал он, бросая десятишиллинговую купюру на стол.

Шагая к выходу, Проныра наблюдал, как оба их преследователя торопятся допить свои стаканы. Один из них отчаянно жестикулировал, подзывая официанта, чтобы расплатиться.

Не спеша Проныра и Лора спустились по двум лестничным маршам и миновали коридор. Выходя на улицу, Проныра облегченно вздохнул, увидев неподалеку редакционный «фиат». Он как бы невзначай поглядел по сторонам, но фотографа не обнаружил. Терять времени было нельзя, и он потянул Лору к ее машине.

Едва они уселись и она включила зажигание, как из дверей клуба появились те двое. С минуту они стояли, вертя головами направо и налево. Сверкнула вспышка. Почти в тот же миг Лора зажгла фары. Еще вспышка. Проныра благословил Якуба и восхищенно посмотрел на Лору. Вот это реакция! Она дала задний ход так, что шины завизжали. Двое прыгнули в «кортину», взревел мотор, но Лора уже гнала автомобиль по улице Тома Мбойи в направлении мечети Ходжа. Она свернула на авеню Правительства, проехав на красный свет по Кимати-роуд, и вот уже они несутся по проспекту Ухуру в сторону Вестлендс.

— Ну как? — спросила она, когда машина покатила по Дэвидсон-роуд.

— Недурно.

Лора повернула на Черч-роуд, потом въехала в проулок, застроенный небольшими кирпичными домами. Проныра сообразил, что они едут к ней.

— Изволите зайти? — с шутливой церемонностью спросила Лора, выключив зажигание.

Он бывал у нее дома несколько раз — как правило, на вечеринках. Тогда в квартире было полно гостей: журналисты, музыканты, писатели, дипломаты — все ее поклонники. Но сейчас впервые его позвали одного.

— Почту за честь, — ответил Проныра, подхватывая ее тон.

— Пльзеньского? — спросила Лора, когда он уселся.

— Да, спасибо.

Она принесла ему бутылку и бокал.

— А ты не выпьешь?

— Не хочется, — отказалась она, садясь в кресло напротив него.

Хорошенькая женщина, думал Проныра, разглядывая ее. Прелестная, соблазнительная. Он отпил половину бокала и снова наполнил его до краев.

— Что дальше? — спросила Лора.

— Завтра Якуб проявит фотографии, — ответил Проныра. — Будем танцевать от них. Судя по всему, наши друзья так и не нашли в квартире Шэйна то, что искали. Может быть, нам следовало лучше порыться в этой свалке. Надо бы еще разок туда съездить. Но сейчас я хочу вызвать такси и поехать домой отоспаться. Утро вечера мудренее.

Он допил пиво.

— Я могу тебя подбросить, — предложила Лора.

— Нет, спасибо, лучше такси. Те двое, в белой «кортине», может, еще крутятся где-то, сторожат красную машину. Такси безопасней.

— Как знаешь, — сказала Лора. — Телефон в спальне.

10

— Интересно, мой черный друг, какое отношение имеют эти снимки к маису? — спросил Мухаммед Якуб, как только Проныра и Лора вошли в комнату фотографов.

— К маису? — удивленно переспросила Лора, посмотрев на Проныру, потом перевела взгляд на фотографа.

— Конечно, к маису! — воскликнул Проныра. — Ты что, Лора, забыла вчерашних парней в клубе «Холлиан»? Контрабандистов?

Лора снова взглянула на Проныру и поняла.

— А, речь идет о тех двоих, что гнались за нами в белой «кортине», — сказала она, поворачиваясь к стенду с контрольными отпечатками. — Это они?

— Они самые, — подтвердил Проныра, — если, конечно, Якуб целился вчера в ту сторону!

— Я целился куда следует, — ответил индиец. — Может, теперь расскажете, что к чему?

— Мы же говорим, контрабанда маиса, — повторил Проныра.

— Контрабанда маиса, — эхом отозвалась Лора.

— А ну-ка взглянем на пробы, — сказал Проныра, раскладывая отпечатки на столе. — Та-ак… Увеличь этот, этот и еще этот… Ничего себе нащелкал за несколько секунд!

— Заказывай все подряд, не скромничай, — проворчал Якуб. — Только с бухгалтером в конце месяца сам объясняться будешь!

— Отпечатай то, что просят, Якуб. И оставь свои остроты при себе.

— Не кипятись. Захочешь — я тебе их сделаю в натуральную величину.

— Не могу я целый день дожидаться твоих шедевров, — сказал Проныра, возвращая контрольные отпечатки фотографу. — Да и Хамиси это не понравится.

— Ему еще больше не понравится, что ты до сих пор копаешься с этими сомнительными делами.

— С какими это «сомнительными делами»? — спросил Проныра. — Мы работаем над контрабандой маиса. Так и доложи Хамиси, слово в слово!

— Четко и ясно. А как мне объяснить ее роль в этом деле? — Якуб показал на Лору.

— Я помогаю Проныре, — ответила Лора.

— Да, друг мой, она — моя помощница.


Отпечатки вышли как нельзя лучше. Можно было рассмотреть даже поры на коже лица у того и другого мужчины.

— Никогда их не встречал, — сказал Проныра Лоре.

— Выглядят, как простые… таксисты или официанты. Ты знаешь, что я имею в виду.

— Да, выглядят простовато, но внешность обманчива. Каким-то образом они связаны с этим дельцем.

— Что теперь предпримем? — спросила Лора. — Как ты считаешь, твой друг в Особом управлении не мог бы их опознать?

— Отвезти снимки в управление? Да ты в своем уме? Они нас засадят, если узнают, что мы до сих пор занимаемся этой историей! Нет, управление отпадает. Но у меня есть идея: попрошу Килонзо выяснить, кто владелец «кортины». А дальше будем действовать сами.

— Гм… идея недурна, — похвалила Лора.

— У меня есть получше, — сказал Проныра. — Отвези фото в Вестлендскую клинику. Может быть, сестра опознает кого-нибудь из этих парней. Чует мое сердце — один из них мог быть за рулем той «скорой», что вчера увезла Шэйна. Поезжай в клинику, а я — к Килонзо. Встретимся через час.

— Идет.


Инспектор Тимоти Килонзо подозрительно оглядел Проныру.

— Слышал, ты здорово напортачил на днях, — произнес он, когда Проныра сел. — Проныра Нельсон Наэта! Все пыжишься!

— Не сыпал бы соль на раны.

— Ладно уж! Каким ветром занесло тебя сюда на этот раз? Не иначе, ищешь труп настоящего ученого? — спросил Килонзо.

— Нет.

— Нет? Тогда, может, кого из родственников шлепнули или что другое?

— Опять не то. Вчера из одной клиники похитили моего друга. Его вроде должна была охранять полиция. Но я и не с этим пришел, инспектор. — Проныра отлично видел, как подействовали его слова на Килонзо. — Конечно, я как репортер дал маху насчет личности убитого европейца, но вы, сдается, делаете и не такие ляпы с охраной людей, которые вам поручены.

— Могу ли поинтересоваться, о ком ты, собственно, говоришь?

— О Шэйне, или, точнее, о южноафриканском певце по имени Лабан Кхакхетла. Я видел его последний раз на каталке в коридоре одиннадцатого этажа отеля «Хилтон», и ты там был, если память не изменяет. Ясно я выражаюсь?

— Проныра, тебя предупреждали: об этом писать нельзя. Ни строчки, ни слова!

— Вы нашли его?

— Я не вправе отвечать тебе.

— Значит, все еще не нашли?

— Думай что хочешь, Проныра. Но в печать — ни слова!

— Расслабься, друг, — улыбнулся Проныра. — Мой редактор запретил мне касаться этой истории. Боюсь, публика так и не узнает, какие ротозеи блюдут ее покой.

— Если ты пришел не за этим, то чему же я обязан твоим визитом?

— Мне необходима небольшая помощь с другой историей.

— О чем идет речь?

— О контрабанде маиса.

— К отделу расследований убийств она не имеет никакого отношения, — отрезал инспектор. — А разве ты с ней до сих пор не покончил?

— Я уже все давно раскопал, но зануда редактор требует новой проверки.

— Чем может мой отдел тебе помочь?

— Я пытаюсь разыскать хозяина одной машины, — сказал Проныра. — Мне шепнули, что на ней недавно перевозили контрабанду. Был бы благодарен за любую информацию о ее владельце.

— Не мог сам узнать в транспортно-регистрационном управлении?

— Времени в обрез. Хамиси требует результатов, а я должен еще множество узелков развязать. Ты можешь в два счета навести справки. Сэкономил бы мне время. Тебе разок звякнуть — и все дела.

Инспектор поднял трубку стоявшего перед ним аппарата:

— А что я с этого буду иметь?

Проныра улыбнулся инспектору:

— Договоримся так — я буду передавать тебе все, что случайно узнаю насчет ученого из Южной Африки или насчет Шэйна.

— Проныра, — насупился Килонзо, — приказываю тебе не соваться в эту историю.

— Да ведь я сказал: «случайно узнаю», — пожал плечами Проныра. — Конечно, если тебе не интересно…

Килонзо набрал одну цифру на диске.

— Соедините меня с начальником транспортно-регистрационного управления, — сказал он и положил трубку. — Что еще тебе?

— А что, у меня такой вид, будто мне что-то нужно?

— Хочешь уверить меня, что приплелся ради одного вшивого звонка, который мог сделать любой из моих подчиненных?

— Ну раз уж ты сам завел разговор, то признаюсь: хотел попросить тебя еще об одном одолжении, — сказал Проныра, вынимая из нагрудного кармана фотографии и передавая их Килонзо.

— Первый раз вижу. — Инспектор отрицательно покачал головой.

— Не мог бы ты пустить своих ребят по их следу и сообщить мне все, что удастся разузнать?

— С какой стати?

— Чтобы помочь другу, — сказал Проныра. — Чтобы покончить с преступным вывозом продовольствия из нашей республики. Эти двое — заядлые контрабандисты. У меня есть сведения, что они были замешаны в недавней контрабанде маиса. Там видели машину, о которой я говорил. Они могут вывести на главарей.

— Проныра, кончай играть в полицейских и воров. Хочешь отнять у нас кусок хлеба?

— Я всего-навсего репортер и пытаюсь рассказать читателям о том, что творится вокруг них, — пояснил Проныра. — Я охочусь за новостями, а вовсе не играю в полицейских и воров.

Зазвонил телефон. Килонзо поднял трубку:

— Килонзо слушает. Да… да. — Секретарша соединила его с начальником транспортно-регистрационного управления, и он изложил просьбу. — Да… срочно… — Он повесил трубку.

— Говорю тебе, — пояснил Проныра, — ни в каких полицейских и воров я не играю. Занимаюсь репортерским промыслом, не больше.

Он знал, что в профессии репортера есть что-то от игры в полицейских и воров. У него и у инспектора Килонзо одна задача — выяснить истинные обстоятельства преступления, найти преступников. Однако Килонзо больше интересуют глобальные проблемы поддержания законности и порядка. Проныра же стремится лишь к тому, чтобы утолить страсть публики к новостям. Килонзо не может довольствоваться полуправдой и предположительными заключениями. Проныра же оперирует исключительно полуправдами и предположениями. К этому его принуждают обстоятельства. Жесткие сроки подачи материалов не позволяют действовать по-иному. Да и публика не желает ничего другого.

Глядя через стол на полицейского офицера, Проныра пытался решить, чья работа более увлекательна — его или Килонзо. Килонзо, разумеется, стоит ближе к суровой правде преступлений. Это ему приходится руководить расследованиями, увязывать заключения патологоанатомов с далекими от точности показаниями потрясенных, подозрительных или напуганных свидетелей. Иногда — Проныра содрогнулся при мысли, что это бывает не так уж редко, — инспектор выколачивает признания из обвиняемых. Противозаконное, но эффективное средство. Кроме того, инспектор снабжает обвинителей достаточным количеством боеприпасов, чтобы отбить отчаянные атаки судебных защитников. Килонзо пребывает в самом центре событий, а Проныра лишь посторонний наблюдатель, и, бывает, он все отдал бы, чтобы поменяться с Килонзо местами: оказаться действительно в центре событий.

Вот, например, знаменитая история с убийством целой исмаилитской семьи Мералли. Муж — молодой бизнесмен, — жена и две их малолетние дочери были зверски убиты: зарублены пангами[8] в собственном доме. Убийцы не оставили никаких улик. Проныра трудился над этой историей несколько недель, расспрашивая родственников. Он вытянул из отца убитого мельчайшие подробности их отношений с покойным сыном, их планы построить огромный промышленный комплекс в Момбасе. Он перебрал все возможные варианты, но в конце концов остался с пустыми руками. Полиция тоже ничего не добилась, по крайней мере никто не был арестован. И по сей день это дело значится среди неразгаданных тайн. В анналах кенийской уголовной хроники.

Но Проныра не верил в то, что отдел расследований убийств не располагал якобы никакими достоверными фактами. Килонзо однажды сказал: «Думаю, мне известны убийцы семьи Мералли». Он, правда, тут же поправился: мол, это только догадка и нельзя действовать, основываясь на ней. Когда Проныра взялся за Килонзо с пристрастием — каким образом догадка эта пришла ему в голову и так далее, — инспектор лишь покачал головой: «Проныра, в нашей работе с чем только не сталкиваешься! Обвиняемый на допросе смотрит тебе в глаза. Ты знаешь — это убийца. Он знает, что ты знаешь об этом. А сделать ничего нельзя, потому что конкретных или убедительных доказательств у тебя нет. Без них никуда не сунешься. Я не хочу, чтобы в суде адвокаты высмеивали моих людей».

Килонзо было известно многое из того, что никогда не попадало в суд. Кое о чем он рассказывал Проныре, когда бывал в хорошем настроении. «Предупреждаю, на меня не ссылайся, — говорил он. — Просто скажи, что так считают в близких к полиции кругах, — формулу ты знаешь». «Информированные источники?» — спрашивал Проныра. «Нет, это слишком сильно сказано, — отвечал инспектор. — Лучше — „близкие к полиции круги“».

Иной раз Проныре удавалось отплатить услугой за услугу. Ничего сногсшибательного и ничего такого, что могло бы помешать публикации репортажа. Взять хотя бы дело об убийстве ночного сторожа шайкой грабителей, утащивших крупную сумму денег из магазина в Вестлендс. Убийство было так обстряпано — комар носу не подточит. Пулевое ранение в голову, ни одного свидетеля. Как обычно, когда работают профессионалы: никаких отпечатков пальцев. Отдел расследований убийств не знал даже, с какой стороны подступиться. «От таких дел только седины прибавляется, — сказал Килонзо, когда Проныра зашел, чтобы расспросить о грабителях. — Человека убивают глубокой ночью. Никто не слышал выстрела, никто ничего не видел. Безнадега».

Несколько недель спустя, работая над статьей о росте преступности, Проныра случайно узнал в бюро регистрации огнестрельного оружия, что два месяца назад какой-то человек сообщил о пропаже пистолета системы «берет-та» с глушителем из его собственного дома. Пистолет все еще не был обнаружен.

Проныра встретился с этим человеком, спросил, зачем тот приобрел пистолет, и в ходе беседы выяснил, что через месяц после пропажи один из слуг в доме этого человека отказался от места якобы по той причине, что в родной деревне заболели его родители. Проныра расспросил об уехавшем всю прислугу по соседству. Он учуял возможность какой-то связи между слугой, пистолетом и убийством ночного сторожа. О своих подозрениях он сообщил Килонзо и по обыкновению потребовал, чтобы его первым информировали о полицейском расследовании этого дела.

Отдел Килонзо отыскал досье на уволившегося слугу. Выяснилось что раньше он уже был замешан в ограблении, но оправдан судом за недостатком улик. Фотография слуги оказалась в распоряжении полиции. Потребовались недели, но в конце концов они добрались до него, и тот признался, что украл пистолет, а потом его продал. Через пару месяцев два грабителя были осуждены и повешены. Проныра написал серию статей под общим заголовком: «Недостающее звено» — и получил восторженные комплименты от заведующего отделом распространения. «Не меня благодарите, — сказал Проныра заведующему, — благодарите Килонзо». «Кто такой Килонзо?» — спросил заведующий. «Мой крестный отец, благодетель», — ответил Проныра.

В действительности Килонзо не приходился ему крестным отцом. Он был немногим старше Проныры — в среднюю школу Мангу Килонзо поступил всего за два года до журналиста. В то время особой близости между ними не было, если не считать последнего семестра на шестом году обучения Килонзо. Проныра играл тогда вратарем, а Килонзо — правым защитником в футбольной команде школы. За три месяца благодаря их усилиям команда Мангу добилась одного из лучших результатов в межшкольных соревнованиях, и они как будто подружились. В конце семестра Килонзо сдавал выпускные экзамены. Отметки у него в аттестате были хорошие, но не настолько, чтобы поступить в университет Макерере, и он пошел служить в полицию. Они потеряли друг друга из виду почти на семь лет. Проныра окончил среднюю школу и уехал в Америку учиться в колледже.

Возвратившись, Проныра узнал, что Килонзо сделал в полиции быструю карьеру: он был уже старшим инспектором отдела расследований убийств при Управлении уголовного розыска, и, поскольку Проныра проявлял все больший интерес к уголовной хронике, они стали часто видеться. Приятельское взаимопонимание, установившееся между ними, служило к обоюдной пользе. Их нынешние отношения не были панибратством однокашников, защищавших на футбольном поле честь своей команды. Проныра обычно именовал Килонзо «инспектором», а тот хотя и называл Нельсона «Пронырой», делал это без намека на фамильярность. Они нравились друг другу, друг друга уважали — каждый отдавал должное профессиональному мастерству другого, и Проныру вполне устраивал такой характер отношений.

Раздался телефонный звонок, Килонзо снял трубку и, черкнув что-то в лежавшем перед ним блокноте, положил ее на рычажки.

— Ну вот. Они отыскали «кортину». Автомобиль принадлежит торговой фирме «Орел». Как будто тебе от этого мало проку. Надеюсь, ты не считаешь, что «Орел» замешан в контрабанде?

— У меня этого и в мыслях не было, инспектор. Я говорил только о «кортине».

Килонзо постучал карандашом по блокноту и сказал:

— «Орлу» нет нужды влезать в маисовую контрабанду. Эта фирма и без того гребет лопатой.

— Не спорю, — сказал Проныра, поднимаясь со стула, чтобы откланяться. — Только история эта меня все равно интересует, точнее говоря, интересует моего редактора. Поэтому фото я тебе оставлю и буду благодарен за все, что удастся про эту парочку выведать.

— Хорошо. Позвони завтра.


— Угадай, что я узнала? — сказала Лора Проныре, едва он вошел в редакцию.

— Что?

— Один из тех, в «кортине», был за баранкой «скорой». Сестра его сразу опознала.

— А другой?

— В «скорой» она видела только одного африканца. — Лора ткнула пальцем в фотографию: — Вот этого.

— Отлично. Килонзо выяснил, что «кортина» принадлежит «Орлу».

— Торговой фирме «Орел»?

— Именно!

— Боже… как там его… — В голосе Лоры звучало недоверие.

— Гарольд Маклеод.

— Верно… это он заправляет «Орлом»… Точнее, он владелец фирмы.

— Правильно, Лора. И я о том же думаю. Гарольд Маклеод, богатый, уважаемый кенийский гражданин. Один из первых принял кенийское подданство. Гарольд Маклеод! Быть не может!

— И впрямь этого не может быть!

— Теперь, после всего, что было, я уже ничему не удивлюсь. Сделай-ка милость, спустись в библиотеку и собери о Маклеоде все, что сможешь.

— Хочешь, чтобы я принесла его досье? Да там дюжина папок или даже больше.

— Ты прекрасно понимаешь, что не папки мне нужны, Лора. Ты их просмотри и составь короткую справку: что он за человек и можно ли предположить хоть с крошечной долей вероятности…

— Что он южноафриканский агент?

— Ты все схватываешь на лету!

— Дело не в этом. Просто стоит тебе раскрыть рот, как сразу слышится — «южноафриканский агент».

— Ладно, ладно, иди!

— А ты чем займешься?

— Маисом.

— Шутишь?

— Нет, Лора, не шучу. Хамиси думает, что я работаю над этой темой. Надо мне осчастливить его каким-то материалом. Делать мне все равно нечего, пока Килонзо не подбросит чего-нибудь про тех двух парней. Вот и покопаюсь в контрабанде.

— Желаю удачи!

— И тебе того же!

11

Господин Капвела, замбийский министр, покинул «Панафрик», съехал. Проныра узнал об этом по телефону от служащей отеля. Пропало интервью, которого так ждет Хамиси!

— Министр не сказал, когда вернется? — спросил Проныра, листая записную книжку и отыскивая другой телефонный номер.

— Брат, я же сказала, он съехал, — повторила девушка. — Назад не вернется, теперь дошло?

— Дошло, дошло. Не психуй, а то парик свалится!

По другому номеру никто не отвечал.

— Вечно эти телефонистки где-то шляются! — возмутился Проныра, вешая трубку.

Со следующим звонком ему повезло больше.

— Документ, который вам нужен, мистер Проныра, у меня, — услышал он голос таможенника. Тот всегда называл Нельсона «мистер Проныра», чтобы звучало не слишком фамильярно.

— Отлично! Когда я его увижу?

— Может быть, сегодня вечером или завтра. Не знаю.

— Что значит — не знаете? Документ у вас или нет?

— Видите ли, мистер Проныра, документ-то у меня. Если на то пошло, я сейчас держу его в руке. Но дело в том, что…

— У вас в конторе есть копировальная машина?

— О нет, мистер Проныра, не в этом суть…

— А в чем же?

— Это не телефонный разговор, — промямлил таможенник. — Не могли бы мы где-нибудь встретиться?

— Конечно, могли бы. Где хотите.

Старая история, подумал Проныра, опуская трубку. Бедный чиновник, слишком много работы, мизерная зарплата, еле-еле сводит концы с концами. Почему они всегда пристают с этим ко мне? А потом еще окажется, что документ пустячный…

Он говорил по телефону со знакомым из департамента зернопродуктов, когда к его столу подошел Хамиси:

— Ну, как маис?

— Прекрасно, просто прекрасно. Тружусь не покладая рук.

— Да уж, статья должна получиться на славу, судя по тому, сколько времени ты на нее потратил, — сказал Хамиси. — С Капвелой еще не беседовал?

— Никак не могу его застать, — ответил Проныра. — Замбиец скользкий, как угорь. Вчера еще был в «Панафрик», а сегодня выбыл в неизвестном направлении.

— Где же он?

— Никто не знает. — Проныра пожал плечами.

Хамиси пристально посмотрел на Проныру:

— Между прочим, Килонзо почему-то считает, что ты продолжаешь заниматься южноафриканским делом.

— Килонзо? С чего бы это? Я только сегодня утром был у него. Просил сведений о парнях, которые как будто замешаны в контрабанде. Как он может говорить, что я занимаюсь южноафриканским делом? Оно для меня больше не существует.

— Будем надеяться, что это так, Нельсон, — сказал Хамиси, отходя от стола. — Как только закончишь статью о контрабанде маиса, сразу неси ее мне.

Чиновник из департамента зернопродуктов ничем не порадовал журналиста. Проныра напомнил ему об обещании раздобыть хоть что-нибудь, но чиновник сказал:

— Помню, но это, знаете ли, нелегко. Я не могу рисковать своим положением. Если мой начальник пронюхает, что я говорил с вами, у меня будут крупные неприятности. Наберитесь терпения.

Как только Проныра повесил трубку, телефон снова зазвонил. Это был Килонзо.

— Проныра, я даже не рассчитывал на такое везение. Оба парня работают в «Орле». У нас на них есть материал. Раньше они были таксистами, но вот уже три года как служат в «Орле».

— Спасибо, инспектор, — сказал Проныра.

— Не за что, — ответил Килонзо. — И не забывай про свое обещание.

— Какое обещание?

— Не помнишь? Если тебе вдруг станет известно что-нибудь насчет южноафриканского певца или исчезнувшего ученого… Я знаю, что ты оставил это дело. Но если случайно что-то прознаешь, будь так любезен — поделись с нами.

— Непременно, инспектор.


Досье Гарольда Маклеода не дало ничего примечательного.

— Разумеется, подробно изучить каждую папку я не могла, — сказала Лора. — В основном они набиты фотографиями Маклеода на разных собраниях, а точнее говоря, за раздачей чеков благотворительным организациям. Вот то немногое, что удалось о нем собрать. Родился в Шотландии, в Эбердине, в тысяча девятьсот двенадцатом году. В шестнадцать лет приехал с родителями в Кению. Его отец купил ферму в округе Ол-Калу. Учился в колледже герцога Йоркского, потом в Эгертоне. После войны занялся страховым делом, затем внешней торговлей. В тысяча девятьсот пятидесятом году основал фирму «Орел». Считается одним из богатейших людей в стране.

Проныра посмотрел на Лору:

— Негусто, верно?

— Увы, — сказала Лора, отодвигая записную книжку. — О, совсем забыла: во время чрезвычайного положения Маклеод служил в Кенийском полицейском полку.

— А кто из здешних европейцев не служил?

— Что верно, то верно, — сказала Лора. — Несколько папок я еще не просмотрела. Могу попросить библиотекаршу разыскать их на чердаке. Или, может, лучше сходить в Макмиллановскую библиотеку? В номерах «Ист Эфрикэн стандарт» времен чрезвычайного положения о Маклеоде наверняка часто писали.

— Было бы время, мы перерыли бы все, что только можно. Но времени у нас нет. Мы должны разыскать Шэйна, и быстро. А в старых номерах «Ист Эфрикэн стандарт» его не отыщешь!

— Может, показать фотографию Маклеода сестре из клиники? Вдруг она его опознает?

— Да эта рожа всем известна. Чуть ли не в каждом номере газеты печатают его фото.

— Я подумала: не был ли Маклеод одним из белых, похитивших Шэйна?

— Лора, не смеши меня. Чтобы Маклеод при его положении отправился похищать людей в санитарной машине?! Нет, надо выяснить, почему эти парни из его фирмы следили за нами, почему один из них участвовал в похищении Шэйна. Вот и все.

— Я просто подумала, может быть, это неплохая идея, — виновато сказала Лора.

— Идея, может, неплохая, но и недостаточно хорошая. Черт возьми, все, наверное, значительно проще!

— Если бы все было просто, что бы делали Проныры?

— Мир легко бы обошелся без нас.

— Нашел время плакаться.

— Да, ты права. А что касается Маклеода, у меня есть идея получше твоей. Позовем-ка на подмогу нашего индийского друга.


— Черный, ты обезумел, — сказал фотограф. — Сначала среди ночи гонишь меня снимать каких-то молодчиков, а теперь хочешь, чтобы я фотографировал каждого…

— Не каждого, — нетерпеливо вставил Проныра.

— Каждого европейца, — поправился Якуб, — который входит в здание «Орла» и выходит оттуда…

— Вот теперь верно. Каждого европейца.

— Кому и зачем это нужно?

— Не твоего ума дело, Якуб. Делай то, что тебе говорят. Снимки мне нужны к семи вечера.

— Больше ничего не хочешь?

— Больше ничего.

— А кто заплатит за километры отснятой пленки?

— Мой дорогой индийский друг, километры пленки тебе не понадобятся, — сказал Проныра. — Думаю, за весь день каких-нибудь сорок-пятьдесят европейцев войдут в здание «Орла» и выйдут оттуда. Если каждого снять по разу…

— А вдруг я кого-нибудь пропущу?

— Не советовал бы тебе зевать, Якуб. Мне нужен каждый, повторяю, каждый европеец, который войдет в то здание или выйдет из него.

— Еще один вопрос, мистер Шерлок Холмс, — сказал фотограф. — Где мне расположиться, чтобы не привлекать к себе внимания?

— Понятия не имею, Якуб. Уверен, что такой профессионал, как ты, найдет способ. Верно, Лора?

Лора посмотрела на Проныру, потом на фотографа и улыбнулась.

— Ведь выбора-то у него нет, — сказала она.


Якуб вернется с отснятой пленкой через несколько часов, полчаса — на проявление, и еще час — на печатание. Проныра места себе не находил. Лишь бы его затея дала результаты. Чтобы чем-нибудь себя занять, он начал было разузнавать кое-какие детали о деле с контрабандой, но после двух-трех телефонных звонков вынужден был самому себе признаться, что мысли его витают далеко от контрабанды. Он понадеялся, что Хамиси оставит его в покое на некоторое время.

Лора за своим столом печатала статью. Проныра подошел к ней:

— Ты не дашь мне ключ от квартиры Шэйна?

— Зачем он тебе? — спросила она, протянув руку к сумочке.

— Да вот подумал, не заехать ли туда еще раз, — сказал Проныра. — Мы ведь могли что-то проглядеть. Надеюсь, я не заблужусь.

— Хочешь, я тебя отвезу?

— Не стоит. Возьму редакционную машину. Пусть хоть иногда тебя видят за работой, это не повредит.

— Ладно, Проныра.

Подъехав к дому, в котором жил Шэйн, Проныра увидел серую автомашину марки «датсун», стоявшую метрах в пятидесяти от калитки. В ней сидели не то двое, не то трое мужчин. Полиция или безопасность, подумал Проныра, вылезая из «фиата».

Он вошел в квартиру и, осмотревшись, понял, что после него с Лорой здесь опять кто-то побывал. Впрочем, такого разгрома, как в прошлый раз, не было. Стол стоял на своем месте, кровать застелена, но Проныра заметил, что ящики в одной из тумб стола наполовину выдвинуты. Он хорошо помнил, что задвинул их. Значит, кто-то продолжает поиски.

Проныра тщательно проверил содержимое всех ящиков. Он не знал, что ищет, однако надеялся наткнуться на что-нибудь, хоть какой-то намек, но ничего такого в ящиках не было. В верхнем лежала фотография Марка, брата Шэйна, убитого «фашистскими свиньями». Те же счета и квитанции в других ящиках. Шарпевильский плакат. Проныра в раздумье огляделся по сторонам. Ему стало как-то не по себе в маленькой комнатушке.

Стук в дверь вернул его к действительности.

— Кто там? — спросил Проныра.

— Полиция.

Проныра открыл дверь. Двое мужчин прошли мимо него в комнату, окинули ее взглядом.

— Что вы тут делаете? — поинтересовался один из вошедших, тот, что был дороднее и погрубее на вид.

— Я мог бы задать вам тот же вопрос, — пожал плечами Проныра.

— Мы при исполнении, — сказал здоровяк.

— И я тоже.

— Послушайте, мистер, инспектор велел вам держаться подальше от этого дела. Нам приказано арестовать вас за вторжение в чужую квартиру.

Проныра рассмеялся:

— Добрый старина Килонзо!

— Я сказал что-нибудь смешное?

— Нет-нет, — ответил Проныра. — Просто мне сдается, что такой роскоши вы не можете себе позволить. Ведь вы как будто ищете певца Шэйна, верно?

— Кто вам это сказал?

— Сам догадался. И еще вы разыскиваете ученого, сбежавшего из Южной Африки. Вам совсем ни к чему, чтобы публика узнала, сколько дров вы наломали в этом деле. Если вы меня арестуете, придется предъявлять обвинение. Дойдет до суда, и моя газета разоблачит вас до самой задницы.

— Вы угрожаете официальным лицам! — возмущенно заговорил второй полицейский.

— Нет, сэр, я вас просто предупреждаю. Вам приказано следить за квартирой и за подозрительными типами, которые могут тут вертеться. Насчет меня у вас никаких инструкций нет. Так что, если вам шкура дорога, лучше оставьте меня в покое.

Казалось, толстый полицейский вот-вот лопнет от распиравшей его ярости.

— Терпеть тебя не могу, и твою писанину тоже! — сказал он. — Вечно пыжишься доказать, что умнее нас. Когда-нибудь…

— Так-так, — перебил его Проныра. — Что же случится когда-нибудь?

Полицейский подошел к двери, отворил ее и пропустил вперед своего напарника.

— Тогда узнаешь… — Он вышел и что есть мочи хлопнул дверью.


В половине шестого Проныра подъехал к «Хилтону» и загнал машину на одну из платных стоянок. После ухода полицейских он еще немного задержался в квартире Шэйна, но ничего не обнаружил. Чувствовал он себя подавленным и усталым.

Проходя мимо стойки портье к буфету, Проныра услышал свое имя.

— Как дела, Проныра? — окликнул его Джозеф.

— Так себе.

— Я ведь с первого взгляда понял, что тот парень в темных очках без багажа и есть ученый. Ты все точно написал в статье. Ученый-беглец. А этот южноафриканский певец — знаешь, я всегда подозревал, что с ним дело нечисто. По тому, как он одевался, как пел, сразу можно было догадаться.

Проныра улыбнулся.

— Верно-верно, — сказал он и пошел дальше.

Хорошо бы и впрямь обладать способностью сразу обо всем догадываться, думал Проныра, принимая от официанта бутылку пльзеньского. Жить было бы легко и просто.

— Странное это дело, — произнес официант.

Проныра взглянул на него:

— Какое дело?

— Да стрельба эта, про которую вы писали.

— Ах, вот ты о чем!

— Очень странное, — продолжал официант. — У нас в отеле никогда раньше стрельбы не было.

— Всегда что-то случается в первый раз.

— Жутко вспомнить. Надо же — хотел бросить тень на официантов!

— Нет, официанты тут ни при чем, — бесстрастным голосом сказал Проныра.

— Знаю. Говорят, это какой-то южноафриканский певец из ночного клуба. Но на нем была наша форма. Поэтому он и пробрался в номер.

Проныра отхлебнул пива, а официант наклонился, чтобы протереть влажной тряпкой стол. Проныра засмотрелся на руку с тряпкой, двигающуюся то туда, то сюда по белой пластиковой поверхности стола. Из коричневого рукава торчала белая манжета рубашки. Проныра поставил бокал на стол.

— Слушай-ка, брат, — спросил он, — а где твой пиджак?

— На мне, — ответил удивленный официант.

— Нет… твой собственный. Не форменный китель.

— А, мой! Внизу, в раздевалке. Мы все там оставляем свои вещи, когда приходим на работу.

Проныра поднялся:

— Ты не проводишь меня туда?

— Не знаю, как и быть. Управляющему не понравится, если я отлучусь.

— Не беспокойся, — сказал Проныра. — Я все ему объясню.

Проныра последовал за официантом через дверь около буфета. Они спустились по лестнице в подвал и вошли в небольшую комнату, где на крючках вдоль стен висела одежда.

— Вот что, приятель, дело серьезное, — сказал Проныpa. — Я пиджак ищу.

— Чей пиджак? — спросил официант.

— Ты ведь знаешь, тот южноафриканский певец, что прикончил парня, был в форме.

— Да, так говорят.

— Где же он ее взял? Может, здесь, как думаешь?

— Наверное. Он мог зайти и взять любой китель с крючка.

— Но сначала ему надо было снять свой пиджак, а потом уж надеть китель.

— Да. Если только на нем был пиджак, — сказал официант.

— Этот певец всегда ходил в пиджаке. Красный в клетку.

Лицо официанта просияло.

— Ага, так вот откуда взялся тот пиджак! — воскликнул он. — Несколько дней здесь висел. Мы все голову ломали, чей он.

— А где он теперь? — Проныра оглядел комнатушку.

— У управляющего… Нет, у кастелянши. Кто-то отнес его ей.

Проныра поспешил к кастелянше. Вес этой добродушной на вид женщины, по всей вероятности, соответствовал ее положению в отеле.

— Чем могу быть полезна, мистер репортер? — спросила она. — Опять что-нибудь вынюхиваете?

— Ну что вы! Человек пришел забрать свой пиджак, а его сразу в чем-то подозревают!

— Какой пиджак?

— Красный в клетку…

— Так это ваш? — Толстуха встала из-за стола, открыла стенной шкаф и вытащила оттуда пиджак. — Этот, что ли?

— Он самый, — обрадовался Проныра. — Я, видать, слегка был под мухой. Знаете, журналисты — народ пьющий. — Он порылся в карманах пиджака. — А бумажник? — воскликнул он.

— Неужели стащили? — ахнула кастелянша. — Вот бесстыжие! То-то они так быстренько его сюда притащили. Много денег-то было?

— Да не в деньгах дело, — сказал Проныра. — Права там и корреспондентская карточка.

Необъятная грудь смотрительницы ходуном ходила от негодования.

— Кошмар! — негодовала она. — Куда катится эта страна? Люди зарятся на чужое…

Она была вне себя, и грудь ее вздымалась, как кузнечные мехи.

— Не стоит так убиваться, — успокоил ее Проныра. — Пиджак я нашел, а права и карточку получить нетрудно. В конце концов, сам виноват. А вам большое спасибо.

— Для отеля это позор.

Проныра возвратился к столику в буфете.

— Вижу, выручили пиджачок, — сказал официант, который водил его в раздевалку. — А пиво не допили.

Полупустая бутылка и почти полный бокал стояли там, где Проныра их оставил. В кармане шэйновского пиджака он нащупал пухлый конверт. Взглянув на пиво, Проныра достал пять шиллингов.

— Сдачи не надо, — сказал он официанту, протягивая деньги.

— А пиво?..

— Ладно, ладно. — Проныра помахал официанту рукой. — Не до пива сейчас. Есть дела поважнее.

12

Проныра залез в автомобиль, вынул из пиджака Шэйна конверт и открыл его. В конверте лежало два письма. По виду бумаги можно было догадаться, что их часто перечитывали. Была в конверте и фотография белой девушки с длинными золотистыми волосами. Лора будет не в восторге, подумал Проныра, разворачивая одно из писем. Из сложенного листка что-то выпало. У Проныры перехватило дыхание. Это была фотография теперь уже мертвого европейца, сыгравшего роль «подсадной утки»! Проныра перевернул снимок — никаких надписей на обороте. Письмо отправили год назад из Йоханнесбурга, как явствовало из написанного в уголке адреса. Само письмо было весьма кратким:

«Посылаю фотографию человека, убившего вашего брата. Трудно рассчитывать, что когда-нибудь вы столкнетесь с этим ублюдком, но, уж если это случится, надеюсь, вы воздадите ему по заслугам».

Проныра снова посмотрел на фотографию белого. Никаких темных очков, но, несомненно, это он — та же квадратная челюсть, густые темные волосы. Множество вопросов тут же зародилось в голове Проныры. Но он отогнал их и обратился ко второму письму. Оно выглядело еще потрепаннее первого, помечено было более ранней датой и написано другой рукой. Проныра перевернул листок и взглянул на подпись: «Марк»!

Он прочел письмо.

«Дорогой Лабан!

Привет тебе от всех наших. Надеемся, ты скоро напишешь, и мы узнаем, как у тебя дела. Мама говорит, что, если ты не поторопишься с ответом, она поедет в Найроби и заберет тебя домой. Артрит по-прежнему беспокоит отца, но в остальном с ним все в порядке.

Через полгода учеба заканчивается, и я не представляю, что будет дальше. В Йоханнесбурге можно было бы найти место учителя, но сейчас меня заботит совсем другое.

В последнее время я встречаюсь с одной девушкой. Она меня любит, и я от нее без ума. Одна беда: я черный, а Дженет белая. Она учится в Стелленбоссе. Мы познакомились несколько месяцев назад на студенческой конференции. Ее отец — химик, работает в университете.

Я знаю, ты скажешь, что все это безумие. Мы с ней и сами так думаем. Возможно, нам когда-нибудь удастся уехать отсюда — в Европу или Штаты. Там видно будет. Нам, понятно, приходится вести себя крайне осторожно. Только несколько самых близких моих друзей знают о наших отношениях. Дженет — прекрасная девушка. Как бы я хотел вас познакомить! Посылаю тебе ее фотографию…

Итак, ждем твоего письма. Я еще напишу.

С сердечными пожеланиями от всех наших.

Твой брат Марк».

Проныра сложил оба письма и сунул их обратно в конверт. Снова посмотрел на фотографию «подсадной утки» и присоединил ее к письмам. Вгляделся в фотографию блондинки. Лицо казалось как будто знакомым. Где он мог ее видеть?

Проныра заехал домой, оставил там пиджак Шэйна, а конверт прихватил с собой. Добравшись до редакции, он бросился к фотографам.

— Задание выполнено, — доложил Якуб, не дав Проныре и рта раскрыть. — Вот они все, чертовы европейцы, входившие в здание «Орла» и выходившие оттуда. Включая самого Гарольда Маклеода. — Фотограф потряс двумя листами контрольных отпечатков. — Сорок три человека — сорок три кадра!

— Потрясающе. Как же это тебе удалось? — Проныра принялся изучать отпечатки.

— Дело мастера боится. Запомни, я профессионал.

— Как тут забыть, если ты по три раза на день напоминаешь!.. Так, а где увеличенные отпечатки парней из «кортины»?

— У Лоры. Они еще высохнуть как следует не успели, а она схватила их и куда-то умчалась в машине.

— Не сказала куда?

— Нет. Я ведь всего-навсего фотограф. Никто мне слова доброго не скажет. Только и слышу: «Якуб, бери камеру — и за мной!» или: «Якуб, иди и снимай всех, кто выйдет из автобуса на Кимати-роуд». Такое отношение ущемляет мое достоинство. Где же профессиональная этика?

— Вот что, Якуб, — сказал Проныра, — рассказывать об истории, которая еще не попала в печать, — значит нарушать профессиональную этику.

— Мне это не по душе, и, бьюсь об заклад, Хамиси это тоже не понравится, если он узнает.

Проныра многозначительно посмотрел на Якуба:

— Но ведь он не узнает, правда?

— Как я могу ему рассказать, если сам ни черта не знаю?

Якуб выхватил лист с контрольными отпечатками из рук Проныры и пробормотал еще что-то про себя — Проныра не смог разобрать ни слова.

— Все равно, старина, ты великий фотограф.


Миссис Джойс Ондиэки, библиотекарша, скептически посмотрела на Проныру:

— Не могли бы вы припомнить более точно, когда это произошло?

— Поверьте, миссис Ондиэки, не могу. Попробуем покопаться в майских номерах. Вдруг там что-нибудь обнаружится.

— Майская подшивка у вас, — с укором произнесла миссис Ондиэки. — Вы имеете в виду июньские номера?

— О да, простите. Вы так любезны.

— Дали бы нам побольше места для хранения, — сказала она уже с порога.

Можно подумать, что другие отделы не нуждаются в помещении и дополнительных средствах!

— И еще одно. — Миссис Ондиэки вернулась и положила на стол пухлую папку с подшивкой июньских номеров «Рэнд дэйли мэйл». — Мне нужны помощники.

— Вы прекрасно одна справляетесь, — угодливо сказал Проныра. — Такие работники стоят десятерых.

— Да уж, я не из тех, что целый день пялят глаза на часы. Ровно в пять их словно ветром сдувает, а я торчу тут до ночи.

Проныра стал перелистывать огромные страницы.

— Что за формат, прямо простыни какие-то, — проворчал он. — Надо бы нам их микрофильмировать.

— Микрофильмы не помогут, если вы даже не знаете, чего ищете.

— Я-то знаю, чего ищу, миссис Ондиэки.

— Вы не помните, когда статья была напечатана, а это все равно что ничего не знать, — сказала библиотекарша. — В газете найти не можете, а на микрофильме тем более не отыскали бы.

Внезапно Проныра оторвался от газетных листов и торжествующе посмотрел на нее.

— Это я-то не могу найти? — завопил он, тыча пальцем в середину страницы.

— Ну, благодарение богу, — сказала она. — Теперь я отнесу на место папки и наконец уйду домой.

Проныра склонился над газетной страницей. В центре ее был помещен снимок девушки-блондинки, над которым на два столбца шел заголовок:

УБИЙСТВО СТУДЕНТКИ!

УБИЙЦА ЗАСТРЕЛЕН ПОЛИЦИЕЙ!

В глаза Проныре била подпись под снимком:

Мисс Дженет Эразмус — убитая студентка

Сама статья была короткой и бесстрастной. Дженет Эразмус, выпускница факультета политических наук Стелленбосского университета, была убита во время студенческих волнений африканцем, личность которого, по словам полиции, еще не установлена. В качестве мотива убийства полиция предполагает кражу: у африканца была обнаружена сумочка девушки. Он пытался бежать, но инспектор Ганс Иоханнесен застрелил его. Позднее выяснилось, что убитый был вооружен пистолетом, из которого, по мнению полиции, он и стрелял в белую студентку. Редакция «Рэнд дэйли мэйл» связалась с отцом девушки, но тот отказался беседовать с репортерами… Этот отец не кто иной, как сбежавший ученый, доктор Корнелиус Эразмус!

Проныра все еще сидел в глубоком раздумье над газетой, когда в библиотеку вошла Лора.

— У меня для тебя сюрприз! — воскликнула она.

— Выкладывай!

— Один из белых врачей опознан, — сказала Лора, показывая ему фотографию. — Я разложила все фото перед сестрой в клинике, и в конце концов она указала вот на этого.

Проныра впился глазами в фотографию, которую держала Лора.

— Она уверена?

— Абсолютно.

— Лора, я тоже не сидел без дела и вроде бы теперь знаю, почему Шэйн убил того парня в «Хилтоне».

— Этого не может быть! — не поверила Лора.

Проныра протянул ей конверт с двумя письмами и снимками.

Она открыла его и сначала вынула фотографии.

— Шэйн застрелил вот этого?

— Правильно.

— А кто эта девушка?

— Это дочь ученого-беглеца, Эразмуса. Ее тоже нет в живых.

Лора с озадаченным видом принялась за письма.

— Ничего не понимаю, — наконец сказала она.

Проныра подвинул к ней подшивку «Рэнд дэйли мэйл» и указал на найденную им заметку.

— Прочти вот это.

— Та же девушка! — едва взглянув на газетную страницу, воскликнула Лора.

— Верно, она не только дочь доктора Корнелиуса Эразмуса, но и подруга Марка.

— Господи, ты ведь не думаешь, что африканец, убивший девушку, — это Марк?.. — пробежав заметку, спросила Лора.

— Да я почти и не сомневаюсь в этом.

— Стал бы он убивать любимую девушку, да еще ради кошелька!

— Не стал бы. Человек, написавший такое письмо, не мог этого сделать.

Проныра перевернул несколько страниц подшивки. В следующем номере газеты было помещено продолжение истории об убийстве девушки. Газета писала, что убийца — «некий Марк Кхакхетла», радикально настроенный студент университета Форт-Хэйр. В интервью с репортером инспектор Ганс Иоханнесен заявил:

Эксперты по вопросам баллистики располагают доказательствами того, что мисс Эразмус была убита из пистолета, найденного у африканца. Следы пороха на правой ладони Кхакхетлы подтвердили, что из пистолета стрелял именно он. Когда я приказал ему остановиться, у него в руке была ее сумочка. Однако вряд ли он совершил убийство из-за нескольких рэндов. Что касается подлинных мотивов, то пока нам ничего о них не известно.

Проныра перелистал еще несколько страниц и захлопнул папку.

— Все это чушь собачья! — со злобой сказал он. — Южноафриканская полиция, должно быть, пронюхала, что дочь Эразмуса встречается с черным студентом, и они решили убрать и ее, и парня. На всякий случай — ведь отец-то засекречен! Девушка, вероятно, была с характером — убили бы только его, она бы так этого не оставила, могла бы повлиять на отца. Вот и прикончили обоих, а публике преподнесли это несусветное вранье.

— А как же отец?

— Подозреваю, что через какое-то время он узнал правду о смерти дочери, понял, что ее убили те, на кого он работал, и решил бежать.

— Что же нам теперь делать?

Проныра посмотрел на часы:

— Сейчас — ничего. Но завтра, с утра пораньше, поезжай в иммиграционное бюро и установи личность и занятие белого похитителя Шэйна. Времени у нас в обрез. Те, кто его увез, скоро узнают, что Шэйн убил «подсадную утку» по личным мотивам, и тогда ему крышка!..

13

Стоя у окна своего гостиничного номера, доктор Эразмус наблюдал сквозь листву кокосовых пальм за размеренной жизнью старого порта Момбасы. Все уже было знакомо ему до мелочей. В течение двух дней со времени приезда в Момбасу он то и дело подходил к окну и оглядывал старый порт. Ничто там не менялось: те же одномачтовые суденышки в гавани, те же ветхие, перенаселенные домишки по ее берегам.

Было около пяти часов пополудни. Эразмус повернулся и посмотрел на портфель, лежавший на узкой кровати. Этот портфель и одежда на нем — вот и все, чем владел он в этом мире. Да еще сто долларов в кармане пиджака. Эразмус снова взглянул на часы. Служащий гостиницы сказал ему, что до станции ехать не более получаса. Эразмус вернулся к окну и в который раз бросил взгляд на зеркальную гладь бухты. Солнце садилось, и на старый порт упали длинные тени. Зазвонил телефон.

— Ваш номер в Найроби, — сказала телефонистка, когда он поднял трубку.

— Можно Нельсона? — спросил Эразмус сдавленным голосом.

— У телефона.

— Мистер Нельсон, мы не знакомы лично, но вы слышали обо мне. Я — Корнелиус Эразмус.

— Эразмус? Вы шутите!

— Я не шучу. Слушайте меня внимательно: я звоню из Момбасы. Вы понимаете, мне срочно нужна помощь. Я прочитал вашу статью в газете о стрельбе в отеле и подумал, что вы можете связать меня с людьми из безопасности. Я прибыл морем пару дней назад и сошел на берег, перехитрив таможенников… Никаких документов у меня нет. Если явиться в полицию, то возникнет масса осложнений. Мне необходимо немедленно связаться с Управлением безопасности.

— Разумеется! Просите о чем угодно.

— Вечером я выезжаю поездом из Момбасы в Найроби. Я хочу, чтобы вы известили кого следует в Управлении безопасности и они бы встретили меня в Найроби на вокзале. Никто не знает, что я здесь. До станции я доеду в такси, сразу сяду в вагон и просижу в купе до самого Найроби. А там уж я рассчитываю на их защиту. Если бы вы могли устроить это…

— Приложу все усилия. Но как они вас узнают?

— Они не узнают… Но если вы будете с ними, я узнаю вас по фотографии в газете. Хорошо бы вам держать в руках номер «Обсервера».

— Я так и сделаю. Но, ради всего святого, будьте осторожны!

— Не беспокойтесь, мистер Нельсон. Раз уж мне удалось добраться сюда, то уверен, что завтра я буду иметь удовольствие встретиться с вами.

Эразмус положил трубку и вернулся к окну. Посмотрел на часы — время словно остановилось. Еще только пять часов. До поезда Момбаса — Найроби целый час. Несмотря на уверенный тон во время разговора по телефону, Эразмус находился во власти крайнего нервного напряжения. Он ослабил узел галстука.

…За последние месяцы ему пришлось немало перенести. Сначала смерть дочери. Затем потрясшее его открытие истины. Как-то днем ему позвонил студент-африканец из университета Форт-Хэйр. Он спросил, не найдется ли в лаборатории временной работы для африканца, занимающегося на химическом факультете. Эразмус возмутился и бросил трубку. Он знал, что все его телефонные разговоры прослушиваются. Чего доброго, еще решат, что он передает сведения о секретной работе каким-то африканцам. Через полминуты телефон опять зазвонил. Тот же настойчивый голос на этот раз заявил, что у него есть кое-что интересное для Эразмуса. Эразмус спросил, что именно, и человек ответил: «Информация. Это касается вас и вашей семьи». Ученый повесил трубку.

Прошло несколько недель, но Эразмус все еще ломал голову над странным телефонным звонком. И вот как-то утром, когда он ходил по магазинам в центре Йоханнесбурга, к нему подошел молодой африканец и сказал: «Это я вам звонил тогда. Вы меня не знаете, но я знал вашу дочь Дженет. У меня есть кое-что интересное для вас». Эразмус почувствовал, как юноша запихивает что-то ему в карман пальто. Прежде чем Эразмус нашелся что сказать, юноша исчез в толпе.

Остановившись посреди тротуара, Эразмус достал из кармана конверт. Внутри была фотография его дочери Дженет рука об руку с молодым африканцем. Потрясенный Эразмус был не в силах сдвинуться с места. Он не помнил, как нашел дорогу домой. Там он дал волю давно сдерживаемым слезам. В них была и скорбь по погибшей дочери, и гнев по поводу африканца, державшего ее за руку на фотографии, и отвращение ко всему миру, и, наконец, жалость к самому себе. Он был буром, и снимок дочери с африканцем возмущал его, будил в нем негодование. «Как ты могла? Как ты могла?» — взывал он к покойной дочери. Кроме фотографии, в конверте оказалось еще письмо, написанное рукой Дженет:

«Дорогой Марк!

Ты, конечно, расстроишься, но после долгих колебаний я так и не собралась с духом, чтобы поговорить с отцом. Увы, я не сдержала данного тебе обещания. Один раз я завела речь о смешанных браках, но рассказать о нас, любовь моя, не смогла.

Отец занят сейчас очень важной работой. Он посвятил ей долгие годы и как будто находится на пороге открытия. Я боюсь ему помешать. В любое другое время мне было бы гораздо легче, но только не теперь. Ведь, кроме меня, у него никого нет.

Марк, я люблю тебя, но и отца я очень люблю. В течение десяти лет после смерти мамы и до нашей встречи он был для меня единственным близким человеком на всем свете. Что бы ни произошло между нами, я не могу, любовь моя, не могу огорчать отца. Не теперь. Подождем немного.

Будь здоров, до встречи. Улучи хоть минутку, чтобы подумать обо мне, пока готовишься к экзаменам. Я о тебе всегда думаю с любовью.

Джен».

Эразмус как завороженный уставился на письмо. Невозможно в это поверить. Мысли его путались, но он все-таки припомнил случай, когда дочь заговорила с ним об африканцах.

«Как ты думаешь, папа? — спросила она. — Они такие же, как мы?» — «Конечно, нет, дорогая, — ответил он. — Как это могло прийти тебе в голову?» — «Они люди», — сказала она. «Да, но совершенно другие люди». — «В Америке их не считают другими». — «Но мы же не американцы, дорогая», — ответил он.

В другой раз она пожелала узнать, основан ли закон, запрещающий смешанные браки, на Библии или на политических соображениях.

«Глупый вопрос, Джен! — ответил он. — Авторы Библии не могли предвидеть нынешнего положения в Южной Африке». — «Значит, закон, запрещающий смешанные браки, и все законы об апартеиде лишены моральных оснований?» — упорствовала она. «Я этого не говорил. Дело не в морали, а в самосохранении. Если мы хотим остаться такими, как есть, отстоять нормы цивилизованной жизни, мы должны сохранять чистоту расы. Вот и все».

Больше этот вопрос не возникал. А потом ее не стало. Эразмус не раз спрашивал себя после смерти Дженет: «Почему?» Теперь он нашел ответ, написанный корявым почерком на обороте фотографии: «Они любили друг друга — вот их единственное преступление. За эту любовь они поплатились жизнью».

Эразмус ждал дополнительной информации от неизвестного африканца. Он ходил за покупками в центр города, бродил по той же улице, на которой юноша сунул ему в карман конверт с фотографией и письмом. Но никаких известий от молодого человека не поступало. Ни телефонного звонка, ни письма.

Шли дни, и стремление узнать все обстоятельства смерти дочери превратилось в навязчивую идею. Он читал и перечитывал газетные вырезки о случившемся, официальные соболезнования, присланные директором института и начальником полиции Йоханнесбурга. Чем больше он вчитывался в них, тем сильнее становилось его убеждение, что дочь не была убита «радикально настроенным африканцем». «Они любили друг друга — вот их единственное преступление» — слова эти продолжали преследовать его и после того, как он разорвал и сжег фотографию и письмо Дженет своему возлюбленному. «За эту любовь они поплатились жизнью», — повторял и повторял он про себя.

Два месяца он терзался мучительными раздумьями. Первая, самая острая, боль, вызванная смертью дочери, поутихла. Эразмус принял решение: он прекратит работу над проектом и покинет Южную Африку. Это принесло ему странное облегчение. По-видимому, он был больше буром, чем сам — сознавал. Он любил Южную Африку, любил страну, людей. Это его дом, и, хотя по-настоящему близкие ему люди — жена и дочь — умерли, ему представлялось, что, покидая родину, он как бы предает их. Но, приняв наконец решение, Эразмус почувствовал, как тяжкое бремя свалилось с его плеч. Он не простил дочери ее проступка — ее поведению нет оправдания. «Но и убийству оправдания нет, — думал он с горечью. — Арестовали бы ее, держали бы под замком, пока не образумится. Попросили бы его вмешаться. Но пристрелить как собаку, а потом лгать о причине смерти…» Он не может больше служить такому жестокому режиму. Он мечтал отомстить за любимую дочь, как никогда ни о чем не мечтал.

Но скоро Эразмус понял, что выехать из Южной Африки не так-то просто. Он работал над секретным проектом и не мог ни с того ни с сего отправиться в аэропорт и сесть в самолет. За каждым его шагом следили. Раньше он принимал меры по своей охране как должное. Он знал, они необходимы, к тому же они обеспечивали уединение, позволявшее сосредоточиться на работе.

Неделями Эразмус изучал распорядок дня своих коллег по лаборатории и работников органов безопасности, то есть тех людей, с кем он проводил большую часть времени. Потом поездка в Кейптаун, якобы на отдых. Ему не надо было притворяться больным. Он не только плохо выглядел, но и действительно был нездоров, вымотан, подавлен, и убедить медиков дать ему недельный отпуск не составило большого труда. Само «исчезновение» прошло без сучка без задоринки. Он знал: охранники поймут, что дело неладно, не сразу, а лишь через несколько дней…

Эразмус опять посмотрел на часы. Приезжать на станцию слишком рано не следует. Ведь все может случиться, хотя он потратил много сил, чтобы изменить внешность: укоротил и выкрасил волосы, даже отказался от очков.

Солнце было теперь за старым портом. Небо начало приобретать золотистый оттенок. Зазвонил телефон. Портье сообщил, что такси подано. Эразмус взял портфель, спустился в вестибюль и попрощался с портье.

На станции он с радостью узнал, что поедет один в купе первого класса. Заперев дверь, он приготовился к ночному путешествию. В шесть вечера поезд отошел от станции Момбаса.

Через пять минут в купе громко постучали. На мгновение у Эразмуса замерло сердце. Раздался еще один стук, потом властный голос контролера:

— Билеты! Предъявите билеты!

Эразмус облегченно вздохнул и открыл дверь.


В маленькой гостинице, где останавливался Эразмус, зазвонил телефон. Портье снял трубку.

— Добрый вечер, — послышался голос с европейским акцентом. — Я разыскиваю друга, который должен был остановиться у вас.

— Как его имя?

— Боюсь, он записался под чужим именем, — ответил голос. — Я вам лучше его опишу. Примерно шести футов роста, лет пятидесяти пяти, носит очки, возможно, отпустил бороду. Он белый, то есть европеец.

— У нас проживает несколько европейцев, — сказал портье. — Одни в очках, другие без очков. С бородами и без бород. Когда примерно ваш друг мог приехать и откуда?

— О, пару дней назад из Латинской Америки. В последние два-три дня приезжал к вам европеец такого вида, как я описал?

— Нет, сэр.

На другом конце провода помолчали, потом послышался тот же голос:

— Скорее всего, у моего друга совсем нет багажа. Может быть, один портфель.

— Минутку, минутку. Два дня назад въехал джентльмен-европеец. Без багажа. Один портфель. И, пока он жил в гостинице, ни разу из номера не вышел.

— Что значит «пока жил в гостинице»? Он уехал?

— Час тому назад, сэр.

— Куда?

— Кажется, поездом в Найроби.

— О господи! — воскликнул голос.

— У этого джентльмена не было очков, сэр, — сказал портье, — и бороды тоже не было.

Но в трубке уже звучали короткие гудки.


— Что же делать? — спросил европеец в белой рубашке и шортах. — Вот не везет! Два дня прочесывали остров, а он все это время спокойно сидел в паршивой гостинице на берегу.

— Мы ведь не знаем, он это или нет, — сказал его собеседник.

— Чую, это он. Без багажа, один портфель. Въезжает в гостиницу и два дня на свет божий не вылезает, пока не садится в поезд. Он, он, не иначе!

— Может, позвонить туда опять и спросить, под каким именем он записался?

— Что это даст? Он наверняка пустил в ход два или три имени. Нам нельзя терять времени. Попробуем выяснить на вокзале, в каком купе он едет.

— А потом?

— Потом известим Найроби. Теперь их черед позаботиться о пташке.

14

— Прошу прощения за поздний звонок, инспектор, — сказал Проныра, когда Килонзо поднял трубку. — Я пытался связаться с Вайгуру, но в Управлении безопасности никто не знает, где он.

— В чем дело, Проныра?

— Видишь ли, у меня есть кое-какая информация об исчезнувшем ученом.

— Проныра, я думал, мы договорились…

— Мы договорились, что я не буду совать нос в это дело. Я и не совал.

— Нет, совал. Мои люди рассказали мне, что ты опять был на квартире у певца и угрожал им, когда они с тобой заговорили.

— Послушай, это не совсем так, во всяком случае, можно выяснить это потом, но сейчас необходимо срочно найти Вайгуру.

— Но я понятия не имею, где он, — сказал Килонзо. — Кстати, у нас с тобой, по-моему, был уговор?

— Инспектор, я бы и рад, но это не мой секрет.

— Предупреждаю, за укрытие информации мы тебя по головке не погладим.

— Я не скрываю информации. Напротив, мечтаю ею поделиться, но она должна попасть кому следует. Это касается Управления безопасности, а не твоего отдела.

— Если так, чего же ты сюда звонишь?

— Мне нужна твоя помощь, инспектор, — сказал Проныра. — К начальнику Управления безопасности меня никто не пропустит или, вернее, пропустят, да он не станет со мной разговаривать. А мне надо повидать его и потолковать с ним.

— Проныра, сейчас семь часов. Что, до утра подождать не можешь?

— Завтра будет слишком поздно. Все надо сделать еще сегодня. Послушай, инспектор, честно говорю тебе — дело серьезное. Сейчас не время излагать все детали. Мне нужно немедленно увидеться с начальником Управления безопасности!

— Чем я могу помочь? Нет его на работе!

— Отвези меня к нему домой.

Килонзо вздохнул.

— Ты свихнулся! — сказал он. Потом, помолчав, быстро добавил: — Ладно, но если окажется, что ты заварил эту кашу из-за какого-то пустяка, то твоя песенка спета, и моя тоже!


— Давайте, только быстро! — сказал начальник управления, когда инспектор Килонзо и Проныра сели в кресла в гостиной. — У меня встреча в городе через полчаса.

Проныра откашлялся и медленно повторил все, что говорил ему незнакомец по телефону из Момбасы. После того как он закончил, начальник управления помолчал, а потом обратился к Килонзо:

— Мне казалось, я дал строгие инструкции относительно этого дела?

— Господи! — почти закричал Проныра в отчаянии. — Не занимался я им! Человек сам позвонил мне в редакцию!

— Вот как, вы не занимались? Почему тогда мне докладывают, что вы обшариваете квартиру певца?

— Могу объяснить. Певец — друг одной журналистки из нашей редакции. Она забыла кое-что у него на квартире и попросила меня съездить и поискать. Этим как раз я и занимался, когда явились ваши люди.

Начальник управления, выслушав объяснения Проныры со скептическим выражением на лице, хотел было что-то сказать, но тут зазвонил телефон. Он поднялся с места и снял трубку:

— Когда?.. Полчаса назад? Какого черта не связались со мной раньше? Где Вайгуру? В Промышленном районе? Когда? Понимаю… — Он положил трубку и повернулся к Проныре и Килонзо: — Ну вот, господа, как я и предупреждал, у меня встреча в городе. — Он взглянул на часы. — Благодарю за визит.

Проныра, помедлив, встал:

— Можно ли понимать это так, что вы пошлете кого-нибудь на вокзал встречать Эразмуса?

Начальник Управления безопасности жестко посмотрел на Проныру:

— Вот что, мистер репортер. Ваше счастье, что вам позволили безнаказанно совать нос в это дело. Вы утверждаете, будто исчезнувший ученый звонил из Момбасы и заявил, что завтра прибывает в Найроби. Доказательств того, что звонок этот был из Момбасы и что вы говорили с Эразмусом, нет. Это могла быть «подсадная утка».

— Еще одна? — изумился Проныра.

— Почему бы и нет? — парировал начальник управления. — А теперь спокойной ночи!

На обратном пути Килонзо сказал:

— Знаешь, он ведь прав. Это может быть еще одна «подсадная утка».

— Невероятно! Какой теперь в этом смысл? Нет, это ученый-беглец, и я надеюсь, что его все-таки встретят утром и обеспечат ему необходимую охрану.

— Не беспокойся, — сказал Килонзо. — Агенты будут там в любом случае, даже если считают его «подсадной уткой». Не могут не быть!

Проныра мысленно взвесил слова Килонзо. Да, конечно, они будут там, решил он.

— Меня еще одно волнует, певца-то так и нет. До сих пор не можете его найти.

— Так уж и не можем?

— А что, смогли?

Килонзо нерешительно откашлялся:

— Ну ладно, ты прав. Теперь, когда ученый обнаружен, осталось разыскать певца. Если это, разумеется, действительно ученый.

— Да он это, он, — опять начал уверять Проныра. — Боюсь только, вы опять что-нибудь напортачите, как с певцом и с «подсадной уткой».

— Давай-ка отложим страхи на потом… когда Эразмус будет у нас, — сказал инспектор.


Проныра дважды нажал кнопку звонка. Дверь приоткрылась, и в проем выглянула Лора.

— О, это ты, Проныра? — удивилась она, оттягивая засов. — А я уж думаю, куда это ты исчез.

Проныра вошел в гостиную и сел.

— Вид у тебя усталый, — сказала Лора.

— Так оно и есть — с ног валюсь.

— Выпьешь чего-нибудь?

— Хорошо бы пива холодного.

Она поспешила на кухню и вскоре вернулась с двумя бутылками и стаканами. Открыв одну бутылку, она наполнила стакан и протянула его Проныре. Тот поднес его ко рту, одним долгим глотком опорожнил наполовину, поставил на стол и умиротворенно вздохнул. Лора налила себе пива из другой бутылки и села около Проныры.

— Рассказывай, — попросила она.

Он взглянул на нее и пожал плечами:

— Новости и хорошие, и неважные.

— Начни с неважных, — скрывая волнение, обронила Лора.

— Я только что расстался с Килонзо. Он сказал, что о Шэйне пока ничего не знает. Это начинает меня серьезно беспокоить.

— Ты не думаешь, что им что-то известно, но они молчат?

— Может быть, кто знает! Их люди следят за квартирой Шэйна. Возможно, они надеются, что кто-нибудь явится туда и выведет их на след. Но, увы, пока что там побывал лишь я один.

Лора отпила пива.

— А хорошие новости?

— Эразмуса как будто нашли.

— Что?

— Почти нашли. Вскоре после твоего ухода мне позвонил в редакцию из Момбасы человек и сказал, что он Эразмус. Сейчас он едет поездом в Найроби. Завтра утром я встречу его на вокзале. Надеюсь, что и агенты Управления безопасности будут там.

— Ну, Проныра, это действительно хорошая новость, — взволнованно сказала Лора. Потом добавила более спокойным голосом: — Ты уверен, что это Эразмус, а не какая-нибудь…

— «Подсадная утка»? Разумеется, твердой уверенности нет, но все же думаю, это Эразмус. Молю бога только, чтобы наши агенты опять чего-нибудь не напортачили.

Некоторое время они сидели и пили молча. Внезапно Проныра заметил слезы на глазах у Лоры. Она поняла, что он видит, и вытерла их.

— Не обращай внимания, Проныра, — нервно сказала она. — Просто я в последние дни совсем развинтилась. Мы сделали все, что в наших силах, а о Шэйне ни слуху ни духу. Даже не знаем, жив ли он!

— Лора, я уверен: вот-вот все прояснится, — успокоил ее Проныра.

— И ты сможешь об этом написать? — спросила Лора. В голосе ее почувствовалась горечь. — Если нашелся Эразмус, это отличная новость, тема для большой статьи. Она докажет, что ты был прав с самого начала, не правда ли, Проныра?

Проныра слишком хорошо знал Лору, чтобы попасться на крючок. Он допил пиво и поднялся.

— Я уже жалею, что пришел, — сказал он.

— Но ведь правда, Проныра, тебя волнует только тема для статьи, а не люди. Шэйн, Эразмус, «подсадная утка» — они просто фарш для твоей пишущей машинки. Сами по себе они для тебя ничего не значат, так?

Он молча направился к двери и открыл ее.

— Доброй ночи, Лора, — сказал он. — Я буду в восемь на вокзале, встречу поезд. Если тебе интересно, поедем вместе.

Она подняла на него глаза, полные слез.

— Тебе все равно, да?

Он снова пожелал ей спокойной ночи и захлопнул за собой дверь.

15

Альберт Конноли подбежал к телефону.

— Конноли слушает, — бросил он, глядя на часы: девять пятнадцать. Он ослабил узел галстука и сел. — До Мтито-Андеи чуть меньше трех часов. И еще часа полтора до Вои. Можем быть там к часу. Но так далеко ехать не придется. — Он потянулся за пачкой сигарет и золотой зажигалкой, лежавшими на столе, и, зажав трубку между плечом и щекой, закурил. — Джон готов, — сказал он в ответ на вопрос. — Да, как только вы сообщили о звонке из Момбасы. Слушаю… Мтито-Андеи… Прекрасно. А вдруг не поспеем вовремя?.. Я знаю, но вдруг… Другой план на этот случай есть?.. Понимаю… Да, понимаю… Верно. Значит, Мтито-Андеи… На взлетной все организовано?.. Почему спрашиваю? Да просто так…

Конноли положил трубку и, сделав несколько глубоких затяжек, придавил окурок к дну пепельницы. Он встал и прошел в спальню, оделся потеплее — натянул рубашку с длинными рукавами и свитер. Потом подвесил кобуру и, открыв ящик, тщательно осмотрел три лежавших там автоматических пистолета. Выбрав один из них, он засунул его в кобуру, после чего закрыл и запер ящик. Надев пиджак, Конноли вернулся в гостиную, поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Джон, говорит Альберт. Встретимся через десять минут. Все. — Он повесил трубку.

Альберт Конноли был холостяком. Подтянутый, атлетически сложенный, энергичный, он выглядел в свои сорок чуть старше тридцати. Друзья удивлялись, как он умудряется сохранять такую форму, и подозревали, что он сидит на какой-то особой диете. Но они ошибались. Иногда он поигрывал в сквош и занимался плаванием, если выпадало свободное время, в остальном же вел обычную жизнь. Правда, работа у него — а он заведовал автомастерской автомобильной компании «Бритиш моторз» — была довольно изнурительной. Считалось, что он должен лишь указывать рабочим-африканцам, что именно следует делать, но часто ему самому приходилось залезать под автомобиль и устранять неисправности. Он знал, что в противном случае посыплются бесчисленные жалобы от клиентов.

Альберт Конноли запер квартиру и уселся в свой «ягуар». Он обожал «ягуары». Машина — класс! Не то что «мерседесы», в которых по Найроби разъезжает любой выскочка африканец. «Ягуар» — автомобиль особый, его могут оценить только знатоки. Он включил зажигание и прислушался к урчанию мощного двигателя. Да, удовлетворенно подумал он, «ягуар» может оценить только знаток, а африканцы в машинах ни черта не смыслят. Он хорошо знал африканцев, работал с ними долгие годы. Десять лет в Родезии. Родезийские африканцы ему нравились. Дружелюбные, любознательные. Может быть, не такие сообразительные, как здешние кикуйю, но ведут себя куда лучше. Там он тоже занимался ремонтом автомобилей.

Сколько Конноли себя помнил, он всегда был механиком, с того времени, как лет в пятнадцать-шестнадцать начал в Англии учеником. Всю жизнь имел дело с двигателями, постепенно узнавая индивидуальные свойства каждого из них, отдавая всего себя уходу за ними. Только так и можно стать настоящим механиком, а не на трехмесячных или полугодовых курсах, через которые прогоняют африканцев, чтобы присвоить им громкий титул мастера или десятника.

Альберт Конноли включил первую скорость и осторожно вывел «ягуар» из примыкавшей к дому аллейки. Оказавшись на дороге, он нажал на газ и сразу ощутил тягу мощного мотора, бросившего автомобиль вперед.


— Джон, уже десятый час, — сказала миссис Сэлли Брэдли своему мужу, занятому переодеванием. — Куда это вы с Альбертом так поздно?

— Я же говорил, дорогая, — мягко ответил Джон Брэдли. — Просто пойдем выпьем и поболтаем.

— О чем?

— Ну, выпьем, и все дела, — осторожно сказал он. — Что в этом плохого?

— Джон, выпивки и дома хватает. Если вам надо выпить, пейте здесь.

— Тебе не понять. Дома пить совсем не то. Послушай, я в два счета вернусь.

— Ты всю неделю пропадал по вечерам, — сказала миссис Брэдли. — И сегодня где-нибудь застрянешь.

Он хотел было еще что-то сказать в оправдание, но послышался автомобильный гудок.

— Это Альберт.

— Конечно, Альберт, — проворчала она. — Кто еще станет будоражить всю округу в такой час?

— Ну, я пошел, — сказал Джон Брэдли, чмокая супругу в щеку.

Она стояла и смотрела, как он уходит, и вскоре услышала рев «ягуара», рванувшегося с подъездной дорожки.


— В чем дело? — спросил Джон Брэдли Альберта Конноли. — Я весь вечер как на иголках после того, как ты позвонил и велел быть наготове. Сэлли считает, что я рехнулся — ухожу на ночь глядя из дому.

— Надеюсь, ты ей ничего не сказал?

— Конечно, нет. Соврал, что мы собираемся выпить. Я действительно не знаю, куда мы едем.

Они миновали поворот к аэропорту Найроби и помчались в сторону огней городка Ати-Ривер.

— Вот чем женатая жизнь плоха, — сказал Конноли. В его голосе проскользнула нотка превосходства.

Брэдли не обиделся, но отметил про себя, что Конноли уже не первый раз его дразнит. Вспомнить хотя бы тот случай, когда им поручили принять важного агента из Претории, посланного в Найроби со специальным заданием. Конноли постарался обставить все так, чтобы Брэдли не узнал ничего лишнего. Им это было и ни к чему. Они всего-навсего обеспечивали агенту надежную крышу на время пребывания в Найроби. Тот явился под видом бизнесмена из Малави: хочет, мол, получить право представлять одну из кенийских фирм. Ему предстояло встретиться с несколькими промышленниками и государственными чиновниками. Брэдли, служивший советником по вопросам строительства в Министерстве общественных работ, должен был свести приезжего с нужными людьми в этом министерстве, а Конноли вменялось в обязанность позаботиться о контактах в деловом мире. Вполне достаточно для «легенды». Именно в тот раз Конноли недвусмысленно подчеркнул, что командовать будет он. «Это задача для профессионалов», — сказал он.

Он профессионал, спору нет, думал Брэдли. Конноли уже несколько лет служит в разведке. Большую часть времени делать было практически нечего. В Найроби теперь довольно тихо, не то что накануне и после обретения независимости. Только изредка что-нибудь случалось. Как правило, Конноли управлялся без посторонней помощи и рассказывал Брэдли о деле, когда все уже было сделано, причем всегда очень коротко, полунамеками. Брэдли никогда не знал точно, велика ли доля правды в словах Конноли. Конноли прибегал к помощи Брэдли крайне редко и в этих случаях звонил по телефону за полчаса или час до выезда на дело. «Заранее не полагается трепаться — таковы правила конспирации», — любил повторять Конноли.

Так было и в тот раз, когда они выкрали из клиники раненого африканца. Конноли позвонил Брэдли на службу и сказал: «Ты мне будешь нужен через полчаса. Кое-что важное». — «Но я на работе», — запротестовал Брэдли. «Жди меня перед почтой в Вестлендс через полчаса». И все. Брэдли поступил, как ему приказали. Они «сработали» под врачей, угнали «скорую», но Конноли ничего не объяснил, сказал лишь, что руководство придает заданию большое значение. Когда раненого африканца похитили и доставили в надежное место, Конноли с Брэдли отправились закусить, и Брэдли рискнул спросить, в чем смысл всей затеи. «В нашем деле, Джон, вредно знать больше того, чем тебе положено», — ответил Конноли.

Теперь Брэдли спрашивал, куда они едут. Они оставили позади Ати-Ривер и мчались дальше, не сбавляя скорости.

— Когда ты обещал Сэлли вернуться? — поинтересовался Конноли.

— Точно не сказал. А что?

— Так просто. Мы можем освободиться довольно поздно.

— Когда примерно?

— Очень-очень поздно.

В машине воцарилось молчание. Слышен был лишь шелест шин по асфальту и вой ветра.

— Знаешь, Джон, — начал Конноли, — иногда выпадает задание, на котором можно проверить, профессионал ты или нет. Нынешнее задание как раз такое.

Брэдли не ответил.

— Сейчас мы едем в Мтито-Андеи, может быть, придется и подальше забраться, — продолжал Конноли. — Навстречу нам движется поезд. В поезде человек. Мы должны перехватить его до того, как поезд придет в Найроби. Только и всего.

— Кто он? — спросил Брэдли, про себя подсчитывая, сколько времени уйдет на поездку в Мтито-Андеи, а «может быть, подальше», на выполнение задания и на обратный путь. Брэдли взглянул на спидометр. Вряд ли удастся вернуться до рассвета. При этой мысли на душе у него стало тоскливо.

— Чрезвычайно важная птица, — сказал Конноли и, помолчав, добавил: — Доктор Корнелиус Эразмус.

— Эразмус? — переспросил Брэдли. — Где я слышал это имя? Постой! Это не тот растяпа, которого на днях застрелили в «Хилтоне»?

— Правильно.

— Как же он может ехать в поезде? Это что — розыгрыш?

— Нет, Джон, никакого розыгрыша. Тот, кого пристрелили в «Хилтоне», не был доктором Эразмусом.

— Значит, нам надо схватить его и переправить в Южную Африку?

— Точно.

Размышляя над ответом Конноли, Брэдли выпрямился на сиденье и тихо свистнул сквозь зубы.

— Альберт, как мы это сделаем?

— Что?

— Переправим Эразмуса в Южную Африку.

— Сначала подумаем, как его схватить.

— Ну и как же мы его схватим?

Конноли оторвал взгляд от дороги, посмотрел на Брэдли и сказал:

— Джон, я ведь говорил: в нашем деле не следует знать больше, чем тебе положено. Это до добра не доведет. Скажем так: у меня есть план. Придет время — и я тебя в него посвящу.

16

Примерно в половине одиннадцатого доктора Корнелиуса Эразмуса стало клонить ко сну. Он собирался бодрствовать всю ночь, но равномерное покачивание вагона убаюкивало его. Он не был трусом, но все же лучше не спать, хотя дверь купе и заперта изнутри. Надо быть начеку. Отоспаться можно потом, когда все кончится. Пронзительный паровозный гудок разорвал ночь, и вскоре стук колес о стальные рельсы сделался менее монотонным — поезд замедлил ход, приближаясь к станции. Эразмус поднял штору и выглянул в окно. Кромешная тьма, и лишь громкое верещание сверчков. Когда поезд отошел от станции, Эразмус опустил штору и лег на полку.

Скоро все будет позади, подумал он, и мысль эта безмерно утешила его измученную душу. Он задремал, и в полусне тяготы побега из Южной Африки, превратности последних дней словно канули в небытие…

Эразмус вздрогнул и проснулся от стука в дверь. Сердце его заколотилось. Инстинктивно он протянул руку к портфелю, лежавшему у его ног на полке. Он схватил его, с отчаянием оглядывая маленькое купе. Потом, засунув его под полку, встал, расправил пиджак, пригладил волосы и положил руку на дверной замок.

— Кто там? — спросил он громким и уверенным голосом, который ему самому, однако, казался совсем чужим.

— Билеты, — отозвались снаружи.

Эразмус приоткрыл дверь. В коридоре действительно стоял контролер в железнодорожной форме. Эразмус полез в карман за билетом.

— Нет-нет, — сказал контролер. — Извините за беспокойство, но у этого джентльмена билет в ваше купе до Найроби.

Контролер открыл дверь пошире, и Эразмус увидел ухмыляющегося африканца с небольшим чемоданом. Похоже, он был навеселе.

— Да, — подтвердил африканец, — пятое купе, вагон тысяча сто двадцать семь, точно, как в билете.

Эразмус взглянул мимо него, но в коридоре больше никого не было.

— В Момбасе мне сказали, что я буду ехать один, — слабо запротестовал Эразмус.

— Ха, откуда им знать про заказы на других станциях?

— Все-таки довольно странная система, — сказал Эразмус, пропуская своего попутчика в купе.

— Так бывает, — сказал контролер.

— Бывает-бывает, — весело повторил новый пассажир. — Особенно на Восточноафриканской железной дороге.

— Спокойной ночи, джентльмены, — откланялся контролер.

— Доброй вам ночи, сэр! — воскликнул африканец с чемоданом. — Приятных сновидений!

Эразмус запер дверь, подошел к окну, поднял штору, слегка опустил стекло и снова занавесил окно.

— Надеюсь, вы не возражаете? — спросил он своего соседа. — Здесь душновато.

— Не обращайте на меня никакого внимания, — любезно ответил африканец, собираясь засунуть чемодан под полку, на которой недавно дремал Эразмус.

Ученый быстро нагнулся, вытащил свой портфель и положил его на одеяло.

— Настает самый ненавистный момент, — сказал африканец, — надо лезть на верхнюю полку. Дорогой друг, полагаю, и вы не из любителей верхних полок?

— Боюсь, что нет, — сухо ответил Эразмус.

— Так я и думал, — сказал африканец. — Но не беспокойтесь. Раз-два — и я там.

Он подхватил стоявшую у двери лесенку и прислонил ее к верхней полке. Медленно, покачиваясь, он поднимался со ступеньки на ступеньку.

— Откровенно говоря, им бы следовало иметь купе на одного пассажира, — вздохнул он, наконец достигнув цели.

— Вы правы, — сказал Эразмус, убирая лесенку и ложась на свою полку.

— Доброй ночи, дорогой друг, — пожелал африканец. — Приятных сновидений.

Эразмус пробормотал что-то неразборчивое, выключил свет под потолком купе и оставил горящей только маленькую лампочку для чтения над своей полкой. Читать ему было нечего, но сонливость прошла. Все теперь изменилось, в его планы вторглось новое, непредвиденное обстоятельство. Он не мог позволить себе заснуть.

Африканец наверху, видимо, никак не мог устроиться поудобнее и все время ворочался. Эразмус уставился на край верхней полки, ожидая чего угодно. Он подтянул портфель ближе к изголовью и для верности положил на него руку.

Верхняя полка заскрипела, африканец перегнулся вниз и уставился на Эразмуса.

— Послушайте, мой друг, — сказал он. — Не могли бы вы погасить лампочку? Я не умею спать при свете.

— А я не могу спать в полной темноте, — ответил Эразмус.

— Но, мой друг, кто же спит при свете? Будьте так добры, выключите лампочку!

Эразмус вздохнул и покорно произнес:

— Хорошо.

— Спасибо!

Голова африканца снова исчезла.

Полка еще немного поскрипела, потом стало тихо. Эразмус лежал напрягшись.

Снова послышался голос африканца:

— Дорогой друг, вы из какой части Южной Африки?

Эразмус так и сел на полке. Лицо его покрыл холодный пот, он ощутил, как его обволакивает удушающий жар.

— А вам-то что? — спросил он.

— Просто интересно, — ответил африканец.

Эразмус ждал, не скажет ли он чего-нибудь еще, но африканец молчал. Эразмус слушал, как громыхает поезд на стыках рельсов и, словно в такт, стучит его сердце.

Джон Брэдли заметно нервничал.

— Альберт, ты уверен, что все получится, как ты говоришь? — спросил он у своего спутника.

Они сидели в «ягуаре» на вокзальной площади Мтито-Андеи, ожидая прибытия поезда.

— Почему бы мне не быть уверенным?

— Ну, знаешь, нельзя предусмотреть все неожиданности, — сказал Брэдли.

— В этом разница между профессионалом и любителем, — пояснил Конноли. — Конечно, нельзя предусмотреть всего, но, к счастью, так не бывает, чтобы случалось все сразу. Ты ученый, Джон, и должен знать, что шанс на непредвиденную случайность минимален, если ты как следует подготовился. А мы, поверь уж мне, подготовились хорошо!

Брэдли промолчал.

— Не нравится мне этот ночной полет, — сказал он наконец.

— Послушай, чего тебе беспокоиться: летишь-то не ты! — бросил Конноли. — Мы должны вывезти Эразмуса из Кении по воздуху. Единственный способ сделать это, не привлекая внимания, — отправить его ночью. Мы с тобой не полетим. Нам только надо передать Эразмуса кому следует на станции Султан-Хамуд. После этого нас отвезут в Найроби.

— А что будет с «ягуаром»?

— Пошлю за ним кого-нибудь завтра, — отрезал Конноли. — Все улажено.

— Обо всем ты подумал, Альберт!

— Не я, Джон. Не я, а организация.

В ночной тишине они услышали гудок приближающегося поезда.

— А вот и наш голубчик, — сказал Конноли.

Брэдли хранил молчание.

— Точно по расписанию. Удивительно, даже эти тупицы приучаются к точности, — усмехнулся Конноли. — Когда впервые паровозы повели черномазые, поезда опаздывали часа на два, на три.

— Они поддаются дрессировке, — отметил Брэдли.

— Если долго и упорно вколачивать что-нибудь им в башку, то в конце концов до них начинает доходить.

Скоро они увидели прожектор локомотива, потом донесся перестук колес. Они вышли из машины.

— Джон, значит, тебе все ясно? — спросил Конноли.

— Как божий день.

— Хорошо. Двинули.

Когда они уже стояли на платформе, Брэдли поинтересовался:

— А если не удастся передать Эразмуса в Султан-Хамуде?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, его может не оказаться в этом поезде.

— Он там, — нетерпеливо заверил его Конноли. — Он сел на поезд в Момбасе. Надо быть безумцем, чтобы сойти с поезда среди ночи в незнакомой африканской стране. Так вот… Он в этом поезде, и наша задача — передать его в надежные руки в Султан-Хамуде.

— А если все-таки сорвется? — упорствовал Брэдли. — Представь только, вдруг не получится?

Конноли взглянул на него, но в полутьме ему не удалось разглядеть лица Брэдли. Он сказал:

— Все сделаем, во что бы то ни стало!


Поезд медленно катился вдоль платформы.

— Вагоны первого класса в хвосте, — объяснил Конноли, направляясь вместе с Брэдли навстречу составу.

— Тысяча триста семьдесят четвертый, — прочитал Брэдли номер одного из вагонов, когда поезд остановился.

— А вот и тысяча сто двадцать седьмой, — сказал Конноли. — Это наш.

Шагая вдоль вагона, он рассматривал вывешенные в каждом окне карточки с именами пассажиров. Наружные огни вагонов первого класса светили слабо, но все-таки можно было разобрать написанные на карточках фамилии. У одного окна он остановился и постучал пальцем по карточке.

— Вагон тысяча сто двадцать седьмой, пятое купе, — прочел он. — Мистер Питер Хоммингз. Так из Момбасы и сообщили. — Он повернулся к Брэдли: — Пошли. Пора приниматься за дело.

Они влезли в вагон и зашагали по коридору к пятому купе. В этот момент поезд тронулся. Конноли вытащил пистолет из кобуры, оглянулся и, удостоверившись, что коридор пуст, резко постучал два раза в дверь.

Они услышали какое-то ворчание в купе, и чей-то голос спросил:

— Кто там?

— Билеты, — приглушенно, но вполне внятно сказал Конноли.

В купе все стихло.

— Черт побери, спать вы нам не даете! — услышали они тот же голос.

Акцент был явно южноафриканский, и Конноли с Брэдли быстро переглянулись. При звуке открываемого замка они радостно улыбнулись. Конноли рывком открыл дверь и ворвался в купе. Брэдли быстро последовал за ним и запер дверь.

В купе было темно.


Инспектор Эдвард Вайгуру из кенийского Управления безопасности сидел, скрючившись, в старом «фольксвагене» на стоянке у станции Султан-Хамуд. В таком положении он пребывал уже почти час. Он ждал и от нечего делать следил за перемещением луны в ясном ночном небе. Сначала ее скрывали ветви акации, под которой он поставил «фольксваген». Но теперь со своего места он мог видеть яркий полудиск.

В приемнике раздался треск, сквозь который прорвался голос начальника:

— Вэмбе, отвечайте, Вэмбе!

Вэмбе — кодовая кличка Вайгуру.

— Вэмбе слушает, говорите, шеф.

— Подозреваемый едет от взлетно-посадочной полосы по направлению к станции. Он один в машине. Действуйте по плану. Повторяю, действуйте по плану.

— Вас понял. О прибытии извещу. Конец.

Инспектор Вайгуру откинулся на спинку сиденья и снова принялся ждать. Он видел свет в будке начальника станции и даже мог различить фигуру самого начальника — очевидно, дремлющего над столом.

В отдалении послышался шум приближающегося поезда. Вайгуру поднес ко рту микрофон.

— Вэмбе вызывает шефа, Вэмбе вызывает шефа, — заговорил он нараспев. — Как слышите?

— Вас слышу. Говорите.

— Поезд приближается к станции. Будет минут через пять. Подозреваемого пока нет.

— Вэмбе, вас понял. Глядите в оба.

— Вас понял. Конец.

Вайгуру посмотрел на часы, а потом на расчищенную от травы площадку вдоль путей, служившую платформой. К границе станции подъехал автомобиль и остановился. Водитель выключил дальний свет, затем подфарники, открыл дверцу и вылез из кабины. В ней зажегся свет. Вайгуру схватил микрофон.

— Вэмбе вызывает шефа, Вэмбе вызывает шефа, — ровно и спокойно произнес он.

— Шеф — Вэмбе. Вас слышу.

— Подозреваемый только что приехал. Поставил машину метрах в сорока от будки начальника станции. Вылез из машины и медленно идет вдоль путей. Глядит на часы… Возвращается к машине… Нет, повернулся — снова идет к будке начальника станции. Вижу прожектор прибывающего поезда… Вижу сам поезд. Подозреваемый идет к рельсам… Поезд замедляет ход… Начальник станции вышел из будки встречать поезд. Агенты Роно и Олуок подходят к машине подозреваемого… Поезд остановился. Подозреваемый как будто… да, так и есть… разглядывает карточки в окнах вагонов. Агенты Роно и Олуок забрались в машину подозреваемого. Подозреваемый остановился около одного из вагонов… поднимается в вагон. Сейчас подозреваемый в вагоне. Минутку… Ничего не вижу… Паровоз разводит пары… гудок… поезд трогается. Ага, вот подозреваемый спрыгивает с поезда. Идет рядом с составом. Подозреваемый один на платформе, повторяю, подозреваемый один… Больше никто не сошел… Повторяю, подозреваемый один. Никто не сошел… Шеф, как слышите? Больше никто не сошел!

— Вэмбе, вас слышу, — ответил начальник управления. — Действуйте по плану. Ясно?

— Ясно, ясно… Подозреваемый возвращается к своей машине. Остановился! Должно быть, заметил Роно и Олуока. Господи, повернул в мою сторону… У него пистолет…

Вайгуру сунул руку за пазуху и, достав пистолет, выпрыгнул из «фольксвагена». Ночь была светлая, и лицо подозреваемого белело в лунном свете. Вайгуру услышал голос Роно:

— Ни с места — стрелять буду!

В этот момент подозреваемый увидел Вайгуру, и на лице его отразился страх: он понял, что попал в западню.

— Бросай оружие! — крикнул Вайгуру.

В следующий миг белый будто повис над землей, точно цепляясь руками за ночной воздух, и тело его выгнулось назад. За первым пистолетным выстрелом последовал еще один. Белый медленно опустился на колени и рухнул ничком. Вайгуру подбежал к нему, выбил пистолет из откинутой в сторону руки, не спеша нагнулся и перевернул лежавшего на спину. Подошли Роно и Олуок. Белый еще дышал, но был без сознания. Через несколько секунд он скончался.



Вайгуру выпрямился и поймал виноватый взгляд Роно.

— Тебе же известны инструкции, — сказал он. — Его надо было брать живым.

— Это по плану, — заметил Роно. — Но все пошло иначе, инспектор. У него был пистолет, он целился в вас и мог убить…

Вайгуру посмотрел на собственный пистолет, еще зажатый в руке, как бы давая понять, что и сам сумел бы постоять за себя. Потом сунул пистолет в кобуру и, вернувшись к «фольксвагену», взял микрофон.

— Вэмбе вызывает шефа, Вэмбе вызывает шефа. Как слышите?

— Говорите, Вэмбе. Что там у вас, черт подери, происходит? Что случилось?

— Агент Роно только что застрелил подозреваемого, — сказал инспектор Вайгуру.

17

В спальне Проныры зазвонил телефон. Он подошел к аппарату и поднял трубку, надеясь, что, кто бы ни звонил, разговор будет коротким. Ему надо быть на вокзале до прихода поезда.

— Нельсон Наэта.

— Проныра, это Лора, — услышал он. — Звоню, чтобы извиниться.

— За что?

— За вчерашнее.

— Пустяки, Лора. Чего обо мне только не говорят, и иногда даже правду.

— Все оттого, что жду, ничего не знаю о Шэйне, вот и издергалась.

— Конечно, Лора, я понимаю.

— Когда, ты сказал, приходит поезд?

— Будет по расписанию, — ответил Проныра. — Я только что проверял. Если хочешь поспеть к его приходу, выезжай сейчас же.

— Может, заехать за тобой?

Проныра посмотрел на часы: без четверти восемь.

— Хорошо, Лора, — согласился он. — Только поспеши!

Он повесил трубку. Женщины! — усмехнулся он. Настроение меняется каждую минуту!

Он возвратился в гостиную и сел заканчивать завтрак. Не успел он допить вторую чашку кофе, как в дверь позвонили. Вот это да! Она уже здесь! — подумал он, подходя к двери и открывая ее.

— Позволите войти, мистер репортер? — Те два агента, что застали Проныру в квартире Шэйна.

— Конечно, не позволю, — отрезал репортер. — Разве только ордер у вас имеется.

— Да, у нас есть ордер, — заявил здоровяк.

— И что в нем написано?

— Что нам можно обыскать ваши владения, — похвастался агент, размахивая листом бумаги перед носом Проныры.

— Ордер, значит, имеется, — констатировал репортер, ознакомившись с документом.

— Теперь позволите войти? — спросил здоровяк.

— Да, уж вас теперь ничем не остановишь.

— Это верно.

— Только поторопитесь с вашим обыском, — нетерпеливо бросил Проныра. — Мне надо быть на вокзале через десять минут.

Здоровяк переглянулся со вторым агентом и насмешливо проговорил:

— Ты слышал мистера репортера? Нам следует поторопиться, потому что мистер репортер через десять минут должен быть на вокзале. Как тебе это нравится?

Второй агент глумливо рассмеялся:

— Возможно, нас не поняли…

— Нет, не поняли, — подтвердил здоровяк. — А ежели нам потребуется минут тридцать? Или даже два часа?

— Тогда вам придется обыскивать без меня.

— Но закон запрещает обыск квартир в отсутствие владельцев. А вдруг мы вам подбросим что-нибудь компрометирующее?

Агенты пошли из гостиной в спальню. Проныра последовал за ними.

— К чему вам это? — сказал он. — Вы славные ребята, закон для вас — святыня, вы ничего не подбросите бедному репортеру.

Здоровяк повернулся к своему товарищу:

— Ты слышал? Мы славные ребята, закон для нас — святыня, и мы ничего не подбросим нашему другу репортеру. Не подбросим?

— Конечно, нет, — ответил агент-коротышка.

Затрещал дверной звонок. Проныра пошел открывать.

— Не опоздала? — спросила Лора, входя.

— О нет! Как раз вовремя, — заверил ее Проныра. — У меня тут целая компания, похоже, мы немного задержимся.

Здоровяк выскочил в прихожую, едва не налетев на репортера. Он держал в руке красный пиджак в клетку.

— Это пиджак Шэйна! — вскрикнула Лора. — Кто эти люди?

— Джентльмены, представьтесь-ка леди, — предложил Проныра. — Или вас не учили хорошим манерам?

— Я предупреждал, что когда-нибудь тебя прищучу, — свирепо заговорил здоровяк. — Теперь попался.

— Итак, вы не желаете представиться. — Репортер не обращал внимания на грозный тон шпика.

— Сначала я вас арестую, а потом уже представлюсь, — огрызнулся агент.

— Меня арестуете? — расхохотался Проныра. — А ордер у вас есть?

— Есть ли у нас ордер? Ты слышишь? Есть ли у нас ордер? Покажи-ка ему.

— С удовольствием, — сказал второй агент, вытаскивая из кармана документ и протягивая его Проныре.

— Вам требовался ордер на арест — вот, пожалуйста, подписан, все честь по чести.

Лора выхватила ордер из рук Проныры и пробежала его.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Этот человек утверждает, — ответил репортер, — что у него есть ордер на мой арест. Ознакомившись беспристрастно с этим документом, я вижу, что это действительно ордер на мой арест.

— Но за что? — еще больше изумилась Лора.

— Разрешите мне представить себя и моего друга, — сказал здоровяк. — Я младший инспектор Джозеф Кариуки. А это сержант Стивен Мули. Мы берем под арест вашего дружка мистера Нельсона Наэту, известного под кличкой Проныра, за кражу.

— За кражу?! — воскликнул Проныра.

— Да, за кражу пиджака. Вот этого самого пиджака, принадлежащего Лабану Кхакхетле, известному также как Шэйн.

Проныра посмотрел на часы и сказал:

— Признаю себя виновным.

Лора взглянула на него в замешательстве:

— Как это понять?

— Это значит, что он стянул пиджак, — пояснил сержант Мули.

— Сейчас нет времени рассказывать, Лора. — Проныра повернулся к младшему инспектору Кариуки: — Послушайте, мой дорогой, вы своего добились. Почему бы вам не арестовать меня попозже? Мне необходимо побывать на вокзале и встретить поезд из Момбасы.

— Поезд может подождать.

— Не может! — гневно отрезала Лора.

— Вот что я вам предложу, — сказал Проныра. — Наденьте на меня наручники и отвезите на вокзал. После прихода поезда сажайте меня на здоровье в камеру, пока я не внесу залог.

Он заметил блеск в глазах Кариуки и понял, что сделал правильный ход.

Проныру с Лорой усадили на заднее сиденье, и вся компания отправилась на вокзал.

— Ничего не скажешь, инспектор, — не унимался репортер. — Вы отлично провели операцию.

Кариуки сначала ничего не ответил, а потом рассмеялся. Сержант тоже заржал.

— Сержант, расскажи нашему храброму репортеру, как все произошло.

Сержант обернулся:

— По правде говоря, толстуха вас заложила.

— Толстуха?.. — переспросила Лора.

Проныра вспомнил вздымающуюся грудь кастелянши в «Хилтоне».

— Да, — сказал Проныра в ответ на вопрошающий взгляд Лоры. — Заложила меня толстуха.

— Она-она, кто ж еще, — продолжал сержант. — Явилась в участок сообщить, что официанты из «Хилтона» украли ваш бумажник и корреспондентскую карточку. Сказала, как это ужасно, что у такого хорошего человека официанты крадут деньги. «Хилтон», Проныра Нельсон Наэта — в участке сразу навострили уши. Позвали нас послушать ее песни. Вот так, мистер репортер, вы и заработали наручники.

— По-прежнему ничего не понимаю, — недоумевала Лора.

— Я все тебе объясню, — пообещал Проныра.

— Не ей, а судье, — ввернул младший инспектор Кариуки.


Поезд подошел к перрону Найробийского вокзала в восемь часов десять минут утра, с десятиминутным опозданием.

Проныра оглядел платформу.

— Из Управления безопасности как будто никого, — сказал он.

Младший инспектор Кариуки вопросительно взглянул на него:

— Вы ожидаете людей из управления?

— Да, — ответил Проныра и поднял стянутые стальными браслетами руки. — Не думаю, чтобы это им особенно понравилось.

Младший инспектор пожал плечами.

Проныра повернулся к Лоре:

— Надеюсь только, Эразмуса не отпугнет мой вид.

Агенты переглянулись и рассмеялись:

— Нет, этот парень просто невозможен! Ты слышал, что он сказал, сержант? — спросил младший инспектор.

— Слышал, слышал.

— Оказывается, он прибыл встречать доктора Эразмуса, — продолжал Кариуки. — Ну-ка, сержант, говорит тебе что-нибудь это имя?

— Доктор Эразмус? — переспросил коротышка, корча серьезную мину. — Кажись, где-то слышал. Не тот ли это врач, которого на днях засадили в тюрягу за нападение на пациентку?

— Ох, сержант! — рассмеялся Кариуки.

Поезд остановился, из вагонов начали выходить пассажиры. Проныра и Лора в сопровождении детективов пошли вдоль вагонов, заглядывая в окна первого класса. С поезда сошло несколько белых пассажиров. Расторопные носильщики везли их багаж. Проныра встал так, чтобы все прибывшие, направляясь к выходу с платформы, видели его. Казалось, никто не обращает на него ни малейшего внимания. Проныра только услыхал, как маленький мальчик, державшийся за материнскую юбку, спросил:

— Мама, почему у него руки связаны?

Ребенок не получил никакого ответа. Мать молча потащила его за собой, стремясь поскорее уйти.

Лора посмотрела на Проныру с тревогой.

— Он говорил, что сядет в этот поезд, — сказал Проныра, испытывая дурные предчувствия. — И в Управлении безопасности обещали прислать людей.

На самом деле, как теперь он вспоминал, в управлении ничего подобного не обещали. Это Килонзо говорил, что работники управления будут на вокзале, даже если звонивший из Момбасы человек окажется «подсадной уткой».

Перрон уже пустел. Вдруг из одного вагона вышли два европейца в наручниках. Лора вытаращила глаза.

— Это ведь он! — воскликнула она. — Человек с фотографии! Мнимый врач, что увез Шэйна!

Проныра и Лора уставились на скованную наручниками пару и не сразу заметили третьего белого, в очках и с портфелем. Замыкал шествие африканец, который, судя по всему, был хозяином положения.

— Это Эразмус, — быстро проговорил Проныра.

— Ты уверен? — спросила Лора.

— Парень за его спиной — из безопасности, — сказал репортер. — Я встречал его раньше. Так что это наверняка Эразмус.

Проныра шагнул вперед, а Лора замахала номером «Обсервера», который принесла с собой. Человек в очках заметил их и улыбнулся. Проныра улыбнулся в ответ и скорчил гримасу, как бы говоря: «Не обращайте внимания на наручники!» В этот момент их обогнала группа мужчин, среди которых были инспектор Килонзо и начальник Управления безопасности.

— Доктор Эразмус, — донеслись до растерявшегося Проныры слова начальника управления, — извините, что нам не удалось оградить вас от всякого рода неприятностей.

Он посмотрел на агента, стоявшего позади троих белых.

— Отлично сработано, инспектор. Отлично!

— Благодарю вас, сэр, — вежливо ответил агент. — Откровенно говоря, работы было немного. Эти двое так и не поняли, что с ними в темноте приключилось. Они пришли в себя, когда мы уже проехали Ати-Ривер.

— Отлично, — повторил начальник и, повернувшись к Эразмусу, сказал: — Вам первым делом необходимо отдохнуть с дороги. А этой паре придется поехать с нами в управление. У нас к ним есть несколько вопросов.

Еще бы! — подумал Проныра. Тут только начальник управления заметил его и Лору.

— А, это вы, мистер репортер! — воскликнул он. — Но… почему вы в наручниках?

Проныра пожал плечами и кивнул в сторону младшего инспектора Кариуки. Начальник Управления безопасности в свою очередь перевел взгляд на инспектора Килонзо.

— Что происходит? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Килонзо. — Очевидно, есть веская причина.

— Что бы там ни было, долой наручники! — приказал начальник управления. — Нам сейчас совсем невыгодно восстанавливать против себя прессу.

— Выполняйте, — буркнул Килонзо Кариуки.

Кариуки потоптался в нерешительности, потом повернулся к сержанту Мули, который все еще держал в руках клетчатый пиджак Шэйна.

— Сержант, освободите этого человека.

— Есть, сэр! — отчеканил сержант, снимая с Проныры наручники и передавая ему пиджак Шэйна.

Поравнявшись с репортером, Эразмус протянул ему руку и сказал:

— От всей души благодарю, мистер Нельсон.

— Не за что, — ответил Проныра. — Рад, что смог помочь.

Потом он повернулся к Килонзо и задержал его, в то время как остальные покинули перрон.

— У нас с тобой еще одно дельце, пора бы с ним покончить, — сказал Проныра.

— Какое дельце?

— Шэйн, — вступила в разговор Лора. — Вы получили своего ученого, а где мой певец?

— Ах, да! — Килонзо улыбнулся. — Вчера вечером мы нашли его целым и невредимым.

— Значит, с ним все в порядке? — крикнула Лора, и глаза ее наполнились слезами. — Он жив и здоров?

— Жив и здоров, — ответил Килонзо. — Нуждается в покое, вот и все. Немудрено — он просидел несколько суток взаперти на складе в Промышленном районе.

— На складе?..

— …принадлежащем «Орлу», — сказал Килонзо, сверля Проныру взглядом.

— «Орлу»? — переспросил репортер, отводя глаза.

— Ну-ну, Проныра, не притворяйся. Ты же висел у Гарольда Маклеода на хвосте с тех самых пор, как узнал, что парни с «кортиной» работают в «Орле».

— Да, я… э-э… работал над статьей о контрабанде маиса.

— Черта с два ты над ней работал! — весело рассмеялся Килонзо. — Я справлялся у твоего редактора. Он сказал, что ты трудишься над статьей о контрабанде, но ничего интересного пока не разнюхал. Я спросил его насчет «кортины». Он ничего о ней не слышал. Оказалось, ты даже не счел нужным посвятить его в этот аспект твоих расследований. Тогда я кое-что заподозрил и приставил к тебе двух ребят, чтобы разузнать твои намерения. Эта мера оправдала себя. Ты явился на квартиру к певцу — маисовой контрабандой там и не пахло. Я решил связаться с Управлением безопасности и ввести их в курс дела.

Они отреагировали мгновенно — стали подслушивать все телефонные звонки в конторе Маклеода и у него дома. Целый день ничего интересного не было. Правда, некоторые звонки казались странными — вероятно, применялся какой-то код. Управление даже не подозревало, чего можно ожидать. Однако на всякий случай обшарили все помещения «Орла». Вчера вечером, когда мы беседовали с начальником управления, ему позвонили — помнишь? Позвонили и сообщили, что на складе в Промышленном районе обнаружили Шэйна. Это отличился твой друг Вайгуру. Шэйн подробно описал ему своих похитителей, и стало ясно: Маклеод руководит группой южноафриканских агентов в Найроби. Теперь оставалось ждать, что он предпримет. Для Управления безопасности твоя информация о звонке Эразмуса из Момбасы не явилась полной неожиданностью, но ни они, ни южноафриканские агенты не сумели перехватить его до отхода поезда.

Наши знали, что южноафриканцы попытаются ссадить Эразмуса с поезда. Телефонный звонок Маклеоду из Момбасы вчера вечером подтвердил: шпионам известно, что ученый едет тем поездом. Вскоре после этого Маклеод позвонил одному из своих людей и дал ряд инструкций. Он не вдавался в подробности — по-видимому, просто напоминал в общих чертах заранее составленный на этот случай план. Однако Маклеод упомянул станции Мтито-Андеи и Султан-Хамуд, и в управлении более или менее точно разгадали, что он затевает. Два человека должны были сесть в поезд на станции Мтито-Андеи и сойти в Султан-Хамуде вместе с захваченным ученым. Там их ожидал небольшой самолет, который отвез бы Эразмуса на побережье. Оттуда его бы доставили морем в Южную Африку.

В такой ситуации был единственный выход. Если бы агенты управления устроили засаду в Султан-Хамуде, то в суматохе Эразмуса могли пристрелить, а рисковать его жизнью было никак нельзя. Значит, работникам управления оставалось только одно — опередить южноафриканцев. Поэтому одного агента отправили самолетом в Вои. Он встретил там поезд и сел в купе к Эразмусу. Ему поручили помешать южноафриканцам захватить ученого. При необходимости ему разрешили стрелять в них, не заботясь о последствиях. Но он оказался таким умельцем, что обошелся без пистолета.

— А Маклеод… Его арестовали? — спросил Проныра.

— Нет, его застрелили в Султан-Хамуде… Он оказал сопротивление при аресте.

— Господи! — воскликнул репортер. — Ну и история!

Лора посмотрела на него и улыбнулась:

— Я уже вижу завтрашние заголовки на всю полосу: «Новые приключения Проныры!»

— Ничего подобного не будет, — насупился репортер.

Килонзо рассмеялся:

— Ты молодчина — сам знаешь! Если бы не твое упрямство, мы бы давно махнули рукой на эту историю и сейчас Эразмуса уже везли бы назад, в Южную Африку. — Инспектор замолчал и взглянул на часы. — Я еду в город. Подбросить кого?

— Меня подбрасывать не нужно, — ответила Лора. — Скажите только, где Шэйн.

— Он снова в клинике, — сказал инспектор.

— В клинике? — одновременно воскликнули Лора и Проныра.

— Не волнуйтесь, с него теперь глаз не сводят. Думаю, он будет рад, если вы его навестите.

Лора повернулась к Проныре:

— Ты поедешь?

Репортер помедлил с ответом, потом передал Лоре красный клетчатый пиджак Шэйна и сказал:

— Пожалуй, что нет. Не забывай, за мной ведь еще маис…

Дэвид Дучи Смертельное сафари

David Duchi

ASSASINS ON SAFARI

© David Duchi 1983

Редактор З. Полякова

1

Янос поджидал меня у справочной вместе с коренастым бледнолицым мужчиной в очках с металлической оправой.

— Познакомьтесь, это Ганс Мюллер.

Мы пожали друг другу руки. У Мюллера кожа была белее, чем у Яноса, без желтоватого оттенка скисшего молока, ладонь крепкая, загрубелая. Карие глаза не выразили ничего, кроме холодного безразличия, когда он, обнажив прокуренные зубы, буркнул, что очень рад со мной познакомиться.

— Ганс прилетел раньше, чем должен был, — объяснил мне Янос, — другим рейсом.

Я не стал задавать вопросов, хотя многое меня настораживало: все равно правды не скажут.

— Извините, что доставил столько хлопот, — добавил Ганс, хотя по всему было видно, что ему на меня плевать.

— Ничего, — ответил я. — Фон Шелленберг мне за это платит.

Последовала неловкая пауза, затем Янос, кашлянув, сказал:

— Ну что ж, господа, поедем?

Мы пересекли подъездную аллею и направились к стоянке для машин между залами прилета и отлета. Янос оставил серую двухдверную "тойоту" в дальнем неосвещенном конце площадки. Сначала он отпер дверцу пассажира, потом обошел машину и сел за баранку.

Ганс Мюллер распахнул дверцу и, наклонив вперед спинку кресла, сказал:

— Прошу вас, сэр.

Я полез назад, и в тот же миг мне заехали чем-то тяжелым по затылку. Потеряв сознание, я окунулся во мрак.

Когда я пришел в себя, машина неслась куда-то в кромешной тьме. Я валялся, как куль, на заднем сиденье, голова точно поджаривалась на углях. Рубашка, пропитавшись кровью, прилипла к спине. Я услышал едва различимые голоса — казалось, говорили где-то далеко-далеко:

— Его пушка у тебя?

— Ага.

Я попытался сесть, при этом в голове будто что-то взорвалось, и я застонал от резкой боли.

— Очухался вроде, — сказал тот, что сидел рядом со мной.

— Не имеет значения, — отозвался второй.

Машина свернула с асфальта на ухабистый проселок, запахло пылью, проникавшей сквозь щели в кабине. Я старался понять, за что они едва не прикончили меня, но боль в голове мешала думать.

Наконец машина остановилась, дверцы распахнулись, и меня выволокли наружу. Ганс Мюллер прислонил меня к капоту, гул в ушах все усиливался. Мы были совершенно одни на темной лесной поляне.

Янос обошел машину и остановился, изучая меня.

Наконец решив, как поступить, он что есть силы заехал мне кулаком в живот. Я ждал чего-нибудь в этом роде, однако удар оказался чудовищным, меня точно вывернули наизнанку, а из глаз посыпались плавящиеся осколки. Шмякнувшись о капот, я стал падать в бездну, на самое дно ночи. Пыль набилась в рот. Мне двинули ботинком в грудь — так, что я перевернулся на живот; следующий удар пришелся по голове.

Должно быть, на какое-то время я снова отключился, потому что с трудом понимал, где я и как сюда попал. До меня, как сквозь туман, доносились голоса:

— Ты едва его не прибил.

— Туда ему и дорога!

Я зашелся судорожным кашлем.

— Живучий, ублюдок. Помоги мне, оттащим его в кусты.

Они взяли меня за руки и поволокли с проселка в заросли. Голова шла кругом, будто я заблудился в тумане. Огромным усилием воли я приоткрыл глаза и увидел мерцающие звезды. Когда же наступит конец мучениям? Глаза слипались, но я снова их открыл, мозг отказывался умирать. Словно бы издалека доносилось шарканье подошв и голоса.

— Пристрелим его, и дело с концом, — предложил один.

— Без тебя знаю! — огрызнулся другой.

— Тяжелый, скотина!

— Трупы все неподъемные.

Мои ноги цеплялись за корни и кочки.

— Никогда раньше не кончал черномазого.

— И у меня он первый.

Голоса отодвинулись, зазвучали еще более бесстрастно:

— Он мне не нравится.

— Что-нибудь сейчас придумаю.

Я напряг мускулы — руки, как ни странно, слушались меня.

— Что у него за пушка?

— Тридцать восьмой калибр. Он ведь раньше в полиции служил.

Итак, меня волокут на убой. Убийц своих я практически не знаю, их мотивы мне неизвестны — не могу даже ничего предположить. Скорее всего, меня с кем-то перепутали, приняли за другого. Ведь я просто-напросто безмозглый наемный телохранитель!

Хорош телохранитель, другого такого поискать! Если выберусь живым из этой переделки, впредь не то что чужим людям — родной матери не стану верить!

Они швырнули меня на влажную от росы траву. Я увидел две нависшие тени и впервые в жизни осознал, что такое смертельный страх.

— У меня есть нож, — сказал один.

— Давай сюда!

— Обожаю теплую кровь, так приятно обмакнуть в нее пальцы.

Мне снова заехали ботинком в живот, от жуткой боли я, казалось, переломился пополам. Темень снова обступила меня, готовясь поглотить в своей пучине, и тогда моя левая рука скользнула вниз, за отворот штанины, а сам я вознес страстную молитву господу — никогда ни о чем его так не просил…

Один из бандитов склонился надо мной, нащупывая яремную вену на шее. Он никогда еще не убивал черномазого, но мне вовсе не хотелось стать первым на его счету.

Вскинув левую руку, я выстрелил. Его голова откинулась, пробитая в упор пулей двадцать второго калибра. Он рухнул на меня как подкошенный, не успев даже выказать удивления. Тем временем я снова выстрелил из своей крошечной "кобры".

Второй убийца бросился наутек через кустарник. Скинув с себя мертвеца, я кое-как поднялся на ноги и, превозмогая боль и дурноту, двинулся в погоню. Но не успел я сделать и нескольких шагов, как услышал рев автомобильного мотора.

Прислонясь к дереву, я перевел дух. Где я, что со мной происходит, почему эти белые хотели меня убить? Несколько раз я глубоко вздохнул. Мое израненное тело била мелкая дрожь, но от свежего воздуха в голове прояснилось. Я застрелил человека! Он мертв, а мне необходима врачебная помощь. Надо во что бы то ни стало добраться до телефона!

Вот и проселок. Я снова остановился передохнуть.

Шоссе где-то поблизости, но я не помнил, с какой стороны мы приехали. Была не была — сверну налево! В лесу было темно и тихо. И очень холодно, внезапно я ощутил это. Асфальта все не было. Но в конце концов я добрался до выезда на шоссе и различил рекламный плакат пепси-колы с указателем: "Лагерь бойскаутов "Роваллан"".

У меня сразу отлегло от сердца, появилась надежда: я прекрасно знал эту местность. Свернув направо, я двинулся к железнодорожной станции Кибера. Было около одиннадцати часов, и станционный поселок уже спал. Я пересек железнодорожное полотно и по территории фермы Джамхури направился в сторону Нгонг-роуд. Время было позднее, никто не попался мне навстречу, только за заборами лаяли собаки.

Бензоколонка фирмы "Аджип" на Нгонг-роуд еще не закрылась. От нее, заправившись горючим, отъехала машина. Я вошел в круг яркого света. На колонке дежурили двое молодых людей. Увидев меня, они оторопели. Я объяснил им, что подвергся нападению и хочу позвонить в полицию. Но все равно они побоялись ко мне приблизиться и лишь издали показали на телефонную кабинку. Тут только я сообразил, что все еще сжимаю в руке "кобру", и вернул ее в потайное гнездышко в штанине.

В кармане брюк я нащупал несколько монет, вместе со мной переживших покушение. Я опустил пятьдесят центов в прорезь автомата, и мой указательный палец застыл в воздухе на полпути к диску. До сих пор я думал лишь о том, как бы добраться до телефона. Теперь необходимо решить, кому я позвоню. Если обратиться в полицию, как объяснить, что со мной приключилось? Меня наверняка привлекут к ответственности за незаконное хранение оружия. Более того, ничего не стоит обвинить меня в убийстве. Кенийские полисмены никогда не поверят, что белые способны ни с того ни с сего пристрелить в лесу черного. Это в нашей-то свободной африканской стране? Я и сам был того же мнения — вплоть до сегодняшнего вечера.

Что же делать? Я не могу тратить время на высиживание в полицейском участке — во всяком случае, сегодня. Слишком много возникло вопросов, на которые надо найти ответ. К примеру, зачем это, по сути, незнакомым людям понадобилось меня угробить?..

Я набрал домашний номер Сэма, трубку сняли после первого гудка.

— Да? — сурово спросила его жена.

Я заколебался.

— Будьте добры, можно Сэма?

— Его нет дома.

— Послушайте, — вкрадчиво заговорил я. — Я знаю, час уже поздний. Извините, если потревожил…

— Я не спала, — перебила она меня.

Сэм, видать, провинился: уж и не припомню, когда она была в таком дурном настроении.

— Мне необходимо переговорить с вашим мужем, — настаивал я. — Это очень важно, дело весьма срочное.

— Его нет дома.

Я выругался про себя.

— Бога ради, поймите же наконец! Случай особый — меня чуть не укокошили!

Я испугался, что она повесит трубку, как частенько делает ее супруг. Но в трубке молчали, потом донесся тяжелый вздох.

— Кто говорит? — спросила она.

Я назвался.

— Снова вы! Сэм звонил, чтобы я не ждала его к ужину. Он задерживается на службе.

— Так бы сразу и сказали! — гаркнул я и нажал на рычажок, потом набрал служебный номер Сэма. Телефон долго трезвонил, но никто не снимал трубки. Что за черт, нашел Сэм время валять дурака! Если он отправился к другой женщине, мог бы придумать для своей благоверной более убедительное объяснение. Судя по ее тону, она ему не поверила. Однако, насколько мне известно, Сэм образцовый семьянин.

Ничего не оставалось, как связаться с офисом комиссара Омари, главы ведомства национальной безопасности. Трубку снял сам Омари, впервые за время нашего знакомства я обрадовался, услышав его скучный тягучий голос.

— Я давно жду твоего звонка, — сказал он.

Ну и конспиратор этот Омари! Будто мне не известно, что он отрядил целую ораву секретных агентов на мою поимку.

— Раньше не было ни малейшей возможности, — солгал я, и он, конечно, не поверил.

— Мог бы ты ко мне приехать? — спросил комиссар.

— Прямо сейчас?

— Желательно.

Я лихорадочно размышлял. Рано или поздно все равно пришлось бы идти к нему с повинной и каяться, как напроказившему мальчишке, а теперь он протягивает мне оливковую ветвь.

— Где ты находишься?

Я сообщил свои координаты.

— Сейчас пришлю кого-нибудь, — пообещал он и повесил трубку.

Через три минуты его служебный "мерседес" с синей мигалкой на крыше промчался по пустынной Нгонг-роуд, взвыла сирена. Юнцы, дежурившие на бензоколонке, только рты разинули, когда шофер в форме выскочил из лимузина и услужливо распахнул передо мной заднюю дверцу. Мне оставалось уповать лишь на то, что я сделал верный шаг…

Управление полиции на Харамбе-авеню гудело как потревоженный улей. У входа меня ждал офицер. Мы поехали в лифте на самый верх шестиэтажного здания. Офицер проводил меня до кабинета Омари и плотно затворил дверь.

Кабинет ничуть не изменился со времени моего предыдущего визита: просторно, много воздуха, стерильная чистота. Даже намека на табачный дым нет, вообще никаких запахов. Одна стена сплошь увешана картами и схемами, полицейскими плакатами с приметами и фотографиями разыскиваемых преступников. У другой — забитый до отказа книжный шкаф. Две оставшиеся стены представляли собой не что иное, как огромные зашторенные окна. Одно из них выходило на Харамбе-авеню. На большом письменном столе из дерева мвули, стоявшем посредине, горела лампа под абажуром.

Комиссар Омари со своего места внимательно разглядывал меня. Мягкий свет настольной лампы падал на его невозмутимое лицо. Вид у меня, наверно, был аховый: одежда разорвана, в крови и пыли. Однако он ничего на этот счет не сказал — лишь предложил мне сесть.

Ступая по пушистому ковру, я подошел к столу и опустился в кресло напротив Омари. Он продолжал разглядывать меня.

— Сэм мне передал, что вы хотите меня видеть, — сказал я, преодолевая неловкость.

Комиссар кивнул.

— Я собирался позвонить вам завтра, — продолжал я, — но сегодня вечером меня едва не убили. Вот я и подумал, что не стоит откладывать до завтрашнего дня.

— Разумно, — заметил Омари. — Когда ты позвонил, я сразу понял, что на то есть веские причины.

И верно, не стал бы я к нему обращаться без крайней нужды.

— Кто же пытался тебя убить? — спросил он.

— Двое белых.

Он снова кивнул, словно одобряя их намерение, а затем спросил:

— За что?

Я затряс головой и честно ответил:

— Не знаю.

С минуту он молчал, уставясь на меня.

— И у тебя нет никаких предположений?

— Нет! — выпалил я, снова не погрешив против истины.

Омари терпеливо вздохнул. Я знал, что он попытается выудить из меня все: упорства ему не занимать. Нам с ним уже случалось играть в эту игру. Тот, кто первым выходил из себя, терял сразу несколько очков.

— Кто эти белые? — спросил он.

— Точно не знаю.

— Точно не знаешь? — переспросил он.

— Нет.

Он кивнул и тут же спросил:

— Где они?

Но я к этому вопросу был готов.

— Один валяется в лесу Нгонг с пулевым отверстием в переносице. — Никакой реакции. — Насчет второго ничего не знаю, — негромко добавил я.

Омари задумался, потом потянулся вперед и нажал кнопку звонка, вмонтированную в стол.

— Начнем с самого начала, — произнес он. — Прежде всего вещественные доказательства. Отправим группу на розыски тела, а ты тем временем доскажешь остальное.

Его предложение было разумным, и я испытал облегчение. Дверь распахнулась, вошел дежурный инспектор и взял под козырек. Комиссар отдал ему необходимые распоряжения, а я объяснил, где искать.

— Там должен быть и мой револьвер. Заметьте, из него не сделано ни единого выстрела.

Взгляд инспектора на миг задержался на моей окровавленной одежде, потом он решительно направился к двери.

— Инспектор! — окликнул его комиссар. — Не наследите там. Не исключено, что придется передать это дело ребятам из криминалки.

— Слушаю, сэр.

После его ухода в кабинете воцарилась томительная тишина. Криминальная полиция! Ничего себе! Тут только я смекнул, что мое положение гораздо хуже, чем я предполагал.

Комиссар Омари кивнул, приготовясь слушать.

— Итак, с самого начала, — напомнил он, — и не части!

Впервые с тех пор, как заварилась вся эта каша, я был абсолютно свободен от каких-либо предубеждений относительно Омари. Час уже поздний, нет смысла что-либо утаивать от комиссара, надо и его, и себя пожалеть.

И я выложил ему все — с самого начала и до конца…

2

Есть ли при мне оружие?

Я кивнул.

Он спросил, какое именно.

Я ответил.

Фон Шелленберг сказал, что никогда не видел пистолета этой марки. Пришлось пояснить, что сделан он в Испании и имеет калибр 7,63. Фон Шелленберг потребовал дополнительных сведений — о дальнобойности и тому подобном, — и я, как мог, удовлетворил его любопытство.

Он пососал кончик сигары, потом спросил, приходилось ли мне когда-нибудь стрелять в живого человека.

Хорош вопросик! Он же знает, с чего я живу. Ручное огнестрельное оружие изготавливается главным образом для стрельбы по людям. Конечно, из него можно прибить и паршивую собаку, но я еще не встречал чудаков, которые носят пистолет из страха перед злющей соседской псиной.

Стрелял ли я когда-нибудь в живого человека?

Серые глаза фон Шелленберга впились в меня, словно он что-то прикидывал в уме. Вместо ответа я только кивнул. Такая уж у меня работа, частенько приходится кивать. Подобная сдержанность внушает клиентам безграничное доверие. Частный детектив умрет голодной смертью, если не научится внушать безграничное доверие…

Фон Шелленберг тоже кивнул и погрузился в раздумья. Я без труда мог догадаться, о чем он думает.

Готов ли я убить по его приказу?

Пусть поломает голову, я не стану ему подсказывать. Спешить некуда…

Был жаркий июньский день. Послеполуденное солнце походило на огромный золотой шар, плавающий в лазурном небе. На другом берегу реки высился поросший травой холм. По нему к Национальному музею взбиралась вереница микроавтобусов "фольксваген". Истомленные жарой туристы нехотя разбились на две группы. Одна потащилась к главному входу, другая вслед за усталым гидом направилась в террариум. Легкий ветерок играл на бронзовых от загара лицах, ерошил волосы, уносился вниз по холму, через реку Найроби, к зеленой ухоженной лужайке отеля "Бульвар", где в тени соломенного навеса беседовали двое мужчин.

Одним из них был фон Шелленберг, другим — я.

Фон Шелленбергу было пятьдесят — он сам об этом как-то обмолвился, — крепко сбит, обветренное лицо с квадратным подбородком, широкие плечи, могучие, загрубелые руки каменотеса или шахтера. Насмотрелся я на такие руки и знаю: тяжкий труд их хозяину знаком не понаслышке. Пусть и разодет в пух и прах, и держится надменно, все равно видно, что он не тот, за кого себя выдает.

Проговорили мы с ним почти два часа — так, словесное фехтование с соблюдением всех приличествующих случаю правил. Фон Шелленберг в основном задавал вопросы, а я на них более чем туманно отвечал. Еще чего, никогда не позволяю клиентам учинять мне допрос! Однако результативность в обмен на деньги и безоговорочную веру в мою методу гарантирую.

В какой-то момент фон Шелленберг вдруг наклонился вперед и, уставясь на меня поверх пивных кружек на низком столике, спросил насчет оружия.

В ответ я осведомился, кто ему угрожает. Он протер линзы очков в массивной оправе, засунул платок в карман серого костюма и сказал негромко, но твердо:

— Мне вообще-то никто не угрожает, просто при моем состоянии следует быть осмотрительным.

Что ж, осмотрительность для богатого человека вещь естественная. Однако если он в самом деле прилетел в Найроби лишь вчера, то не чересчур ли торопится проявлять эту свою осмотрительность?

— Кто вам меня рекомендовал? — поинтересовался я.

— Я нашел вас в телефонном справочнике.

Я пожал плечами. Нам, профессионалам, всегда лестно, когда клиент, оставшись тобой доволен, рекламирует тебя своим знакомым. Если же тебя отыскивают в затрепанной телефонной книге, где твое имя стоит в одном ряду с ненавистными конкурентами, жалкими любителями и шарлатанами, гордиться тут решительно нечем.

— По правде говоря, фон Шелленберг, — мстительно заявил я, — когда мне передали от вас записку, я собирался в отпуск. Вы, очевидно, обратили внимание, в городе таких фирм, как моя, раз-два и обчелся. Что, если я не приму ваше предложение?

Фон Шелленберг несколько секунд пялил на меня глаза. Когда же заговорил, в голосе его звучала насмешка.

— В отпуск, говорите?

Я утвердительно кивнул.

— Ах, бросьте, мистер Канджа, — он покачал головой, — вы же бизнесмен и профессионал. Потому-то я вас и нанимаю. Эта работа лучше любого отпуска, причем все расходы — за мой счет. А в конце дела вас ожидает щедрое вознаграждение.

Сплюнув на траву кусочки табачного листа, он раскурил сигару и откинулся на спинку плетеного кресла, щурясь от дыма.

— Кроме того, — продолжал он, не сводя с меня глаз, — вы мне нужны… ну, что ли, для страховки. Поверьте, если бы я знал наверняка, что моя жизнь в опасности, не сидел бы я с вами на этой лужайке.

Это он мне уже говорил: будь угроза реальной, он бы заперся в своем замке в Баварии за дверьми из шестидюймовой стали под охраной вооруженных часовых и свирепых овчарок.

Я не смог сдержать улыбки. Немец элегантно вытер губы бумажной салфеткой. В его движениях была горделивая неторопливость, и из-за нее, помимо прочего, наша беседа так затянулась.

— Итак, мы подошли к вопросу о вашем гонораре. — Фон Шелленберг выудил из кармана пухлый бумажник, отсчитал три тысячи западногерманских марок и пододвинул ко мне — я успел предупредить его, что не беру чеков у новых клиентов, — хрустящие новенькие купюры, каждая достоинством в сто марок. — Две тысячи — в качестве аванса, — пояснил он. — Тысяча — на накладные расходы. Остальное по прибытии в Момбасу.

В его устах Момбаса звучала как волшебное заклинание — он был уверен, что там его ждут чудеса, этот портовый город представлялся ему райским садом, населенным легкодоступными красотками.

Надежно спрятав марки, я достал записную книжку-календарь, в которой делаю разные заметки.

— Мне необходимо выяснить кое-какие подробности.

Фон Шелленберг выпустил табачный дым и в ожидании вопросов откинулся в кресле. А вопросов у меня было предостаточно, но я не мог задать их все и сосредоточился на самом неотложном.

На лужайке и в саду не было ни души, если не считать официанта, стоявшего от нас на почтительном расстоянии. С западной стороны отеля доносились крики и плеск купающихся в бассейне постояльцев.

Через полчаса я уже испещрил несколько страниц. Когда мы поднялись, официант подал счет за пиво и сандвичи. Фон Шелленберг подписал его и отослал официанта.

— Я остановился в люксе номер пять, — сообщил он по пути к подъезду. — Пожалуй, надо соснуть с дороги. Полет был долгим.

Не прибавив ни слова, он пошел за ключом к конторке портье, а я заковылял к своему видавшему виды "датсуну", оставленному в дальнем углу парковой площадки: всегда прячу эту развалину от клиентов при первом знакомстве.

Заведя машину, я в течение нескольких секунд слушал, как хрипит и чихает дряхлый двигатель: "датсун" пробежал свыше двухсот тысяч километров и нуждался в капитальном ремонте. Потом, выключив двигатель, перечел только что заполненные странички в записной книжке, закурил и пошел назад ко входу в отель.

Конторка туристического агентства "Кросс-Кения" находилась в дальнем конце вестибюля, между газетным киоском и сувенирной лавкой. Два молоденьких клерка расточали улыбки толстому плешивому американцу в мятом летнем костюме и двум француженкам — по всей видимости, матери и дочери. Встав вслед за ними, я принялся ждать своей очереди.

Ждать пришлось долго: плешивый янки пространно разглагольствовал о дюжине вещей одновременно, громко смеялся собственным плоским остротам, пытаясь и нас заразить своей жизнерадостностью. Я же был слишком озабочен, чтобы позволить втянуть себя в праздный разговор. Француженкам стоило немалых усилий втолковать улыбчивому служащему, что им требуется.

Мать не говорила по-английски, а клерк не знал ни словечка по-французски. Вопросы и ответы переводила дочь, говорившая по-английски с безупречным произношением. Я бы дал ей лет двадцать. На ней было платье цвета морской волны. Овальное лицо свидетельствовало о решительности и высокомерии; густые черные брови, длинные накрашенные ресницы. Темные волосы зачесаны назад в искусном беспорядке, что придавало особое очарование ее чертам. Она напоминала едва распустившийся бутон.

Верно говорят, красота, как и желание, не признает расовых предрассудков!

Она подняла голову, и наши взгляды на какой-то миг встретились, потом она отвернулась. Мать и дочь были, что называется, одно лицо, только с разницей в тридцать лет. Выслушав перевод очередной фразы, мать вновь напустилась на клерка, бронирующего туристические маршруты.

Шумный американец тем временем исчерпал запас анекдотов. Решив все вопросы, он многословно поблагодарил клерка, дал ему щедрые чаевые и ушел. Клерк спрятал улыбку и повернулся ко мне, не стараясь уже казаться дружелюбным.

— Что вам угодно?

Я предложил ему сигарету. Он угостился и, выслушав мою просьбу, лениво смерил меня взглядом с головы до пят. Служащие туристических фирм мгновенно скучнеют, когда приходится иметь дело не с богатыми белыми клиентами.

— Вы гид? — спросил он меня.

— Вроде того.

— Из какого агентства?

— "Всякая всячина".

Клерк покачал головой.

— Никогда про такое не слышал. Давно оно открылось?

— Мы не занимаемся туристическими маршрутами, — ответил я.

Он вскинул на меня глаза.

— Тогда зачем вам эта информация?

— Как явствует из самого названия нашей фирмы, — терпеливо растолковывал я, — мы беремся за разные дела. В данный момент один из наших клиентов записался на маршрут номер четыре по заповеднику Цаво.

Клерк замотал головой:

— Нам запрещено разглашать подобные сведения.

Я знал, что это неправда, и все же протянул ему бумажку в двадцать шиллингов.

— Этого должно хватить на изготовление ксерокопии. — Я вручил ему еще десятку. — Остальное вам за труды.

Он посмотрел на деньги, потом на лежащую перед ним папку, перевел взгляд на француженок, затем снова уставился на меня и решительно воскликнул:

— Нет!

Он старался вернуть мне деньги, но я отбивался что было сил.

— Подумайте хорошенько, — предложил я, отступая к газетному киоску.

Потолкавшись немного у сувенирной лавки, я вернулся в туристическое бюро. Француженки ушли, и теперь оба клерка были сама любезность. Один из них вручил мне два машинописных листка.

— Вы очень услужливы, — похвалил я его.

— Не всегда, — признался клерк.

Я поехал в отделение банка "Барклайз" на Вабера-стрит и поменял часть полученных от фон Шелленберга марок на шиллинги, а потом отправился на торговую улицу Биашара, где приобрел все необходимое снаряжение для предстоящего сафари[9]. Старый индиец, хозяин лавки, для начала заломил немыслимую цену, но в конце концов дал тридцатипроцентную скидку, поскольку я оказался оптовым покупателем. Для Шелленберга я выбрал несколько походных костюмов и три пары ботинок из выворотной кожи. Себе же присмотрел две куртки — темно-синюю и светло-коричневую, — шляпу от солнца и брезентовый рюкзак.

Потом поехал в свою контору на Монровия-стрит, всего в двух кварталах от Биашары. В доме был допотопный лифт, он трогался в путь не сразу и всю дорогу кряхтел, как недужный старец. Наконец он доплелся до четвертого этажа и, издав протяжный зевок, выпустил меня на лестничную площадку.

В конторе пахло окурками и пылью. Я открыл окно и уселся за ореховый письменный стол, приобретенный по случаю на распродаже. Помещение было тесным, и потому обстановку его дополняли лишь столик для секретарши, которой я пока еще не обзавелся, и массивный сейф, где хранились особо важные бумаги. Стены, выкрашенные в казенный серый цвет, были не первой свежести, но поскольку я задолжал домовладельцу арендную плату за несколько месяцев, то не осмеливался и заикаться о ремонте. Оба окна конторы выходили на зловонный проулок позади столичного муниципалитета, но на уровне четвертого этажа воздух был чище, чем внизу.

С педантичностью робота я занес в свой гроссбух полученные от фон Шелленберга суммы и произведенные мной расходы. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги и начертал печатными буквами объявление о том, что моя контора временно закрывается, за всеми справками обращаться в посредническую фирму "Сити Пропертиз", дравшую с меня семь шкур за подобные услуги. Я пришпилил записку кнопкой к входной двери. Когда-нибудь я все-таки найму секретаршу, пусть хотя бы вытирает пыль в мое отсутствие. Чем еще ее занять, я пока не придумал. Переписки у меня немного, я сам управляюсь с ней, стуча двумя пальцами на старинном "Ремингтоне", также добытом на распродаже. Его место — на секретарском столике, вместе с пустыми корытцами для входящих и исходящих бумаг и отключенным телефоном.

Я просмотрел письма, извлеченные мной из ящичка на главном почтамте, куда заезжал по дороге к фон Шелленбергу. В конвертах оказались квитанции, счета, предупреждение от электрической компании, что будет отключен свет, если я в недельный срок не расплачусь с ними за последние три месяца.

Прихватив счета, я вышел в коридор, заперев дверь на множество английских замков, которые пришлось врезать, после того как кто-то совершил взлом и унес подержанный арифмометр, доставшийся мне в наследство от предыдущего арендатора.

Я распахнул соседнюю дверь. На этот раз — в кои-то веки! — Асия не томилась от безделья, ее пальцы сновали по клавишам электрической машинки. Она была дородной, высокой, с мягкими чертами лица и густой копной волос, которые с первого взгляда можно было принять за парик. Большие карие глаза светились умом и проницательностью. Красивые губы слегка подведены помадой, крепкие белые зубы — хоть на рекламу стоматологической клиники! Увидев меня, Асия приветливо улыбнулась: лишь одному мне разрешалось входить сюда без стука.

— Тебе звонил полицейский, — сообщила она.

Беда, подумал я.

— Полицейский, говоришь?

— Его фамилия Омари.

Меньше всего мне бы хотелось видеть его теперь.

— Если снова позвонит, скажи, что я уехал в отпуск.

— Он разыскивает тебя по очень срочному делу.

Час от часу не легче! Комиссар Омари обычно звонит с единственной целью — чтобы отравить мне существование.

— Я в отпуске. Ну а как твои дела?

Пожав плечами, она улыбнулась одними лишь уголками губ, отчего я всякий раз начинаю испытывать томление. Ей двадцать два года, не замужем, помешана на кино, музыке, плавании и танцах. Снимает отдельную квартирку на Лоуэр Хилл-роуд, но с нашим братом строга, презирает мужчин, ищущих легких побед. Все это удалось выяснить за чашкой кофе, когда она только поступила на службу в фирму "Сити Пропертиз". Я ни разу еще не назначал ей свидания, но знал, что не получу отказа. Вот только никак не удавалось выкроить время.

— Можешь сделать доброе дело? — спросил я, усаживаясь на краешек ее стола.

— Сначала скажи, что от меня требуется. — Она дружески улыбнулась.

Я вручил ей счета, пришедшие по почте.

— Уплати, пожалуйста, по ним.

Она замотала головой.

— Откуда мне взять столько денег!

Я раскрыл бумажник и отсчитал нужную сумму.

— Обещаю: как только вернусь, идем в ресторан!

— Третий раз уже обещаешь. Куда отправляешься теперь?

— В сафари: мой клиент боится путешествовать в одиночку. Сколько с меня за аренду помещения?

— Со счета уж сбились. — Она потянулась за папкой. — Решено тебя выселить, как только отыщется порядочный человек на твое место. Беда в том, что в городе не осталось честных людей. Адвокаты из десятого номера сбежали во вторник, не уплатив ни пенса.

— Наймите меня выколачивать арендную плату, — шутливо предложил я.

— А кто будет выколачивать из тебя, когда ты сбежишь?

— Бухгалтер из соседней конторы.

— Я бы ему даже счета за воду не доверила.

Она полистала бумаги.

— Июнь, июль, август. Три тысячи шиллингов плюс телефон, марки и перепечатка корреспонденции. Всего три тысячи шестьсот шиллингов.

Снова достав бумажник, я опустил хрустящие купюры ей на колени. Асия изумленно смотрела на ворох денег.

— Господи, ты ограбил банк!

Я ухмыльнулся:

— Не такой уж я пропащий ублюдок, как кое-кто думает.

— Теперь-то и я это вижу.

Асия печатала мне расписку, когда зазвонил телефон. Она сняла трубку и деловым тоном сказала:

— Фирма "Сити Пропертиз".

Выслушав говорившего, она осведомилась, кто звонит. Потом, прикрыв рукой трубку, заговорщицки шепнула:

— Это тебя.

— Кто?

— Вроде тот самый полицейский.

— Меня нет.

— Но ты же здесь.

— Уже ушел! — Я направился к двери.

Асия передернула плечами и снова заговорила в трубку, не переставая кивать мне.

Уже взявшись за дверную ручку, я остановился и напоследок ей улыбнулся.

— Ответь ему, пожалуйста, — взмолилась наконец Асия. — Он грозится засадить меня за решетку.

— Он со всеми девушками так заигрывает, — попытался отшутиться я. — Скажи ему, как я велел: меня нет!

— Я не понимаю ни слова! — сказала она с отчаянием.

— Значит, он перешел на арабский. Так всегда бывает, когда он злится. Терпение, это сейчас пройдет. Повтори, что я уехал, и вешай трубку.

Но коварная Асия заявила Омари, что я только что вошел, и протянула мне трубку.

— Сам с ним говори!

Я растерялся. Если комиссар Омари ругается по-арабски, значит, я действительно до зарезу ему нужен. Может, уж лучше ответить? Узнаю, что стряслось, а потом как-нибудь вывернусь. Я подошел к столу.

— Да?

— Это ты, Окей?

Омари был моим инструктором в специальном полицейском колледже, до того как его повысили по службе. Тогда мы с ним ладили, недаром до сих пор он помнит мое прозвище. И все-таки закадычными друзьями мы не стали.

— До тебя невозможно дозвониться! — Его голос был жестким, бесцветным.

— Вам что-то нужно от меня? — спросил я с такой же ледяной интонацией.

Я мог позволить себе подобную вольность: прежде чем стать частным детективом, пришлось дать подписку о сотрудничестве с Особым отделом, однако я уже не его подчиненный и не обязан ему поддакивать. Последние две недели он добивался моего согласия на участие в операции, которая меня не слишком-то привлекала.

— Нам необходимо поговорить, — заявил Омари.

— Слушаю вас.

— Это не телефонный разговор. Загляни ко мне на пару минут.

— Если это насчет того, чтобы нянчиться с делегатами сессии ЮНКТАД[10], то я по-прежнему не согласен.

— Прошу тебя заехать ко мне, — невозмутимо повторил Омари. — Это не займет много времени.

— Пока вы в таком настроении, лучше вам на глаза не попадаться! — сказал я и тут же понял, что допустил ошибку.

— Окей, ты же меня знаешь. Со мной можно иметь дело.

Однако я так не считал.

— Если вам не перечить, — уточнил я.

— Я велю, чтобы тебя привели силой, — не меняя тона, пригрозил он.

Что верно, то верно. Стоит ему моргнуть, и его люди доставят меня к нему хоть с того света. Глава ведомства национальной безопасности — фигура могущественная. Омари не церемонится с теми, кто становится у него на пути. Я не вправе рисковать собой и тремя тысячами марок, полученными от фон Шелленберга.

— Нельзя ли встретиться на нейтральной территории? — спросил я запальчиво. — Мало ли подходящих мест в городе!

— Где?

— Скажем, в отеле "Нью-Стенли".

— Идет!

— Часов в пять?

— В половине шестого! — В трубке раздались короткие гудки.

Он и впрямь в скверном расположении духа. Интересно, что его гложет?

Асия сгорала от любопытства.

— Этакий истукан, — вздохнул я. — Он действительно может упрятать кого хочешь по закону о превентивном заключении.

Когда я еще работал под его началом, мы иногда неделями допрашивали какого-нибудь беднягу, а на официальные запросы давали стандартный ответ: "Ведется расследование, задержанный своими показаниями оказывает помощь полиции". И точка! Ни имени, ни прочих подробностей. При желании можно любого упечь на долгие годы. Пока не выложит все, что было и чего не было…

3

Уже без четверти пять я был у входа в "Нью-Стенли". Народу на террасе и в кафе хоть отбавляй: орды журналистов, делегаты конференции ЮНКТАД, которая открывалась в Найроби через пару дней, молодые бездельники, что обычно торчат здесь. С трудом отыскав два свободных места за угловым столиком, я подозвал официанта и заказал пива.

Комиссар прибыл, когда я приканчивал вторую бутылку. Я сразу определил по его виду и походке, что жизнь и работа ему осточертели. Омари был пяти футов шести дюймов роста, с широченными плечами и весьма внушительным видом — с таким не поспоришь. Лицо имел круглое, чисто выбритое, с упрямыми карими глазами и неожиданно мягкими очертаниями губ.

Он сел напротив, заказал черный кофе и посмотрел на меня ничего не выражающим, действующим на нервы взглядом.

— Как дела, Окей?

— О'кей, — кивнул я и изобразил на лице нечто неопределенное, не зная наверняка, какой именно смысл вложил он в свой вопрос.

На нем был один из его излюбленных темно-синих костюмов, широкий галстук с изображением кенийского герба и темно-серая фетровая шляпа, которой он прикрывал изрядных размеров плешь на макушке.

Я достал сигареты и протянул ему. Он скосил глаза на пачку, потом снова уставился на меня, поигрывая желваками. Правоверный мусульманин, он не курил и не пил. Я помнил об этом, однако предложил сигарету, чтобы выяснить, в каком он настроении. Если он добродушно чертыхнется по-арабски, значит, все в порядке. Но сейчас он промолчал, продолжая буравить меня взглядом.

Официант принес ему кофе. Омари добавил ложечку сахара и принялся помешивать в чашке.

— Мы действительно нуждаемся в твоей помощи, — сказал он.

— Я пытался объяснить по телефону… — начал я, но он меня перебил:

— Знаю. — Омари поднял ладонь, сдерживая нетерпение. — У тебя уже есть работа.

Отхлебнув кофе, неестественно спокойным голосом и тщательно подбирая слова, он напомнил мне, что, будучи отставным агентом уголовного розыска, дававшим в свое время присягу, я обязан ставить государственные интересы выше личных. Я это и раньше, конечно, слышал, но лишь в его устах подобные аргументы производили на меня должное впечатление.

— Шеф, — заговорил я почтительно, — несколько месяцев у меня не было ни одного приличного клиента. Я задолжал за квартиру, за аренду конторы, у меня отключили телефон, а в банке грозятся закрыть счет. Вы не можете требовать, чтобы я отказался от прибыльного дела ради служения отечеству! То, что вы предлагаете, продлится недели две?

— Три, — последовал ответ.

Того, что заплатит мне правительство за трехнедельную работу, не хватит и на месячную арендную плату. Я так ему и сказал.

— Придется распрощаться с частной практикой. Неужели я вам так необходим?

— Иначе я бы не сидел сейчас здесь, — резонно ответил Омари. — Впервые Организация Объединенных Наций проводит в Африке столь ответственную встречу. Мы ожидаем три тысячи делегатов и по меньшей мере трех глав правительств. Сам понимаешь, каких усилий потребует от нас обеспечение их безопасности. Наверху волнуются, как бы чего не стряслось. Мы мобилизовали все полицейские службы, призвали на помощь резервистов.

Он умолк, устало откинувшись на спинку стула. Чтобы нарушить томительное молчание, я снова отправил официанта за пивом. Комиссар же согласился выпить еще чашечку кофе. Его настроение внушало беспокойство. При обычных обстоятельствах не стал бы он лезть из кожи вон, чтобы заполучить меня для охраны заморских гостей. Я смутно помнил, что в полицейском уставе есть статья, освобождающая от призыва из запаса во всех случаях, кроме национальной катастрофы. Но комиссар Омари умеет обходить столь пустячные помехи.

Что-то он скрывает, чего-то не договаривает. Я так ему и заявил.

— Да, есть еще кое-что, — признался он. — Мы получили чрезвычайно тревожный телекс из штаб-квартиры "Интерпола" в Париже.

Омари терпеть не мог раскрывать мотивы своих поступков. Но за годы нашей совместной работы, до того, как я подал в отставку, у нас выработалась некая взаимная терпимость, основанная на уважении друг к другу. Вследствие этого я мог учинить ему допрос, а также позволить в его адрес некоторые колкости.

— Что в этом телексе говорится?

Омари полез в карман и вытащил ворох бумаг. Порывшись в них, он разочарованно прищелкнул языком и сказал:

— Я думал, он у меня с собой. — Потом снова засунул бумаги в карман. — Тогда бы ты своими глазами убедился. Такое сообщение, что у нас все запрыгали — от министра внутренних дел до начальников департаментов.

Ах, плут, подумал я.

— Должно быть, что-то особенное? — предположил я.

— Особенное? — Омари скривился. — Чересчур мягко сказано! Ты не поверишь своим глазам. Приходи завтра утром ко мне на службу — почитаешь.

Он поднялся уходить, как раз когда подоспел официант с заказом.

— А что, если я завтра не смогу?

Комиссар подождал, пока официант поставит перед ним кофе и отойдет.

— Ну, — пожал он плечами, — не сможешь — тебе же хуже.

Его лицо снова помрачнело. Я взял себя в руки.

— Знаешь, ты верно сказал. — Омари засунул свои ручищи в карманы, перегнулся ко мне через столик и продолжил едва слышно: — Я не хочу, чтобы ты лишился выгодного дельца! Но мне было бы столь же неприятно узнать, что ты лишился патента.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Твое разрешение заниматься частной практикой истекает через месяц — я специально проверил, прежде чем ехать сюда.

Я опешил: неужто он способен из-за такой ерунды нанести мне смертельный удар?

— Конечно, нет, — сказал Омари, — хотя для меня ооновская конференция совсем не ерунда. Но что я скажу, когда мне принесут твое заявление на подпись? Как я отвечу на вопрос о твоей готовности сотрудничать с властями по вопросам национальной безопасности? Поставь себя на мое место.

Он снова откинулся на стуле, и в глазах его появился блеск, не предвещавший ничего доброго.

— Слушай же, упрямец, — зашипел он. — Тебя следовало утопить, когда ты впервые сказал мне "нет". Думаешь, почему я тратил время на личную встречу? Потому что все еще считаю тебя порядочным и разумным человеком и хочу, чтобы мы работали вместе. Не забывай, если бы не я, ты бы по сей день гонялся за карманниками и другой мелюзгой на Ривер-роуд.

Что правда, то правда. Он отнесся с пониманием к моему стремлению заняться частной практикой, ускорил мою отставку, искренне пожелал удачи. А ведь квалифицированных кадров в полиции не хватало и правительство неохотно расставалось с обученными агентами, которым взбрело в голову стать частными детективами.

— Что за работа тебе подвернулась? — неожиданно спросил он. — Снова супружеская неверность?

Я замотал головой.

— Мой клиент нуждается в телохранителе.

— Кто он?

— Иностранец.

— Бизнесмен?

— Турист, западногерманский промышленник.

Омари отпил кофе, не сводя с меня глаз.

— Западногерманский промышленник специально приезжает в Кению, чтобы нанять тебя. — Омари явно потешался, хотя лицо его было по-прежнему сурово, как гранит. — Кого он боится, карманников?

Я молча снес обиду. Омари хочет вывести меня из равновесия. Он же прекрасно знает, чего я стою в профессиональном отношении. И не за горами тот день, когда в полиции горько пожалеют, что я от них ушел.

— Он сказал тебе, кто ему угрожает? — спросил Омари.

— Какая разница, пусть хоть "красные бригады"! — в сердцах выпалил я. — Работа есть работа.

— Лучше сразу верни задаток, — посоветовал комиссар. — Если он боится "красных бригад", ты ничем не сможешь ему помочь. Направь его ко мне. Ему следовало прежде всего обратиться к нам.

— Разве вам мало хлопот с ооновскими шишками? — неосторожно съязвил я, и Омари снова завел старую песню про то, что государственные проблемы важнее личных делишек.

— Ты мне нужен, — изрек он не терпящим возражений тоном. — Я поставлю тебя во главе специального отряда. Завтра в управлении обговорим все в деталях.

Он помолчал и добавил:

— Не сомневаюсь, что ты придешь.

В ответ я посмотрел на него с самым непроницаемым видом, на какой был способен. Мне не нравится, когда мною командуют, и в любое другое время я бы так прямо ему и сказал, но теперь слишком многое поставлено на карту.

— Итак, — Омари поднялся, — ровно в восемь утра в моем кабинете!

Я смотрел ему вслед, как он нес свое огромное тело к кромке тротуара, этакий столп государства, воплощение несгибаемого долга и ответственности. Его ждал служебный "мерседес". Он сел на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

Официант принес еще пива. Я стоял перед выбором. На одной чаше весов — патент на занятия частной практикой и разрешение на огнестрельное оружие, не говоря уже о мелких услугах, которые время от времени оказывали мне по старой дружбе сотрудники полицейского управления. На другой — больше четырех тысяч немецких марок, часть которых я уже потратил на погашение долгов. В обоих случаях я что-то теряю, чем-то жертвую.

Словом, чертовски сложная ситуация! Я выдул четыре бутылки ледяного пива, прежде чем принял решение. Подозвав официанта, я расплатился за себя и за комиссара Омари. Осуществление моего плана требовало стремительных действий и чрезвычайной осторожности. Сев в машину, оставленную на гостиничной стоянке, я не спеша покатил по Муинди Мбингу-стрит, свернул влево, на Стандарт-стрит, сделал еще один левый поворот, на Кимати-стрит, и вновь оказался около отеля "Нью-Стенли". Светло-серый "ниссан" явно висел у меня на хвосте. Я слишком долго работал с Омари и отлично знал, что он никогда не полагается на авось. Конечно, он принял меры на мой счет, и следить за мной будут вплоть до того момента, как я предстану перед ним завтра.

Оставив "датсун" на прежнем месте, я вернулся в кафе, сел за тот же столик и снова заказал пиво. Итак, новая задачка, над которой придется поломать голову. Мое единственное преимущество, хотя в этих обстоятельствах и ничтожное, заключалось в том, что комиссар пока что ровным счетом ничего не знал о фон Шелленберге.

Прежде всего надо избавиться от шпиков. Им, вероятно, приказано хватать меня, как только они почувствуют, что я намереваюсь улизнуть. На обдумывание этой задачи ушло десять минут. Я вернулся к "датсуну" и поехал домой. Серый "ниссан" неотступно следовал за мной.

Я жил один в квартире на втором этаже, в тупичке, отходящем от Риверсайд-драйв. Тесное, убогое жилье — строили его, думая о прибыли, а не об удобствах будущих постояльцев. Гостиная, спальня, ванная и крошечная кухня казались частями головоломки, главные детали которой безвозвратно утеряны. Не было никакой возможности поддерживать в ней порядок. В платяном шкафу недоставало полки для обуви, так что пришлось свалить все башмаки кучей в углу спальни. Книжные полки были такие нелепые, что изрядная часть моей библиотеки валялась на полу и диванных подушках; сами же подушки были разложены в "художественном" беспорядке, поскольку иначе вид их приводил в уныние. Узенький балкон годился лишь на то, чтобы с него мог свалиться захмелевший приятель. Впрочем, я почти не бывал в гостиной, так что в особом комфорте не нуждался.

Сквозь широкое окно я видел живую изгородь, за которой прятался "ниссан" с преследователями. Они всю ночь будут дежурить у моих дверей.

Я спустился к машине и, достав из багажника картонную коробку с покупками, занес ее в квартиру. Сложив обновы в чемодан из коричневой кожи, я уместил сверху еще кое-какую одежду из шкафа, белье, несколько пар носков, полотенце, носовые платки, сумку с туалетными принадлежностями. Чемодан едва закрылся — он был забит до отказа. Я затянул ремни и подтащил его к двери.

Из потайного отделения в задней стенке платяного шкафа я достал автоматический револьвер системы "стар" калибра 7,63 со специальной портупеей для ношения под мышкой. Вынув магазин и проверив затвор, подержал револьвер в руках — гладкий, отдающий смертельным холодом металл. Потом вставил в него обойму. Надев портупею с кобурой под пиджак, я сразу ощутил неудобство, неуклюже повел плечами, утешаясь тем, что на фон Шелленберга оттопыривающийся пиджак произведет нужное впечатление.

Сев на незастланную кровать, я засучил левую штанину и достал "кобру" из особой петли. Миниатюрный пистолетик вороненой стали, рукоятка из настоящей слоновой кости, подарок шефа гонконгской полиции, с которым мы однажды разгромили в Найроби промежуточное звено подпольной цепи, по которой доставлялись наркотики из Китая в Париж. Было это два года назад. С тех пор пистолетик как бы прирос ко мне, я с ним не расставался и носил в таком месте, где никто не станет его искать. Я по сей день не выправил на него разрешения, даже Омари о "кобре" ничего не знает. Я разрядил его, проверил механизм. Ни разу еще не прибегал я к услугам маленького друга, однажды только вытащил, чтобы припугнуть банду громил, напавших на меня в ночной час. Время от времени я заезжал в полицейский тир, куда по старой памяти имел доступ, и выпускал по мишеням несколько обойм из обоих своих пистолетов. Из "кобры" лишь при безумном везении можно угодить в слона с двадцати ярдов, и я держал ее главным образом для "эффекта неожиданности".

Зарядив "кобру", я снова поместил ее в петлю и опустил штанину. Потом уложил в черный внушительных размеров портфель несколько коробок с патронами, документы, паспорт, чековую книжку, писчую бумагу, фотоаппарат "Пентакс" с пятидесятимиллиметровым объективом и несколько пачек сигарет. Набив бумажник деньгами, я спрятал оставшиеся марки в сейф.

Отнес портфель в гостиную и поставил на стол. Из буфета в углу достал начатую бутылку виски и стакан. В холодильнике льда не оказалось, пришлось довольствоваться водой из-под крана. Налив себе двойную порцию, я добавил несколько капель воды и вернулся со стаканом в гостиную.

Было только шесть часов вечера, но в низине у реки темнеет рано. Я то и дело поглядывал в окно — "ниссан" терпеливо дежурил на обочине. Моим сторожам, должно быть, осточертело бесконечное ожидание. Я поднял стакан за них, за нашу недолгую, но верную дружбу.

Внезапно в дверь постучали. Черт возьми, я не слышал, чтобы к дому подъехала машина! Поставив стакан на столик, я прислушался. Стук повторился — короткий и негромкий. Полиция стучит не так, они точно молотом дубасят. Я снял "стар" с предохранителя, подошел к входной двери и резким движением распахнул ее. Моим непрошеным гостем оказался пятидесятилетний индиец в очках.

— Хэлло! — приветствовал я мистера Хана — самого терпеливого домовладельца в Найроби, по его собственному мнению. Каждый день он приходил, чтобы повторить мне это, а также получить причитающиеся за два месяца деньги.

— И как только вам не надоедает? — сказал я, пропуская его в гостиную.

Взгляд мистера Хана застыл на револьвере, и он рад был бы забыть о квартирной плате и больше не надоедать. Я перехватил его взгляд и убрал оружие, потом дружески улыбнулся, но это не придало ему бодрости.

— Прошу, мистер Хан, я вас совсем не ждал.

Он вошел, оставив дверь открытой настежь. На нем был мешковатый бежевый костюм и широкий пестрый галстук.

— Хотите выпить? — Я показал на бутылку, в ней было еще предостаточно виски.

Мистер Хан нервно, рывками замотал головой. Конечно же, он не пьет, еще один правоверный мусульманин! Обычно этот человечек так и пенится жизнелюбием, но сегодня он тихий, пришибленный какой-то. Выяснилось, что когда-то на его дом в Парклендс был совершен налет и с тех пор он смертельно боится одного вида оружия.

— Мистер Канджа, — обратился он ко мне, сев на краешек стула. — Вы сказали, чтобы я зашел пятнадцатого числа.

Действительно, такой разговор имел место, и сегодня как раз пятнадцатое. Без лишних слов я раскрыл портфель и написал чек на его имя. Обычно он брал только наличными, но сегодня вцепился в предложенный клочок бумаги, как утопающий за соломинку, и сразу поднялся уходить. Он жил на первом этаже.

— Большое спасибо, мистер Канджа.

— Не стоит благодарности, мистер Хан.

Индиец поспешил к выходу. Он так и не понял, что пистолет был предназначен не для него. Допив то, что было в стакане, я налил себе еще. В половине седьмого я плотно задвинул шторы на всех окнах, запер квартиру и вышел к машине. Оба сыщика в "ниссане" пригнулись, когда я проезжал мимо. Затем двигатель их машины заурчал, и они покатили за мной, держась на некотором отдалении. Вдоль улиц как бы неохотно зажигались фонари, я ехал с почетным эскортом по Проспекту Ухуру к центру города.

Я вел машину ровно, не допуская внезапных рывков и неожиданных поворотов, чтобы не показать, будто знаю о преследователях. А ведь в ближайшие четверть часа мне необходимо оторваться, сбросить их с хвоста.

Через пять минут я вкатил на огромную автомобильную стоянку между главным почтамтом и отелем "Интерконтинентл".

Парни из ведомства комиссара Омари припарковали свой "ниссан" позади меня, оставив просвет для двух машин, и стали ждать. Я запер "датсун", вошел в отель, протиснулся сквозь толпу к расположенному у бассейна бару и заказал пиво. Вскоре один из секретных агентов тоже протолкался к бару, заказал какую-то выпивку и попробовал затеряться в толпе.

По прошествии десяти минут я купил себе вторую бутылку, пачку сигарет и спички. Бармен разложил все это передо мной на стойке. Я налил пива в стакан, слез с табурета и отправился в туалетную комнату. Ни бармену, ни сыщику, конечно же, и в голову не могло прийти, что я оставлю нетронутую бутылку пива и пачку сигарет. Тем не менее именно так я и поступил.

В вестибюле отеля кружили газетные репортеры, делегаты конференции и еще много каких-то типов. Личный представитель президента США д-р Чарлз К. Уэллс занял со своей свитой три верхних этажа, так что гостиница буквально кишела охранниками, маскирующимися под туристов и корреспондентов. У фасада выстроились лимузины для делегатов, огромные, словно линкоры, автомобили американского посольства, такси.

Я сел в такси, громко хлопнув дверцей, но отъехал не сразу, желая выяснить, заметил ли мое бегство сыщик, следивший за мной в баре.

— Отель "Чиромо", — наконец сказал я водителю. Тот, как обычно, заломил втридорога, но я не стал торговаться, лишь бы меня не сцапали люди комиссара. От "Чиромо" до моей квартиры не больше мили. Я пересел в другое такси, подъехал к дому, не теряя ни секунды, вынес и погрузил чемодан и портфель и велел отвезти меня к городскому аэровокзалу на Коннанге-стрит. Оттуда, подхватив багаж, я отправился пешком к ночному клубу "Флорида", где снова взял такси — на сей раз последнее, — и доехал на нем до отеля "Бульвар".

Шагая по вестибюлю к конторке портье, я был весьма доволен собой. Конечно, мой маневр не надолго избавит меня от ищеек комиссара Омари, но пока что я выиграл время.

— Люкс номер пять? — спросил я портье.

Он взглянул на доску с ключами, затем ткнул большим пальцем в потолок: фон Шелленберг был у себя.

Я донес багаж до лифта и нажал кнопку вызова. Ко мне присоединился коротышка священник, на вид итальянец, с живыми глазами, в черном строгом костюме, чересчур для него просторном, и белом воротнике.

— Добрый вечер, святой отец, — приветствовал его я.

Он кивнул в ответ, и добрая улыбка расплылась на круглом лице. Его напомаженные волосы были зачесаны на лысеющую макушку, большие уши оттопыривались; как и костюм, они были явно велики для него.

Подъехал лифт, и мы вошли. Священник нажал на вторую, а я на третью кнопку. Двери закрылись, и мы поехали. На втором этаже я пропустил его, пожелав доброй ночи.

Он ответил что-то по-итальянски, неуклюже перешагивая через мой чемодан.

— Помолитесь за грешного, — непроизвольно вырвалось у меня.

Казалось, он не менее моего удивился этой просьбе — так округлились его карие глаза.

— Раньше я был католиком, — пояснил я.

Священник произнес что-то ободряющее и пошел к своему номеру. Не то чтоб я верил в молитву и тому подобное, просто одним везением и удачей не обойтись, когда Омари и его умники в конце концов меня застукают.

Лифт остановился, и я, подхватив чемодан и портфель, зашагал по длинному, с приглушенным освещением коридору. Весь этаж занимали шесть просторных апартаментов, по три с каждой стороны. Из скрытых в оранжевом потолке динамиков лилась негромкая музыка. Толстый желтый ковер смягчал шаги, так что создавалось впечатление, будто ступаешь по воздуху.

Сразу слева была дверь люкса номер один, циферка сверкала на фоне красного дерева, бронзовая ручка была начищена до блеска. Шестой номер находился в двух метрах по правую руку, а за ним, тоже справа, в середине желтого коридора помещался люкс номер пять.

Я постучал, но в ответ не донеслось ни звука. Тогда я взялся за ручку, она легко поддалась, и передо мной предстала обставленная с невиданной роскошью комната. Я внес багаж и затворил дверь. Номер состоял из нескольких помещений, я попал в гостиную. Громоздкая изогнутая мебель, обитая пурпурной тканью, того же цвета бархатные шторы и ковер, который, однако, был здесь по меньшей мере вдвое толще того, что лежал в коридоре. Широкие балконные двери были распахнуты настежь. Однако фон Шелленберга я не увидел. Открыв одну из дверей, я обнаружил за ней не менее роскошную спальню — с кроватью, по размерам приближавшуюся к футбольному полю. Шторы в комнате были задвинуты, что создавало ощущение, будто здесь давно никто не жил. Ковер на полу, покрывало на кровати и бархатные шторы были холодноватого оливкового цвета. Сквозь приоткрытую дверь виднелась ослепительно белая ванная комната с розовой ванной, в которой легко можно было искупаться втроем.

Вернувшись в гостиную, я открыл еще одну дверь, которая вела во вторую спальню, где расположился фон Шелленберг. Я окинул ее цепким взглядом: два чемодана на специальной подставке для багажа в углу, платяной шкаф, недопитый бокал на тумбочке у кровати, еще дымящаяся сигара в пепельнице. В ванной булькала вода, и я решил обождать в гостиной.

Возле цветного телевизора стоял уставленный бутылками столик на колесах. Налив себе виски с содовой, я опустился в массивное кресло, одно из тех, что были расставлены здесь в продуманном беспорядке.

Зазвонил телефон. Аппарат стоял на столике рядом с моим креслом, и я снял трубку. Вы удивитесь, когда узнаете, что я услышал: низкий бас с акцентом произнес нечто похожее на мое имя!

Я не отозвался, поскольку не имею обыкновения отвечать, если не знаю, с кем говорю; кроме того, никому не следовало знать, что я нахожусь в номере фон Шелленберга. Так что я лишь буркнул что-то неопределенное.

— Янос, — пророкотал голос. — Получено "добро" на двадцать второе.

В голове закружился рой мыслей. Но может, звонивший попал сюда по ошибке? Я по-прежнему молчал, и тогда обладатель баса насторожился.

— Алло? — с беспокойством воскликнул он.

— Алло! — отозвался я.

— Кто говорит?

— А кого вам надо?

— Люкс номер пять.

— Слушаю.

— Это отель "Бульвар"?

— Слушаю.

— Люкс номер пять?

— Кто говорит?

— Неважно. — Теперь уже в его голосе был гнев. — Мне нужен постоялец люкса номер пять.

— Да, это люкс номер пять, — наконец сообщил я.

Последовала пауза. Говоривший, видно, был столь же озадачен, как и я сам, поэтому тон его переменился.

— Вероятно, это какая-то ошибка, — сказал он с сомнением.

— Кому вы звоните?

— Мне нужен фон Шелленберг. — В голосе опять появился металл. — Карл фон Шелленберг из люкса номер пять. Пожалуйста, соедините меня с ним, мне некогда!

— Откуда вы звоните? — спросил я.

— Какое вам дело? — Мужчина исходил злобой. — Немедленно подзовите его.

— Фон Шелленберг в ванной, — сказал я.

Снова пауза.

— В таком случае с кем я говорю? — потребовал он.

— Я Канджа.

— Как-как?

— Личный помощник фон Шелленберга. Если желаете что-нибудь передать…

Незнакомец в сердцах бросил трубку, точно в ухо мне выстрелил.

— Что там такое? — спросил фон Шелленберг, показавшись на пороге гостиной.

Я пожал плечами.

— Кто-то спрашивал вас. Как будто его имя Янос. Он не просил ничего передать, не сказал, откуда звонит.

— Ах Янос. — Фон Шелленберг сухо кивнул. — Это мой компаньон. Любопытно, что ему понадобилось на этот раз? Я велел не беспокоить меня на отдыхе. Видно, что-то срочное. Значит, ничего не передал и не просил перезвонить?

Я замотал головой:

— Нет, и даже бросил трубку.

Завязывая шелковый пояс купального халата, фон Шелленберг приблизился к столику с напитками и налил себе водки с содовой, потом повернулся ко мне — его глубоко посаженные серые глаза были так же пусты, как стены разграбленной церкви.

— Рано вы пожаловали, — сказал он.

— Лучше рано, чем поздно. — Я поднялся, чтобы снова наполнить свой стакан.

Тем временем фон Шелленберг опустился на упругий диван, зажав в тонких бескровных губах огромную сигару и задумчиво разглядывая багаж, оставленный мною на полу у входа.

— Не успел вам сказать, — объяснил я, опять усаживаясь в кресло, — что отныне мы соседи по номеру — во всяком случае, до тех пор, пока вы не откажетесь от моих услуг.

Обветренное лицо фон Шелленберга нахмурилось, он не мог скрыть охватившего его раздражения.

— Я, кажется, ясно дал понять, что нанял вас только как попутчика, и не допущу, чтобы вы во все вмешивались и отравляли мне отпуск. Прежде чем что-то предпринять, вы должны заручиться моим согласием. Нечего вам околачиваться у меня в номере. Позвоните администратору — пусть вам дадут отдельную комнату.

— Я не могу останавливаться в отеле под собственным именем. Меня разыскивает полиция.

Глаза фон Шелленберга оставались все такими же бесстрастными, лишь чуть-чуть сузились. Он затянулся сигарным дымом, ожидая, что еще я скажу. Задавать вопросы самому не в его правилах. Он же босс! Это мне надлежало представить подробное объяснение всех обстоятельств.

Я рассказал о стычке с комиссаром Омари, упомянул о прежней службе в Особом отделе. С равным успехом я мог бы излагать все это кирпичной стене — фон Шелленберг сидел передо мной точно изваяние. И на будущее я решил опускать подробности.

Фон Шелленберг наконец удостоил меня ленивым кивком, пожал плечами и перенес свое внимание на стакан со спиртным.

Я поднялся, подхватил чемодан и портфель и занес их в свободную спальню. Поскольку босс молчал, я посчитал, что вопрос улажен. Распаковав чемодан, я отдал фон Шелленбергу все, что купил для предстоящего сафари, вместе с квитанциями. Теперь пора и мне принять ванну. Я разделся и только тут ощутил тяжелую усталость. Свалив одежду на кровать, я взял с собой в ванную только "кобру", завернутую в носовой платок. Наполнив огромную ванну горячей водой, я нырнул в нее, испытав после долгого и жаркого дня неописуемое блаженство.

Я плескался и скребся, пока не появилось ощущение, будто я заново родился на свет; да и пахло от меня, как от младенца, душистым мылом — администрация гостиницы бесплатно снабжает им постояльцев.

Когда я наконец появился на пороге спальни, то увидел, что фон Шелленберг в полном облачении стоит у кровати и вертит в руках мой пистолет. Взвесив "стар" на ладони, он вскинул его и начал целиться в различные предметы в комнате, как вдруг почувствовал, что я за ним наблюдаю. Он опустил руку, пожал плечами и зловеще ухмыльнулся.

— Простите, — сказал он, — я хотел только…

Я махнул рукой — пустяки, мол, что уж там извиняться: каждому мужчине присуще любопытство по отношению к оружию, — а сам незаметно спрятал завернутую в полотенце "кобру" в ящик комода.

— Вам часто приходилось иметь дело с огнестрельным оружием? — спросил я, натягивая брюки.

Фон Шелленберг отрицательно покачал головой, но у меня осталось тревожное впечатление от того, как он сжимал рукоятку автоматического пистолета, как перекладывал его из левой ладони в правую — сразу видать, что ему все равно, из какой руки палить, заправский профессионал!

— А вы со своим ловко управляетесь? — этак небрежно спросил фон Шелленберг.

Я скромно промолчал, хотя однажды уложил горного чекана — есть такая птица — с двухсот метров. Если вы разбираетесь в орнитологии, то наверняка знаете: чекан не крупнее вылупившегося цыпленка. Попасть в него из пистолета с такого расстояния — один шанс из тысячи. Целые сутки я шел по следу вооруженных бандитов сквозь влажные Абердерские леса, и, когда чекан зашелестел в кустах на другом берегу ручья, нервы мои, понятно, сдали. Конечно, я не знал, что это птичка, и, только отыскав ее в кустах, понял, как ошибся. В конце концов я захватил громил, всю троицу, но это уже другая история…

Фон Шелленберг осторожно опустил мой пистолет на кровать и ответил, что стрелял из дробовика. Охота — его увлечение, он охотился в разных странах на зайцев и уток.

Пока я одевался, он вернулся в свою спальню, чтобы позвонить во Франкфурт. В половине девятого мы спустились в гриль-бар поужинать. На мне был голубой костюм и широкий галстук в тон, немец был в черном костюме, красном галстуке и белой сорочке.

В ресторане играл оркестр "Скорпионы". Негромкая музыка лилась с затемненной эстрады, красные и зеленые лампочки, украшавшие инструменты, напоминали светлячков. Танцевальный круг был пока совершенно пуст: лишь несколько пар сидели за столиками по углам, их лица призрачно блестели в мерцании свечей.

Я заказал охлажденное пиво, бифштекс, картофель и зелень. Фон Шелленберг выбрал форель, салат-ассорти и бутылку белого вина. Он был недоволен тем, что я предпочел дорогим винам пиво, однако я не обязан притворяться, будто мне нравится отрава только потому, что он платит по счету.

Неподалеку от нас ужинала та самая юная француженка, которую я видел раньше в вестибюле. Во главе стола сидел щеголеватый лысый старец — должно быть, отец мадемуазель. Он почти все время молчал, не вмешиваясь в довольно горячий разговор, почти что перебранку, между матерью и дочкой.

Толстый американец, любитель плоских шуток, ужинал один, мрачно склонившись над тарелкой. Перед ним стояла бутылка вина. Лицо его было довольно грустным — давешняя веселость исчезла без следа.

В разгар трапезы я вспомнил о телефонном разговоре с человеком, назвавшимся Яносом.

— Вам удалось до него дозвониться? — спросил я.

— Нет, на месте не оказалось, — ответил фон Шелленберг.

— Он сказал, будто дело решенное, — стал припоминать я. — Если не ошибаюсь, оно назначено на двадцать второе число. Вы не можете предположить, о чем идет речь?

Фон Шелленберг покачал головой и аккуратно вытер алой салфеткой рот.

— У нас теперь в работе сразу несколько проектов. Придется снова позвонить после ужина.

— Мне почудилось, будто он был уверен, что вы сразу поймете, о чем речь.

Фон Шелленберг уставился на меня через стол. В неярком отблеске свечей его глаза, казалось, еще глубже вжались в череп, напомнив узкие просветы в конце длиннющего туннеля. Больше за ужином не было сказано ни слова.

Фон Шелленберг заказал на десерт кофе с коньяком, затем поднялся в номер, чтобы вновь позвонить в Германию. Едва он скрылся за дверью, как из-за своего столика встал одинокий янки и поспешил в вестибюль. Я бы этого не заметил, если бы американец едва не сбил с ног итальянца-священника, с которым я раньше ехал в лифте, и даже не извинился — так он спешил догнать фон Шелленберга.

Итальянец, и без того взвинченный, теперь уже едва сдерживался. Плюхнувшись за столик в дальнем углу зала, он судорожно схватил большущую картонку с меню, пряча за ней посеревшее от расстройства лицо.

Официант принес кофе. Я заказал еще пива и тоже вышел. Заглянув на открытую веранду, полез в карман за сигаретами и, делая вид, будто прикуриваю, обшарил взглядом вестибюль. В дальнем его конце я увидел спину фон Шелленберга, говорившего по телефону, которым разрешено пользоваться лишь проживающим в гостинице. Американца же видно не было. Швейцар с дубинкой сторожил выход на улицу. В вестибюле были еще какие-то люди, каждый занимался своим делом: одни въезжали, другие покидали гостиницу, третьи торговались в сувенирной лавке или ждали заказанного такси, чтобы ехать в аэропорт.

Я вернулся в ресторан. Официант уже принес пиво и стоял возле столика в явной тревоге — не сбежали ли мы с фон Шелленбергом, не расплатившись. Завидев меня, он лучезарно улыбнулся и тут же подал счет. Теперь уже танцевали несколько пар, но как-то вяло, их движениям не хватало жизни. Телефонный разговор фон Шелленберга затянулся, но наконец он возвратился за столик. И вид у него был довольный. Американец же в тот вечер больше на глаза не попадался.

Мы выпили кофе, расплатились и встали из-за стола. В моем портфеле была куча писем, нуждавшихся в прочтении и ответе. Я извинился перед фон Шелленбергом за то, что не имею возможности показать ему ночной Найроби, главным образом из-за опасения, что ищейки комиссара Омари устроили на меня засаду во всех барах и других злачных местах, куда я хаживаю. Фон Шелленберг сочувственно кивнул, и я было подумал, что он испытывает искушение отправиться в увеселительную экскурсию в одиночку. Оказалось, однако, что и у него накопились срочные бумаги, и мы поднялись к себе.

Увы, ни один из нас не смог в тот вечер заняться корреспонденцией: наш люкс был перевернут вверх дном, как говорится, выворочен наизнанку. Остановившись на пороге, мы молча взирали на учиненный разгром. Гостиную подвергли тщательнейшему обыску. Каждый предмет обстановки сдвинут с места, стулья перевернуты, диванные подушки раскиданы. Меня сразу же осенило: американец!

Каждый из нас поспешил в свою спальню. Там царил еще больший хаос: одежда на полу, постельное белье скинуто с кроватей, из ящиков комода все вывернуто на ковер. В ванной тоже побывали, свидетельством тому разбросанные повсюду туалетные принадлежности. Единственной вещью, пережившей катастрофу без ущерба, был портфель, который я запихнул под кровать не из предчувствия, а в силу привычки. Я сразу же определил, что мое имущество в целости, ничего не украдено.

Спальня фон Шелленберга была в таком же состоянии, только вещей у него было побольше, чем у меня, соответственно и гора на ковре выше. Он стоял посреди всеобщего разгрома, онемев от злобы. Потребуется взвод горничных, чтобы привести номер в божеский вид.

Мы перешли в гостиную и, устроившись поближе к напиткам, которые, как ни странно, уцелели в пронесшемся здесь урагане, налили себе чего покрепче, потом фон Шелленберг зажег сигару, я тоже закурил. Что и говорить, владеть собой мы умели, однако давалось нам это не без труда.

— Дверной замок не сломан, — негромко заметил я.

Фон Шелленберг кивнул. Уже один этот факт говорил о многом.

— У вас что-нибудь ценное пропало? — спросил я фон Шелленберга.

— Деньги целы, — изрек он лаконично.

— Сколько?

— Довольно много.

— Нет, — я с сомнением покачал головой, — тут что-то другое. Были у вас драгоценности, конфиденциальные бумаги?

Серые глаза фон Шелленберга округлились.

— Кое-какие документы, — наконец сказал он. — Никакой ценности для посторонних не представляют. Так, сугубо внутренние дела фирмы. Однако я предусмотрительно положил их на хранение в сейф гостиницы вместе с чеками и наличными, которые в ближайшие дни не понадобятся.

— Другими словами, грабители ничего не унесли? — спросил я.

— Поскольку нечего было взять. Если только что-нибудь из одежды…

Я покачал головой. Если бы их интересовала одежда, наши дорогие костюмы не валялись бы теперь на полу. Кроме того, только безумец мог рассчитывать пронести чемодан с краденым барахлом мимо швейцара. Во всяком случае, какова бы ни была причина вторжения, разгром учинен с нарочитой наглостью.

Мы оба пришли к единодушному мнению, что не стоит извещать о случившемся полицию. Мне не хотелось наводить на свой след омариевских гончих. Поди объясни им, отчего это я прячусь в люксе отеля "Бульвар". Фон Шелленберг сказал, что, попади эта история в газеты, его инкогнито будет раскрыто и факт приезда в Кению с частным визитом крупнейшего европейского промышленника станет достоянием гласности. Не говоря уже о том, что никакого материального ущерба мы не понесли.

Я предложил позвать горничную, но фон Шелленберг рассудил, что это равносильно звонку в полицию. Мы сами взялись за наведение порядка, потребовалось не меньше часа, чтобы вернуть все на свои места, повесить одежду в шкаф и застелить кровати.

Я не высказал вслух подозрений относительно американца. То, что он поспешно покинул ресторан, еще ни о чем не говорит. После всего, что случилось, мне уже было не до писем, и я отправился на боковую с твердым намерением наутро обстоятельно побеседовать с фон Шелленбергом.

4

Я проснулся, как обычно, около шести, принял ванну, оделся — словом, приготовился к грядущему дню. Фон Шелленберг еще спал, когда я вышел из номера.

В вестибюле отеля было пустынно, так бывает в дежурке полицейского участка наутро после спокойно прошедшей ночи. Ночной портье, задрав ноги на телефонный коммутатор, делал вид, что бодрствует, но то и дело клевал носом. А швейцар даже не притворялся — он спал, как сиротка, свернувшись калачиком на узкой кушетке.

Хотя мне жаль было тревожить портье, я его разбудил и попросил разрешения позвонить в город. Со сна он даже не спросил, откуда я взялся и почему не звоню из номера.

Трубку долго не снимали, но наконец мне ответил женский голос. Оказалось, что Сэм лишь недавно пришел домой после ночного дежурства и будить его ни в коем случае нельзя — пусть хоть пожар начнется и все сгорит дотла. Я назвал себя, солгав, что Сэм ждет не дождется моего звонка. Это, мол, связано с его ночным дежурством.

Она пошла в спальню и долго отсутствовала. Наконец в трубке вновь раздался ее твердый, с хрипотцой, которая мне так нравилась, голос. Супруга Сэма весьма привлекательная дама.

— Вы меня слышите?

— Да-да.

— Он вовсе вам не обрадовался, однако сейчас подойдет. Даю вам ровно одну минуту.

Я не успел поблагодарить ее — она отошла от телефона. Видать, ее мой звонок обрадовал еще меньше, чем Сэма.

Время ползло на четвереньках. Я уже решил, что Сэм передумал говорить со мной, но тут он взял трубку — в сонном и сиплом от вечного курения голосе сквозила угроза.

— Короче! — буркнул он.

— Сейчас шесть утра, Сэм, — сообщил я.

— Порядочные люди раньше восьми не звонят. Какого дьявола тебе надо?

— Стареешь, дружище. Помнишь добрые времена, бывало, всю ночь гуляли…

— Теперь я семейный человек. Уяснил? Три сына и две дочери. На пять детей больше, чем у тебя. Так что короче.

— Как поживают твои малыши?

— Господи! — застонал Сэм, точно его пытали. — Не для того же ты звонишь в такую рань, чтобы спросить про их отметки!

— Что правда, то правда, — признал я. — Я звоню, чтобы попросить об одолжении.

— Нельзя подождать с этим пару часиков?

— Нет.

Он задумался.

— Это срочно, — прибавил я для большей убедительности.

— Что-нибудь насчет денег?

Мы всегда брали в долг друг у друга, когда только начинали служить в криминальной полиции и получали крохотное жалованье.

— На этот раз мне нужны не деньги, — ответил я. — Кстати, если тебе понадобится взаймы…

— Значит, тебе снова нужна моя машина?

— Нет.

Он обругал меня, и я поспешил объяснить причину звонка.

— И это все? — В голосе Сэма кипело негодование. — Любой чинуша из нашего ведомства может это сделать.

Пришлось напомнить Сэму, что в данный момент я, должно быть, занимаю одно из первых мест в списке смертельных врагов Омари и не могу довериться никому из его служащих.

Молчание на другом конце провода свидетельствовало о том, что мои аргументы показались Сэму достаточно вескими. Наконец послышался тяжкий вздох.

— Ты уверен, что кроме меня у тебя нет верных друзей?

— Ты самый надежный, Сэм! — воскликнул я и, не дав ему времени опомниться, добавил: — Жду тебя в восемь в вестибюле "Бульвара".

Сэм снова грустно вздохнул.

— Завтраком угощу, — добавил я, прежде чем он повесил трубку.

Газетный киоск уже открылся. Купив свежий номер "Нейшн" и пачку сигарет, я поднялся в номер. Фон Шелленберг еще не выходил из спальни. Я сел в кресло и полистал газету. В ней главным образом говорилось о конференции ЮНКТАД, которую на следующее утро должен был открыть не кто иной, как сам президент республики. В Найроби уже прибыли главы правительств Филиппин, Анголы, Замбии, Маврикия, а также личный представитель президента США д-р Чарлз К. Уэллс.

Что и говорить, комиссару Омари сейчас не позавидуешь. Ведь он как бы главный ангел-хранитель всех этих высоких гостей, а опытных людей под его началом не так уж много. Жаль, что я не могу на этот раз прийти ему на помощь. У меня на руках фон Шелленберг, который тоже нуждается в неусыпном внимании.

Я отшвырнул газету и достал добытую накануне у клерков туристической фирмы "Кросс-Кения" фотокопию длинного списка имен, восемьдесят из которых были аккуратно отпечатаны и лишь одно в конце добавлено от руки. Туристы были разбиты на десять групп, по восемь человек в каждой. Большинство из Европы, но попадались также японцы и американцы. В списке указывались также профессии. Кого здесь только не было, даже один священник! Мужчин вдвое больше, чем женщин.

Я долго вчитывался в список, но мне это мало что дало. Фон Шелленберг вышел в гостиную без четверти восемь в защитного цвета костюме сафари. Он и в нем умудрялся сохранять внушительный вид. Снобистские замашки чувствовались в каждом его жесте, они сопутствовали ему, как крепкий запах сигар.

Мы пожелали друг другу доброго утра и отправились завтракать. Уже у лифта я извинился, сказав, что оставил в номере сигареты, и, вернувшись, повесил на дверную ручку люкса табличку с просьбой не беспокоить. Это для того, чтобы горничные не принялись за уборку, пока Сэм не соберет отпечатков пальцев. После этого я присоединился к фон Шелленбергу.

Завтрак начинался в половине восьмого, и пока что лишь немногие из постояльцев спустились в ресторан. Официанты, казалось, тоже до конца не проснулись, обслуживали медленно.

Я заказал тосты и кофе, приготовясь к созерцанию того, как фон Шелленберг будет поглощать яичницу с ветчиной, печенку и свиные сосиски, корнфлекс и фруктовый сок. Оказалось, что он большой любитель поесть, — накануне за ужином это его свойство не проявилось достаточно наглядно. За едой он молчал — и слава богу! — говорить в такой ранний час было решительно не о чем.

В ресторан вошло французское семейство и село за тот же столик, что накануне. Потом появился американец, со следами жестокого похмелья на лице. Он громко заказал два стакана воды и целый кофейник, заявив, что никакой еды, а тем более яичницы видеть не может. Наверно, накануне он закатил бал в собственную честь.

В пять минут девятого я поднялся, вышел в вестибюль и увидел Сэма в черном костюме и узеньком красном галстуке, ставшем для сослуживцев его опознавательным знаком. Он был мрачнее тучи.

— Еще минута, и меня бы здесь не было.

Орудия труда находились в элегантном чемоданчике, который он держал в левой руке. Он никогда не был франтом, поэтому отделанный серебром дипломат никак не вязался с его обликом.

— Сначала завтрак. — Я повел его к ресторанной двери.

— Забудь про это. — Сэм снова взглянул на часы. — Побыстрее бы отделаться и завалиться спать.

Ему предстояло не такое уж простое дело, о чем я не преминул напомнить. Во-первых, надо заполучить отпечатки пальцев американца, их в нашем архиве, понятно, нет. Во-вторых, Сэм не мог заняться люксом номер пять до тех пор, пока мы с фон Шелленбергом не отправимся на прогулку по городу, назначенную на половину десятого.

Сэм, как и следовало ожидать, стал чертыхаться, но в конце концов смирился — не бросать же в беде друга, который никогда его не подводил. И Сэм неохотно поплелся вслед за мной в ресторан.

— Увидишь толстяка, который сидит один, это и есть американец, — сказал я.

— Кто он? — спросил Сэм.

— Не знаю. Работает под туриста.

— А ты — под кого ты на этот раз работаешь?

— Как обычно. Честно зарабатываю на хлеб.

У входа в ресторан я замедлил шаг.

— Мы не можем сидеть вместе, — сказал я. — Однако уговор остается в силе — я за тебя плачу.

Сэм дал мне несколько секунд и вошел, когда я уже садился за свой столик. Сам он выбрал место непосредственно за спиной американца. Я ему незаметно кивнул, намазал гренок маслом и налил кофе. Фон Шелленберг уже расправился со своей едой и, откинувшись на стуле, закурил сигару.

Через несколько минут американец ушел. Сэм поднялся с места и молниеносно схватил стакан, из которого пил янки. Несколько посетителей заметили его маневр, но ничего не поняли. Официанты же по-прежнему дремали.

Вскоре ушли и мы с фон Шелленбергом. Я первым домчался до двери люкса и перевесил табличку "Не беспокоить" с наружной ручки на внутреннюю. Когда же в половине десятого мы собрались на экскурсию, я снова вывесил табличку, причем немец ничего не заметил.

Такси довезло нас до Национального музея; это расстояние можно было пройти пешком, не будь фон Шелленберг такой важной птицей. Ходить пешком ниже его достоинства, вот и пришлось, не торгуясь, платить изумленному водителю столько, сколько он заломил.

Снова выдался яркий солнечный день, и двор музея был запружен туристами, все прибывающими в бесконечной веренице микроавтобусов. Протолкавшись сквозь толпу, мы быстро обошли залы, почти ни к чему не выказывая интереса, — от экспоната к экспонату, подобно нищим у витрин дорогих магазинов. Хотя фон Шелленберг и задерживался порой у какого-нибудь предмета, я видел, что мысли его далеки от музейных диковинок. Меня же музеи, как и публичные библиотеки, никогда не привлекали.


Переходя от птиц к коллекции бабочек, мы столкнулись с толстым янки из отеля "Бульвар". У него в руке была до смешного миниатюрная фотокамера, и держал он ее так, будто собирался отправить в первую же урну для мусора. Быть телохранителем — нервное занятие, никогда не знаешь, откуда ждать опасности, в каком обличье явится смерть — высшее подтверждение твоей профессиональной непригодности. Увидев американца, я инстинктивно напрягся — отчего он здесь? Ощущая себя туго заведенной пружиной, я пристально следил за каждым его движением. Фон Шелленберг, однако, не обратил на янки ни малейшего внимания, просто его не заметил. Американец переминался в нерешительности, словно собираясь что-то сказать немцу, затем свернул за угол и удалился в том направлении, откуда мы пришли. Очевидно, солнце его разморило и давешнее похмелье еще не прошло.

Следит он за нами — или наша встреча случайность? Черт возьми, кто он? Вопросы эти мучили меня, пока мы не досмотрели экспозицию и не вышли на яркий солнечный свет. Экскурсия утомила меня, а фон Шелленбергу, казалось, все нипочем.

По-настоящему, однако, оживился он только в террариуме, куда мы попали, перейдя через шоссе. Немец двигался от клетки к клетке так, будто старинного друга разыскивал, точно ждал, что змеи его узнают: обветренное лицо, очки и все прочее. Они же холодно взирали на него, высовывая раздвоенные язычки в знак приветствия. И лишь когда за стеклом перед нами предстала двухметровая королевская кобра, он наконец угомонился, словно обнаружил то, что искал.

Я отстал на шаг, высматривая из-за его плеча приметную плешь американца и недоумевая, что так притягивает фон Шелленберга, богача и сноба, к этим ползучим гадам, почему он тратит на них свое драгоценное время. Я ненавидел рептилий, испытывал к ним еще большее отвращение, чем к чучелам птиц и животных. В раннем детстве меня научили убивать их без промедления.

Фон Шелленберг буквально не мог оторваться от кобры. Она медленно подняла голову и, извиваясь, поползла по стеклянной клетке. Потом улеглась, свернувшись кольцами, и ее глаза застыли на фон Шелленберге. Так они глазели друг на друга, ледяное жжение невидимыми волнами проникало сквозь стекло. Они словно вели дуэль, перестрелку.

Промышленник, медленно протянув руку, дотронулся указательным пальцем до стекла. Я стоял как вкопанный, наблюдая за ним. Прошло несколько жутковатых секунд, казалось, кобра не замечает либо не принимает вызова, но внезапно она нанесла молниеносный удар.

Я невольно зажмурился. Зрители, обступившие нас, ахнули и отпрянули назад.

Палец на стекле даже не дрогнул. Ударив в сверхпрочное стекло, королева пресмыкающихся зашаталась, точно оглушенная, казалось, ее студенистые глаза вот-вот вылезут из орбит. Потом она скользнула в дальний угол клетки и замерла там.

Фон Шелленберг, засунув руки в карманы, вразвалку направился к выходу из музея.

Я не находил слов, и без того уже мои извилины работали с предельной нагрузкой.

5

— Богатый человек не может кому-либо доверять, — негромко разглагольствовал фон Шелленберг. — Это для него непозволительная роскошь. Подлинной преданности не существует. Богатство, роскошь и власть способны вскружить голову самым набожным и праведным — тому есть множество примеров. В сердцах друзей и слуг дремлет хищный, прожорливый волк, готовый в любой момент впиться тебе в горло. Я бизнесмен, деловой человек, не считаю себя дураком и потому ни одной живой душе не верю.

Мы сидели в баре театра, где дает представления кенийский ансамбль народных танцев "Бомас". Только что артисты исполнили очередной номер и на время удалились. После посещения террариума немец все время молчал. Пообедав "У Артуро" — единственном приличном итальянском ресторане, — мы поехали на такси в театр "Бомас", чтобы полюбоваться танцами различных племен и народностей Кении. К этому времени мы послушно отсидели уже первое отделение — каждый из нас погруженный в свои мысли. И только когда объявили перерыв, разговорились. Началось с того, что я задал фон Шелленбергу давно уже занимавший меня вопрос. Сформулировал я его тщательно, так, чтобы не проскользнуло ненароком словечко "страх". Человек, способный играть в гляделки с королевской коброй, должен быть не робкого десятка.

Зажав в крупных зубах сигару, фон Шелленберг принялся отвечать:

— Мир сходит с ума. Европа окончательно рехнулась. В Италии состоятельный человек не может выйти из дома без охраны. В Германии вас в два счета пристрелят на улице среди бела дня. Они называют нас фашистами. Богачей то и дело похищают, чтобы получить выкуп. Наши дети ходят в школу под конвоем. Полиция против террористов беспомощна, правительства вконец себя скомпрометировали. Подлинная эпидемия похищений, бедствие похуже чумы!

Бармен подал ему бренди со льдом.

— Молодые мерзавцы заявляют, что их цель — изменить существующий в мире порядок. Равенство, социальная справедливость и тому подобная ерунда. Да было ли когда-нибудь равенство на этом свете? Состоятельного человека лишают возможности наслаждаться плодами своего труда. Дома превращены в крепости. Надежных телохранителей не сыскать, а стоят они недешево, так что анархия продолжается. В промышленности царит сумятица.

— А лично вам кто-нибудь угрожал? — спросил я.

— Неоднократно.

— Кто именно?

Он вынул изо рта сигару.

— Слышали когда-нибудь о "красных бригадах"?

Я кивнул. Вся европейская полиция тщетно гоняется за ними, но террористы ускользают от преследователей, как призраки. В ряде стран созданы специальные отряды по борьбе с ними, но особых результатов эти меры пока не дали.

— Когда последний раз они напомнили вам о себе?

— Неделю назад.

Я залпом осушил стакан пива и подавил внезапное желание оглянуться. Фон Шелленберг неотрывно следил за моим лицом. Казалось, сам он совершенно спокоен и безмятежен.

— Дома у вас есть телохранитель?

— Не один, а три.

— Что же вы не привезли их с собой?

— У меня отпуск. Взять их с собой — это все равно что плавать в бассейне в спасательном жилете. Кроме того, вряд ли "красные бригады" отправятся за мной сюда. Вины особой у меня перед ними нет. А богатство мое осталось дома, в Германии.

— Надеюсь, ваша семья в безопасности? — спросил я.

— Я никогда не был женат.

Наконец я не утерпел и оглянулся, но ничего подозрительного не увидел — никаких преступного вида европейцев. Только несколько пожилых супружеских пар — должно быть, всю жизнь откладывали деньги на поездку в Африку.

— Здесь, в этой глуши, мне не нужен эскорт из неуклюжих снайперов, — продолжал немец.

Он посерьезнел. Я же чувствовал себя круглым идиотом. Мне хотелось сказать ему, что Найроби вовсе не райское Шангри-Ла[11], каким изображают его туристские агенты. У нас хватает своих налетчиков, убийц, карманников и проходимцев любого калибра. Местные спекулянты готовы за хорошую цену поставлять консервы из собственной матушки. Есть у нас и подпольные синдикаты наподобие мафии, занимающиеся чем угодно — от вымогательства и рэкета до убийства по заказу.

Однако ни под каким видом я не собирался возвращать фон Шелленбергу аванс, я отработаю эти деньги сполна. Он нанял меня для того, чтобы я охранял его жизнь, — пожалуйста! Впрочем, мы оба понимали, что в подобных делах никакой гарантии дать нельзя.

Я вдруг поймал себя на том, что ищу среди посетителей бара толстого американца.

— Отныне я от вас ни на шаг, — сказал я фон Шелленбергу.

Его холодное лицо как будто дрогнуло в улыбке — или мне это показалось?

Мы вернулись в отель к шести. Пока фон Шелленберг дозванивался в Баден-Баден, я исследовал номер — не было ли в наше отсутствие непрошеных гостей? Нет, никаких следов. Мне пришло в голову, что я, пожалуй, проявляю чрезмерное рвение. Впрочем, если клиент платит четыре тысячи марок за то, чтобы не стать легкой добычей убийц, никакое усердие не может быть чрезмерным.

Поговорив по телефону, фон Шелленберг отправился принимать ванну, а я налил себе виски со льдом. Я полагал, что в отеле моему клиенту ничто не угрожает, и все же на всякий случай запер дверь, ведущую в коридор. Закурив, я подумал, что хорошо бы поскорее отправиться из столицы в поездку по заповедникам. Там моя задача значительно упростится. Внезапно краем глаза я заметил, что дверная ручка повернулась и до отказа пошла вниз, дверь скрипнула под напором снаружи.

Беззвучно опустив стакан на столик, я выхватил пистолет и на цыпочках подкрался к двери. Прислонившись к стене, я отодвинул хорошо смазанный засов. Он издал легкий щелчок. Тот, кто был за дверью, не мог этого не услышать. Дверная ручка рывком вернулась в прежнее положение, чьи-то ноги глухо застучали по ковру в коридоре.

Распахнув дверь настежь, я успел увидеть метнувшегося вниз по лестнице мужчину с черными волосами. Я помчался за ним, но тут же понял, что мне его не догнать. Окна всех номеров по правую сторону коридора выходили на автомобильную стоянку и подъездную аллею. Я дернул дверь люкса номер один, она оказалась незапертой. Подбежал к окну и выглянул наружу. Стоянку для машин загораживали высокие кипарисы, посаженные у центрального входа, так что я не очень рассчитывал разглядеть того, кто ломился к нам в дверь.

Внезапно в комнате воцарилась тишина, и я понял, что в ванной увернули воду.

— Qui est la?[12] — донесся молодой женский голос. — Мама?

Я не отозвался.

— Отец?

Я утвердительно буркнул и, задержав дыхание, стал ждать, что же теперь будет. Через несколько секунд снова донесся звук льющейся воды. Она даже напевала под душем.

Я ждал, поглядывая то на стоянку, то на дверь ванной комнаты. Лишь два человека вышли пока что из отеля: седовласый индиец и брюнет, похожий на субъекта, которого я видел в коридоре. Он сел в "вольво" — последней модели и с дипломатическим номером. Выходит, это не тот, кого я ищу. Значит, беглец пока еще внутри здания.

— Что вы здесь делаете? — раздалось у меня за спиной.

Я совсем забыл о женщине! Повернувшись, я замер. Она выглядывала из-за двери ванной, сердито вздернув подбородок. Зеленые кошачьи глаза буравили меня с откровенной враждебностью, но такой она была еще прекраснее.

— Извините, — промямлил я, пятясь к двери.

— Не двигайтесь! — приказала она. — Иначе я закричу.

Я остановился, лихорадочно соображая, как выпутаться из этой истории. Если она закричит, администрация вызовет полицию, и пиши пропало! Представляю себе лицо Омари, когда меня к нему доставят…

— Что вы здесь делаете?

— В окно гляжу, — ответил я.

— Лжете!

— Только без паники, — сказал я спокойно.

— Кто вы? — потребовала она.

— Из охраны отеля, — вырвалось у меня.

Она продолжала пристально изучать меня и, конечно же, вспомнила первую нашу встречу.

— Что вам здесь нужно?

— Обычная проверка. — Я постарался придать лицу выражение безграничной честности и порядочности. — Окна, двери и все остальное… Мы советуем запирать двери — особенно, когда вы принимаете ванну.

Она не верила мне и все стояла, как мраморное изваяние Венеры, давая мне возможность любоваться своими стройными ногами.

Пятясь к двери, я подхватил со стула ее купальный халат и швырнул ей. Она запахнулась в него, не спуская с меня глаз, и тут с целым ворохом покупок влетела ее мать. Пожилая дама осеклась на полуслове, точно ее отключили от сети. Ужас исказил ее лицо.

— Ивонн! — наконец вскрикнула она.

Я прошмыгнул в коридор и поспешил к себе в номер.

Фон Шелленберг только что вышел из ванной. Я решил не беспокоить его рассказом о странном визитере: незачем омрачать его настроение в последний вечер в Найроби.

6

На следующий день спозаранок я вновь спустился к портье. Обычно улыбчивый молодой человек был на этот раз угрюм, однако заметно подобрел, когда я угостил его сигаретой.

Я попросил разрешения воспользоваться телефоном.

— Алло? — простонал Сэм.

— Извини, что потревожил твой сон, — сказал я.

Он помолчал, потом спросил с тоской:

— Сам-то ты когда-нибудь спишь?

— Приходится вкалывать, чтобы с голоду не помереть, — ответил я. — Не советую тебе подаваться в частные сыщики. У тебя привычки государственного служащего, и через месяц ты протянешь ноги.

— Кстати, о голоде, — перебил Сэм. — Спасибо за вчерашний завтрак. Он обошелся мне в двадцать пять шиллингов.

Торопясь наверх, чтобы опередить фон Шелленберга, я совершенно забыл заплатить за Сэма.

— Извини, старина, такая спешка была…

— Они хотели вызвать полицию, — продолжал Сэм. — Я тоже очень торопился и оставил бумажник в другом пиджаке. — Он дал волю своему гневу.

— Ради бога, Сэм, прости меня. Я верну тебе все до цента.

— А кто заплатит за моральный ущерб?

— Все претензии — ко мне. Это просто недоразумение. Успокойся, дружище.

Сэм чертыхнулся.

— Успокойся, говоришь? Посмотрел бы я на тебя! У меня в кармане украденный стакан, а метрдотель угрожает позвонить в полицию. Я твердил им, что ты заплатишь, но среди постояльцев отеля ты не числишься. В довершение всего у меня не оказалось при себе служебного удостоверения. Пришлось оставить в залог часы.

— А что же со стаканом? — спросил я. — Пригодился он тебе?

Сэм вздохнул.

— Один-единственный размазанный отпечаток.

— И?..

— Он не из тех, что были в вашем люксе.

Надежды мои рухнули. До сих пор мне и в голову не приходило, что фон Шелленберг может, помимо меня, интересовать кого-то еще, а теперь впервые задумался над этим.

— Ты меня слушаешь? — спросил Сэм.

— Да-да.

— Что, огорчен?

— Угу.

— А не подумал ты о том, что в номер мог забраться обыкновенный воришка?

— Ничего не украдено, — сказал я неуверенно.

— Наверное, ничего стоящего просто не оказалось, — заметил Сэм.

— Мне не до шуток.

— Я тоже не имею обыкновения шутить в такое время. Может быть, его интересовали драгоценности. Правда, гостиничные воры заранее намечают жертву, а не лезут в номер наобум. Кроме того, они работают в перчатках, а ваш гость был без них. Это исключает большинство гипотез, и у меня возникает вопрос: во что это ты впутался?

— Обязательно скажу, как только выясню.

— Всякий раз слышу от тебя одно и то же, — проворчал Сэм.

— Можно попросить тебя еще об одной услуге?

Сэм помолчал, потом сказал негромко:

— Знаю, что тебе нужно. Хочешь, чтобы я сличил отпечатки из люкса с дактилоскопическим архивом? Угадал?

— Абсолютно верно.

Сэм хихикнул.

— Еще вчера я велел своим парням заняться этим. Мог и не просить — мы всегда так делаем. Однако нет никакой уверенности, что тот, кого ты ищешь, окажется в нашей картотеке.

— А вдруг повезет, ведь они могли нанять кого-то из местных.

— Кто мог нанять?

— Неважно, я размышляю вслух. Ты дашь мне знать, если что-нибудь отыщешь?

— Как приду на работу, сразу справлюсь и позвоню.

— Не надо, Сэм. Лучше я позвоню.

Я повесил трубку, чем пресек расспросы, и поднялся наверх.

В девять часов явился наш гид. Он велел называть его по имени — просто Джо — и объявил, что возглавит четвертый маршрут туристического сафари по заповеднику Цаво и не пожалеет сил, чтобы сделать наш отпуск незабываемым. Вскоре вся группа собралась в вестибюле, куда уже снесли багаж. Джо объявил программу первого дня и роздал брошюры с подробными деталями маршрута, рассчитанного на неделю.

Подойдя ко мне, он остановился в нерешительности. Вероятно, я выделялся на общем фоне, как обгоревший пень на зеленой лужайке.

— Как поживаешь, брат? — спросил он.

— Отлично, — ответил я, и мы обменялись крепким рукопожатием.

Джо никак не мог понять, откуда я взялся, — мое черное лицо заинтриговало его.

— Ты американец? — спросил он с робкой улыбкой.

— Нет.

Джо был высокий, тощий, в линялой джинсовой куртке. Взгляд его больших покрасневших глаз внушал доверие.

— Ты приятно выделяешься в туристской толпе, — сказал он. — В каком автобусе едешь?

— В третьем.

— Увидимся! — И он еще раз пожал мне руку.

Фон Шелленберг, слушавший с неприкрытой скукой короткую речь Джо, сел на диван и развернул утреннюю газету. Я старался затеряться в туристской массе и не привлекать к себе внимания, хотя это было и нелегко. Немец никогда не открывал рта без особой на то необходимости, и со времени завтрака мы не сказали друг другу ни слова.

Закурив, я погрузился в изучение списка участников четвертого маршрута. Фон Шелленберга посадили в третий автобус. Он купил два места, очевидно имея в виду меня. В нашем автобусе ехали также Жак, Анн-Мари и Ивонн Поссары — французское семейство, которое было уже мне знакомо. Преподобный Лео Папино также был мне известен. Предстояло только познакомиться с неким Вэнсом Фридменом.

Вестибюль наполнялся багажом и туристами, у конторки портье отъезжавшие платили по счетам. Носильщики сбились с ног.

Автобусы были поданы ровно в десять. Раскрашенные в черно-белую полосу, они напоминали стадо зебр. На дверцах были обозначены название маршрута и порядковый номер. Водители эффектно выстроили их у входа в отель и открыли багажные отделения.

Гид Джо подал сигнал, и его четыре помощника принялись усаживать туристов в автобусы. Одновременно шла погрузка багажа. Фон Шелленберг невозмутимо продолжал читать газету. Я ждал, когда он поднимется с дивана.

В вестибюле оставались лишь немногие, и я подозвал носильщика, чтобы он взял наши чемоданы.

— Пора, — сказал я немцу.

Тот огляделся и направился со своим портфелем к выходу. Я следовал за ним, как и положено телохранителю, справа, за спиной. Случись что, я мог левой рукой столкнуть его с линии огня, а правой выхватить пистолет.

Утро было теплым и солнечным, огромный голубой купол неба был чист, если не считать редких облачков, чьи завитки только оттеняли небесную синеву. В такой день ничего нет лучше, как отправиться за город.

Автобусы быстро заполнялись. Носильщик поставил наши вещи в багажное отделение третьего автобуса, и я дал ему на чай.

Ни на кого не глядя, фон Шелленберг забрался на заднее сиденье и развернул газету. А я ждал, пока водитель захлопнет крышку багажника.

— Доброе утро честной компании, — раздался вдруг громкий голос, и в автобус поднялся толстый американец в шортах цвета хаки, пестрой рубашке с короткими рукавами и с улыбкой от уха до уха. Французское семейство демонстративно проигнорировало его появление.

Но американца это ничуть не обескуражило.

— Общий привет! Когда же этот балаган отчалит? У меня уже зад затек от неподвижности.

Один лишь водитель улыбнулся шутке. Тогда янки обратился ко мне:

— Фридмен, Вэнс Фридмен. Из Питтсбурга, штат Пенсильвания.

Я кивнул, и он протянул мне мясистую пятерню. Американец выглядел этаким пузанчиком-балагуром, впервые за долгие годы выбравшимся в отпуск. Волосы, поредевшие на лбу, подернулись сединой. Круглое красное лицо свидетельствовало о чрезмерных возлияниях — сетка лопнувших сосудов покрывала нос, окружья глаз и оттопыренные уши.

— А вас как? — спросил он громко.

Я ответил, и он несколько раз повторил мое имя — для пробы.

— Как оно пишется?

Я заглянул в его карие глаза — он спрашивал вполне серьезно, и я назвал свое имя по буквам. Он повторял их вслух за мной, точно занося в картотеку.

— Рад познакомиться. — Он снова протянул мне пухлую ладонь. — Прекрасная погода, верно?

— Вроде так, — согласился я.

Но что-то меня все-таки настораживало. Ах да, список туристов! Я извинился и поспешил назад, в вестибюль отеля.

— Я еду в четвертый маршрут по Цаво, — сказал я клерку из турбюро. — Покажите, пожалуйста, список моих попутчиков.

Клерк достал папку. Я ткнул пальцем в имя Вэнс Фридмен.

— Почему оно не напечатано, как другие, а вписано от руки? — спросил я.

— Бронирование производилось в последний момент, — ответил клерк и захлопнул папку.

Я вернулся в автобус. Вэнс Фридмен между тем пытался втянуть в беседу Ивонн Поссар. На ней был коричневый дорожный костюм, плотно облегавший округлые бедра и высокий бюст. Но, увидев меня, он тут же ее оставил.

— Великолепная дамочка, верно?

Я кивнул.

— Откуда вы?

— Из Найроби.

— Ваша страна — одна из самых прекрасных на свете, ничего подобного я еще не видел.

— А вы много путешествовали?

— Изрядно.

Еще бы, подумал я. Джо в это время велел туристам рассаживаться по местам. Он оказался человеком расторопным, и в считанные минуты автобусы были готовы к отправке.

В десять тридцать мы тронулись. Джо ехал в нашем автобусе, его место было рядом с водительским. Говорил он без умолку, шутил, рассказывал анекдоты, стараясь со всеми быть предельно дружелюбным, но пассажиры отмалчивались, даже американец не спешил ухватиться за столь благодатного собеседника.

К полудню наш "караван" спустился по каменистому серпантину в знаменитую долину Рифт-Вэлли. Дорога извивалась по склону, подобно тоненькой черной змейке, но на дне долины она распрямлялась, убегая к синеющим горам. Справа, в десяти километрах, вздымался серый конический кратер вулкана Лонгонот. За ним, на северо-западе, лежало, словно мираж, озеро Найваша.

Джо объявил притомившимся пассажирам, что на час дня назначен обед в гостинице на берегу озера. Однако лишь седовласая госпожа Поссар встрепенулась при этом сообщении и защебетала что-то по-французски, а дочь принялась переводить ее вопросы гиду. Тот пространно на них отвечал, остальным же туристам, казалось, все было безразлично.

— Водное пространство справа — это озеро Найваша, — несколько раз повторил Джо. — Фламинго гнездятся на другом озере — Накуру, что лежит вон за теми невысокими горами.

Туристы, за исключением француженок, бездумно уставились вдаль либо разглядывали карты и карманные путеводители. Нашего шофера, старика с выцветшими глазами, можно было принять за глухонемого. Джо предложил ему сигарету и сам закурил, оставив тщетные потуги расшевелить нас.

Я сидел сзади, рядом с фон Шелленбергом. Немец зарылся в газеты. Впереди нас сидели Фридмен и итальянский священник, который почти не говорил по-английски. Американец, отчаявшись найти собеседника, наконец умолк.

Лео Папино приехал из Венеции. Эту информацию я почерпнул из списка, который удалось раздобыть в отеле. Он явно думал о чем-то постороннем и лишь изредка щелкал затвором фотоаппарата.

Проехав еще немного, мы свернули с асфальта на проселок и покатили по засохшей глине к гостинице на берегу озера Найваша. Передние автобусы подняли такое облако пыли, что в ее кипящем водовороте наш "караван" стал невидим. По обе стороны проселка тянулась поросшая акациями долина. Там и сям пасся скот маасаев, дикие импалы щипали жесткую траву.

Мари Поссар без остановки что-то говорила мужу, а тот лишь кивал в ответ и изредка невесело хмыкал. Их дочь смотрела в окно. Лео Папино задремал. Вэнс Фридмен по карманному разговорнику зазубривал фразы на суахили, фон Шелленберг по-прежнему с удивительной прилежностью читал газеты.

Ровно в час мы были в гостинице у озера. Нас там ждали, столы уже были накрыты. Проголодавшиеся туристы набросились на "шведский стол", уплетая ростбиф, салат, фрукты, сладкое. Нас рассадили за столики по четверо. Еда была отменной, а вот компания могла быть повеселее.

Обед еще не кончился, когда я поднялся, чтобы позвонить Сэму.

— В люксе оказалось шесть различных отпечатков, — сообщил он без долгих проволочек. — В том числе твои и двух горничных. Видишь, я не поленился установить даже это.

— А остальные? — нетерпеливо спросил я.

— У нас в архиве они не значатся.

Он помолчал, давая мне время обдумать услышанное, потом продолжал:

— Можно предположить, что из трех оставшихся одни принадлежат твоему немецкому другу.

— Итак, уравнение с двумя неизвестными, — подытожил я.

— Вот именно.

Дело оказывалось не таким простым, как мне думалось вначале.

— Вероятно, прежний постоялец номера тоже наследил, — высказал дельную мысль Сэм. — Стало быть, мы имеем лишь одного неизвестного.

— Кто же он? — крикнул я в трубку.

— В этом весь вопрос.

Я поблагодарил его и сказал, что позвоню снова, когда все хорошенько обдумаю.

— Послушай, у меня есть идейка, — сказал он. — Дай мне двадцать четыре часа.

— Надеюсь, идейка стоящая, — сказал я.

— Лучше такая, чем никакой, — огрызнулся он и повесил трубку.

Когда я вернулся к столу, мои попутчики уже перешли к десерту. Ивонн Поссар оживленно болтала с Джо. Ее родители по-прежнему говорили друг с другом. Вэнс Фридмен больше не предпринимал попыток втянуть в разговор итальянца. Фон Шелленберга за столом не оказалось.

Выпив глоток кофе, я отправился на розыски тихого немца. Он сидел на скамейке, откуда открывался вид на озеро, и при моем приближении вскинул глаза.

— Кому вы звонили?

— Приятелю, — ответил я.

Он озабоченно пожевал сигару. Я рассказал ему про Сэма, но от этого его беспокойство не уменьшилось. Предоставив немца его невеселым мыслям, я уселся на соседнюю скамейку.

С озера дул прохладный ветерок. У самой кромки воды аисты охотились за лягушками. В некотором отдалении от берега ныряли в поисках съестного водоплавающие птицы.

Через полчаса Джо прислал за нами водителя. Мы заняли места в автобусе, и "караван" покатил вокруг озера на юг, в сторону Нарока. Впереди лежали бесплодные равнины Лоита.

Нынешний год выдался самым засушливым за последнее десятилетие. Тощий скот околевал вдоль дорог на глазах у беспомощных владельцев, смирившихся с ударами судьбы. Стервятники слетались на запах падали. Горы отбеленных дождями костей — вот и все, что оставалось от несчастных животных. Газели Томпсона, обессилевшие от голода, понурив головы, прятались в редкой тени колючих кустарников, ожидая неизбежного конца. Одинокие антилопы-гну походили на изваяния.

Продвигаясь дальше на юг, мы все сильнее страдали от духоты. Разговоры стихли, кое-кто уже клевал носом.

Вскоре, кроме водителя, бодрствовали только Джо и я. Автобус катил по равнине Маасаи-Мара в охотничье угодье Кикорок.

В тот вечер мы ужинали на веранде, и прохладный ветерок обдувал наши лица. Джо сидел за столиком с семьей Поссар, забавляя их бесконечными рассказами о животном мире Африки. Я-то знал, что большинство его историй — чистейшая выдумка, но французы слушали затаив дыхание. Нашими с фон Шелленбергом соседями по столу были молчаливый итальянец и словоохотливый янки. Американец рассказывал, что выиграл поездку в Кению в телевизионной викторине, назвав двенадцать видов зверей, встречающихся в Восточной Африке.

— Иначе такая роскошь была бы мне не по карману, — вздохнул он. А сам мне хвастался, что объехал чуть ли не полмира!

— Что у вас за профессия? — Фон Шелленберг впервые за весь вечер открыл рот.

Фридмена этот вопрос как будто бы застал врасплох.

— Я торговец.

Фон Шелленберг едва заметно ухмыльнулся.

— Держу пари — вы торгуете подержанными автомобилями.

— Черт возьми, как это вы угадали?! — загоготал Вэнс Фридмен.

Он полез за бумажником и роздал всем свои визитные карточки.

— На случай, если окажетесь в Пенсильвании. У меня самое крупное дело в Питтсбурге. Вы бывали в Штатах?

Я покачал головой, итальянец тоже, один лишь фон Шелленберг кивнул и сунул карточку в карман, даже не взглянув на нее.

— Где именно? — спросил его Фридмен.

Немец пожал плечами.

— Да всюду.

Лео Папино рассматривал визитную карточку с сомнением.

— Святой отец, если будете в Америке, милости прошу! — сказал ему Фридмен.

Итальянец снова покачал головой, как бы давая понять, что ему нечего делать в безбожной стране.

Подошел официант, чтобы убрать со стола, и Фридмен заказал выпивку на всех.

— У нас есть повод, не правда ли? Необходимо спрыснуть наше знакомство.

— Извините. — Фон Шелленберг поднялся. — Мне необходимо позвонить по важному делу. Бизнес, знаете ли.

— Но ведь все мы как будто в отпуске! — воскликнул Фридмен.

— Извините, господа. — Немец учтиво склонил голову. — Спокойной ночи!

И зашагал прочь своей величественной походкой. Американец проводил его тяжелым, недобрым взглядом.

— Ну и тип! Чем он занимается?

— Бизнесмен, — ответил я.

— А что у него за бизнес?

Я пожал плечами.

— Вы его компаньон?

Я кивнул.

— Ношу за ним чемоданы.

Фридмен захохотал:

— Тоже бизнес!..

Он велел принести коньяк для нас, вино — для итальянца. После первой же рюмки священник отправился на боковую, а мы заказали еще коньяку и весело скоротали вечер. Я уверен, что янки старался напоить меня допьяна. Я пил с ним на равных, не отставая, а сам все думал, что ему от меня надо. Узнал я это значительно позже.

Мы изрядно набрались, и я пошел спать, решив, что позвоню Сэму на следующий день с места очередной ночевки — из палаточного лагеря Кура.

7

В лагере Кура телефона не было, я узнал об этом, когда мы туда добрались, покрыв более двухсот километров по ухабистому африканскому бездорожью.

Управляющий лагерем, недавний выпускник Утали-колледжа в Найроби, объявил, что его рация бездействует уже несколько месяцев — никак не пришлют запасных частей. Молодой человек держался уверенно, был радушен и общителен, и казалось, что отсутствие связи с внешним миром его ни чуточки не огорчает.

— Вы проводник? — спросил он меня.

— А что, похож?

Он улыбнулся и покачал головой:

— Да нет, те циники. Вы из туристской группы?

Я кивнул и спросил:

— А все-таки, что вы делаете в экстренных случаях, когда необходимо дозвониться?

Он пожал плечами.

— Я здесь пять месяцев, а телефон уже год как молчит, и за все это время не было ни одного экстренного случая.

— А если, скажем, гиена стащит кого-нибудь из туристов?

Он добродушно рассмеялся.

— Во-первых, у местных гиен хороший вкус. Во-вторых, недалеко отсюда, в Магади, есть полицейский пост.

Я присвистнул. По карте, которую я приобрел на бензоколонке фирмы "Шелл", до Магади отсюда целых шесть сантиметров солончаков. Я не преминул высказать свои сомнения.

— В этой глуши и дикости, — ответил управляющий, — шестьдесят километров не расстояние.

Я вернулся к себе. Палатки были поставлены позади просторного бревенчатого коттеджа, в котором находились контора, ресторан и бар, а также ванные комнаты и душевые кабины с холодной и горячей водой. Палаток было не менее пятидесяти, разных размеров и формы. Территория лагеря была обнесена проволочным заграждением, чтобы отвадить не в меру любопытных зверей. В углу, всего в нескольких метрах от озерка, на четырех стальных опорах высилась водокачка.

В соседней палатке разместился фон Шелленберг. Я привязал полотняные створки таким образом, чтобы открыть доступ свежему воздуху, и прилег на койку. Прошедший день показался чересчур долгим и жарким, кроме того, давало себя знать выпитое накануне. Я заснул и спал, пока не позвали к ужину.

Когда все сели за стол, я извинился и вернулся в палатку, якобы за сигаретами. Настало время действовать, решил я. Одолжив у ночного сторожа фонарь, я отыскал палатку Вэнса Фридмена и учинил в ней тщательный обыск, однако не нашел ничего, что бы подтвердило либо развеяло мои опасения. Отдав фонарь хозяину, я вернулся в ресторан. Какая обида, что нельзя позвонить Сэму!

После ужина большинство уставших с дороги туристов разбрелись по палаткам, за нашим столом остались только Вэнс Фридмен, Ивонн и я. Вскоре, выпив лишь пару рюмок, американец нас оставил. Мы болтали с француженкой о разных пустяках. Она расспрашивала про Африку, я отвечал что знаю. Оказалось, что во многих вещах я куда менее сведущ, чем она: Ивонн добросовестно штудировала путеводители.

— Значит, вы из гостиничной охраны? — Она разразилась звонким смехом.

— Должен же я был что-то вам сказать, — улыбнулся я. — Конечно, вы мне не поверили, но все-таки не стали кричать.

— Что вам понадобилось в моей комнате? — спросила она.

— Говорю же — смотрел в окно!

— Очевидно, в вашем номере окон не было!

— Они выходили на другую сторону.

— А я решила, что вы насильник.

— Конечно, что еще вы могли подумать?

На ней было длинное вечернее платье и на плечах белая шаль — ночной воздух был довольно прохладен. Длинные черные волосы развевались по ветру, обрамляя лицо. Большие глаза неотрывно следили за мной.

— Вы так до сих пор и не сказали, чем на самом деле занимаетесь.

Я кивнул. Тут к нам подсел Джо и целиком завладел вниманием девушки. На нем был темный костюм, галстук, он из кожи вон лез, чтобы произвести впечатление. Я почувствовал себя лишним.

Ночь делалась все холоднее. Взошла луна, ярко заблестела поросшая акацией долина, тянувшаяся, казалось, до самого края земли, и оттуда долетали странные ночные звуки. С потолка веранды свешивалась карбидная лампа, ее шипение дополняло симфонию африканской ночи.

На веранде осталось не больше дюжины туристов. Джо развлекал француженку эпизодами своей героической биографии. Я откинулся на спинку плетеного стула, гоняя комаров и довольствуясь скромной ролью зрителя. Мне было не до чар Ивонн, обстоятельства требовали быть начеку.

Внезапно из ночного мрака донесся жутковатый хор. Все прислушались. Непонятные вопли то усиливались, то затихали, напоминая смех безумца.

— Дикие собаки, — хладнокровно пояснил Джо. — Наверное, празднуют удачную охоту, добычу делят.

Ивонн спросила, откуда ему это известно.

— Да уж известно! — ответил Джо. Он был весьма самоуверен и потому каждое свое слово выдавал за непреложную истину. — Я в этом деле не новичок, — заявил он и, приложив ладонь к правому уху, снова прислушался. — Теперь к веселью присоединились гиены и шакалы.

Перебранка плотоядных хищников продолжалась еще несколько минут, затем прекратилась. Очевидно, все до последней косточки было разобрано и стая мародеров отправилась на поиски новой поживы. Жизнь на равнинах бьет ключом, у нее бешеный темп. Тянущая килограммов на триста зебра за четверть часа может быть изглодана без остатка.

Джо говорил теперь о ночи. Для него это была открытая книга, он все тайны ее постиг, это очень просто, надо лишь быть повнимательней. Видать, он всякий раз проделывает с туристами такие трюки. Вскоре все, кто был на веранде, внимательно вслушивались в ночь, пытаясь отличить отдельные ее голоса и шорохи.

— Что это? — спросила Ивонн, касаясь руки Джо.

Казалось, совсем близко от лагеря в густой траве, залитой лунным светом, кто-то протяжно стонал. От этого звука мороз подирал по коже — так мать оплакивает сына.

На лице Ивонн запечатлелся притворный ужас, она явно заигрывала с Джо.

— Сова-орел, — сказал он, похлопывая ее по руке. — Совершенно безвредное существо.

Пары, сидевшие за соседними столиками, засыпали Джо вопросами, он охотно отвечал. Ивонн не отняла у Джо своей руки. Он заказал еще выпивку и раскурил для нее сигарету. Я лишь наблюдал за ними, радуясь тому, что не участвую в спектакле.

Постепенно под благотворным действием джина с тоником француженка оттаяла и, поддавшись уговорам Джо, принялась рассказывать о себе: единственная дочь у родителей; отец крупный винодел; сама она учительствует в окрестностях Парижа, работа ей нравится. Путешествовать в обществе родителей не такое уж удовольствие. Отец все время боится, что их обсчитают, надуют. Мать вечно его бранит, а ей приходится быть меж двух огней.

— Насколько богат ваш отец? — спросил Джо.

— Более чем достаточно. — Ивонн широко улыбнулась.

Джо непревзойденный мастер такой вот пустячной болтовни — профессиональная выучка.

— У вас много дружков? — последовал очередной вопрос Джо.

— Придержите воображение, — поставила его на место Ивонн. — Оно у вас чрезмерно разыгралось.

Последние две пары, пожелав нам спокойной ночи, направились к палаткам, в темноте спотыкаясь о корни и производя несусветный шум. Официант привернул керосиновую лампу над освободившимся столиком.

Ивонн извинилась — ей понадобилось отлучиться. Джо алчно глядел ей вслед, на его лице заиграла гаденькая ухмылка, он протяжно вздохнул и покачал головой.

— Как твое мнение? — спросил он.

— Она твоя! — заверил его я.

Он отхлебнул пива, хотя жажда у него была иного свойства, пивом ее не зальешь. Бравый охотник, искатель приключений, подумал я.

— Еще не факт. — Он снова покачал головой.

— Но ты на верном пути. Продолжай в том же духе.

Джо неопределенно пожал плечами.

Вернулась Ивонн, высокая, стройная; она словно скользила по полированным доскам веранды. При ее появлении в глазах Джо снова зажегся голодный блеск. Она не стала садиться, зевнула, грациозно прикрыв рот ладонью, и объявила:

— Пора баиньки.

Джо мгновенно вскочил.

— Я вас провожу, — вызвался он.

— Сама дойду…

— Мы не можем позволить, — перебил Джо, — чтобы такая красавица блуждала в потемках. — Он подал ей сумочку. — Сами слышали, как воют гиены. Сюда и львы забредают, не говоря уже о злых духах. Нет, женщина здесь ни на миг не должна оставаться одна.

— Что еще за духи?

— В путеводителях о них не пишут. — Джо уверенно повел ее с веранды.

— Спокойной ночи! — обернувшись ко мне, сказала Ивонн.

— Спокойной ночи! — ответил я.

— Сейчас вернусь, — пообещал Джо. — Выпей еще пива, я угощаю. Официант, пива моему другу!

Официант неохотно пошел выполнять заказ. Я смотрел им вслед, они спустились по деревянным ступенькам и пошли к палаткам. Джо положил Ивонн руку на талию, вскоре шаги стихли, поглощенные неумолчной ночью.

Официант принес пива и отпустил недвусмысленное замечание относительно позднего часа. Все его коллеги давно отправились на покой, оставив его прислуживать засидевшимся после ужина гостям. В баре палаточного лагеря нет определенного часа закрытия, хозяева рассчитывают на здравый смысл и добрую волю посетителей, пояснил он мне.

— Хотите пива? — предложил я.

Ему эта идея пришлась по душе. Мы сидели рядом, потягивая из кружек, вслушиваясь в говор ночи. Лампа негромко шипела под потолком. В ее стекло дробно стучали мотыльки, совершая коллективный обряд самоубийства. Жужжали комары в поисках дармовой кровавой выпивки. На равнинах шумно ссорились шакалы и гиены.

Через некоторое время лампа испустила дух. Джо так и не вернулся на веранду. Пожелав официанту спокойной ночи, я отправился в свою палатку. В ней было темно и одиноко.

8

Утром седьмого августа в голубом небе над лагерем Кура ярко пылала заря. День снова обещал быть жарким и пыльным. Пока что солнечные лучи не нагрели студеного ветра, гулявшего по бескрайней маасайской саванне, он посвистывал в кронах огненных деревьев, шумно хлопал брезентом палаток. Проснулись птицы в колючем кустарнике, огласив окрестности звонкой серенадой.

Я встал рано, да и ночью спал плохо, урывками. Одеяла были тяжелые, пыльные, я не мог укрыться ими с головой, так что меня непрерывно осаждали комары. К моей зависти, из соседней палатки доносился могучий храп фон Шелленберга, заглушавший романтические звуки саванны: одинокий крик совы, безумный хохот мародерствующих гиен, кваканье лягушек в озере Кура. Ближе к рассвету за стенками палатки дробно застучали копыта — это набрело на лагерь стадо антилоп.

Я оделся, натянул ботинки, распахнув полог, вышел в предрассветную стужу и залюбовался утренним великолепием. Солнце только что взошло над далеким горизонтом, небо было бледно-голубым, и на его фоне прекрасно выделялась покатая вершина горы Кения, вздымавшаяся над поросшей травой равниной. А ведь до нее отсюда без малого триста километров на юго-восток.

Я побрел через спящий лагерь к бревенчатому коттеджу. Из трубы уже лениво вился дымок — повара готовили завтрак. Приняв холодный душ, чтобы прогнать сонливость, я уселся на веранде. Служащие лагеря уже были на ногах: одни подметали дорожки, другие накрывали столы. На ветвях акаций подле своих перевернутых гнезд, производя несусветный гомон, головой вниз качались птицы ткачики.

Я достал брошюрку с маршрутом и картой-схемой. После завтрака наш "караван" будет трястись на северо-восток по бездорожью через лес, к перевалу Нгулуман в горах Мапараша, затем мы свернем на юг и по нагорью Твига доберемся до Наманги, где в начале первого нас ждут к обеду.

В половине восьмого из палаток стали появляться заспанные туристы, они потянулись к душевым и вскоре заняли места за столиками на веранде.

Первой из нашей компании ко мне присоединилась Ивонн Поссар. Вид у нее был свежий, бодрый, она стала еще красивей за ночь. Голубой ковбойский костюм плотно облегал ее стан, в вырезе спортивной рубахи — шейный платок. Ивонн легко взбежала на веранду, ее глаза светились жизнелюбием и энергией.

— Доброе утро!

— Доброе! — коротко отозвался я.

— Как спали?

— Отлично, — соврал я. — А вы?

— Умираю от голода. Закажем сразу или будем ждать остальных?

— Если вы так же голодны, как я, то лучше начнем.

На завтрак предлагался целый ассортимент блюд: яйца, бекон, сосиски, гренки, джем, мармелад, чай, кофе, а ведь припасы возят в лагерь из далекого Найроби.

Вэнс Фридмен появился на веранде как раз в тот момент, когда официант уже направлялся с нашим заказом на кухню. Янки успел его перехватить, потом подсел к нам и рассыпался в приветствиях. На нем были шорты и куртка сафари. Облик его за ночь не претерпел изменений: все тот же балагур, рубаха-парень, простак и скромник, душа нараспашку, честная натура, но не из тех, однако, кто любит распространяться о себе. Достав крошечный блокнотик, американец принялся что-то в нем писать.

Зато Ивонн как подменили — она, подобно своей матушке, теперь болтала без устали: о погоде, о попутчиках, о всякой всячине, энергично жестикулировала, не замечая того, что один из ее слушателей занят дневником, а другой потихоньку наблюдает за окружающими.

Я кивал и вежливо улыбался, а сам краем глаза пытался разглядеть, что строчит Вэнс Фридмен. До завтрака он даже не дотронулся и, лишь кончив писать, наконец перенес свое внимание на яичницу с ветчиной. Ивонн, поев, закурила и предложила сигарету мне, но я отказался.

— Неужто вы не курите?!

Она протянула пачку Вэнсу Фридмену, но и тот, учтиво поблагодарив, не взял сигарету.

— Час слишком ранний, — пояснил я.

— А табачный дым вам не помешает? — спросила Ивонн у янки.

— Нисколько.

Фон Шелленберг к завтраку не вышел, хотя я видел, как он в полосатом купальном халате возвращался в свою палатку из душевой.

Я поднялся из-за стола, будто бы направляясь к бару, вышел наружу с противоположной стороны и быстро зашагал вдоль выстроившихся в ряд палаток к той, где ночевал немец. Его там не оказалось. В растерянности я поплелся назад и столкнулся с ним, когда он выходил из палатки Вэнса Фридмена.

Мы уставились друг на друга. С непроницаемым лицом он застегнул на молнию полог чужой палатки и оправил на себе походный костюм.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро.

Мы пошли в сторону коттеджа.

— Что-нибудь нашли? — спросил я.

Он покачал головой.

— И я тоже, — сказал я.

Больше мы этой темы не касались. В начале десятого "караван" тронулся в путь, взяв курс на юго-восток, к Наманге.

9

В пограничный городок Наманга мы прибыли вскоре после полудня. День опять был сухой и жаркий. Горячие порывы ветра перекатывались по саванне, пыль впивалась в кожу, трескались губы.

И хотя туристам это доставляло неудобства, никто не жаловался. Ведь мы пересекали местность, наиболее богатую зверьем во всей Восточной Африке. Туристы заглядывали сюда не часто. В зоне между лагерем Кура и горами Мапараша попадались огромные стада антилоп-гну, зебр; тысячи животных брели на север, к руслам непересыхающих рек.

Когда автобусы подъехали к отелю "Наманга", туристы высыпали из них в радостном возбуждении. Женщины выстроились у душевых, а мужчины с облупившимися носами оккупировали бар и принялись хлестать ледяное пиво.

Джо, фон Шелленберг и я присели за столик на лужайке, подальше от шумной толпы. Осушив бутылку, фон Шелленберг извинился — ему надо было срочно позвонить.

Джо, проводив его взглядом, спросил:

— Каковы твои обязанности?

— Я у него на побегушках.

— Чем он занимается?

— Крупный промышленник.

— А поточнее?

— Напомни после, я у него спрошу.

Джо заказал еще пива — себе и мне. В тех редких случаях, когда маска энергичного администратора сползала с его лица, он выглядел усталым. Видать, осточертела ему его работа.

— Попадаются такие клиенты — врагу не пожелаешь, — вздохнул он. — Скотская профессия.

— Зато туризм дает казне валюту — так утверждает правительство.

— Ерунда это, дружище. Казне перепадают лишь жалкие крохи. Валюта остается там, где и была, — в Европе и Америке. Я служил когда-то в одной фирме, которая даже и не пыталась лицемерить. Туристы заранее, еще дома, оплачивали стоимость поездки: отели, транспорт, еду и все прочие расходы. По приезде в Найроби им выдавали карманные деньги в кенийской валюте, так что ни один доллар или фунт в Кению не попадал. Несколько лет подряд фирма несла убытки, а когда окончательно обанкротилась, хозяйничавшие в ней индийцы эмигрировали в Канаду и построили там несколько отелей.

— Бизнес есть бизнес, — заметил я.

Джо кивнул:

— Что правда, то правда. Организаторы туристских поездок — худшая разновидность дельцов. Изучив вкусы заморских толстосумов, они наживаются на их наивности, капризах и прихотях. Им сбывают всякий хлам, подделки под старину, деревянные фигурки и прочую экзотику, например ночлег на болоте под комариный писк, и они приходят в восторг от собственной отваги. Ничего не стоит уговорить их приобрести бесплодный участок земли, негодный даже для скота. Им можно сбыть солнце и пыль, они готовы выложить наличные за что угодно — им их просто некуда девать. Коренные кенийцы слишком горды, они такой, с позволения сказать, коммерцией гнушаются. У них не хватает мозгов, чтобы брать деньги ни за что. А то, что бесплатно, туристам неинтересно. Раз бесплатно, значит, вещь никчемная. Если открыть перед ними все двери и предложить провести отпуск в Кении задаром, знаешь, что они сделают? Поедут в другое место, где знают цену их долларам, маркам и фунтам. Ведь кое-кто из них всю жизнь копит, чтобы, уйдя на покой, совершить одно-единственное сафари, а затем уж и умирать можно спокойно. Запомни, для туриста ценность любой вещи определяется тем, сколько они за нее отвалили. Бывают, правда, исключения, когда им кажется, что они нас надувают, и они уезжают со своими вздорными и предвзятыми представлениями. Мудрая заповедь уличных торговцев с Кимати-стрит: никогда не требуй за товар подлинной цены. Иностранцы любят, чтобы с них драли семь шкур.

Джо загасил окурок в пепельнице. Его лицо помрачнело, проступили морщины на лбу, взгляд стал суровым и жестким.

— Жалкую деревяшку, цена которой пара шиллингов, сбывают за несколько фунтов, — продолжал он. — А спроси за нее настоящую цену, никто такую дешевку не купит. К тому же туристы обожают торговаться и считают, что им всегда удается перехитрить туземцев. Имей это в виду!

Я неопределенно хмыкнул.

— Ты мне открываешь глаза, теперь и мне понятно, что к чему.

— Не обольщайся. — Джо махнул рукой. — И не торопись после моих слов открывать туристическое агентство.

— Да где бы я, черт возьми, взял на это деньги!

— Деньги не главное. — Джо покачал головой. — Не в них дело.

— А в чем же?

— Вот в чем! — Он ткнул длинным указательным пальцем себе в голову. — Большинство кенийцев довольствуются ролью носильщиков, шоферов, приказчиков, официантов и рассыльных — лишь бы с голоду не помереть. Ума не хватает осознать всю безнадежность своего положения. Ведь лавочник еще не бизнесмен. Сам-то ты хоть это понимаешь?

Я пожал плечами.

— Чтобы стать гидом, тоже большого ума не надо.

Тут я покачал головой.

— Ничего ты, оказывается, еще не знаешь. В любом деле необходим опыт и мозги. Вообще-то, чтобы добиться успеха, прежде всего нужна сила воли и откровенная жестокость.

Я снова кивнул, про себя подумав, что мне следует отправиться на поиски немца. Вэнс Фридмен сидел в одиночестве в дальнем конце веранды и делал записи в дневнике.

Джо не умолкал. Сам он начал с должности младшего егеря в заповеднике. До недавних пор эта профессия была для черных недоступна. Проведя несколько лет на звериных тропах, он подал в отставку и сменил ремесло, стал сопровождающим туристских групп. Раньше и это занятие было исключительной монополией белых. Он выучился говорить на нескольких языках, включая французский, однако мудро решил не обнаруживать этого в присутствии Ивонн.

Он прекрасно выполнял свои обязанности, туристы требовали у агентства, чтобы к ним ставили именно его. На него был спрос, без дела он не сидел. Согласитесь, что в стране, где многие не имеют работы, это само по себе достижение: не он ищет работу, а работа ищет его. Во всех туристических конторах имеется его адрес и телефон. Не он им звонит, а они ему. Это и есть высший признак профессионализма.

— А почему ты ушел из егерей? — спросил я.

— Надоело выполнять чужие приказы, быть на побегушках. Попадаются такие горе-начальники — не могут кабана от собственного зада отличить!

Джо был гордым кенийцем. Без малого шесть футов роста, сухощавый, стройный. Костюм сафари от дорогого портного сидел на нем безупречно. Он держался внушительно, уверенно. Черным людям это редко удается, когда они заняты в туристической индустрии, где всем верховодят европейцы.

Проголодавшиеся туристы в предвкушении обеда потянулись к ресторану.

— Знаешь, чем я займусь, когда брошу нынешнее свое занятие? — спросил Джо. — Куплю себе парочку охотничьих ружей крупного калибра, скажем "винчестер-магнум". Таким можно уложить слона с первой попытки.

Я изобразил удивление.

— На кой черт?

— Стану охотником, — объяснил Джо. — В свое время я довольно метко стрелял.

— Но ведь охота запрещена, — напомнил я.

— Я тоже об этом слышал, — кивнул он. — Но ты бы изумился, узнав, что на самом деле творится. Гостящие в Кении знаменитости получают лицензию на кого вздумается.

До меня доходили такие слухи. Даже президент Всемирного фонда охраны животного мира, приехав к нам, якобы развлекался охотой на редких зверей.

— А сколько слоновой кости ежегодно вывозят из Кении! Я так смотрю на это: пока есть спрос, будет и предложение! А спрос не уменьшается. Китайские миллионеры из Гонконга не торгуясь берут львиные шкуры, слоновьи бивни и все остальное. И я бы не прочь поучаствовать в таком бизнесе — лишь бы писали без ошибок мое имя на чеках! Закажут рог носорога — я им отправлю всю тушу целиком. В этом деле долгие годы безраздельно господствовали белые, а едва кенийцы попробовали их потеснить, охоту объявили вне закона!

Самое удивительное заключалось в том, что Джо и не думал шутить. И кое в чем он был прав!

— Из меня выйдет выдающийся охотник. Кения таких еще не видывала!

— Ты хотел сказать: браконьер, — поправил я.

— Беспощадный истребитель крупной дичи. Дело не в названии, а в сути.

— Ах, Джо, — поспешил урезонить его я, — слишком уж ты разошелся. Не так-то легко обессмертить свое имя и войти в историю.

Он мрачно кивнул:

— Сам знаю.

Я допил свой стакан и поднялся.

— Только позвоню в Найроби и сразу вернусь.

Когда я подошел к стойке, фон Шелленберг расплачивался с портье за телефонный разговор.

— Звонил в свою контору, — объяснил он мне. — Необходимо постоянно быть в курсе всех дел.

— И мне тоже! — в тон ему воскликнул я.

Сначала я позвонил Асии. У нее для меня было лишь одно устное послание — от комиссара. Омари требовал, чтобы я немедленно связался с ним. Ни за что на свете, подумал я, набрал номер дактилоскопического отдела и подозвал Сэма.

— Наконец! Слава богу! — таковы были его первые слова.

— Что стряслось?

— Вчера мы весь день не занимали телефон, чтобы ты смог дозвониться.

— Мы?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Откуда ты звонишь?

— Неважно. У тебя есть новости?

— Где ты находишься?

— Сначала ответь на мой вопрос!

Последовала тишина, Сэм собирался с мыслями.

— Плохи твои дела, старина. Целая куча неприятностей.

— Омари?

— Он и еще тысяча чертей. Откуда ты звонишь?

— Успокойся, Сэм. Что там у вас происходит?

В трубке послышался тяжелый вздох.

— Омари совсем взбесился, после того как ты исчез. Божится, что засадит тебя за решетку, едва ты объявишься.

— Ничего нового, — заметил я. — Ну а как с отпечатками пальцев?

— Я еще над ними работаю.

— Продолжай в том же духе, вечером позвоню.

— Погоди! — рассердился Сэм. — Что сказать Омари?

— Ничего.

— Я должен ему что-то сказать!

— Скажи, что я не звонил.

— Я не могу врать.

— Почему?

Сэм умолк, потом сказал грустно:

— Потому что я… законченный мерзавец.

— Знаю.

— Не могу ослушаться приказа. Твой звонок засекли, и Омари доложат, откуда ты звонил.

— Что-что?

— Да, — едва слышно произнес Сэм. — Не забывай, ведь у нас тут полиция. — И он повесил трубку.

Его слова отрезвили меня. Кто я такой, чтобы играть в прятки со всемогущими и всевидящими фараонами!

Заплатив за разговор, я вернулся на веранду к фон Шелленбергу и Джо. Втроем мы отправились в ресторан обедать.

Вэнса Фридмена что-то не было видно. Лео Папино сидел за столиком один, и мы подсели к нему. Он выглядел усталым, был бледен, все время отирал пот со лба.

— Вы здоровы? — спросил его Джо.

Он кивнул:

— Si. Слегка устал, жарко сегодня, si?

Однако, съев лишь несколько ложек супа, он извинился и пошел на веранду — отдохнуть, прежде чем мы снова отправимся в дорогу.

10

После обеда все снова заняли места в автобусах, и "караван" покатил на восток вдоль границы с Танзанией. Следующий привал, если верить карте маршрута, в Леме Боти, там бьют ключи, а в болотах водятся гигантские крокодилы и гиппопотамы.

Жара постепенно спадала, подул свежий ветер. Из-под колес летела тонкая, будто просеянная, пыль и густыми тучами повисала над саванной. Мы ехали сквозь бурый кустарник, по обеим сторонам дороги полыхали огненные деревья, виднелись громадные муравейники. Из зверей попадались пока только жирафы и газели. Над серо-муаровой равниной кое-где возвышались пологие холмы и каменистые гряды.

Сидя у окна, я думал об американце. Вэнс Фридмен ехал на заднем сиденье, он морщил лоб, стараясь сквозь пыль разглядеть окрестности. Сидевший рядом с ним Лео Папино, как обычно, листал карманную Библию.

Госпожа Поссар дремала, прислонив голову к плечу мужа. Француз был одет специально для сафари, в мешковатый дорожный костюм. Глаза в сетке морщин уставились в пространство. Мне казалось, что я понимаю, почему у него всегда такой озабоченный вид: должно быть, постоянно думает о своем винокуренном заводе, как бы чего там не приключилось в его отсутствие! А ведь, по словам Ивонн, фирма закрылась на лето, большинство сотрудников в отпуске. Может, Поссар из тех людей, что никогда не знают покоя? Оттого, наверно, и разбогател?

Ивонн одолжила у Вэнса Фридмена разговорник суахили и теперь упражнялась в произношении. Выглядела она по-прежнему замечательно, была веселой, бодрой и оживленной и то и дело теребила меня, требуя произнести какую-нибудь фразу.

Она мешала сосредоточиться, а мне было над чем поломать голову. Ухабистый проселок все тянулся и тянулся, казалось, ему не будет конца. Проехав пятнадцать километров, мы пересекли реку Наманга и оказались на территории заповедника Сокото. Еще двадцать километров на север, и проселок делал петлю у подножия горы Аспен, чья вершина достигает пяти тысяч футов над уровнем моря. До охотничьей гостиницы "Баобаб" оставалось не менее восьмидесяти километров. Горы Ингито, окаймлявшие озеро Амбосели, убегали на север. Они служили границей между двумя заповедниками. Амбосели отделяла от Цаво равнина Куко — огромное, покрытое сухой травой пространство между величественным Килиманджаро и горами Чиулу.

Не стану пересказывать фон Шелленбергу мой разговор с Сэмом, думал я, немцу незачем это знать.

Когда до "Баобаба" оставалось километров десять, дорога разветвилась. До горячих ключей Леме Боти было всего пять километров на юг. Речушка, бравшая там свои истоки, причудливо извивалась среди болот и впадала в озеро Амбосели, огибая южную оконечность гряды Ингито. Со склонов Килиманджаро стекали еще два потока, пополнявшие запасы воды в Амбосели. Они каким-то чудом не пересыхали на поросшем акациями нагорье.

Наш "караван" повернул к Леме Боти. Пыли здесь было поменьше, зато нас нещадно трясло на камнях. Я открыл окно. На востоке, всего километрах в двадцати, параллельно дороге тянулся горный кряж Ингито, его скалистые вершины круто вздымались над плоской местностью. Растительность становилась все беднее, а на склонах среди гигантских валунов виднелись одиночные акации да колючий кустарник. На склонах ярко цвели "канделябры", их толстые, мясистые ветви держали высоко над собой гирлянды алых цветов. Все реже и реже попадались на глаза скрюченные баобабы.

Я все думал: Вэнс Фридмен, Питтсбург, Пенсильвания. Торговец подержанными машинами, который всюду побывал и все на свете видел…

Теперь впереди уже можно было разглядеть оазис Леме Боти, пышная тропическая зелень резко выделялась на фоне спекшихся окрестных равнин. Водяные персики, зонтичные акации, дикие финики и огненные деревья буйно разрослись, создавая сплошной ковер, тянущийся вплоть до южной оконечности гор Ингито.

Вскоре "караван" уже въезжал на асфальтированную стоянку среди огненных деревьев, в ста метрах от ключей, откуда в заросли тростника уводила узкая тропинка. Там, на краю пруда, имевшего форму полумесяца, был сооружен деревянный настил, с которого можно было очень близко и в полной безопасности разглядывать жутких обитателей болот.

Все без исключения туристы направились к пруду.

Я наконец принял решение — необходимо дозвониться комиссару!..

11

В охотничью гостиницу "Баобаб" мы прибыли ровно в шесть.

Автобусы неожиданно выскочили из пылевой завесы на асфальтированную подъездную аллею. Вдоль нее в деревянные кадки и стальные бочки были высажены бугенвилеи, вьюнковые растения. Цепляясь за выступы в скалах, они упрямо карабкались вверх. Площадка для стоянки машин была размечена кустами роз. Все это возникало перед взорами туристов внезапно, едва автобусы сворачивали на асфальт, и производило сильное впечатление. "Баобаб" манил искрящимся великолепием, как факел в ночи, как колодец в пустыне. Подлинный оазис цивилизации среди дикой необузданной природы.

Ошеломляющий эффект, впрочем, был недолог. Он исчезал от вида множества автомашин на стоянке. Мы ступили на землю, разминая затекшие ноги, и потянулись вслед за Джо в вестибюль, чтобы взять у портье ключи от номеров. Омари наверняка уже не на работе, звонок к нему придется отложить до утра.

"Баобаб" был построен на горе Мешананаи, на высоте трех тысяч метров над уровнем моря. Отсюда вся долина Олоболоди как на ладони. Фундамент находился в самой сердцевине горы, и потому ее склоны частично образовывали стены "Баобаба". Из восьмидесяти комнат примерно половина выходила окнами на крутой обрыв; с противоположной стороны виднелась подъездная дорога, петляющая по пологому северному склону. Со стороны обрыва было устроено искусственное озеро и разбросана каменная соль, и сюда на водопой приходили различные животные: слоны, зебры, буффало, газели. Ночью включали прожекторы, так что туристы, сидя на длинной веранде, могли вдоволь налюбоваться зверьем.

Позади здания, в стороне от автомобильной стоянки, в твердой горной породе был выдолблен круглый плавательный бассейн. Выше него лепились по склону домики главного егеря заповедника и управляющего "Баобабом". Дизельный движок питал гостиницу электричеством, но его стук не мешал туристам, так как стоял он на достаточном расстоянии от основного корпуса.

Моя комната снова соседствовала с номером фон Шелленберга. Мы приняли душ, переоделись, спустились в ресторан и отыскали в углу стол, накрытый на двоих. Ели молча, лишь к концу ужина фон Шелленберг заговорил об американце.

— Я ему не доверяю, — сказал я.

Оказалось, что и немцу он внушает опасения. Затем снова наступило молчание. Поужинав, мы поднялись к себе. Фон Шелленберг хотел остаться один, чтобы поработать, и просил его не беспокоить. Я счел своим долгом заметить, что, отсылая меня, он подвергает себя риску, однако в ответ фон Шелленберг только махнул рукой и усмехнулся.

— Я буду осторожен, — обещал он.

— Запритесь, — посоветовал я, — и никому, кроме меня, не отпирайте.

Но и этого мне показалось мало. Я сходил к себе и принес "стар".

— Вы как будто умеете обращаться с оружием?

— Да не нужно ничего, — передернул плечами фон Шелленберг.

— Пусть все-таки лежит на столе — на всякий случай.

Я спустился в вестибюль и позвонил Сэму. Он сказал, что рад слышать мой голос, однако просил быть покороче, так как они с женой только что сели за ужин.

Я дал ему поручение и повесил трубку, лишив его возможности задать дополнительные вопросы. Им потребуется по меньшей мере двадцать четыре часа, чтобы установить, откуда я звонил. К тому времени мы уже будем катить по заповеднику Цаво в сторону Момбасы.

Из разговора с дежурным портье выяснилось, что наутро сюда прибудет самолет с припасами, но, к сожалению, все четыре места на обратный путь до Найроби уже забронированы.

— Не захватит ли экипаж посылку? — спросил я.

— Если только она не очень громоздкая.

Я заверил портье, что она будет крохотной, и отправился в бар. Вэнса Фридмена там не оказалось, а жаль: найди я его, все бы упростилось.

С кружкой пива в руке я вышел на террасу. В вечернее время равнина Олоболоди представляет собой захватывающее зрелище. Меньше чем в ста метрах от основания отвесной скалы я насчитал шесть слонов. Они пили воду вместе с кабанами, тут же паслись импалы и несколько антилоп. Мощные лучи установленных под верандой прожекторов заливали ярким светом площадку с озерком и каменной солью. Животные помельче робко прятались в тени, отбрасываемой крупными обитателями саванны. Искусственное освещение разгоняло тьму лишь до ближайших баобабов и акаций, а дальше до самого горизонта чернела ночь. На небе, подобно бриллиантовой россыпи, сверкали звезды, и потому на юго-востоке можно было различить очертания гор Ингито, темневших на фоне звездного небосклона.

Перед моим взором развертывался спектакль, поставленный самой природой. Сценой была освещенная площадка, актерами — звери. Саванна многие века хранила на своих страницах текст вечной пьесы. Впрочем, какой же театр с этим сравнится: тут все подлинное, неподдельное!

— Поразительно, верно? — воскликнул кто-то за моей спиной с типично английским выговором.

Я оглянулся — невысокий, коренастый европеец. Увлекшись фантастическим зрелищем, я и не заметил, как он подошел.

— Хэлло, — сказал я, меря его взглядом.

Раньше я не видел его — ни среди туристов, ни среди служащих "Баобаба".

— Брайан Хеллер. — Белый протянул мне загрубелую руку. — Можете называть меня просто Брайан.

Мы обменялись рукопожатием, и я представился:

— Канджа.

Ему было под шестьдесят, лицо в сетке морщин, голова седая. Глаза глубоко посажены и сощурены; лицо и руки покрыты ровным загаром.

— Вы правы, — произнес Брайан Хеллер, предупреждая мои вопросы. — Я не турист, а профессиональный охотник. В настоящее время служу егерем в заповеднике Олоболоди и живу вон в том домике на склоне горы.

— Так я и думал!

В грубых, цвета хаки шортах и серой рубашке с короткими рукавами Брайан Хеллер имел весьма бравый вид. Настоящий следопыт, подлинный часовой саванны.

— Это делает честь вашей проницательности, — улыбнулся он. — Можно вас угостить?

— Спасибо, я только что выпил пива.

— Вы не проводник? — спросил он.

— Фотограф, — ответил я.

— Из какой газеты?

— Свободный художник, сам себе хозяин.

— Непростое дело. У нас тут много бывает вашего брата. А вы впервые?

Я кивнул.

— Где же, дружище, вся ваша техника? За дело, такая ночь не повторится.

Я покачал головой.

— На сегодня хватит, надо передохнуть.

Он понимающе кивнул.

— Я в эту землю влюблен. Знаете, сколько лет я здесь? Тридцать! Работал в заповедниках по всей Восточной Африке. Марсабит, Мэрчисонские водопады, Серенгети — повсюду! Нет хищника, с которым бы я не сходился один на один. Вот, взгляните. — Он показал мне длинный шрам на волосатом предплечье. — Отметина леопарда. Кто-то из крестьян угодил в него из лука стрелой, но не добил, и зверь долго наводил ужас на всю округу. — Он задрал рубашку, обнажив спину. — А это львица. Тот же случай — в нее стрелял браконьер.

Я с интересом кивнул, и он продолжал:

— Это произошло в Амбосели…

Одна невероятная история следовала за другой. Лишь один раз он прервался, чтобы заказать еще пива. Удивительные приключения в глухих углах, почти от каждого из которых на его дубленой коже сохранилась зарубка. Поначалу он меня заворожил, но постепенно истории стали приедаться, так оно обычно и бывает.

Меня спасла Ивонн. Уже с полчаса я слушал Брайана, когда она выпорхнула на террасу. Многие туристы, отужинав, пили теперь здесь кофе, наслаждаясь звериным спектаклем и вечерней прохладой. Джо не было рядом с Ивонн — я не преминул отметить про себя это обстоятельство.

Я познакомил Ивонн с Брайаном, и тот рассыпался в старомодных любезностях, а затем предложил угостить ее. Официант принес напитки, и Брайан рассказал очередную историю, от которой у Ивонн побежали мурашки по коже. Тем временем слонов у соляных камней сменили буффало, носорог и семейство диких кабанов. На террасе защелкали камеры со вспышками.

Брайан сообщил нам, что он старый холостяк, любил всегда только свою работу и не испытывал потребности в семейных узах. Саванна не пилит его, не бранится, ни на что не жалуется. Он уверял, что именно здесь познал истинное счастье. Однако за бравадой егеря явственно сквозило одиночество — так на сырой глине видны слоновьи следы. Вот отчего он приходил каждый вечер в бар, знакомился со случайными людьми. Животные — благодарные слушатели, но в отличие от людей они никогда не научатся отвечать.

Наконец Брайан выдохся, утомленный собственным монологом. Он слегка захмелел и, пожелав нам доброй ночи, пригласил назавтра совершить с ним объезд долины Олоболоди. Затем нетвердым шагом поплелся в свою отшельническую обитель на каменистом склоне.

— Славный человек, — сказала Ивонн, провожая его взглядом.

Я согласно кивнул и спросил:

— А где Джо?

Она вскинула глаза.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Мне казалось, что вчера вечером вы подружились.

Она передернула плечами.

— Вчера ничего не было, а сегодня он уже нашел кого-то еще.

Таков наш Джо, подумал я. Не из тех, кто готов терпеливо ждать, пока все само собой сладится. Я снова заказал пива, а для Ивонн — джин с тоником.

Туристы один за другим вставали с кресел и отправлялись на покой. Взошла луна, огромный яркий диск, — такая же, как и в прошлую ночь: она затопила долину холодным белым светом. В охотничьей гостинице было заведено в лунные ночи выключать освещение на террасе, так чтобы туристы могли погрузиться в романтическое очарование тропической ночи. Инстинктивно все понизили голос, перешли на шепот, прислушиваясь к хрюканью диких кабанов и всплеску мутноватой воды под копытами буффало.

Мы с Ивонн сели в кресла. Терраса почти опустела, лишь несколько пар — рука в руке, плечо к плечу — продолжали сидеть словно в оцепенении. Я тоже чувствовал на себе завораживающее действие лунного света, который словно бы умиротворял душу.

Первые два дня меня слишком одолевали заботы, чтобы я мог по достоинству оценить прелести француженки. Теперь же, когда мы оказались наедине, под этой луной, все мои заботы вдруг отдалились, исчезли.

Она спросила, женат ли я.

— Нет пока.

— И я не замужем.

— Знаю.

— Чем вы все-таки занимаетесь? — спросила Ивонн.

— Я телохранитель! — выпалил я, скорее всего находясь под действием лунного дурмана.

Она тряхнула головой и засмеялась:

— Охрана гостиницы, не так ли?

Я тоже рассмеялся и вспомнил, как искрилась ее кожа от воды.

— Что же у вас за профессия все-таки? — повторила Ивонн. — Только без вранья!

С какой стати я должен говорить ей правду?

— Я же сказал, телохранитель. Сопровождаю тех, кто боится ходить или ездить в одиночку. В данный момент на моем попечении довольно важный господин.

— Тот бизнесмен?

Я кивнул.

— Наверно, трудно поверить, что такой гигант боится незнакомцев, налетчиков и убийц?

— Ну что вы, их все боятся! — воскликнула она.

Мы говорили чуть ли не шепотом, чтобы не мешать романтическим парочкам вокруг нас. Мне хотелось узнать побольше как о самой Ивонн, так и услышать ее мнение о некоторых наших попутчиках. Мы проболтали до глубокой ночи.

Несмотря на сногсшибательную внешность, Ивонн, как выяснилось, страдала от одиночества. На родине у нее почти не было друзей, а родители вечно ссорились и почти не уделяли внимания дочери. Она с ранних лет привыкла быть одна, но временами одиночество ее пугало.

Я сказал, что, пока она со мной, ей бояться нечего.

— У вас есть оружие?

Я кивнул. По себе знаю, что одиночество скверная штука. Меня оно тоже пугает, сказал я ей.

Ивонн собиралась допить джин и уйти к себе, но теперь, видно, передумала. Придвинулась поближе, и я сжал ее ладонь в своей. Мы молчали, вслушиваясь в звучание ночи. Квакали лягушки, трещали цикады; с бескрайней долины, лежавшей у наших ног, долетел крик какой-то ночной птицы или отдаленный хохот мародерствующих гиен.

В тот вечер мы ушли с террасы последними. Я повел Ивонн к себе. У ее родителей был номер люкс этажом выше.

12

На следующий день за завтраком фон Шелленберг сообщил, что не может пока отправиться ни на одну из намеченных экскурсий по заповеднику. До обеда ему должны позвонить по очень важному делу.

— Не исключено, что мне придется вернуться в Найроби, — сказал он.

Мы сидели за столом вместе с Поссарами. Остальные наши знакомцы еще не спустились. Ивонн ушла к себе только на рассвете, и я не выспался.

Джо появился в дверях под руку с высокой и худой дамой. У нее были огненно-рыжие волосы и белое, как бумага, лицо. Они отыскали столик на двоих в некотором отдалении от нас. Ивонн, скользнув по ним взглядом, подмигнула мне.

Я любовался ее улыбкой и думал о том, что мне незачем спешить в Найроби. Решено, останусь с ней, что бы ни надумал мой немец!

Вэнс Фридмен, стремительно войдя в ресторан, сообщил, что Лео Папино совсем расклеился и решил полежать, так что на утреннюю экскурсию он не едет.

— Что с ним? — спросила Ивонн.

— Жар, — ответил Фридмен. — Говорят, едва не умер ночью. Я, как мог, утешил его. Я ведь и по-итальянски могу, росо-росо. — Американец хохотнул. — Ничего, поправится. Такие коротышки здоровее нас с вами.

Подозвав официанта, он велел отнести пастору завтрак.

— У него жар! — повторил янки и снова захохотал.

Спустя несколько секунд я поднялся из-за стола. Услужливый портье дал мне ключ от номера, в котором остановился Вэнс Фридмен. В ванной комнате я увидел стакан и в нем влажную зубную щетку. Вынув щетку, я взял стакан и поспешил к себе в номер. Там я упаковал его в большой конверт для отправки в Найроби.

Когда я снова спустился вниз, Джо уже суетился в коридоре, торопя с отъездом на утренние прогулки. Наш автобус шел в северном направлении, к горам Чиулу и Сойсамбу. Мы должны были захватить также край суровой пустыни Ньири. К обеду мы вернемся в гостиницу и после непродолжительного отдыха отправимся в долину Олоболоди, богатую баобабами и слонами, затем на юго-восток, к горам Ингито, и, наконец, доберемся до озера Амбосели. Такова была наша программа на день.

Я объяснил Ивонн, что не смогу поехать из-за срочной работы, и она не обиделась.

— Увидимся за обедом, — сказал я и отправился с фон Шелленбергом к нему в номер.

Он вернул мне револьвер. Предоставив немцу заниматься своими делами, я отправился к себе. Надписав на конверте со стаканом служебный адрес Сэма, я спустился к портье. Он заверил меня, что пакет с соблюдением всех необходимых предосторожностей доставят на Харамбе-авеню, как только самолет приземлится в Найроби. Он наотрез отказался от чаевых — видите ли, им это строго-настрого запрещено!

Туристы отправились на экскурсию, и гостиница погрузилась в тишину. Но тут за дело взялись уборщики и горничные — словно целая армия со свирепой одержимостью пошла в атаку на столы, ковры и полы. Терраса опустела, только несколько пожилых пар пили здесь кофе да двое молодых людей устанавливали кинокамеру, собираясь снимать зверей.

Внизу совершали утренние водные процедуры зебры, всевозможные газели и антилопы. Напившись, они укладывались подремать тут же, на зеленой травке.

Я сел в тени под навесом и от нечего делать стал наблюдать за киношниками. Они готовились запечатлеть на пленке стадо слонов, о приближении которых можно было судить по облаку пыли, поднявшемуся в километре от озерка. Еще дальше, над долиной, кружили стервятники.

К одиннадцати часам с уборкой было покончено, и многочисленная гостиничная челядь исчезла. Без особого труда я раздобыл у старшей горничной ключ от всех номеров. Показав ей список на расселение, позаимствованный мною у Джо, я сказал, что должен проверить, как устроились мои подопечные. Я молниеносно обыскал интересовавшие меня номера, перерыв чемоданы, кровати, шкафы, ванные комнаты, и обнаружил массу любопытного: пустяковые сувениры, украденные в гостиницах пепельницы, небольшие порции наркотиков — в основном марихуаны. Но ни пистолетов, ни патронов, ни какого другого оружия не нашел. В полдень я вернул ключ старшей горничной и снова устроился на террасе. Киногруппа все еще снимала четвероногих артистов, искавших спасения у воды от полуденного зноя. Гулко трубили слоны, оттесняя с дороги всякую мелочь. Отсняв несколько сот метров пленки, молодые люди наконец устроили перерыв — наверняка перегрелась камера — и послали официанта за ледяным пивом.

Что ж, подумал я, самое время пропустить кружку. Облокотясь на стойку, о чем-то болтал с барменом Брайан Хеллер.

— Хэлло! — крикнул он, завидев меня. — Выпейте со мной пивка.

Он был в тех же шортах цвета хаки, гольфах и грубых ботинках, совершенно облупившихся от острых камней и колючей растительности, но вместо белой рубашки, что была на нем накануне, под курткой сафари виднелась сероватая фуфайка.

— Как дела, как работа? — спросил я, залезая на высокий табурет.

— Только приступаю, старина. Еду после обеда к горам Ингито, там завершается строительство водоема и ирригационных сооружений. Хотите со мной? Будет на что посмотреть, особенно фотографу.

— Я бы рад, — сказал я.

— Заеду за вами ровно в четыре, — сказал Брайан и, расплатившись, ушел.

Туристы вернулись к обеду в пыли, обгоревшие докрасна, но довольные: они видели, как приканчивает свою жертву лев. Они так проголодались, что тут же устремились в ресторан, чем привели не готовых к их нашествию поваров и официантов в крайнее замешательство.

Фон Шелленберг потребовал, чтобы еду ему принесли в номер, а меня отпустил на все четыре стороны.

Я обедал с Поссарами и Вэнсом Фридменом. Лео Папино с нами не было. По словам Вэнса, который его навестил, пастору уже лучше, но не настолько, чтобы он мог спуститься в ресторан.

— Животом мается, — пояснил американец. — Коротышке недостает привычной венецианской кухни. К тому же его, видно, никто не предупредил, что в Кении нет средиземноморских бризов.

— Что за дурацкую шляпу он носит, — заговорил вдруг месье Поссар, — чистый мафиозо на пенсии.

Все были ошарашены этой тирадой. Даже Ивонн не подозревала, что отец может изречь столь длинную фразу на английском языке. Впрочем, до конца трапезы он больше не проронил ни слова.

После обеда я отправился к себе в номер и сладко соснул, а когда пробудился, туристы уже снова уехали на экскурсию. Под дверью я нашел записку от фон Шелленберга, он писал, что уходит ненадолго и вскоре вернется. О том, куда и зачем он отправился, в записке не было ни слова. Ну что ж, если он не боится за свою жизнь, мне тем более нет резона беспокоиться. В конце концов, он босс, и мое дело подчиняться.

Когда я спустился в вестибюль, Брайан Хеллер уже был там. Мы вышли на стоянку и сели в открытый зеленый "ленд-крузер", принадлежавший министерству туризма и заповедников. На специальной полке позади водительского сиденья лежал пропыленный "винчестер-магнум" 458 калибра.

— От браконьеров, — пояснил Брайан, заводя мотор. — Они хуже любого хищника.

Мы вылетели за ворота охотничьей гостиницы и по извилистой дороге помчались вниз в долину.

Егерь вел машину так же, как разговаривал: быстро и шумно; резко включал и выключал передачу, судорожно дергал баранку, "ленд-крузер" подпрыгивал на неровностях и заваливался на виражах. Вдоль дороги росли баобабы, акации, слоновья трава. Металлический ящик с инструментами как безумный подскакивал в багажнике, производя оглушительный грохот. Я терпел неудобства, стиснув зубы, Брайан же ничего не замечал — привык, должно быть.

Он без умолку говорил — наверно, о своей работе, о встречавшихся достопримечательностях. Слов, однако, я разобрать не мог, их уносил встречный ветер, они тонули в металлическом скрежете, который все нарастал, по мере того как машина набирала скорость.

Мы увидели одномоторный самолет конструкции "чироки", зависший над бурой от пыли посадочной полосой. "Чироки" приземлился и подрулил к дощатому сараю, над которым плескался на ветру полосатый мешок. Я держался за поручни обеими руками, нас неимоверно трясло. Мы значительно превышали дозволенную в заповедниках скорость, но в "ленд-крузере" не было спидометра, как, впрочем, и многих других приборов: указателей температуры воды, давления масла, зарядки аккумулятора. Пустые глазницы приборной доски делали ее похожей на череп. Брайан прекрасно обходился и так. Он провел в заповедниках тридцать лет и знал все повадки животных, чуял их за километр.

"Ленд-крузер" свернул с накатанной дороги и задребезжал вдоль границы выжженной травы в сторону возвышавшихся в отдалении гор Ингито. Брайан давил на педаль газа, не сбавляя скорости на крутых поворотах, перепрыгивая через рытвины, и при этом все рассказывал о повадках и привычках зверей. Мне было страшно от такой езды, каждый поворот казался последним, но Брайан моего состояния не замечал.

Мы были в пути уже час, и до северных склонов гор Ингито оставалось не больше километра. Они возникли внезапно из-за баобабов, стоявших в причудливом беспорядке. Склоны гор поросли густым кустарником, деревьями "канделябр" и были усеяны гигантскими валунами.

Брайан резко затормозил, и все, что было в машине, включая ящик с инструментами и меня самого, едва не вылетело на дорогу.

— Смотрите, вон там! — Толстым пальцем Брайан указывал на подножие гор.

Под кронами зонтичных акаций я увидел красный предмет, поблескивавший на солнце, до него было метров триста.

— Машина! — воскликнул я.

Брайан что-то буркнул, включил скорость и напрямик, через кустарник, подкатил к "сузуки", взятому напрокат в фирме "Авис". Двигатель красной малолитражки не успел еще остыть. Водителя видно не было. Брайан зычно крикнул, но никто не отозвался.

— Знаете, это чертовски опасно, — сказал он мне. — Здесь водятся огромные львы, мы категорически запрещаем туристам выходить из машин.

— Эй! Э-э-эй! — снова позвал он, но ответило ему только эхо. — Поедем, — сказал он, — потом с ним потолкую. Эту машину я еще раньше приметил на стоянке "Баобаба".

Мы снова залезли в "ленд-крузер" и вернулись на огневую просеку — полосу выжженной травы. В машине по-прежнему дребезжало, но я уже приноровился и начал разбирать, что говорил мне егерь.

— Теперь мы в Амбосели, — кричал он. — Граница между двумя заповедниками проходит по гребню этих гор. Сейчас откроется вид на озеро.

Мы обогнули холм, и внезапно за невысоким кустарником открылась водная гладь, в которой отражались горы. По берегам росли зонтичные акации и огненные деревья, высились заросли слоновьей травы. Брайан нашел тропу, тянущуюся вдоль берега, и по ней мы двинулись к бетонной платформе.

— Вот здесь. — Брайан надавил на тормоз и спрыгнул на землю прежде, чем "ленд-крузер" смолк.

Я шел за ним, от тряски во мне словно гайки разболтались. Мы оказались на вырубке, имевшей метров пятьдесят в длину и тянувшейся параллельно берегу. Площадь же самой платформы не превышала четырех квадратных метров.

— Это озеро Амбосели, — продолжал Брайан, — точнее, его залив. Само озеро там, за тростником. Осторожно, здесь водятся крокодилы размером с автобус.

Ширина залива составляла около ста метров. На противоположном берегу у отвесной каменной глыбы плескались волны. В длину залив простирался метров на триста, с озером его соединяла узкая, как бутылочное горлышко, протока.

— Работы здесь только что завершены, — рассказывал Брайан, заглядывая в люк в центре бетонного прямоугольника. — Объекту присвоено название "Куко". Сейчас сооружается еще несколько таких колодцев для снабжения диких животных питьевой водой. Под ногами у нас резервуар, от него проложены трубы довольно большого диаметра, вот такие. — Он показал руками. — Никаких насосов не требуется, вода под действием земного притяжения пробегает добрую сотню километров до искусственного водоема на равнине Куко.

В тростнике квакали лягушки, с озера доносился крик болотных птиц. Я с опаской поглядывал по сторонам, не подкрадываются ли крокодилы.

— Строительство началось в ноябре прошлого года, деньги на него дали американцы. Закончили месяц назад, три недели, как пустили воду. Официальное открытие состоится послезавтра.

Я кивнул: где-то об этом писали.

— Однако на то, чтобы заполнить водоем, потребуется время, — продолжал Брайан. — Вот взгляните.

Достав из кабины "ленд-крузера" целый ворох карт, он развернул одну из них. На крупномасштабной карте были отмечены мельчайшие детали рельефа, звериные тропы, не говоря уже о проселках, межах и водоемах. Залив, на берегу которого мы находились, был как на ладони, платформа нанесена красным фломастером. От нее на восток, к кружку в центре нагорья Куко, бежали две пунктирные линии. Рядом с кружком от руки была сделана надпись: "Плотина Куко".

— Вот оно, наше рукотворное озеро. — Брайан постучал ногтем по карте. — На его месте раньше был ключ, пересыхавший в сухое время года. Теперь же круглый год заповедник Цаво будет напоен водой. Скажу, не впадая в преувеличение, — это подлинный триумф инженерной мысли.

— Впечатляюще, — кивнул я.

— Впечатляюще?! — гаркнул Брайан. — Да это совершеннейшее чудо! Ведь равнина Куко — сущий ад, настоящая преисподняя. Там давно уже ничего не растет. Только в прошлом году от засухи погибло более тысячи слонов и десятки носорогов, не говоря уже о мелком зверье. Новая система водоснабжения превратит ад в рай. Вот увидите, пусть только новое озеро наполнится до краев.

— А что будет с Амбосели? — спросил я. — Оно не обмелеет, отдав свою воду?

Брайан засунул карту в карман.

— Совершенно исключено! Установлено, что даже в самый засушливый сезон уровень воды будет понижаться всего на несколько сантиметров. Не забывайте, воды Амбосели постоянно пополняются за счет реки Наманга и ключей Леме Боти. Мы тщательно изучили этот вопрос, в таких вещах рисковать нельзя.

Он подошел к краю платформы и помыл руки, хотя сам предупреждал о крокодилах. Внезапно он вскинул глаза на противоположный берег, потом на вершину горы и замер.

— Какой-то дурень туда забрался, — сказал он, распрямляясь.

Достав из машины бинокль, егерь навел его на горы, потом покачал головой и передал бинокль мне. Я стал вглядываться в каменистый берег — ничего примечательного.

— Я увидел отражение в воде, — сказал Брайан.

Я снова уставился в бинокль.

— Видите? — спросил он.

Я покачал головой.

— Старею, видать, — закряхтел Брайан, влезая в кабину. — Почудилось, видно, хотя голову бы дал на отсечение, что… Ну да ладно, залезайте в кабину, попутчик.

— Местный? — спросил я, садясь рядом с ним.

— Нет, — покачал он головой, — какой-то белый.

"Ленд-крузер" чихнул и рванулся с места прежде, чем я успел вцепиться в поручень. Назад мы ехали другой дорогой, не отрываясь, однако, от огневых просек. Машина подпрыгивала на кочках и неслась вперед, как рассвирепевший носорог.

13

Туристы вернулись с дневных экскурсий раньше нас с Брайаном. Автобусы, точно стадо зебр, уже выстроились в ряд на стоянке. Брайан затормозил и выскочил из кабины, а "ленд-крузер" долго еще колыхался и дребезжал.

— Не хотите ли выпить? — крикнул я ему вслед.

— Встретимся в то же время, что вчера. Идет?

— Буду вас ждать.

Брайан подошел к красному "сузуки", припаркованному в дальнем углу автомобильной площадки, покачал головой, потом направился вверх по тропинке к своему жилищу.

Поднявшись к себе, чтобы принять душ, я подошел к двери фон Шелленберга, соседствующей с моей, и уже собрался было распахнуть ее, как до меня донеслись голоса. Мой наниматель горячо препирался с кем-то.

— Мне он не нравится, — кричал фон Шелленберг.

— Я им займусь, — отвечал незнакомец.

Голос его показался мне знакомым. Минуту-другую оба молчали. Потом раздался звон стаканов, что-то забулькало.

— А как насчет денег? — спросил фон Шелленберг.

— Все улажено, — ответил незнакомец.

— Отлично. Как только здесь закончим, улетим в Швейцарию. Каждый получит свою долю.

Оба снова замолчали. Я стоял в нерешительности.

— Твой телохранитель, — заговорил незнакомец, — насколько он надежен?

— Умеет обращаться с оружием, — ответил фон Шелленберг.

— Что у него за пушка?

— Автоматический пистолет тридцать восьмого калибра.

— Что-нибудь придумаем, — помолчав, сказал незнакомец.

Я на цыпочках прошел в ванную, открыл краны. Раздеваясь, я весело насвистывал, потом залез в горячую воду и принялся тщательно соскребать с себя дорожную пыль. Надев свежий костюм, я постучался к фон Шелленбергу.

Немец сидел на кровати, держа стакан с виски. Незнакомец стоял у окна, тоже со стаканом в руке. Он был долговяз и сухощав, с чертами южанина — то ли француз, то ли итальянец или испанец, а может, и грек. На вид ему можно было дать лет сорок.

Фон Шелленберг представил нас друг другу. Незнакомца звали Янос.

— Янос мой компаньон, он только что прилетел из Европы.

Мы обменялись рукопожатием, ладонь Яноса оказалась жесткой и грубой. Произнося обычные в таких случаях любезности, он даже не улыбнулся.

Фон Шелленберг сказал, что я сопровождаю его в путешествии. Янос кивнул, и вот тут его тонкие губы растянулись в усмешке.

— Садитесь, — предложил мне фон Шелленберг. — Выпьете с нами?

Я кивнул. На тумбочке у кровати стояла початая бутылка виски. Он налил мне, и мы подняли стаканы в безмолвном тосте. Потом фон Шелленберг с озабоченным видом обратился ко мне:

— Планы изменились. Отпала необходимость моей поездки в Найроби, вы отправитесь туда без меня.

Я выказал удивление. Он взял сигару.

— Дело в том, что завтра вечером из Франкфурта прилетает еще один наш партнер. Я просил бы вас встретить его в аэропорту и тотчас доставить сюда. Возникли неотложные дела, которыми нам надлежит незамедлительно заняться.

Он как будто совершенно упустил из виду одно обстоятельство: утром наш "караван" снимается с места и берет курс на Момбасу. Я напомнил про это, и он кивнул.

— Я договорился, что задержусь здесь на пару дней. А потом мы с вами вновь присоединимся к маршруту "Цаво-четыре" в отеле "Ньяли-Бич", как раз поспеем к прогулке на парусных лодках, дхоу, до Ламу.

Теперь уже я кивнул. Значит, мне еще удастся провести несколько дней с Ивонн. Однако я опасался за своего работодателя и без обиняков сказал ему об этом. Хмыкнув, немец ответил, что ему здесь ничто не угрожает. Мы выпили еще и пошли ужинать. В дальнем углу ресторана отыскался столик, накрытый на троих. Ели молча. Янос мне не нравился. Очевидно, я ему тоже не приглянулся.

Мы доедали свиные отбивные, когда он вдруг обратился ко мне:

— Я слышал, вы неплохо стреляете.

Я изумленно вскинул на него глаза, но тут вмешался фон Шелленберг:

— Янос тоже волнуется за мою безопасность. К тому же сюда едет наш партнер, вот он и спросил про вас.

Я понимающе кивнул. У меня возникло мимолетное чувство неловкости: немец платит мне ни за что, но, раз ему так нравится, пора принимать это как должное и наслаждаться жизнью.

— Пожалуй, один лишь американец внушает беспокойство. — Фон Шелленберг указал на Вэнса Фридмена: — Вон он, сидит за столиком с французским семейством. В нем есть что-то подозрительное.

— Похож на удалившегося от дел шулера, — заметил Янос.

— Сегодня я снова побывал в его номере, — доложил я. — Никакого оружия, даже перочинного ножа!

Карие зрачки Яноса забегали — то на Фридмена поглядит, то на меня. А на губах все то же подобие улыбки. Я не мог понять, смеется он надо мной или Вэнсом Фридменом. Шулер на пенсии! Именно это сравнение я искал с тех пор, как впервые увидел янки в отеле "Бульвар". Не в бровь, а в глаз!

До конца ужина больше не было произнесено ни слова. Кофе пили на террасе. Янос и фон Шелленберг говорили о делах, о переводе каких-то акций из нью-йоркского банка "Ферст Нэшнл" в цюрихский "Кредит Женераль". Судя по отдельным репликам, фирма задолжала фон Шелленбергу. Янос уверял, что по возвращении в Европу недоимка будет погашена.

— Как мне добраться до Найроби? — спросил я.

— Янос вас отвезет, — ответил фон Шелленберг. — Он зафрахтовал самолет.

Таким образом я получил ответ на другой, незаданный вопрос — как Янос оказался в "Баобабе".

Фон Шелленберг перевел глаза на Яноса, тот молча кивнул.

— Завтра утром в путь, — продолжал немец. — Ганс прилетает в десять вечера триста девяносто первым рейсом "Люфтганзы". Янос заказал три номера в "Бульваре". Переночуете там, послезавтра вернетесь, а уж потом махнем в Момбасу.

Я опять кивнул, меня такая программа вполне устраивала. Таким образом, в Найроби у меня весь завтрашний день свободный — вполне достаточно времени, чтобы довести до конца дела с Сэмом.

Выпив кофе, мы заказали бренди. К нам присоединился Вэнс Фридмен, и ему представили Яноса.

— Счастлив нашему знакомству! — воскликнул американец, восторженно пожимая руку партнеру фон Шелленберга.

Янос, ответив на рукопожатие, сухо кивнул, отнюдь не притворяясь, будто знакомство с янки ему приятно.

— Вы откуда родом? — спросил Вэнс.

— Из Австрии, — ответил Янос, немало удивив меня: я был уверен, что он не удостоит американца ответом.

— Там мне бывать не доводилось, — признался янки. — Хорошая страна?

— Жить можно. — Янос повел плечами.

— А вы не бывали в Штатах? — не унимался Вэнс Фридмен.

Янос покачал головой, и Вэнс протянул ему визитную карточку.

— Вот мой адрес. На случай, если окажетесь в наших краях. Я торгую подержанными автомобилями.

Янос, взглянув на карточку, сунул ее в нагрудный карман.

— А что у вас за бизнес? — напирал американец.

— Бухгалтер я, — ответил Янос.

Тут к нам подошел Брайан Хеллер с кружкой пива в руке.

— Добрый вечер, джентльмены!

Мы нестройно отозвались на его приветствие.

— Портье сказал мне, — обратился он к фон Шелленбергу, — что это вы ездите на красном "сузуки".

Серые зрачки немца застыли.

— Ну и что?

В его голосе сквозила угроза, Брайан заколебался.

— Хотел только обратить ваше внимание, сэр, что правилами пребывания в заповеднике запрещается покидать автомобиль и совершать пешие прогулки.

— Черт возьми, а кто вы такой? — негромко спросил фон Шелленберг.

— Брайан Хеллер. Местный егерь.

— Вот оно что! — кивнул немец.

— Считаю своим долгом вас предостеречь, — примирительно сказал Брайан. — Извините, джентльмены, что прервал вашу беседу. Доброй ночи!

Он пошел назад к бару. Фон Шелленберг тоже поднялся.

— Мне пора отдыхать, — сказал он. — Можно вас на минутку, Канджа?

Мы прошли в вестибюль.

— Кто этот человек? — спросил фон Шелленберг.

— Командует зверьем в заповеднике, — ответил я. — Оказывается, вы взяли напрокат машину, я и не знал.

— Янос ее пригнал. После отъезда туристов мы остались бы без транспорта.

Поразительная предусмотрительность!

— Как с деньгами, не нужно ли еще на расходы? — вдруг спросил фон Шелленберг.

Я покачал головой — чего-чего, а денег у меня больше чем достаточно.

— Отлично! Человека, которого вам завтра надо встретить, зовут Ганс, Ганс Мюллер. Прошу вас позаботиться о нем. Он занимает чрезвычайно важный пост в нашей организации.

Я хотел спросить, зачем это фон Шелленберг разгуливал по заповеднику, но он уже спешил к себе в номер, нетерпеливым жестом отсылая меня прочь.

— Хэлло! — раздался позади женский голос. Я обернулся и увидел Ивонн в белом вечернем платье. Она была восхитительна. — Где ты прячешься?

— Ужинал с коллегами. Есть у тебя время пропустить стаканчик?

Она кивнула. Мы отыскали укромный уголок на террасе, и к нам тут же подошел официант. Вэнс и Янос болтали друг с другом на прежнем месте. Спустя два часа, когда мы с Ивонн ушли в ее номер, они все еще сидели за столиком.

К себе я вернулся только на рассвете. На полу у двери лежала записка от Вэнса Фридмена: "Срочно нужно поговорить. Жду в номере 315".

Когда я умылся и оделся, часы показывали уже половину седьмого. Я упаковал дорожную сумку для предстоящей поездки в Найроби и ровно в семь постучал в дверь Вэнса. Раз уж я ему срочно нужен, он простит мне такую рань.

На стук, однако, никто не отозвался. Я спустился вниз и позвонил американцу в номер. Трубку не снимали, и я поделился своим беспокойством с портье. Тот захватил ключ, и мы вместе поднялись на третий этаж.

Уже с порога стало ясно, что Вэнс Фридмен в номере не ночевал. Кровать была застелена, в ванной комнате сухо и прибрано, на полочке у зеркала аккуратно расставлены бритвенные принадлежности.

Тут я услышал крик портье и пулей выскочил из ванной. С перекосившимся от ужаса лицом он указывал на распахнутое окно. Мысленно готовя себя к худшему, я выглянул наружу.

Вэнс Фридмен, неуклюже распластавшись, лежал на куче валунов метрах в сорока ниже гостиницы.

— Вызовите управляющего, — велел я портье, и мы оба устремились вниз.


Портье бросился к телефону, я же выскочил наружу и по узкой тропке, вьющейся вокруг гостиничного здания, поспешил вниз, на дно каменного мешка. Через несколько секунд я подбежал к бездыханному телу. Труп уже успел закоченеть.

Вскоре появился управляющий в сопровождении портье и Брайана Хеллера. Мы вместе перевернули тело янки.

— Вот те раз! — изумился Брайан. — Это же один из тех, с кем вы вчера сидели на террасе.

Я кивнул, и егерь склонился над трупом.

— Видно, хватил лишнего, а? Бедняга, какой нелепый конец!

— Необходимо сообщить в полицию, — напомнил я.

— Ближайший полицейский участок — в Вои, — сообщил управляющий, нервный малорослый человечек.

— Знаю я этих увальней, — сказал Брайан, — раньше полудня не прибудут.

Мы переминались в нерешительности.

— Нельзя его здесь оставлять, — заговорил управляющий. — Это может испортить настроение нашим постояльцам.

Мы согласились с ним.

— Рано или поздно что-нибудь в этом роде должно было случиться, — сказал Брайан. — Давно следовало поставить решетки на окна, чтобы такой вот пьянчуга не сиганул вниз.

Казалось очевидным, что произошел несчастный случай: турист выпил лишнего, поднялся к себе и слишком резко распахнул окно.

Управляющий скривился. Он не был способен к решительным действиям. Лучше всех владел собой Брайан Хеллер, вот с кого следовало брать пример.

— Раз так, за дело! — воскликнул он. — Уберем его, пока туристы не поднялись.

Мы с трудом втащили тело по крутой тропинке наверх. Брайан предложил занести труп в триста пятнадцатый номер и уложить на кровать. Так мы и сделали. Управляющий сунул ключ от номера в карман и оставил портье сторожить дверь до приезда полиции. Ничего хорошего от визита блюстителей порядка он не ждал.

Мы спустились вниз и заказали кофе. Управляющий, дозвонившись в полицию, присоединился к нам. Я показал им записку Вэнса, рассказал, как не мог до него дозвониться: пусть лучше услышат от меня, чем от портье. Ждать приезда полиции из Вои в мои планы не входило.

Позднее, за завтраком, я поведал о случившемся фон Шелленбергу и Яносу.

— Он мертв? — вытаращил глаза фон Шелленберг.

Я кивнул.

— Как же это?

— Судя по всему, выпал из окна. В общем, свернул себе шею.

Я сказал им о записке, которую нашел под дверью. Они помолчали, потом Янос спросил:

— А что в ней?

— Ему надо было срочно со мной поговорить. Но когда я пришел, он уже лежал на дне ущелья. Мертвый.

Фон Шелленберг закурил сигарету.

— Мы с ним расстались в баре, — сказал Янос бесстрастно. — Незадолго до полуночи. Весь вечер пили и довольно крепко набрались.

— О чем разговаривали? — спросил я.

— Это что, допрос? — Янос растянул губы в ухмылке.

Я пожал плечами.

— Не я, так полицейские об этом спросят.

— Предоставим это им, о'кей?

Я кивнул. От взгляда его карих глаз у меня побежали по спине мурашки. К тому времени, когда приедет полиция, "караван" с туристами уже будет на полпути к Момбасе, а мы с Яносом улетим в Найроби. Из тех, кто провел здесь роковую ночь, останется один фон Шелленберг, а уж он-то не станет горевать по бедняге Вэнсу.

Если в трупе окажется столько алкоголя, сколько я мог предположить, полиция только обрадуется, закроет дело и поспешит объявить происшедшее несчастным случаем. Когда мы сюда вернемся, дознание уже завершится и про американца забудут.

Мне не терпелось узнать, удалось ли Сэму установить принадлежность отпечатков, которые я послал ему из "Баобаба". Кем бы Вэнс Фридмен ни оказался на поверку — а я уже не сомневался, что он не тот, за кого себя выдавал, — он не мог так просто выпасть из окна. Опытный выпивоха, не забывший в полночь оставить записку под дверью! Нет, тут не обошлось без посторонней помощи…

14

Когда фон Шелленберг сказал, что Янос зафрахтовал самолет, я решил, что самолет прилетит за нами к условленному часу. Но оказалось, что уже с вечера он был на месте. В десять утра на машине, принадлежащей гостинице, нас довезли до взлетной полосы. Я удивился еще сильнее, когда понял, что пилот — Янос.

— Я это дело знаю, — признался он не без гордости.

Аэроплан, одномоторный "чироки" с регистрационным номером КАЙ-203А, вырулил на взлетную дорожку. Мне пришлось кричать, чтобы меня услышали, — мотор ревел что есть мочи:

— Вы и прилетели сюда на самолете?

Янос кивнул. Он поставил машину против ветра, прибавил газу и начал разбег. Внезапно "чироки" точно сорвался с цепи, помчался по лужайке, дрожа и подпрыгивая на неровностях, в сторону зонтичных акаций в дальнем конце взлетной полосы. С каждой секундой увеличивая скорость, мы неслись прямо на деревья. Казалось, столкновение неизбежно, но тут самолетик плавно оторвался от земли и, описав дугу над купами акаций, взял курс на Найроби. Янос ухмыльнулся и откинулся в кресле.

— Я двадцать лет вожу самолет, — похвастался он.

Но меня это вовсе не волновало. Я складывал в уме два и два и получал довольно несуразный ответ. Ведь фон Шелленберг утверждал, что это Янос пригнал взятый напрокат "сузуки" в охотничью гостиницу "Баобаб". А сам Янос сказал, будто прилетел на самолете. И то и другое — в один день. Полная неразбериха.

Множество вещей нуждалось в объяснении. В том числе и то, как Вэнс Фридмен выпал из окна.

Мне не терпелось поговорить с Сэмом.

Полет до Найроби занял час. Нередко можно слышать, что столичный аэропорт "Уилсон" — самый большой в Африке для легких самолетов. Не знаю, так это или нет, но на восточном побережье другого такого я не видывал. Пока мы подруливали к стоянке, я увидел по меньшей мере тридцать гигантских ангаров, поставленных по периметру летного поля. Большинство спортивных самолетов принадлежат частным транспортным компаниям, осуществляющим пассажирские перевозки. Есть тут и ангары различных государственных учреждений, например воздушной медицинской службы, сельскохозяйственного отряда для опыления полей. Здесь же находится летная школа. Одновременно на поле можно увидеть до сотни пестро разукрашенных одно— и двухмоторных самолетов, не считая тех, что ремонтируются в ангарах. И теперь в небе над аэродромом я насчитал по меньшей мере восемь машин: одни ждали разрешения на посадку, в других курсанты отрабатывали приемы пилотажа.

Мы взяли такси и поехали в город. Из отеля "Бульвар" я позвонил Сэму.

Он обрадовался, услышав мой голос, даже вроде как облегченно вздохнул.

— Ты где?

— В Найроби.

— Я бы на твоем месте первым делом позвонил Омари. Он готов тебя заживо слопать!

— Что опять стряслось?

— Много чего. Сам толком не знаю, но чую — пахнет жареным. Такое ощущение, будто где-то подложена бомба и вот-вот взорвется, а мы не успеем отыскать ее и обезвредить. По тому, как Омари требует тебя, можно судить, что дело нешуточное.

Я задумался. Пожалуй, пора мне перекинуться словечком с комиссаром — настало время. Однако всему свой черед, есть дела и поважнее.

— Начинай с Вэнса Фридмена, — велел я Сэму. — Что-нибудь раскопал?

— Не знаю, может, это ничего тебе не скажет. Пользуясь нашими добрыми отношениями с Американской библиотекой, я раздобыл телефон фирмы "Ам Моторс" в Питтсбурге. Вэнс Фридмен действительно управляющий одного из филиалов.

— Где он сейчас?

— Проводит отпуск на Багамских островах, — ответил Сэм. — Вместе с женой.

Невозможно! — подумал я и высказал свои сомнения Сэму.

— Мне это тоже пришло в голову. Поэтому я связался с его личной секретаршей, и она заверила меня, что Вэнс греет косточки на Багамах. Оказывается, он накануне звонил ей оттуда, чтобы поздравить с днем рождения: ей стукнуло двадцать два года.

— Он мог звонить откуда угодно.

— Она уверена, что ее вызывали из Нассау. Дело в том, что счет за разговор прислали в контору.

— Что же, у Фридмена не оказалось с собой денег?

— Секретарша сказала, что это в духе старины Вэнса. Он никогда не платит сам, если может уплатить фирма.

— Но это же полнейшая бессмыслица, — сказал я.

— Теперь ты понимаешь, почему я места себе не находил. Объясни же наконец, что у вас там происходит!

Я и сам хотел бы это знать, сказал я Сэму, но он, понятное дело, мне не поверил, решил, что я не доверяю ему.

— Ты получил стакан? — спросил я.

— Да, — ответил он, — и ничего не обнаружил.

— Никаких отпечатков?

— Нет, отпечатки были, но в наших архивах ничего похожего не оказалось.

— Они не совпали с теми, что ты снял в отеле "Бульвар"?

— Я с этого начал, но, увы…

Молчание. Я оказался в тупике.

— Что-нибудь еще? — спросил Сэм. — Чем еще могу помочь?

— Нет, ничего больше не приходит в голову. Спасибо.

— Рад стараться, — сказал Сэм и добавил: — Кстати, на этот раз нас никто не подслушивает.

— Спасибо.

— И все же советую позвонить комиссару Омари.

Он снова бросил трубку первым. Не забыть бы в следующий раз отчитать его! Последовав его совету, я набрал номер комиссара. Мне ответила секретарша: комиссар отбыл по делам, что ему передать? Я буркнул, что позвоню позднее, и повесил трубку.

Из своего номера спустился в вестибюль Янос.

— Хочу пройтись, — сообщил он мне. — Вечером приеду в аэропорт встречать Ганса.

Я сухо кивнул. Незачем притворяться, что он мне нравится! Он вышел на улицу и сел в такси. Янос вызывал у меня тревогу.

Затем я позвонил Асии. Она передала мне пять посланий — все от Омари. Комиссар по-прежнему требовал, чтобы я тотчас мчался к нему на службу. Но ведь я выяснил, что его там нет.

Мне предстояло скоротать полдня, набраться терпения. Я не мог рисковать — домой появляться нельзя, пока ищейки Омари меня разыскивают. Купив в сувенирной лавочке на первом этаже купальные трусики, я переоделся и отправился в бассейн при гостинице.

Я купался, нежился на солнце и думал о том, кто и почему убил Вэнса Фридмена. Кто такой этот Вэнс Фридмен? Какую роль в его гибели сыграл Янос? Почему фон Шелленберг солгал насчет взятой напрокат машины?

Еще дважды я пробовал дозвониться до Омари. Он так и не возвратился в свой кабинет, и секретарша не имела ни малейшего представления о том, где он. Может быть, ему все-таки что-то передать? Нет-нет, спасибо.

Я вернулся на топчан у бассейна и снова погрузился в раздумья. Теперь главным образом о Яносе: что у них за дела с фон Шелленбергом?

Я припомнил: немец при первой нашей встрече сказал, что не привез телохранителя из Германии потому, что совершает увеселительную, а не деловую поездку. Это все равно что купаться в бассейне в спасательном жилете, пошутил он тогда. Однако сейчас он счел нужным вызвать Яноса, якобы бухгалтера, а теперь еще и Ганса Мюллера. Кстати, какого числа Янос прилетел из Европы в Найроби?

И вдруг меня осенило. В тот вечер, когда в нашем люксе был учинен разгром, звонил туда именно Янос. Только сейчас я понял, что это был не международный звонок: не было характерных сигналов отсчета времени. И слышно было так, что я тогда еще подумал — звонят из Найроби. Но фон Шелленберг заявил мне, что это из Западной Германии, а позднее сам связался с Яносом.

Я поднялся к себе в номер, принял душ, потом опять спустился. Было время послеобеденного затишья, и девушка за столиком администратора лениво листала журнал.

— Несколько дней назад, — начал я, — мой друг звонил из отеля в Западную Германию. Нельзя ли установить, какой номер он вызывал?

По счастью, она пребывала в благодушном настроении и сразу поняла, что от нее требуется. Обычно они услужливы только с заморскими туристами. Но эта дежурная составляла приятное исключение — она даже улыбнулась мне.

— Ваш друг проживал у нас?

— Совершенно верно.

— В каком номере?

Я ответил.

— Какого числа состоялся разговор?

Я назвал дату.

Заглянув в регистрационный журнал, она быстро отыскала то, что мне было нужно.

— Фон Шелленберг?

— Он самый.

На клочке бумаги она написала какие-то цифры.

— Это номер его счета. Пойдите в бухгалтерию, она за углом. У них должна храниться копия.

— Но зачем это? — изумился я.

Она терпеливо улыбнулась.

— Все, за что ваш друг платил, включая и телефонные разговоры, там помечено.

— А можно установить, кто ему звонил?

Она покачала головой:

— К сожалению, нет.

— Спасибо! — воскликнул я и поспешил в бухгалтерию.

Через десять минут копия счета фон Шелленберга была у меня в руках. Я вернулся к бассейну, заказал пиво и принялся изучать листок с цифрами. За время проживания в отеле "Бульвар" фон Шелленберг звонил четыре раза, и все по одному и тому же номеру в Найроби: 48-91-55.

Нет, ошибки тут не было: четыре звонка имели место, причем один из них состоялся при мне, и фон Шелленберг сказал тогда, что звонит в Европу.

Я позвонил в отель "Наманга", где мы с туристами, покинув Найроби, провели первую ночь. Там ко мне тоже отнеслись дружелюбно. Терпеливо выслушав мою просьбу, женщина попросила подождать и полезла в регистрационный журнал.

— Какого числа, сэр? — спросила она.

Я ответил и услышал в трубке шелест листаемых страниц.

— В какое время дня?

— Примерно в половине первого. Я и сам тогда звонил в Найроби, по телефону двадцать один, девяносто один, одиннадцать. Есть об этом запись?

— Одну секунду… Нашла… В двенадцать сорок… Найроби, двадцать один, девяносто один, одиннадцать.

— А по каким номерам звонили незадолго до меня?

Она продиктовала шесть номеров.

— Именно в такой последовательности?

— Да-да.

Поблагодарив, я повесил трубку.

Дважды фон Шелленберг звонил в Найроби по номеру 48-91-55, между первым и вторым звонками был международный разговор с Цюрихом.

Я снова набрал 21-91-11 и подозвал Сэма.

— Решил все-таки еще кое о чем тебя попросить, — сказал я и продиктовал номера.

— Сорок восемь — это индекс столичного района Левингтон, — сообщил он.

— Сам знаю. Как скоро можно выяснить адрес?

— Скоро.

— Скажем, к вечеру?

— Уже и так вечер, старина! Рабочий день кончился, позвони утром.

— Ну что же, идет.

— Но не раньше восьми, — произнес он с напором, — и не домой, а сюда, на службу. Не перепутай!

— Все ясно, — ответил я.

Раз он назначил звонить в восемь, значит, кто-то займется этим прямо сейчас.

— Ты был у Омари? — спросил Сэм.

— Его нет на месте. Не знаешь, где он может быть?

— Где угодно, — ответил Сэм. — Столько важных шишек понаехало — яблоку негде упасть. Вечером улетает президент Филиппин, Омари может быть в аэропорту. Конференция уже закончилась, слыхал?

Стало быть, я могу вздохнуть с облегчением: Омари больше не нуждается во мне для охраны глав делегаций. Однако весьма настоятельной становится проблема моей собственной безопасности. Клиент нередко утаивает кое-какие сведения от телохранителя, но заведомо врать по меньшей мере не по-джентльменски! Особенно когда последний рискует собственной жизнью.

Тут в памяти возник голос Сэма: "Позвони в восемь утра". И ведь он опять первый положил трубку!..

15

Я приехал в международный аэропорт в девять вечера, до прилета Ганса Мюллера оставался еще целый час. В зале отлета толпились пассажиры и провожающие — главным образом делегаты и журналисты, разъезжающиеся после конференции ЮНКТАД. Зато в зале прилета практически не было ни души. Очевидно, в этот час никаких рейсов не ожидалось.

Я отправился прямехонько в бар "Ямбо" и заказал пиво. Репродукторы объявили вылет рейса 488 компании "Пан-Америкен": Киншаса — Дуала — Лагос — Нью-Йорк. Какого-то мистера Джонсона торопили пройти к выходу на посадку. Я надеялся, что Янос не опоздает к прибытию рейса "Люфтганзы", иначе как я разыщу среди пассажиров Ганса Мюллера?

Тут мне пришло в голову взглянуть на табло. Оставив недопитый стакан с пивом на стойке, я прошел на середину зала. Нынче в Найроби должны были прибыть всего четыре самолета, и лишь один из них до полуночи — самолет из Джидды, столицы Саудовской Аравии.

В международном аэропорту Найроби конторы всех авиакомпаний находятся в зале вылета. Представительство "Люфтганзы" помещается в секторе № 2. Чтобы навести справки, мне придется пересечь огромную стоянку для автомашин. Расплатившись за пиво, я неохотно отправился туда. Вечер был холодный, на небе ярко мерцали звезды, над взлетной полосой только что взошла луна.

Сектор № 2 был забит пассажирами. Служащие и носильщики багажа сбивались с ног. Я протиснулся сквозь толпу к двери служебного помещения и постучал. Громкий голос пригласил меня зайти.

За столом, заваленным бумагами, сидел управляющий. Он поднял на меня голубые глаза и спросил нетерпеливо:

— Да?

Я задал свой вопрос, и он покачал головой:

— Мы сегодня уже наших самолетов не ждем.

— Так что же, этот рейс отложен по техническим причинам?

— Такого рейса нет в расписании.

Я уставился на него, он на меня. Потом он пожал плечами, хотел даже улыбнуться, но оказалось, что на это у него просто не осталось сил — слишком устал…

— Да как же, есть рейс, — сказал я неуверенно.

Он изобразил неподдельное изумление.

— В самом деле?

— Номер триста девяносто один, — сообщил я ему.

— Такого рейса не существует, — ответил он. — Уж я-то знаю, можете мне поверить.

Я по-прежнему пялил на него глаза. Голова работала плохо.

— Вы уверены? — переспросил я.

Он в отчаянии всплеснул руками.

— Уверен ли я? — Его задел мой вопрос. — Я здесь уже полгода, и ни разу ни один самолет "Люфтганзы" не прилетал сюда в ночное время. Их рейсы все утренние — с восьми пятнадцати.

Голова моя заработала чуть быстрее.

— Может быть, чартер?

— Сегодня у "Люфтганзы" нет чартера.

— А у других компаний?

— Этого я знать не могу. Обратитесь в справочную аэропорта.

Я покачал головой.

— Ганс Мюллер прибывает триста девяносто первым рейсом "Люфтганзы".

Тут управляющий затряс головой, провел пятерней по волосам.

— Говорят же вам, сэр, такого рейса в нашем расписании нет. Попытайте счастья утром. Ваш друг мог ошибиться.

— Спасибо, — буркнул я и пошел к двери.

Продираясь сквозь толпу пассажиров, я услышал, как репродукторы выкликают мое имя: меня ожидали у справочного бюро. Я еще энергичнее заработал локтями.

Янос поджидал меня у окошка справочной с коренастым бледнолицым мужчиной в очках с металлической оправой.

— Познакомьтесь, это Ганс Мюллер, — представил его Янос.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у Мюллера была твердой и грубой, взгляд отсутствующий, хотя он и улыбался, и говорил, что очень рад нашей встрече.

— Ганс прилетел раньше, чем должен был, — объяснил мне Янос, — другим рейсом.

Я не стал задавать вопросов: все равно правды не скажут.

— Извините, что доставил столько хлопот, — добавил Ганс, хотя по всему было видно, что ему на меня плевать.

— Ничего, — ответил я. — Фон Шелленберг мне за это платит.

Последовала неловкая пауза, затем Янос, кашлянув, сказал:

— Ну что ж, господа, поедем?

Мы отправились к машине, оставленной в дальнем неосвещенном углу парковочной площадки. Это была серая "тойота" с двумя дверцами. Янос сначала отпер ту, что для пассажира, потом обошел машину и сел за баранку. Я полез назад, и тут словно разрывная пуля угодила мне в затылок, я окунулся во мрак.

Когда я очнулся, машина неслась куда-то в кромешной тьме. Я валялся, как куль, на заднем сиденье, отчаянно болела голова. Густая липкая кровь сползла с затылка за воротник и вниз по спине. Я различил голоса.

— Его пушка у тебя? — спросил один.

— Ага, — отозвался второй.

Я попытался сесть. При этом острая боль пронзила меня, и я громко застонал.

— Очухался вроде, — сказал тот, что сидел рядом со мной.

— Не имеет значения.

Машина съехала с асфальта и задребезжала по проселку, запахло пылью. Я старался понять, за что они едва не прикончили меня, но дальше слова "почему" дело не шло.

Через несколько минут машина остановилась, распахнулись дверцы, и меня выволокли наружу. Мы были в лесу на пустынной заброшенной дороге. Ганс Мюллер прислонил меня к капоту. Голова шла кругом. Обогнув машину, ко мне приближался Янос. Вот и конец, подумал я.

Я хоть и ждал чего-то в этом роде, но к такой силы удару не был готов. Кулак угодил мне в живот, поднял в воздух. Меня точно вывернуло наизнанку. Потом я полетел в бездну, на самое дно ночи. Пыль набилась в рот. Ударом в ребра меня перевернули на живот, следующий удар пришелся по голове и словно оторвал ее от туловища. Удары сыпались градом, и я, вероятно, потерял сознание. Когда же наконец пришел в себя, то не мог вспомнить, где я; в затуманенном сознании звучали голоса:

— Ты едва его не прибил.

— Туда ему и дорога!

Я занялся судорожным кашлем.

— Живучий, ублюдок. Помоги мне оттащить его в кусты.

Они взяли меня за руки и поволокли с проселка в заросли. Огромным усилием воли я приоткрыл глаза и увидел мерцающие звезды. Эх, жаль, не умею летать. Глаза слипались, но я снова их раскрыл. Мозг отказывался умирать!

Откуда-то издалека доносилось шарканье подошв и голоса.

— Пристрелим его, и дело с концом, — предложил один.

— Без тебя знаю! — огрызнулся другой.

— Тяжелый, скотина!

— Трупы все неподъемные.

Тишина, только шорох и шарканье — это мои ноги волочатся по земле.

— Никогда раньше не кончал черномазого.

— И у меня он первый.

Голоса отодвинулись, зазвучали еще более бесстрастно.

— Он мне не нравится.

— Сейчас что-нибудь придумаю.

Я напряг мускулы — руки, как ни странно, меня слушались.

— Что у него за пушка?

— Тридцать восьмой калибр. Он ведь раньше в полиции служил.

Итак, меня волокут на убой, убийц своих я практически не знаю, их мотивы мне неизвестны — не могу даже ничего предположить. Скорее всего, меня с кем-то перепутали, приняли за другого. Ведь я просто-напросто безмозглый наемный телохранитель!

Хорош телохранитель, такого поискать! Если выберусь живым из этой переделки, впредь не то что чужим людям — родной матери не стану верить!

Они швырнули меня на влажную от росы траву. Я увидел две нависшие тени и впервые в жизни осознал, что такое смертельный страх.

— У меня есть нож.

— Давай сюда!

— Обожаю теплую кровь, так приятно обмакнуть в нее пальцы…

Мне снова заехали ботинком в живот, от жуткой боли я, казалось, переломился пополам. Темень обступила меня, готовясь поглотить в своей пучине, и тогда моя левая рука скользнула вниз, за отворот штанины, а сам я вознес страстную молитву господу — никогда ни о чем его так не просил…

Один из бандитов склонился надо мной, нащупывая яремную вену на шее. Он никогда еще не убивал черномазого, но мне вовсе не хотелось стать первым на его счету.

Вскинув левую руку, я выстрелил. Его голова откинулась, пробитая в упор пулей двадцать второго калибра, он рухнул на меня как подкошенный. Между тем я снова выстрелил из своей "кобры" и, скинув мертвеца, кое-как поднялся на ноги.

Услышав, что второй подонок улепетывает, с грохотом ломая кусты, я, превозмогая боль, устремился за ним в погоню. И почти тотчас услышал рев автомобильного мотора.

Прислонясь к дереву, я перевел дух. Где я, что со мной, зачем этим белым понадобилось убивать меня? Я несколько раз глубоко вздохнул. Мое израненное тело била мелкая дрожь, но от свежего воздуха в голове прояснилось. Я застрелил человека! Он мертв, а мне необходима врачебная помощь. Надо любой ценой добраться до ближайшего телефона!

Вот и проселок. Я снова остановился передохнуть. Шоссе где-то неподалеку, но я не помнил, с какой стороны мы приехали, куда идти. Была не была — сверну налево! В лесу было темно и тихо. Внезапно я ощутил лютую стужу. Асфальта все не было, но в конце концов я добрался до выезда на шоссе и различил рекламный плакат пепси-колы с указателем: "Лагерь бойскаутов "Роваллан"".

У меня сразу отлегло от сердца, появилась надежда: я прекрасно знал эту местность. Свернув направо, я пошел к железнодорожной станции Кибера. Было около одиннадцати часов, и станционный поселок уже спал. Я пересек железнодорожное полотно и по территории фермы Джамхури направился в сторону Нгонг-роуд. Время было позднее, никто не попался мне навстречу, только за заборами лаяли собаки.

Бензоколонка фирмы "Аджип" на Нгонг-роуд еще не закрылась. От нее, заправившись горючим, отъехала машина. Я вошел в круг яркого света. На колонке дежурили двое молодых людей. Увидев меня, они оторопели. Я объяснил им, что подвергся нападению и хочу позвонить в полицию. Но все равно они побоялись ко мне приблизиться и лишь издали показали на телефонную кабинку. Тут только я сообразил, что все еще сжимаю в руке "кобру". Я вернул ее в потайное гнездышко в штанине.

В кармане брюк я нащупал несколько монет, вместе со мной переживших покушение. Я опустил пятьдесят центов в прорезь автомата, и мой указательный палец застыл в воздухе на полпути к диску. До сих пор я думал лишь о том, как бы добраться до телефона. Теперь необходимо решить, кому я позвоню. Если обратиться в полицию, мне совсем не просто будет объяснить им, что со мной приключилось. Меня наверняка привлекут к ответственности за нелегальное хранение оружия. Более того, ничего не стоит арестовать меня за убийство, а я не могу высиживать за решеткой, когда каждая минута дорога. Слишком много вопросов ждут ответа. Зачем, к примеру, совершенно незнакомым людям понадобилось убивать меня?

В общем, в полицию я звонить не стал, а набрал домашний номер Сэма. Трубку сняли после первого гудка.

— Да?

Я узнал голос его жены.

— Будьте добры, можно Сэма?

— Его нет дома, — ответила она сухо.

— Послушайте, — негромко сказал я. — Я знаю, час уже поздний. Извините, если потревожил, но дело срочное, мне необходимо переговорить с вашим мужем.

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Его нет дома.

Я чертыхнулся про себя.

— Бога ради, поймите же наконец! Случай особый — меня чуть не укокошили!

Тишина, только слышно, как она дышит в трубку.

— Кто говорит?

Я назвался, и она сказала:

— Снова вы! Сэм звонил, чтобы я не ждала его к ужину. Он задерживается на службе.

Тогда я набрал служебный номер Сэма, но там никто не отвечал. Я повесил трубку и задумался, а затем — от отчаяния! — позвонил комиссару Омари. Он сам снял трубку, и впервые за все наше знакомство я обрадовался, услышав его занудливый голос.

— Я давно жду твоего звонка.

— Раньше не было ни малейшей возможности, — солгал я. Он не поверил, хотя и не сказал об этом.

— Мог бы ты ко мне приехать?

— Прямо сейчас?

— Желательно.

— Не на чем, к сожалению.

Рано или поздно все равно пришлось бы идти к нему с повинной и каяться, как напроказившему мальчишке. Видно, чему быть, того не миновать.

— Где ты находишься?

Я сообщил свои координаты, и через три минуты его служебный "мерседес" приехал за мной.

Управление полиции на Харамбе-авеню гудело как потревоженный улей. У входа меня ждал офицер. Мы поехали в лифте на самый верх. Офицер подвел меня к кабинету Омари и плотно затворил за мной дверь.

Кабинет ничуть не изменился со времени моего предыдущего визита: просторно, много воздуха, стерильная чистота. Даже намека на табачный дым нет, вообще никаких запахов. Одна стена сплошь увешана картами и плакатами с приметами разыскиваемых преступников. У другой — забитый до отказа книжный шкаф. Две оставшиеся стены представляли собой огромные зашторенные окна. Одно из них выходило на Харамбе-авеню. На большом письменном столе, стоявшем посредине, горела лампа под абажуром.

Комиссар Омари со своего места внимательно разглядывал меня. Мягкий свет настольной лампы падал на его невозмутимое лицо. Вид у меня, наверно, был аховый: одежда в клочьях, изваляна в пыли. Однако он ничего на этот счет не сказал, а предложил мне сесть.

Ступая по толстому ковру, я подошел к столу и опустился в кресло напротив Омари. Он продолжал разглядывать меня.

— Сэм мне передал, что вы хотите меня видеть, — сказал я, нарушая неловкую паузу.

Комиссар кивнул. И тут я засомневался, правильно ли сделал, обратившись к нему.

— Я собирался позвонить вам завтра, — продолжал я, — но сегодня вечером меня едва не убили. Вот я и подумал, что больше откладывать не стоит.

— Разумно, — заметил Омари. — Кто же пытался тебя убить?

— Двое белых.

Он снова кивнул, словно одобряя их намерение, а затем спросил:

— За что?

Я затряс головой и честно ответил:

— Не знаю.

С минуту он молчал, уставясь на меня.

— И у тебя нет никаких предположений?

— Нет.

Омари терпеливо вздохнул. Нам с ним уже случалось играть в эту игру. Тот, кто первым выходил из себя, терял сразу несколько очков.

— Кто эти белые? — был следующий вопрос.

— Точно не знаю.

— Точно не знаешь? — переспросил он.

— Нет.

Комиссар кивнул.

— Где они?

К этому вопросу я был готов — продумал ответ еще в полицейском "мерседесе".

— Один валяется в лесу Нгонг с пулевым отверстием в переносице, — сказал я негромко. — А насчет второго ничего не знаю.

Омари нажал кнопку звонка, вмонтированную в стол.

— Начнем с самого начала. Отправим группу на розыски тела, а ты тем временем доскажешь остальное.

Его предложение было разумным, и я испытал облегчение. Дверь распахнулась, вошел дежурный инспектор. Комиссар отдал ему необходимые распоряжения, а я объяснил, где искать тело.

— Там должен быть и мой револьвер, — сказал я и быстро добавил: — Заметьте, из него не сделано ни единого выстрела.

Взгляд инспектора задержался на моей окровавленной одежде.

— Доложите мне лично, — сказал Омари.

— Слушаю, сэр.

— Только не наследите там. Не исключено, что придется передать это дело ребятам из криминалки.

— Слушаю, сэр! — Офицер отдал честь и поспешно вышел.

После его ухода в кабинете воцарилось томительное молчание. Криминальная полиция! Ничего себе! Тут только я смекнул, что мое положение гораздо хуже, чем я предполагал.

Комиссар Омари кивнул, приготовясь слушать.

— Итак, с самого начала, — напомнил он, — и не части!

И я действительно все ему выложил. Впервые с тех пор, как заварилась эта каша, мой ум был чист, ясен и свободен от всяких предубеждений. Слишком поздний час, решил я, надо и его, и себя пощадить, бессмысленно что-либо утаивать от Омари…

16

Мы сидели молча, глядя друг на друга в упор. Мне потребовалось минут тридцать, чтобы все рассказать комиссару. Часы показывали второй час ночи, я был совершенно изнурен — день выдался нелегкий.

Комиссар Омари поднял телефонную трубку и велел принести кофе, затем вызвал к себе инспектора Сэма Вайте.

Сэм появился одновременно с кофе, вежливо кивнул мне и сел на предложенный стул. Вид у него тоже был утомленный.

Комиссар поднялся.

— Я оставлю вас вдвоем на десять минут. Обменяйтесь информацией, так сказать, для полноты картины.

Едва закрылась дверь, как Сэм набросился на меня:

— Говорят, тебя хотели убить?

Я кивнул:

— И были близки к цели.

— Кто?

— Точно не скажу. То есть опознать я их, конечно, смогу, знаю даже имена, но кто они на самом деле, понятия не имею.

Сэм неуверенно кивнул, а я только развел руками.

— А у вас тут что происходит? Старик держится очень странно.

Сэм протяжно вздохнул, прежде чем ответить.

— Тут, дружище, много чего случилось. Отпечатки пальцев из отеля "Бульвар"… как бы это сказать, старина…

— Так и скажи, — подбодрил я его. — Как учит комиссар, начни с самого начала.

Он сокрушенно покачал головой.

— Начала у этого нет.

— И все-таки начни с чего-нибудь.

Сэм поведал мне, что находился в своем отделе на третьем этаже и занимался обычным делом: как и надлежит начальнику, распекал дармоедов-подчиненных, когда рассыльный принес ему конверт от руководства. Содержавшиеся в нем бумаги велено было размножить и разослать в соответствующие отделы и управления. Сэм поручил заняться этим своему заместителю, тот в свою очередь передоверил работу канцеляристу. Обычная история. Через час канцелярист, запыхавшись, примчался к Сэму — он сделал важное открытие!

Дойдя до этого места в своем рассказе, Сэм со значением покачал головой:

— Некоторые мои парни на редкость сообразительные.

— Так что же за открытие он сделал?

— Отпечатки пальцев, которые мне передали на размножение, совпали с неопознанными из вашего люкса в отеле "Бульвар".

— И?.. — Напряжение стало невыносимым.

— Образцы поступили из штаб-квартиры "Интерпола", — сказал Сэм.

— Ну-ну!..

— Это снайпер, — выпалил Сэм. — Наемный убийца.

У меня часто застучало сердце.

— Несколько стран его разыскивают, чтобы судить за убийства и террористические акты, — продолжал Сэм. — За ним тянется долгий кровавый след.

— Имя? — спросил я, не подумав.

Сэм сокрушенно покачал головой:

— Да их по меньшей мере шестнадцать. У Омари есть на него пухлое досье, и он ждет только случая показать его тебе.

Я глубокомысленно кивнул, вспомнив тех двоих, что никогда еще не приканчивали черного. Чем я им помешал, что такого сделал, чтобы сподобиться чести быть первым?..

Комиссар вернулся ровно через десять минут, как и обещал, сел за стол и благосклонно поглядел на нас.

— Я только что получил известие от группы, выезжавшей в лес Нгонг. Они отвезли труп в городской морг. Инспектор скоро будет здесь с докладом.

Сэм ошарашенно глядел на меня. Я же старался сохранять невозмутимость, хотя знал, что мне еще придется попотеть, когда все прояснится, концы с концами сойдутся и комиссар примется за меня по-настоящему. Уж это как пить дать! А пока мы сидели молча, всем было немного не по себе.

В дверь постучали, вошел инспектор, выезжавший на место происшествия. Подойдя к столу, он положил перед Омари пластиковый пакет.

— Мы нашли два пистолета, — сказал он, — но стреляли не из них.

Все уставились на инспектора, следя за каждым его движением.

— Отпечатки пальцев и фотографии — в лаборатории, — доложил он.

Омари кивнул.

— Принесите сюда, как только будут готовы.

Инспектор никак не мог оторвать от меня глаз. Потом он вышел, затворив за собой дверь.

Омари раскрыл пакет и вытащил два автоматических пистолета, повертел в руках. Один — кольт 45 калибра. Второй — мой "стар". Он взвесил их на ладони и кивнул — стоящие, мол, игрушки. В огнестрельном оружии комиссар толк знал.

Наконец он поднял на меня глаза.

— Который твой?

— Тот, что покрупнее.

Он отложил кольт и сосредоточил внимание на "старе".

— Испанского производства, — пояснил я.

Он кивнул и спросил негромко:

— Разрешение имеется?

— Все в порядке, сэр.

Он опять кивнул, отложил "стар" и высыпал из пакета на стол остальное, в том числе паспорт; затем раскрыл его и несколько минут молча изучал.

— Швейцарский, — сказал он, — на имя Ганса Мюллера. Возраст: тридцать девять лет. Волосы каштановые. Глаза карие. Особых примет не имеется. Профессия — механик. Много путешествовал по Европе, но в Африке первый раз.

Покрутив паспорт, он швырнул его мне через стол.

— Это и есть тот, кого ты застрелил?

Одного взгляда на фотографию было достаточно. Я кивнул.

— Он въехал в Кению три недели назад, — сказал комиссар. — Там есть штамп. Въездную визу ему выдали в аэропорту по прибытии.

А меня зачем-то посылали встречать мифический рейс "Люфтганзы"!

Я вернул паспорт комиссару. Он тем временем просмотрел остальные бумаги Мюллера. Ничего заслуживающего внимания. Отложив их, он поднял трубку зазвонившего телефона, послушал с минуту и положил ее на рычаг.

— Звонили из отеля "Бульвар", — сказал он мне. — Я устроил засаду на случай, если напарник Мюллера туда сунется. Они только что закончили обыск в номерах. Комнаты иностранцев пусты. Даже зубной щетки не оставили и за проживание не уплатили.

После того, что случилось несколько часов назад, меня трудно было удивить.

Вошедший офицер вручил комиссару большой служебный конверт. И Омари тоже высыпал его содержимое на стол.

— Предварительные выводы экспертизы, — сказал он, поднося к глазам листок с напечатанным текстом.

Дочитав до конца, он нахмурился, затем принялся сосредоточенно разглядывать глянцевые черно-белые фотографии. Отобрав одну, он протянул ее мне.

— Это он?

На фотографии я увидел снятое крупным планом лицо Ганса Мюллера с аккуратным круглым отверстием между широко раскрытыми глазами. Ручеек крови зигзагом сбегал по щеке.

Я кивнул комиссару и передал фотографию Сэму.

— Он застрелен пулей двадцать второго калибра, — сказал комиссар. — Эти два пистолета имеют совершенно другой калибр. Так что возникает вопрос: где третий пистолет?

Я заранее подготовил ответ.

— Когда второй убийца побежал к машине, я рванул в противоположную сторону и, наверно, обронил пистолет на бегу.

Я не собирался раскрывать тайну моей "кобры". К тому же я хотел сохранить ее про запас — это моя козырная карта.

По той версии, что я изложил комиссару, я выхватил пистолет у бандита и выстрелил из него. Совершенно очевидно, что Омари не поверил, однако это его дело. Мой пистолет зарегистрирован, найден там, где я указал, и из него не стреляли.

Комиссар снова уставился в доклад.

— Отпечатки убитого в нашей картотеке не обнаружены. Придется отправить их на проверку в "Интерпол". Вряд ли он въехал в Кению под своим настоящим именем.

Он отодвинул от себя бумаги.

— Теперь насчет второго, австрийца.

— Вы о Яносе?

— Да. Где он может быть, не знаешь?

Я покачал головой.

— Мог уже улететь за границу.

Комиссар кивнул.

— Чутье мне подсказывает, что он тот самый, кого мы ищем.

— Что это значит?

— Что именно его отпечатки прислал нам "Интерпол", — пояснил комиссар.

Он поднял телефонную трубку и сообщил приметы Яноса.

— Передайте во все аэропорты и на пограничные пункты. Если что узнаете, сразу мне звоните.

Потом он проводил нас с Сэмом до дверей.

— Вам обоим надо хоть немного поспать. Утро вечера мудренее. Завтра мы этот клубок распутаем до конца.

Мы замешкались на пороге. Я посмотрел мимо комиссара на письменный стол, туда, где остался "стар".

— Конечно, конечно, можешь забрать свою игрушку, — сказал он, кивая. — У нас нет причин тебя ее лишать.

Я спрятал оружие под пиджак, в специальную кобуру под мышкой. Комиссар довел нас по коридору до лифта и на прощание сказал:

— В этой истории еще много непонятного.

Он словно прочел мои мысли, я как раз собирался сказать то же самое — слово в слово!

— Жду тебя в восемь утра.

Сэм проводил меня до стоянки машин.

— Окей, хотелось бы о многом тебя расспросить, но я валюсь с ног, да и у тебя вид что надо.

Я был тронут его чуткостью: мне действительно было не до ответов на вопросы. Мы подошли к его машине.

— Куда тебя отвезти? — спросил он.

Выбор был невелик. Захотелось туда, где ждала свежая постель, горячая вода, сверкающая ванна.

— В отель "Бульвар", — попросил я.

Сэм, взглянув на меня, замотал головой. Конечно, он подумал, что в гостиницу мне возвращаться небезопасно, однако не стал ничего говорить, довез до "Бульвара" и укатил под сень родного крова, где его ждала теплая постель и супружеская забота.

Я подошел к конторке портье и попросил ключ от своего номера. Девушка, что была со мной так приветлива, сменилась. За стойкой сидел сонный мужчина, тщетно напускавший на себя энергичный и деловой вид. Я медленно ступал по лестнице, мечтая о горячей ванне и мягкой постели. Войдя в номер, я стал нашаривать на стене выключатель.

Внезапно словно порыв ветра подхватил меня и оторвал от пола. Я упал ничком на ковер, кто-то заломил мне руки за спину, в ноздри ударила пыль — не такой уж этот ковер чистый, как кажется.

Вторично за этот вечер я глядел смерти в глаза, и медный привкус снова появился у меня во рту.

Потом вспыхнул свет, меня рывком повернули на спину, и я увидел две мерзкие рожи. Правда, черные, но в данных обстоятельствах это небольшое утешение. На моих запястьях защелкнули наручники, затем быстро и умело обыскали, найдя оба пистолета. Один из незваных гостей достал из кармана миниатюрный передатчик и заговорил в него:

— Докладывает сто десятый. Мы сцапали одного.

И тут все стало на свои места. Следовало предупредить комиссара, где я собираюсь ночевать. Ведь, пока я сидел у него в кабинете, его люди подстерегали меня в гостиничном номере!

— Подождите! — быстро выкрикнул я. — Пока вы не натворили глупостей, позвоните комиссару Омари.

Они остановились в нерешительности.

— Я только что от него!

Оба молодчика переглянулись.

— Я имею полное право находиться здесь, — добавил я.

Тот, у кого был передатчик, повертел мое водительское удостоверение, взял трубку и, набрав номер, объяснил сложившуюся ситуацию своему непосредственному начальнику. Мы ждали — процедура-то ведь известная. Начальник доложит комиссару, а затем позвонит сюда.

Мои пленители не спускали с меня настороженных глаз. Я все еще лежал на спине с заломленными за спину руками. Один из них, взяв "кобру", стал разглядывать ее.

— Славная штуковина. — Он понюхал дуло и передал пистолетик своему напарнику, чтобы и тот понюхал. Оба снова переглянулись, а я старался выглядеть беспечно.

Зазвонил телефон, один из парней снял трубку, выслушал, что ему было сказано, потом приложил к моему уху:

— Комиссар.

Я думал, Омари спросит, что я делаю в гостинице, но не угадал.

— Ты случайно ничего от меня не утаиваешь, Окей?

— Нет, сэр, — ответил я. — Если только неумышленно…

Он громко вздохнул. Я живо представил себе, как он кивает.

— И я так думаю, — сказал он.

Снова пауза. Наконец Омари изрек:

— Тот турист, что выпал из окна…

— Вэнс Фридмен?

— Он из ЦРУ, — объявил Омари.

Мне точно снова заехали в затылок рукоятью пистолета! Я всего ожидал от Вэнса Фридмена, он мог оказаться кем угодно, но только не агентом Центрального разведывательного управления США!

— ЦРУ?! — повторил я, как кретин.

— Секретный агент, — продолжал комиссар. — Остальное отложим до завтра. Спокойной ночи. Теперь дай трубку моим ребятам.

Я ошарашенно указал на телефон тому, кто был у них за старшего. Повторив несколько раз "Да, сэр", он повесил трубку и, велев своему напарнику снять наручники, промямлил:

— Извините…

Я встал, растирая запястья, чтобы восстановить кровообращение. Агенты пошли к двери. Тот, кому приглянулась "кобра", спросил с порога:

— Что с вами стряслось?

— Меня хотели убить.

Они, понятно, не поверили, вышли в коридор, захлопнув дверь. Я тщательно заперся изнутри: хватит с меня сюрпризов!

Быстро раздевшись, я наполнил ванну и залез в горячую воду. Все равно что родиться заново! Я лежал, расслабясь, прогнав все мысли. Смертельная усталость, обман, бесчестье, насилие, смерть — все это кануло в забытье, я отключился.

Очнулся я через четверть часа. Вымыл голову и при этом растревожил рану, так что снова застреляло в затылке. Насухо вытерся, растянулся на постели и через пять минут погрузился в беспокойный сон. Сначала мне снилось, что я тону в ванне, потом — что падаю из одномоторного самолетика, а Янос скалит зубы мне вслед. Я проснулся в испарине, голова раскалывалась от боли. Я проклинал все на свете, а пуще прочего тот день, когда узнал о существовании Яноса. Янос!

Я включил лампу на тумбочке у кровати. Часы показывали половину шестого. Сняв телефонную трубку, я набрал номер. Прошло несколько минут, прежде чем послышался заспанный женский голос.

— Знаю, что звоню очень рано и что Сэм только вернулся с работы, — начал я. — Конечно же, черт возьми, я дал слово, что не буду больше звонить, но мне приснился кошмар и… дайте мне Сэма, будьте так добры!

Тишина.

— Кто говорит?

— Снова я, — сказал я виновато.

Она зевнула.

— Сэм сказал, что какие-то белые хотели вас убить.

— Ничего не вышло — они делали это спустя рукава.

— Я думала, вы шутили, когда звонили в прошлый раз.

— Видите, как мы иногда неверно судим, — сказал я елейным голосом.

Она снова зевнула.

— А который теперь час?

— Начало шестого, — пробормотал я.

— Вы должны поберечь себя, — посоветовала она.

— Постараюсь, — искренне пообещал я.

— Сейчас муж подойдет. До свиданья.

Если тебе удалось избежать неминуемой гибели, все становятся с тобой любезны!..

— Ну, чего еще? — Сэм не был столь дружелюбен, как его супруга.

— Извини, я кое-что забыл.

— Обычная история, другого от тебя ждать не приходится.

Я пропустил мимо ушей саркастическое замечание.

— Помнишь, я просил установить адреса по телефонным номерам? Удалось что-нибудь узнать?

Сэм засопел, прежде чем ответить.

— Один номер принадлежит Швейцарскому кредитному банку в Цюрихе. А другой — на квартире сотрудницы отделения авиакомпании "Люфтганза" в Найроби. Ее зовут Ханна Беккер. Спокойной ночи! — И снова бросил трубку первый.

Ну ничего, я ему отомщу! Когда-нибудь так же швырну, но только не дослушав до конца и первой фразы.

Затем я набрал номер Ханны Беккер. Ответил сонный женский голос.

— Ханна? Доброе утро, — сказал я.

— Доброе…

— Что, Янос проснулся?

— Яноса здесь нет.

— Не скажешь, где мне его найти?

— Позвоните сюда днем, — ответила она. — Его вещи все еще у меня. Вечером он улетает в Европу.

Я застал ее врасплох, со сна она забыла о бдительности. Такой вот фамильярный, приятельский тон всегда дает желаемые результаты. Я продолжал наступление:

— А когда ты видела его в последний раз?

— Вчера. Он был у меня до восьми, потом я ушла на работу. Он собирался куда-то, сказал, что ему нужно встретиться с приятелем.

— С Гансом Мюллером? — спросил я.

— Не знаю. Послушайте, перезвоните попозже. Я вернулась за полночь и очень устала.

— Извините, что разбудил.

— А кто это говорит?

— Друг, — буркнул я и повесил трубку.

Парни Омари зададут ей вскоре еще множество вопросов, но для меня она не представляла интереса. Ханна Беккер знала про Яноса не больше того, что знаю я, а это сущий пустяк. Итак, мы в тупике: ни подлинного имени Яноса, ни его национальности, ни нынешнего местопребывания…

Я откинулся на подушку и задумался. Вэнс Фридмен, агент ЦРУ, мертв. Ганс Мюллер, никому не известная фигура, покоится на холодном цементном топчане в городском морге, а Янос, сыгравший решающую роль в гибели обоих, напуган до смерти и ударился в бега. Превозмогая боль в голове, я тужился распутать этот клубок.

С какого боку тут ЦРУ? Я допускал, что в этой истории замешаны "красные бригады", но ЦРУ-то при чем?

Единственный человек, могущий пролить свет на эту загадку, был фон Шелленберг. Я поднялся с кровати, умылся, оделся и спустился вниз. Для желающих позавтракать уже распахнулись двери ресторанного зала.

Три чашки кофе помогли заглушить дерганье в затылке. Две таблетки аспирина, которым торговали в газетном киоске, разогнали туманную пелену. Я купил утренний номер "Дейли Нейшн" и пошел на стоянку такси, чтобы ехать в полицейское управление. Откинувшись на сиденье, я развернул газету. Заголовки кричали о завершении сессии ЮНКТАД. Газета утверждала, что конференция увенчалась колоссальным успехом. Приняты сотни резолюций, подписаны различные документы, мировая экономика спасена от краха. Я пробежал первую страницу, потом остальные.

Высадившись на Харамбе-авеню в восемь ноль-ноль, я поднялся на шестой этаж, но кабинет Омари оказался заперт, зато дверь приемной была приоткрыта, и я вошел туда без стука. Секретарша помнила меня еще с тех пор, когда я служил под началом комиссара.

Она сообщила, что он уехал в международный аэропорт провожать президента Маврикия и вернется к десяти часам, так что у меня есть время на личные дела.

Я пересек Харамбе-авеню и, миновав Центр имени Кениаты, вышел к отелю "Интерконтинентл". День был сухой и жаркий, и у меня снова застреляло в голове. Пожалуй, надо показаться доктору, вот только с делами управлюсь. На затылке образовался отек весом в тонну.

Моя машина стояла на том же месте, где я ее оставил ровно неделю назад. Жара в кабине была несусветная, пахло горелой резиной и старой пластмассой. Пришлось распахнуть окна и двери и хорошенько ее проветрить. Двигатель завелся с третьей попытки. Я покатил на ближайшую бензоколонку, чтобы залить бак, проверить уровень масла и воды в радиаторе.

Потом я отправился к себе на квартиру. В ней был все тот же беспорядок, в воздухе висела тяжелая пыль. Я распахнул окна, проглотил еще две таблетки аспирина и, рухнув в кресло, принялся листать газету. На последней странице мое внимание привлек заголовок: "ЮНКТАД плавно добирается до берега". Не столь оптимистично, как на первой странице, отметил я про себя. В нижней половине листа была помещена фотография: знакомое лицо в очках, широкая улыбка. Под фотографией подпись: "Д-р Уэллс откроет ирригационный объект".

Меня словно током ударило, пот залил лицо, сделались липкими ладони. Вмиг все стало на свои места, и события прошедшей недели обрели зловещий смысл. Теперь я знал, почему погиб агент ЦРУ Вэнс Фридмен, почему едва не отправился на тот свет ваш покорный слуга Оливер Канджа. От сделанного открытия я остолбенел, не хватало воздуха, я жадно ловил его ртом.

Схватив телефон, я дрожащими пальцами набрал номер комиссара Омари. Он еще не вернулся, и секретарша не могла с ним связаться.

— Это вопрос жизни и смерти, — сказал я ей.

— Чьей жизни и смерти? — потребовала она уточнений.

Я обругал ее, повесил трубку и, набрав номер Сэма, в двух словах объяснил суть дела.

— Господи! — только и мог произнести он.

— Можешь ты разыскать шефа? — спросил я.

— На это потребуется время, — сказал он. — Пока он объявится…

— …будет уже поздно! — закончил я за него.

Я лихорадочно соображал. В моем распоряжении было меньше двух часов, и я принял решение.

— Я отправляюсь в "Баобаб", — объявил я Сэму. — Передай это старику, когда его увидишь.

— Но как ты туда доберешься? — спросил Сэм.

Мне наконец представился случай ему отомстить, и я повесил трубку, но злорадства я не испытал. Мой мозг полыхал как пожар.

Я открыл вмурованный в стену сейф, достал все деньги, что там были, распихал их по карманам, прихватил несколько коробок с патронами и выбежал из дома к машине.

"Датсун" развернулся — из-под его колес веером полетел гравий — и выскочил за ворота. Я "утопил" педаль акселератора, не задумываясь о собственной безопасности. Если мне не суждено одержать верх в предстоящем поединке, значит, грош мне цена, придется менять профессию и, стало быть, моя жизнь утратит всякий смысл.

Голубой "датсун", ревя мотором, несся по Проспекту Ухуру, объезжая препятствия и не сбавляя скорости у светофоров. Перепуганные насмерть водители шарахались в стороны. Через десять минут я был уже на аэродроме "Уилсон", побив, таким образом, все рекорды скоростного прохождения данной трассы. Подкатив к ангару частной авиакомпании, я резко затормозил. Если и можно где-то нанять самолет за считанные минуты, то только здесь. Я устремился в контору.

В ней скучали два черных служащих. Коротко, без лишних слов, я объяснил, что мне нужно: немедленно самый скоростной из имеющихся у них самолетов! Деньги — не помеха, главное — время, а за ценой я не постою! Мне ответили, что понадобится по меньшей мере час на оформление вылета, согласование с контрольной вышкой и с диспетчерской.

Я повторил, что должен вылететь сейчас же, даже через полчаса будет слишком поздно. Неужто ничего нельзя сделать?

— Вопрос жизни и смерти! — твердил я.

— Диспетчерская идет на исключения в экстренных случаях, — сообщил низенький толстяк, — однако формальности все равно займут какое-то время. Куда вам надо лететь?

Я ответил.

— Ну, это несложно. Я туда не раз мотался. Надо только получить "добро" диспетчера.

Он схватил телефонную трубку, набрал нужный номер и объяснил ситуацию. Потом, прикрыв рукой микрофон, шепотом спросил, отчего такая срочность.

Я пожал плечами. Он подмигнул мне и затараторил в трубку:

— Там тяжелобольной. Его надо осмотреть, оказать помощь и, если удастся, вывезти.

Выслушав ответ, он поблагодарил диспетчера и повесил трубку.

— Через десять минут взлетим, — сказал он мне. — Это обойдется вам в шесть тысяч шиллингов.

У меня было при себе всего три тысячи. Остаток я уплатил немецкими марками, полученными от фон Шелленберга, и ровно через десять минут красно-голубой одномоторный "чироки" уже выруливал на взлетную полосу. Пилот в последний раз проверил приборы, дал полный газ, отпустил тормоза, и мы помчались по полосе, точно камушек, пущенный из рогатки.

Навстречу нам несся высокий забор — быстрее, еще быстрее. В последний момент, когда казалось, столкновения не избежать, забор нырнул под фюзеляж, мы поднялись в воздух и взяли курс на восток. Преодолевая встречный ветер, самолет быстро набрал высоту, лопасти пропеллера мерно рубили воздух. Пригороды Найроби остались позади, и вскоре под нами уже тянулась унылая равнина Капити.

Я вытер вспотевшие ладони о брюки и развернул газету, которую так и держал под мышкой от самого дома. Я перечел один из абзацев, и мне почти сделалось дурно — точно меня снова стукнули по голове. "Находящийся в Кении с официальным визитом личный представитель президента США д-р Уэллс откроет сегодня первую очередь водозаборного сооружения на территории заповедника Амбосели. Строительство объекта "Куко", начатое в ноябре прошлого года, осуществляется совместно Кенией и США…"

Я повернулся к пилоту.

— А быстрее эта штука лететь не может?

— Ради бога! — Он добродушно захохотал и дал полный газ.

Мотор загудел, рассекая ветер, но я не заметил, чтобы скорость возросла.

— Идем на пределе, — закричал пилот. — Чтобы лететь быстрее, нужен реактивный двигатель.

Я смотрел в окно на серовато-зеленые просторы, стараясь не думать о том, что меня ждет.

— Спокойно, старина, — подбодрил меня пилот. — Будем вовремя, поспеем к сроку — вот увидишь!

Я был бы рад, если бы мне передалась его уверенность. Интересно, комиссар уже поставлен в известность?

Самолетик точно завис в небе.

17

Через сорок пять минут мы были над "Баобабом". Пилот дважды облетел охотничью гостиницу, подавая условный знак, чтобы за нами на посадочную полосу выслали джип, а потом плавно приземлился на лужайке, окруженной колючим кустарником. Принадлежавший гостинице "Пежо-504" уже ждал нас подле стоящего на приколе точно такого же "чироки", окрашенного в голубой и серебряный цвет, с регистрационным номером КАЙ-203А.

— Это наш самолет, — сказал мне летчик.

— Знаю, вчера в нем летел.

— Мне ждать вас здесь? — спросил он.

— Поедем в гостиницу, — ответил я. — Неизвестно, сколько времени все это займет.

Он запер кабину и поспешил занять место в "пежо". Я приказал водителю мчаться в гостиницу. Повторять приказ не пришлось — через три минуты мы уже прибыли на место.

Едва водитель затормозил у подъезда, как я выскочил из машины и побежал к портье.

— Номер двести двадцать семь!

Он ответил моментально, как автомат:

— Выехал два часа назад, сэр.

Другого я и не ожидал. Метнувшись назад к машине, я едва не сбил с ног пилота. Ключ торчал в замке зажигания, а времени на объяснения не было. Я вытащил водителя из кабины, он упал на гравий и только замычал от неожиданности. Я пустил "пежо" вскачь, несмотря на надолбы, сделанные для того, чтобы водители не гоняли по территории гостиницы. И вот я на шоссе!

У меня оставалось около получаса или того меньше. Машина, скатившись вниз по пологому спуску, свернула на юг, к возвышающимся в отдалении горам Ингито. Педаль газа прямо-таки ушла в пол; ревя и закручивая спиралью пыль, "пежо" мчался по долине Олоболоди. Пыль медленно оседала на кроны акаций. Оставалось километров пятнадцать, но мне казалось, что я никогда не достигну гор, они словно бы отодвинулись на другой край света — вопреки всем картам и указателям. Я не спускал ноги с педали газа, стараясь выжать из мотора все до последней капли. Машина дребезжала, как груда металлолома, она едва удерживалась на дороге, а горы не приближались ни на пядь.

Я вспомнил про огневые просеки, вдоль которых возил меня Брайан. Сжав до боли челюсти, я направил "пежо" с дороги на рытвины и кочки.

Машина тряслась, как дворняжка, пытающаяся сбросить с себя блох, рев двигателя, наверно, слышен был аж на границе с Танзанией.

Я впился в баранку, "пежо" скакал по кочкам, как испуганная газель. Но у него была надежная подвеска, и он безупречно слушался руля. Я вел машину по самому центру огневой просеки на скорости, которую в иных условиях не осмелился бы выжать и на асфальте.

Я проскочил поворот и заметил это не сразу. Пришлось пускать в ход ручной тормоз. "Пежо" встал на дыбы, потом с грохотом приземлился — так, что у меня все кости загремели. Потом машина дважды повернулась вокруг оси и замерла в том направлении, откуда я приехал.

Наконец я остановился рядом с красным "сузуки", спрятанным в кустах. Открыв рывком дверцу, я выкатился из кабины, держа автоматический револьвер наготове. Я лежал в тени, сжимая оружие, и ждал. Пот стекал ручьями по спине, заливал глаза.

Я поднялся и, пригибаясь к земле, обошел "сузуки". В машине было пусто, только в багажнике позади заднего сиденья лежало три чемодана. С того места, где я находился, начинался подъем, плоская вершина холма круто обрывалась к северному заливу озера. Склон густо порос кустарником, из которого торчали большущие черные валуны, будто спины спящих слонов.

Прячась за кузовом "сузуки", я разглядывал склон. Отыскав едва приметную в высокой траве тропу, я стал карабкаться по ней вверх. Тропа плавно извивалась среди валунов и деревьев. Пахло прелью. Я остановился, чтобы отдышаться и утереть пот с лица. Часы показывали без четверти одиннадцать. Итак, у меня в запасе пятнадцать минут. Вложив револьвер в кобуру под мышкой, я возобновил подъем.

С каждым шагом склон становился все круче, влажные камни скользили под ногами. Переваливаясь через валуны, подлезая под колючие ветви, продираясь сквозь подлесок, я вдруг ощутил неизбежность близкого поражения. Даже если в оставшиеся считанные мгновения мне удастся достичь вершины, я не успею отыскать и обезвредить убийцу прежде, чем он осуществит свой гнусный план. Нужна дьявольская удача и везение. Тем более что ландшафт столь суров и враждебен. Огромным усилием воли я прогнал мрачные мысли и упрямо продолжал штурмовать склон.

Наконец, судорожно ловя ртом воздух, я добрался до вершины. Все тело полыхало огнем, от недавних побоев ныли кости, кожу испещрили царапины. Несколько секунд я потратил на то, чтобы кое-как усмирить дрожь и перевести дух. Потом, прячась за валунами, короткими перебежками пересек неширокое плато и скатился вниз по противоположному склону.

В газете писали, что сегодня заповедник Амбосели закрыт для туристов. Однако вот граница с соседним национальным парком Олоболоди, она проходит как раз по вершине холма, но никто ее не охраняет.

Восточный склон Ингито не так зарос, как западный, кустарник здесь был мельче, суше, а валуны, должно быть, давно скатились вниз, в озеро.

Озеро казалось ярко-синей стеклянной пластиной — так чудно отражалось в нем небо. На юге оно переходило в болотистую топь. Отсюда до бетонной платформы было метров двести, мне она казалась совсем крошечной. Я вспомнил, с какой гордостью говорил о ней Брайан Хеллер. Когда же это было?.. Вот он, ирригационный объект "Куко", стоимость которого исчисляется десятками миллионов долларов. Шероховатая бетонная плита — на вид какая от нее польза! Все дело в находящейся под водой горловине…

Я медленно и методично обшарил взглядом скалы и кустарник. На востоке, там, где раскинулись охотничьи угодья Тукаи, над купами деревьев поднималось облако пыли, оно быстро приближалось. Минут через десять — никак не больше — кортеж машин достигнет платформы. Итак, у меня осталось десять минут. Я снял револьвер с предохранителя и устремился влево, беззвучно продвигаясь от валуна к валуну, прячась за кустами и любым иным естественным укрытием. Ровно через три минуты я уже был на берегу, точно напротив платформы. Любой снайпер выбрал бы эту позицию, чтобы иметь широкий сектор огня. Он не стал бы опускаться ниже середины склона — так труднее было бы уносить ноги. Значит, искать его нужно у того выступа, где гора обрывается под углом сорок пять градусов в кишащие крокодилами воды озера.

Замерев, я впился глазами в окружающий кустарник. Никакого движения, ни единого подозрительного звука. Подобрав увесистый камень, я швырнул его вниз. И опять все тихо, даже кролика не спугнул. Я выждал несколько секунд, затем метнулся за соседний валун. Облако пыли было теперь уже совсем близко.

Я приготовился к следующей перебежке, но тут раздался гулкий выстрел. Пуля рикошетом отскочила от валуна, за которым я лежал, гранитные осколки засвистели в воздухе. Я оцепенел от неожиданности, во рту пересохло. Ну и болван же я — едва не подставился убийце! Мне и в голову не пришло, что у него может оказаться игрушка посерьезнее пистолета, а судя по грохоту, он палит из мощной дальнобойной винтовки. И значит, незачем ему спускаться по склону, он сможет сделать свое дело и с вершины холма…

— Не шевелись! — донесся сверху знакомый голос.

Зарывшись подбородком в пыль, я лежал, роняя пот на сухую землю. Во рту появился кисловатый привкус, я умирал от жажды. Откашлявшись, я крикнул:

— Фон Шелленберг!

Молчание.

— Фон Шелленберг! Или как прикажешь тебя называть?

— Сгодится и так, — спокойно отозвался он.

Я испытал облегчение, услышав его голос. Значит, он не карабкается вниз, чтобы подстрелить меня.

— Мюллер мертв, — сообщил я ему.

Молчание.

— Янос схвачен полицией.

Снова долгая пауза, потом до меня донесся его смех, отчего мне стало ох как тошно. Ну, конечно же, он знал, что про Яноса — это вранье. Больше мне сказать было нечего.

Прошло несколько минут, и фон Шелленберг спросил:

— Может, еще чего расскажешь?

— Увы!..

— Давай поговорим, — предложил он. — Время быстрее пойдет, и ждать не так скучно. Но никаких иллюзий — я все равно тебя прикончу!

У меня и не было иллюзий на этот счет.

Облако пыли тем временем приблизилось вплотную, и оно одно рождало во мне надежду. Если фон Шелленберг не ухлопает меня раньше времени, то я смогу хотя бы предупредить их об опасности, дав несколько выстрелов.

— Фон Шелленберг! — заорал я.

— Да?

— Ты когда-нибудь убивал черномазого?

— Я не разглядываю тех, кого приканчиваю, — не раздумывая отозвался он.

Выходит, фон Шелленберг отличается от Яноса и Мюллера.

— Смотрю я только на наличные! — добавил он.

Этот тип, пожалуй, покрепче орешек, чем его напарники.

— Ты хоть умеешь стрелять из своей пушки? — спросил он с издевкой.

— Бросай оружие и выходи сдаваться, — крикнул я ему.

— Неужто ты такой снайпер?

Я явственно представил себе его ухмылку.

— Как это ты сказал на прошлой неделе? Кения — жалкая третьесортная страна. Бандиты международного пошиба заглядывают к нам редко, не на ком набить руку…

В ответ раздались два выстрела, пули щелкнули о скалу над моей головой, снова посыпалась гранитная крошка. Я его рассердил, задел профессиональную гордость.

— Кто ты, фон Шелленберг? — спросил я, чтобы уточнить по голосу, где он.

— Завтра прочтешь в газетах, если в аду их получают.

Он оставался на прежнем месте.

— Зачем ты занимаешься таким грязным делом?

— А зачем люди работают?

— Ради денег?

— Ты умнеешь на глазах, — похвалил он меня, — хотя я до сих пор не возьму в толк, для чего ты ушел из полиции. У нас на Западе такому болвану ни за что не разрешили бы заниматься частной практикой. Какой из тебя детектив!

Он принялся надо мной глумиться, мстя за насмешку. Оно и понятно, тщеславие в большей или меньшей степени присуще всем.

— Раньше ты был обо мне лучшего мнения, — напомнил я. — Хвалил за Вэнса Фридмена.

— Да это было проще простого!

Выбросить в окно пьяного тоже довольно просто. Особой отваги на это не требуется, подумал я и спросил:

— Это ты его угробил?

Фон Шелленберг расхохотался.

— Еще одно подтверждение моих слов. Так ведь и помрешь третьесортной посредственностью.

— Значит, Янос?

— Догадайся сам, — сказал он.

Увы, облако пыли точно замерло на месте.

— А тебе известно, что Вэнс Фридмен агент ЦРУ? — спросил я.

Молчание. Мне почудилось, что голова его загудела от нагрузки — он этого не знал.

Я вспомнил про комиссара и Сэма: дело обстоит хуже, чем они могут предположить.

— Почему надо делать это именно здесь? — закричал я. — Раз уж корчишь из себя такого аса, убрал бы его дома, в Штатах.

— Стиль, старина, класс, — отозвался фон Шелленберг. — Убить президента среди бела дня — это уже не штука. С тех пор как ухлопали Кеннеди, этим никого не удивишь. Ну а здесь такого еще не бывало, в этом есть спортивный азарт. Все равно что охота на крупных хищников.

Он говорил всерьез, без намека на иронию.

— Заповедник окружен, у всех входов и выходов кордоны и патрули. Как ты надеешься выбраться?

— Напряги мозги!

Я последовал его совету.

— В свите Уэллса целый взвод секретных агентов. Живым тебе не уйти.

Молчание. О чем он в этот момент думал? Тут я вспомнил сине-серебристый "чироки" на взлетной полосе у "Баобаба", и у меня екнуло сердце. Конечно, на таком комарике далеко не улетишь, однако с его помощью фон Шелленберг сумеет сгинуть без следа. До танзанийской границы рукой подать, а оттуда открыты все дороги, по суше и воздуху, в Южную или Центральную Африку, на все четыре стороны.

— Кто тебе платит? — спросил я.

— Мне это безразлично, — ответил он, — не кто, а сколько! В этом дело.

Молчание.

— Ну и сколько же на этот раз? — спросил я.

— Два миллиона долларов.

Я задумался.

— Через Швейцарский кредитный банк?

— Вижу, с домашним заданием ты справился.

Пауза.

— Кто бы мог подумать, — сказал я, — что жизнь одного человека стоит такую прорву денег!

Он засмеялся.

— Кое-кому не нравится его миролюбие.

— Кому же?

— Ни за что не угадаешь?

Мы снова помолчали.

— В Америке есть люди, — продолжал он, — которые проливали слезы, когда закончилась война во Вьетнаме. Военная индустрия, приносившая огромные барыши, едва не обанкротилась. Торговцы оружием переключились на нелегальные поставки Латинской Америке и Южной Африке.

Он помолчал, потом продолжил:

— Эти трудолюбивые патриоты, эти лояльные граждане величайшей державы мира полны решимости и впредь заниматься бизнесом.

Помню, я читал где-то, что человек — это единственное существо во всей живой природе, которое охотится на себе подобных. Американцы готовы на убийство ради сохранения самой возможности убивать.

В воздухе зависла смертоносная тишина. По спине у меня струился пот. Рука, сжимавшая пистолет, была влажной, к ладони липла пыль. Переложив оружие в левую руку, я повернулся, чтобы вытереть ее о штанину, и только тут заметил его, но было слишком поздно — я не смог увернуться от пули.

Стреляли всего с десяти шагов, меня точно кувалдой ударили в правое плечо. Я повалился на спину, как дохлая рыба. Но воля к жизни сильнее искушения сдаться и умереть. С глухим стуком упав наземь, я вздернул левую руку и сумел дважды нажать на курок, целясь в неясный силуэт.

Спотыкаясь, Янос попятился назад — две пули крупного калибра поразили его. Он распростер руки и упал навзничь, его тело заскользило по склону вниз и, задев за развесистый куст, распласталось в неестественной позе.

Боль в боку раздирала меня на части, в голове плавились красные осколки, перед глазами сгущался мрак. Мне стоило невероятных усилий держать их открытыми. Итак, я снова допустил просчет и, скорее всего, поплачусь за это жизнью: совершенно упустил из виду Яноса!

Мне почему-то казалось, что Янос ждет исхода дела в охотничьей гостинице и не собирается сам принимать в нем участие. Двое профессиональных убийц, решил я, не станут стрелять одновременно по одной и той же цели. Я возомнил, будто мне понятны мотивы и логика наемных разбойников. Кто я такой? Жалкий третьесортный детектив, без всяких на то оснований, из одного тщеславия ввязавшийся в крупную игру…

Я злился: дал заманить себя в западню и вряд ли выберусь из нее живым. Непростительная глупость: пока я болтал с его напарником, Янос незаметно подкрался ко мне. А я уши развесил!

Донесся голос фон Шелленберга — как будто издалека, словно с того света:

— Канджа!

И тут я вспомнил, что давно собираюсь спросить его, какой он национальности. Но теперь у меня на это не было сил. Пот застилал глаза, солонил губы.

— Канджа! — крикнул он снова. — Янос был дурак.

Какое это имеет теперь значение, подумал я. Он дважды покушался на мою жизнь, а теперь сам мертв.

Я открыл глаза и увидел жаркое марево над головой. На километровой высоте в небесах парил коршун. Я знал, что это какая-то примета, но какая именно — не мог припомнить.

— Это он предложил тебя нанять, — продолжал фон Шелленберг, — чтобы сбить полицию с толку.

И я настолько в этом преуспел, что помираю теперь благодаря своему усердию. Меня так и подмывало спросить, кто устроил обыск в нашем с ним люксе, но тогда он узнал бы то, что больше всего его занимало, — жив я или мертв.


Тут я услышал, как подъехала и остановилась кавалькада машин, и вспомнил, зачем я здесь. Из последних сил я приподнялся и сел, убедив себя в том, что это необходимо и нечего себя жалеть. Раз уж все равно гибель неизбежна, пусть от этого будет хоть какая-то польза.

Внизу за моей спиной было озеро и бетонная платформа. Как раз в этот момент американцы, наверно, выходят из своих бронированных лимузинов. Янки, эти умники, черт бы их побрал, уверены, что предусмотрели все детали, приняли надлежащие меры безопасности. До последнего дня посещение проекта высоким гостем держалось в строжайшей тайне, так что даже Омари, который должен был бы узнать об этом первым, узнает последним, а я умру из-за их заносчивости. Они предусмотрительно закрыли для туристов заповедник Амбосели, однако им и в голову не пришло прочесать территорию на тот случай, если кто-нибудь устроил засаду загодя. Не дали даже себе труда выяснить, где проходят границы заповедника. Так плотно заткнули все щели, что только крупнокалиберная пуля найдет лазейку.

У меня за спиной хлопали дверцы роскошных автомобилей. Мне очень хотелось обернуться, прочесть ужас в их глазах, когда засвистят пули. Но глядел я только вперед, от напряжения в глазах у меня начало рябить.

Вдруг все очистилось, и я словно увидел свет в конце туннеля. Тонкий черный стерженек возник из темноты и медленно пополз по скале слева от меня. Его черный убийственный глаз уставился в сторону озера. Я увидел ствол винтовки и стал гадать — совсем некстати, — какой она марки. Медленно выдвинулся из кустов телескопический прицел, потом показалась светловолосая голова, приникшая к окуляру. Голова чуть поднялась — убийца искал, на что бы ему опереть винтовку.

За моей спиной раздались голоса, выведя меня из состояния транса и вновь напомнив, где я нахожусь. Мой пистолет подрагивал в нетвердой руке. С каждым ударом пульса боль пронизывала меня с головы до пят. Я медленно поднимал руку. Поднимать ее слишком высоко не пришлось, каких-то несколько сантиметров — и она оказалась на уровне его головы. Я видел лишь лоб и венчик светлых волос.

И тогда мне ничего не оставалось, как нажать на курок.

"Стар" щелкнул, подобно стальному хлысту в тихом полуденном воздухе, и точно гром гулко прокатился над долиной.

Гора выпрыгнула у меня из-под ног. Я второй раз нажал на курок, уронил пистолет и вцепился в скалу здоровой рукой.

Первый выстрел пробил ему темя, и он задергался, как марионетка на ниточке. Вторая пуля, угодив в лицо, вышвырнула его наружу из укрытия. Фон Шелленберг судорожно распрямился во весь рост, обронил винтовку, она покатилась по склону и остановилась подле моих ног.

Вылезшими из орбит глазами я наблюдал за тем, как бледнолицая марионетка теряла человеческий облик. Потом бездыханное тело сорвалось со скалы и стало падать прямо на меня. Я зажмурился, ожидая столкновения, но его не произошло. Я ощутил порыв воздуха и несколько секунд спустя услышал всплеск воды у себя за спиной.

Оттуда же донеслись возбужденные голоса, хлопанье дверок. Я попытался обернуться, но рухнул как подкошенный. Взревели моторы, и вскоре их гул отдалился и затих. Они бежали, бросились наутек, подумал я. Они-то целы-целехоньки, а я отдаю богу душу — один, на холодном, пустынном склоне.

Я закрыл глаза. Нет смысла заставлять себя подниматься. Прежде чем я потерял сознание, нелепая мысль пришла мне в голову фон Шелленберг остался мне должен две тысячи марок. И еще я так и не успел выяснить, в какой отрасли промышленности он подвизался…

18

Я был уверен, что мне снится счастливый, радостный сон. Я парил на ковре, подгоняемом теплым воздухом, купался в прозрачном пруду с подогретой водой. Голове было жарко, я весь покрылся потом. Я зажмурился, потом снова открыл глаза, но видение не исчезло. Асия по-прежнему сидела у изголовья, держа мою руку в своей и грустно улыбаясь.

Голос у меня был грубый и хриплый, когда я попробовал заговорить. Хотел извиниться за то, что уснул при ней, но так и не удалось выдавить из себя ни слова.

— Здравствуй! — Она сжала мою ладонь.

Я хотел подняться, обнять ее, но нас точно разделяли многие мили, я мучился от своей немоты.

— Давно ты здесь? — наконец обретя голос, спросил я.

— Полчаса, — ответила она, снова пожимая мне руку.

— Долго я спал?

Она открыла рот, чтобы ответить, но передумала и только кивнула. В ее огромных глазах заблестели слезы.

— Да, ты долго спал. Очень долго.

Меня снова клонило в сон. Комната сверкала чистотой, стены были покрашены в белый и зеленый цвет, пахло больницей. За окном на аккуратно подстриженных лужайках искрился солнечный свет. Я попытался подтянуться и сесть на кровати. Грудная клетка была туго стянута бинтами, с боков подоткнуты подушки. Голова теперь прояснилась, но в памяти оставались пробелы, точно слепящие вспышки магния…

— А все-таки? — спросил я у девушки.

— Пять дней, — ответила она.

Ничего себе, подумал я. Черт возьми, но как я сюда попал?

— Где же это я?

— В столичном госпитале, — сказала Асия, утирая слезы.

Я хотел сказать, чтобы она не плакала, но в груди была зияющая дыра, в ней канули все слова. Первое, что я мог припомнить, был склон горы — холодный, пустынный, черный. Каменистый, в трещинах, абсолютно безжизненный. Сверху на меня катится труп, я тону в золотом потоке полуденных солнечных лучей, а потом полная темень, беспросветный мрак, длившийся пять дней и ночей!

— Как я сюда попал? — спросил я.

— Сэм говорит, что тебя привезли на вертолете, — ответила Асия. — Американцы.

Американцы! Студеный черный склон, дуло за спиной и жуткий, с размозженным черепом труп. Американцы привезли меня сюда?

— Тебе нельзя долго говорить, — предупредила Асия, как только я попытался спросить еще кое-что. — Доктор предписал полный покой.

Я смиренно кивнул. Мне расхотелось задавать вопросы. В груди стучало, к горлу подступал кашель.

— Сейчас около двух, — сказала она. — Мне надо возвращаться на работу. Вечером снова приду. Что тебе принести?

— Сигареты, — попросил я.

— Доктор не разрешил курить.

Левой рукой — я мог пошевелить только ею, не вызывая боли, — я погладил теплую щеку Асии. Она была воистину прекрасна. Раньше я просто был слеп, не замечал, какая она красавица…

— Скоро приду, — сказала она, поглядывая на часики. — Отдыхай, набирайся сил.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Потом, — улыбнулась она. — Сейчас главное — покой. До вечера!

Она пошла к двери и с порога еще раз улыбнулась. Я попробовал улыбнуться в ответ. Асия вышла в коридор, притворив за собой дверь, в комнате остался лишь запах ее духов, а сердце согревала ее улыбка.

На зеленой лужайке за окном двое мальчишек в больничных пижамах — черный и белый — гоняли мяч.

Я дал слово, что отныне буду по-настоящему внимателен к Асии. Ведь, кроме нее, у меня нет на свете ни одной близкой души.

Вскоре после ее ухода в палату ввалился Сэм.

— Асия сказала, сколько времени ты был без сознания?

Я кивнул.

— Мы не на шутку за тебя перепугались. Доктор не давал никаких гарантий. Это Омари придумал послать за ней, и она вернула тебя к жизни. Приходила по два раза в день. Замечательная девушка!

— Что произошло? — спросил я. — Там, на склоне горы?

— Вроде бы кому-то посулили два миллиона долларов за голову Чарлза Уэллса, а ты помешал огрести такой куш!

Это я и без него знал.

— Ну и везучий ты. — Сэм покачал головой. — Кстати, я все-таки установил, кто разгромил ваш люкс в отеле "Бульвар". Мы отыскали там отпечатки пальцев Ганса Мюллера. А ты впервые увидел его лишь в тот день, когда они с Яносом пытались тебя пришить.

Мне трудно было говорить. Снова накатила смертельная усталость, тело покрылось испариной. Тут дверь открылась, и на пороге замаячила сутулая фигура комиссара Омари. Он шел по палате так, словно протискивался сквозь толпу.

Подойдя к кровати, он уставился на меня сверху вниз, я мог поклясться, что уловил недовольное ворчание.

— Всю жизнь тебе безумно везет, — заговорил он бесцветным, холодным тоном, — но нельзя пользоваться этим без оглядки, вечно искушать судьбу.

Внезапно Сэм вспомнил, что у него неотложные дела, и откланялся, обещав меня навещать.

Комиссар Омари полез в карман.

— Тебе открытки от наших ребят с пожеланиями скорейшего выздоровления.

Он уронил на мою постель несколько конвертов.

— А сигареты у вас случайно не найдется? — спросил я.

Ворчание стало теперь совершенно отчетливым.

— Я по-прежнему не курю, — буркнул он и опустился на стул, где до него сидел Сэм. — Кроме того, тебе не то что курить, даже дышать глубоко нельзя. Неужто не понимаешь, в каком ты состоянии?

Я кивнул. Он почему-то снова был не в духе. Впрочем, комиссар обычно хмурился, когда кто-то из его сотрудников оказывался в моем положении и выбывал из строя, что при нашей профессии совершенно неизбежно. А для него я был, есть и буду одним из его парней, хотя делаю все, чтобы подчеркнуть свою самостоятельность.

— Мы нашли оружие, из которого убит Ганс Мюллер, — сказал он, но не для того, чтобы мне что-то поведать, а лишь стремясь нарушить повисшую в комнате тягостную тишину.

Молчание.

— На него выправлено разрешение? — спросил он.

Я замотал головой, пытаясь виновато улыбнуться. Омари не спускал с меня глаз.

— Мы также установили, что Мюллер под именем Эндрю Скайксом был боевиком во Флориде. Его дружок Янос — уроженец Нью-Йорка. У него тоже не одна фамилия, и на его счету несколько убийств. Ханна Беккер познакомилась с ним всего три недели назад в аэропорту, когда он прилетел. Они быстро сошлись. Он вроде бы выдал себя за австрийского банкира. Мы нашли его труп на склоне горы в колючем кустарнике.

Помолчав, комиссар добавил:

— Эта троица провела в Кении без малого месяц, готовя покушение.

Я кивнул: вот теперь все окончательно встало на свои места. Фон Шелленберг, Янос, Мюллер — трое профессиональных убийц подрядились за два миллиона долларов застрелить Уэллса. Они безупречно справились с подготовительной работой, установили, где и когда будет находиться их жертва. Проникли в страну под видом туристов и три недели ждали, когда придет их час.

Чтобы позабавиться и придать авантюре шик, Янос предложил фон Шелленбергу нанять местного телохранителя, который сопровождал бы его к месту преступления. Никто не заподозрит боязливого промышленника в намерении совершить хладнокровное убийство. Еще Янос придумал, чтобы Ганс Мюллер обыскал наш номер — с целью убедить меня, будто моему нанимателю действительно угрожает опасность.

Почему их выбор пал на меня? Как объяснил мне фон Шелленберг при первой встрече, они наткнулись на мое имя в телефонной книге. Меня должны были убрать накануне покушения, отослав в Найроби встречать несуществующий рейс "Люфтганзы". Вот для чего фон Шелленберг собирался прервать сафари и вернуться в столицу, но Янос убедил его остаться в "Баобабе".

Это Янос убил агента ЦРУ Вэнса Фридмена, и я был единственным человеком, который мог догадаться об этом, поэтому меня надо было быстренько убрать. Но я не хотел умирать наспех и, неожиданно оказавшись на месте задуманного преступления, чуть было не отправился на тот свет всерьез.

Комиссар молчал, взирая на меня с грустью, под глазами у него от усталости залегли темные круги.

— Мне очень неприятно тебя разочаровывать, — наконец сказал Омари, — но ты зря рисковал головой. Доктор Уэллс в тот день даже не был на территории заповедника.

Я ошарашенно поглядел на него, Омари только развел руками.

— Их секретная служба узнала о готовящемся покушении за несколько недель до назначенного дня. Фридмен напал на след наемных убийц в Европе. Американцы имитировали торжественный кортеж автомобилей лишь для того, чтобы спровоцировать бандитов и уничтожить их. Убийцы ни за что бы не ушли от погони — весь заповедник был оцеплен, а зафрахтованный бандитами "чироки" выведен из строя. В двух километрах от платформы в кустах был спрятан полицейский вертолет. Через считанные минуты после выстрелов весь склон был усеян вооруженными агентами.

Меня прошиб холодный пот, перед глазами снова возник обезображенный труп фон Шелленберга, катящийся вниз по склону.

— А тело? — спросил я.

Комиссар вздохнул.

— Крокодилы так поработали, что и родная мать его бы не узнала. Но мы сняли отпечатки пальцев с винтовки, и они совпали с присланными "Интерполом" образцами. Его разыскивали за убийства, совершенные в нескольких странах.

За окном в саду щебетали птички.

— Он задолжал мне две тысячи марок, — сказал я.

Омари посмотрел на меня и пожал плечами. Я хотел спросить его, кто заплатит за мое пребывание в больнице, а также возместит мне вынужденный простой и накладные расходы, но сказал совсем другое:

— Вот что меня бесит: раз все было известно заранее, с самого начала, почему меня не предупредили? Я отправился на верную гибель, и никто не подумал меня остановить. Почему? Почему вы решили мной пожертвовать?

Карие глаза комиссара затуманились от грусти.

— Я ничего не ведал до того вечера, когда они пытались тебя убить. Тогда я сказал, что Вэнс Фридмен — агент ЦРУ, но сам узнал об этом лишь накануне.

— Значит, американцы! Они знали все с самого начала и не известили вас?! — закричал я. — Кто отвечает за безопасность в этой стране, вы или янки? Как они посмели утаить информацию?

Омари ничего не ответил, но в его глазах я увидел гнев, и тогда моя злость улеглась, уступив место печали. В конце концов, комиссар Омари — всего лишь третьеразрядный шеф секретной службы в третьеразрядной стране. Именно в таком духе высказывался фон Шелленберг. Без нашего спроса и согласия они ведут свои войны в нашем собственном доме. Мишенью был американец, убийцы — тоже янки, они собирались обстряпать все по-своему, по-американски! Им все можно, они же сверхчеловеки!..

Ну а если бы мы, туземцы, ненароком угодили под их пули? Если бы погибли ни в чем не повинные люди? Невелика печаль, сущий пустяк! Извините, очень сожалеем — и так далее, и тому подобное.

Для них это забава, все равно что охота на слонов, только еще азартнее. Это я тоже услышал из уст Шелленберга.

Они посвятили Омари в свою затею в самый последний момент, отведя ему роль простого наблюдателя.

Я рад, что по воле случая спутал их карты и сорвал спектакль, на который янки позвали кенийских официальных лиц, как малых ребят, — смотрите, мол, и восхищайтесь нами! И хотя мне это едва не стоило жизни, я ни о чем не жалею.

На зеленой лужайке под окнами больницы двое мальчишек хохотали, гоняя мяч…

Саизи Фрэнк Синдикат дурмана

Frank Saisi

THE BHANG SYNDICATE

©Wilson Kibet arap Sogomo 1984

Редактор И. Клычкова

Глава первая

Проехав отель "Панафрик", я свернул около белого указателя "Управление уголовной полиции", миновал проходную, поставил свою машину подальше от начальственных лимузинов и зашагал к кремового цвета двухэтажной пристройке, в которой помещался мой кабинет. Кивнув тридцатилетней машинистке, я вошел в помещение, где трудились мои ребята. Помощниками своими я доволен: усердные, не ворчат, хотя я гоняю их в хвост и гриву, зато у нас высокий процент раскрытых дел. Возможно, им не нравится, что я во все сую нос, однако терпят, и результативность у нас прямо-таки рекордная.

— Доброе утро! — приветствовал я сослуживцев, направляясь к себе.

— Доброе утро! — ответили они хором. Инспекторы и старший сержант продолжали сидеть, остальные же приподнялись.

Кабинетик у меня тесный, едва вмещающий огромный письменный стол красного дерева, кресло и три стула для посетителей. Вдоль стены — широкая скамья, на ней моя портативная рация, подключенная к сети для подзарядки батареи. Рядом с ней чемоданчик с инструментами, порошок для снятия отпечатков пальцев, увеличительное стекло, гипсовый слепок левой ступни. На стене висит карта Найроби, общий вид места преступления — убийства, случившегося несколько лет назад, — и групповая фотография выпускников курсов при Скотленд-Ярде для полицейских из стран Содружества, на ней нетрудно отыскать и меня. Неулыбчивый мужчина на большом портрете — наш комиссар.

Усевшись за стол, я вызвал секретаршу.

— Мне кто-нибудь звонил?

— Нет, сэр.

— Вот и отлично!

Я взглянул на часы: восемь двадцать. Пора приниматься за дело. В ящичке для входящих бумаг лежали повестки в суд, я расписался на них, не читая.

Потом мой взгляд упал на адресованный мне конверт: "Старшему инспектору Управления уголовной полиции Полю Кибвалеи". Открыв его, я обнаружил вырванный из ученической тетради листок. Письмо было от моего племянника школьника. Он жаловался на "серьезные финансовые трудности" и требовал прислать ему пять фунтов — и не заказным письмом, потому что их могут украсть, а почтовым или даже телеграфным переводом. Каков тип! Ох уж эта нынешняя молодежь! Я отложил письмо и снова взглянул на часы: половина девятого. Развернув "Дэйли нэйшн", я торопливо ее пролистал. Как всегда, заголовки статей были бесподобны: "Я не двинусь с места! — говорит Кимемия", "Воришка соскучился по тюремной камере", "Свалка у врат церкви", "Смешливый судья", "Полиция признает ошибки".

Я вызвал по селектору инспектора Джона и инспектора Эдвина.

— Эдвин, — начал я, когда оба они явились, — отправляйтесь в полицейский участок Мутхаига. Они отыскали угнанный "Пежо-504" и просят нас снять отпечатки пальцев. Возьмите с собой капрала. Интересно, даст ли это что-нибудь?

— Слушаю, сэр.

— Теперь вы, Джон. Как двигается дело об ограблении?

— Отыскал важных свидетелей, собирался допросить еще вчера, но не получилось.

— Сколько их?

— Четверо, сэр.

— До обеда управитесь?

— Должен управиться.

— Положите потом дело ко мне на стол, я хочу с ним познакомиться.

— К двум часам все кончу.

— Вот и прекрасно. Остальные пусть занимаются своими делами. Я еду в суд, но к десяти вернусь. Эдвин, уточните, где оставлены отпечатки — внутри автомобиля или снаружи.

— Слушаю, сэр!

— Забавно, два детектива не могут разобраться в такой ерунде!

— Да уж, — подтвердил Эдвин. — Это их инспектор сплоховал, не сомневаюсь. Так или иначе, дело пока еще нельзя передавать прокурору, он сразу к этому прицепится, и снова нам влетит.

— Что верно, то верно, — улыбнулся Джон. — Крючкотворы из прокуратуры только ждут случая, чтобы обвинить полицию в подтасовке фактов.

— Именно этого я и опасаюсь. Наш сержант потолкует с тем инспектором и, не задевая его самолюбия, заставит признать ошибку.

— Читали, сэр, сегодня в газете как раз об этом пишут?

— Да, пробежал. Известно, что газетчики выискивают.

— Ну что же, будем приниматься за дела, а то на обед не заработаем.

Я с гордостью смотрел им вслед, но тут зазвонил телефон: начальник требовал меня к себе. Я помчался вверх по лестнице, кивнул секретарше и постучал в дверь шефа.

— Доброе утро, сэр.

— Это ты, Кип? Вот что я хочу тебе сказать: сдай свои дела инспектору Эдвину и отправляйся к комиссару, кабинет номер сорок.

— "Особые расследования"?

— Да. Надоело, поди, изо дня в день делать одно и то же? Там развлечешься. Только вот от дачи свидетельских показаний в суде не могу тебя освободить.

— Понятно, сэр.

— Желаю удачи, дружище!

— Спасибо, сэр. — Я замер по стойке "смирно", а потом отправился в сороковой кабинет.

— Входите, вас ждут, — сказала мне секретарша босса.

— Садитесь, Кип!

Комиссар мельком взглянул на меня, оторвавшись от разложенных на столе бумаг. Я испытал неловкость, словно бы помешал гению творить. Ему сорок пять, но он выглядит моложе своих лет, и вялости в нем еще нет. Босс не курил и почти не притрагивался к спиртному.

— Добро пожаловать в группу особых расследований. Позвольте заверить вас, что нам хорошо известна ваша работа. Думаю, что специальные задания подходят вам больше, чем доставка трупов в морг. — Он скривил губы в улыбке: ему понравилась собственная шутка. — Нам здесь требуются толковые и отважные сотрудники. Будете подчиняться непосредственно мне. Не стоит и говорить, что наша деятельность носит сугубо секретный характер.

— Понятно, сэр.

— Вот и хорошо. В последнее время творятся любопытные вещи. — Комиссар взял со стола листок. — Интересно услышать ваше мнение — есть ли связь между происшествиями, о которых идет речь. — Он помолчал, будто бы не решаясь посвящать меня в свои тайны. — Две недели назад на шоссе Нгара найден труп африканца. Возраст убитого — тридцать три года. До сих пор никто из родных не заявил о его исчезновении.

— Позволю себе заметить, сэр, такие дела у нас не редкость, ими занимаются в участках. Почему вы придаете этому случаю особое значение?

— Во-первых, потому, что труп буквально изрешечен: пятнадцать пулевых ранений, стреляли в упор.

— Похоже на сведение счетов, — сказал я и уставился в потолок. — Однако огнестрельным оружием…

— Вот именно! Это не типично. Мачете, ножи — другое дело, изредка один-два выстрела. Но всадить пятнадцать пуль в одного человека неоправданная расточительность: ведь штатским не так легко добывать боеприпасы.

— А к каким выводам пришло следствие?

— О, сплошная баллистика! "Сейвидж" тридцать второго калибра, "кольт" сорок пятого калибра. Убийцы не найдены. Дело временно прекращено. На трупе ничего не нашли, только автобусный билет Кампала — Найроби.

— Обычное дело.

— Нам повезло: мы смогли опознать убитого по отпечаткам пальцев. Бенедиктус Мутанга. Тридцатитрехлетний угандиец из Кампалы. Трижды арестовывался в Кении. — Комиссар сделал эффектную паузу и подмигнул мне. Каждый раз за одно и то же: при нем оказывался бханг.

— Торговец наркотиками! — шепнул я, начиная понимать, куда клонит комиссар. — Вы упомянули, что были еще другие, вроде бы связанные с этим случаи, сэр.

— Да-да. — Он заглянул в листок. — В национальном заповеднике "Цаво" выстрелом в голову с близкого расстояния убит мужчина. Известно, что браконьеры промышляют слоновой костью и целебными рогами. Но с дробовиком на слона не ходят, да и на носорога тоже. И вообще в заповедники категорически запрещается провозить оружие.

Он так на меня посмотрел, будто это я нарушил строжайший запрет, я внутренне съежился под его взглядом.

— Второй труп тоже нами опознан, — продолжал комиссар устало. — Из племени мтаита. Бедняга ехал в Малинди погостить у друзей. Перед отъездом положил в банк четверть миллиона шиллингов, откуда у него такая сумма неизвестно. Но вот стюардесса, задержанная в аэропорту Найроби с травкой, показала, что именно этот мтаита передал ей наркотики.

— Интересно! — воскликнул я.

Комиссар недовольно фыркнул и посоветовал мне до поры держать свое мнение при себе.

— В папке есть и другие материалы. Возьмите ее с собой, прочитайте, а завтра приходите в это же время — тогда все обсудим. Обратите особое внимание на данные, свидетельствующие о том, что в стране действует целый синдикат по торговле бхангом.

— Слушаюсь, сэр.

— Вам поручается возглавить расследование. Возьмите себе в помощь инспектора Мбуви и сержанта Мачарию. Докажите, что заслуживаете перевода к нам, иначе в два счета отправлю вас скучать на прежнее место.

Внимательно изучив досье, я пришел к твердому убеждению, что действительно у нас в стране орудует организованная группа, занимающаяся контрабандой наркотиков, не брезгующая ни шантажом, ни даже убийствами. Мне досталось трудное и опасное задание. Не ровен час, я сам окажусь их жертвой. В такие минуты я не могу не думать о жене и своих малышах. Страшно представить, что будет, останься Ли вдовой с тремя детьми на руках!..

На следующий день комиссар инструктировал меня целых два часа, я вышел от него в мрачном расположении духа. Судя по всему, преступники создали мощную подпольную группу. В архиве Особого отдела я порылся в делах о ликвидированных в прошлом шайках, но ничего полезного не нашел.

Собрав своих сотрудников, я вкратце ввел их в курс дела. Мы обсудили план действий. Было решено зацепить кого-нибудь из мелких торговцев и через него выйти на крупную дичь. Мои молодцы немедля отправились в город на поиски будущих осведомителей. Я доложил комиссару, что группа приступила к операции.

Мне не терпелось самому прочесать злачные кварталы, где торгуют травкой, но сначала надо дать свидетельские показания в суде, где слушалось дело о взяточничестве.

— Капрал!

— Я здесь, афанде![13] — откликнулся обслуживающий меня водитель.

— Едем во Дворец правосудия.

Выяснилось, что дело слушается в двенадцатом зале, обвинителем на процессе выступает инспектор Вамбуа. Я заглянул в его кабинет, но он, очевидно, уже отправился на заседание. Действительно, я нашел его в зале, где Вамбуа обменивался любезностями с адвокатом Орачагой.

— Доброе утро, инспектор, — приветствовал меня Орачага. — Мой ученый друг говорит, что судья может опоздать.

— Верно, этот судья не слишком пунктуален, — подтвердил верзила Вамбуа. — Сейчас посмотрю в его кабинете. В любом случае постараемся вас не задержать, инспектор. Вы будете первым свидетелем.

— Это если судья пожалует вовремя, — сказал я. — Сами назначают слушание на девять, грозятся наказать опоздавших — и вот, пожалуйста! Наверно, завтракает еще.

— Сколько раз я болтался без дела в этих коридорах в ожидании судьи. Говорят, будет в десять, потом — в одиннадцать, и наконец в двенадцать объявляют, что он вообще сегодня не явится: у него якобы грипп. Как будто нельзя было сразу сказать! Господин прокурор, разузнайте. Может, наш долгожданный судья подал какую-нибудь весть…

Вамбуа пошел справляться о судье, а мы остались с адвокатом вдвоем. Я испытываю органическую неприязнь к представителям этой профессии, в их присутствии мне делается не по себе. Согласен, им тоже надо зарабатывать на хлеб, но мне не по душе, как они это делают.

"На предварительном следствии, инспектор, вы показали, что обвиняемый шагал быстро. Теперь вы утверждаете, будто он шагал очень быстро. Что заставило вас изменить показания?.. Ну же, инспектор, согласитесь, между "быстро" и "очень быстро" весьма существенная разница. Да, конечно, мы все субъективны в своих оценках. Я настаиваю на том, что мой подзащитный шел обычным шагом. Свидетель со мной согласен, ваша честь: обвиняемый не бежал, а шел. Теперь, инспектор, поскольку в этом вопросе мы пришли к единому мнению, не согласитесь ли вы и с тем, что… Не хотите же вы сказать, что если человек оглянулся, входя в дом, то этого достаточно, чтобы признать его поведение подозрительным! — Притворно негодует. — Предположим, инспектор, я не утверждаю, что так оно и было, только предположим…"

Предположим, досточтимый защитник, только предположим, что вы таракан, ползающий у моих ног. Только предположим!..

Этот мистер Орачага — еще не худший экземпляр, однако той же породы.

Из-за толстых линз бегающие глазки кажутся чрезмерно большими для его лица. Прямая как палка спина в строгом черном костюме, перекинутая через левую руку мантия — все это производит сильное впечатление. В нагрудном кармане набор разноцветных шариковых ручек: голубая, красная, черная. В портфеле наверняка еще другие…

— Ну как, все за воришками гоняетесь? — спросил он с непринужденной улыбкой, желая поддержать беседу. Меня, однако, бесят такие вопросы, особенно из уст адвокатов.

— Гоняюсь, — ответил я, пряча раздражение.

— Поздравляю с блестящим раскрытием кражи, дело слушалось на днях, польстил он мне. — Уверен, обвиняемый будет признан виновным.

Я ухмыльнулся. Ненавижу лесть, к тому же актер из него никудышный, каждое слово — фальшь. Этот тип, выгораживая матерого бандита, угробившего невинных людей, изобразит его безобидным младенцем. Однажды я вел следствие по делу о целой серии убийств. Себе на беду, преступник оставил всюду отпечатки пальцев и другие изобличающие его улики. При аресте он отстреливался, и тем не менее один видный адвокат охотно взялся его защищать. Обвиняемого все-таки приговорили к смертной казни, и тогда я спросил юриста, чего ради он хлопотал.

"Скажу вам всю правду, инспектор. — В его голосе звучали деланные слезы. — Девять лет я выступаю в суде по уголовным делам и ни разу еще не встречал столь невинно осужденного. Я посетил его в камере, он доверился мне, и я готов поклясться — никакой он не убийца. Можете мне поверить, за девять лет я научился разбираться в людях. Если бы я хоть на миг усомнился в его невиновности, ни за что не взялся бы его защищать. Таковы мои правила. Готов об заклад побиться, апелляционный суд его оправдает. В деле тьма противоречий, полуправды, слухов и эмоций. Все это предубедило суд против моего подзащитного".

Адвокат заграбастал четыре тысячи фунтов, но бандита в конце концов все же вздернули.

— Судья только что звонил, — объявил подошедший Вамбуа. — Обещает быть к одиннадцати.

Я взглянул на часы: без семи минут десять.

— Пожалуй, схожу-ка я выпить кофе.

— Господин прокурор, я буду во втором зале, — сказал наш приятель-адвокат. — Позовите меня, когда он приедет. До встречи, инспектор.

— До встречи, — отозвался я.

— Увидимся, Вамбуа. — Я действительно мечтал о кофе.

— Извините за задержку. Уверен, что в одиннадцать все будут в сборе.

— Ничего. — Я пожал ему руку. — Вашей вины тут нет.

Расставшись с ним, я спустился к машине, предупредил водителя, что задерживаюсь. Если по рации меня станут разыскивать — я все еще в суде. Потом поднялся в буфет, где с наслаждением потягивал кофе, коротая время. Без шести одиннадцать я расплатился и отправился в двенадцатый зал. Прокурор обрадовал меня — судья уже здесь!

— Я его знаю?

— Вряд ли, — ответил Вамбуа. — Его недавно перевели из Нарока.

— Вот как! Ну что же, зовите его поскорее.

Наконец мы увидели долговязую фигуру в темно-синем костюме в полоску. Мы встали, когда он вошел. Прокурор что-то зашептал ему на ухо.

— Я схожу за адвокатом. — Вамбуа поспешил в зал номер два. Наконец все были в сборе.

Зал крохотный — видно, помещение только недавно переделали под судейское в связи с ростом преступности. Трибуна для свидетелей — рядом со скамьей подсудимых, на которой сидел обвиняемый в наручниках. Прокурор сделал мне знак, я взошел на трибуну и поклялся на Библии говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

И да поможет господь обвиняемому, ибо мои показания обеспечат ему немалый срок!

— Ваше имя? — заорал секретарь суда.

Этих типов я тоже ненавижу. Корчат из себя черт знает кого! Этакие мини-судьи! Расхаживают по залу в черных балахонах, под мышкой — пухлые тома. Делают вид, что они одни знают все судебные премудрости. Дача показаний в суде входит в мои обязанности, любой полицейский офицер этому обучен.

Я освободился лишь в половине первого и велел водителю везти меня в Дагоретти. В динамике слышались переговоры диспетчерской с патрульными машинами. Взобравшись на гору, мы поравнялись с больницей имени Кениаты. Незачем ехать в Дагоретти, можно и на территории больницы отыскать харчевню, где жарят мясо.

— Капрал, сворачивайте, закусим здесь.

Я заказал жареное мясо на ребрышках. Хозяин закусочной, мистер Мбуру, называет это блюдо непонятным словцом "чапы", я так и не дознался почему.

— Дым ест глаза. — пожаловался я капралу — добродушному, уже немолодому и скупому на слова человеку, который до пенсии так и будет возить полицейских чинов из сыска. Только и слышишь от него: "Да, афанде! Будет сделано, афанде". Он охотно свезет вас не только по службе, но и во всякие веселые заведения и никогда никому не проговорится. Не то что другие шоферы, распускающие всякие небылицы: сколько их босс может пива выпить, какую двухцентовую шлюху он подцепил — наверняка заразная. Нет, мой капрал не таков, и я охотно угощу его мясом. — Прямо нечем дышать от дыма, — повторил я. — Пойду выпью пива, пока жарится.

Он кивнул, и я отправился к соседнему киоску, торговавшему пивом без патента, влез на высокий табурет и заказал "Таскер". Вскоре мое внимание привлекла громкая перебранка двух мужчин из народности луо. Высокий и грузный наседал на пожилого коротышку, который, как выяснилось, работал в Управлении тюрем.

— Чего ты в жизни добился, я тебя спрашиваю!

— А ты сам многого достиг?

— Не твоя забота. Столько лет прослужил в тюрьмах и гол как сокол, а делаешь вид, будто ты важная птица, нос задираешь, расхаживаешь руки в брюки: смотрите, мол, какой я большой начальник! А я говорю, что ты никто, нищий тюремный надзиратель.

— Что ты ко мне цепляешься? Я не утверждаю, что я начальник.

— Тогда зачем напускаешь на себя такую важность?

Коротышка оглянулся, словно ища помощи.

— Мы не для того сюда пришли, чтобы хвастаться друг перед другом. Давай-ка лучше выпьем.

Никто из сидящих вокруг не поддержал его — им не терпелось увидеть продолжение дармового спектакля.

— И все-таки ты простой надзиратель, — твердил задира, не сводя глаз с коротышки, который притворился, что не слышит.

— Видите, молчание — знак согласия! Я больше скажу — у тебя даже собственной крыши нет над головой.

— Оставим этот разговор, приятель, — предложил тюремщик с поразительной выдержкой и самообладанием. — Почему тебе так хочется со мной сцепиться?

— Тебя со всем семейством знакомый из милости приютил! — не унимался задира. — Рассудите нас, господа, прилично ли жить в чужом доме?

Никто из нас не отозвался. У крикуна блестели глаза, он был сильно пьян и находился, как говорят врачи, в "агрессивной стадии интоксикации". Они перешли на язык луо, потом пьянчуга снова закричал на понятном всем суахили.

— Таких, как ты, притвор и скряг, надо выводить на чистую воду. Любишь погулять на чужой счет, а сам никому никогда бутылки пива не поставил.

Тут меня позвал капрал — мясо изжарилось. Я расплатился за пиво, и мы вернулись в харчевню, не спеша поели, и, когда управились, на часах уже было четверть третьего. Давно пора на службу. Сев в машину, мы включили рацию, и всю дорогу до управления в динамике раздавалось монотонное квохтанье.


— Диспетчерская вызывает Буффало-V!

Я встрепенулся и ответил в микрофон:

— Буффало-V слушает.

— Где вы находитесь, сэр?

— Нгонг-роуд, еду в управление.

— Ждем вас, сэр.

Едва я вошел в свой кабинет, как вызвал сержанта, которого утром отправил в центральный полицейский участок.

— Ну, разобрались с отпечатками пальцев?

— Мы с тамошним инспектором решили, что отпечатки были все-таки оставлены снаружи.

— Мне не интересно, что вы там решили. Докладывайте факты.

— Отпечаток найден снаружи.

— Так-то лучше. — Я одобрительно кивнул. — Мне нужны точные факты. Нельзя мириться с подобной халатностью. Полицейским приходится попотеть такая уж у нас работа, — иначе суд отвергнет наши доводы. Спасибо, сержант, вы свободны.

Мне было слышно, как в соседней комнате сотрудники обсуждали, что сделал бы каждый из них на месте сержанта, если бы им попался этакий болван, не желавший вносить изменения в протокол. Сошлись на том, что надо бы пожаловаться начальнику отделения — тот живо бы вправил упрямцу мозги. Тем временем секретарша сообщила мне, что инспектор Джон выехал на место ограбления для снятия гипсового слепка с отпечатка ноги преступника, а инспектор Эдвин вызван к начальнику отдела. Я раскрыл оставленное на моем столе дело об ограблении. Подчиненные регулярно знакомят меня с протоколами следствия, и нередко я помогаю им дельным советом, указываю на промахи и упущения. Нетрудно догадаться, кто из свидетелей говорит правду, кто дает уклончивые ответы, а кто явно лжет, утаивая истину. Я дошел до того места, где дверь распахнулась и пятеро бандитов, размахивая мачете, ввалились в спальню, когда на моем столе зазвонил телефон.

— Старший инспектор Кибвалеи слушает.

— Где это ты с утра пропадаешь? Я несколько раз звонил, но тебя все не было.

— Дела. — Я узнал голос Джозефа Вакири, с которым накануне вечером мы крепко кутнули. — Полдня проторчал в суде. Ну а как ты вчера домой добрался?

— Еле дополз. Пожалуй, мы вчера перебрали. Утром едва поднялся. Голова раскалывается, жажда измучила, кровь в жилах останавливается. Хорошо еще босс не придирается: знает, что от меня и пьяного толку больше, чем от иных трезвых.

— А я с утра как огурчик.

— Беда в том, что я пил, не закусывая.

— Да, хуже всего — на пустой желудок, — поддакнул я. Забавно, люди находят множество объяснений тому, что захмелели, а ведь причина одна — не знают меры. Нельзя же хлестать пиво, как воду.

— Я спал как убитый, — продолжал Вакири. — Жена утром ворчала, без этого не обошлось, я ведь всю неделю являюсь за полночь.

— Тогда хоть сегодня не задерживайся.

— Нет уж, не родилась еще такая женщина, чтобы мне указывать. Должна знать, кто в семье главный.

— Ну-ну, не горячись. Как твои малыши?

— Все в порядке. Тот, у кого была корь, уже поправился. До сих пор не пойму, как он мог заразиться после прививки. Ну, какие планы на вечер?

— Еще не знаю, Джо. С нашей-то работой загадывать не приходится. Скажи, где тебя искать. Как освобожусь, приеду и выпью пива за твой счет.

— Может, и впрямь сегодня отдохнуть. Я же не просыхаю с понедельника.

Джозеф — мой близкий друг, отличный парень, но жена у него мегера, я ее имени слышать не могу. Когда мы с Вакири только познакомились, он пригласил меня к себе распить бутылку виски, которую купил накануне. Очень скоро я понял, что его половина не рада гостю. Листая старый номер "Драма", она бросала на меня недобрые взгляды.

— Сначала выпьем для аппетита, а потом поужинаем, идет? — радушно предложил Вакири.

— Идет.

Он стал искать в холодильнике, потом в буфете, а жена делала вид, будто увлечена чтением. Наконец Вакири, сердито глянув на нее, спросил:

— Где она?

— Ты о чем? — Женщина вскинула глаза, недовольная тем, что ее оторвали.

— Бутылка виски, которую я вчера принес.

— Я ее в глаза не видела, какое мне дело до твоего виски!

— Я поставил ее на нижнюю полку. Может, ты ее переставила куда?

— Говорят тебе, в глаза ее не видала! — отрезала супруга, и Вакири, сгорая от стыда, вернулся к столу.

— Джо, пожалуй, я пойду. Ведь я предупреждал, что тороплюсь.

— Я тебя не отпущу, пока не поужинаем. Ты впервые в моем доме, это событие надо отметить. Роузмери, собери-ка нам.

Жена притворилась, что не слышит, листала по-прежнему журнал, сосредоточенно разглядывая картинки, потом наконец поднялась и ушла на кухню. Мы молчали, потому как сказать друг другу и в самом деле было нечего. Я думал о том, что бы я сделал, поведи моя супруга себя таким образом.

Хозяйка принесла один прибор: тарелку, ложку и вилку — и поставила перед своим благоверным. Намек был достаточно прозрачен. Кормить она собирается только муженька, остальные могут убираться ко всем чертям. Бедный Вакири отодвинул тарелку на середину, протянул мне вилку и стал умолять меня разделить с ним трапезу. Я хотел одного — выкатиться оттуда ко всем чертям, но боялся уподобиться этой женщине и тоже обидеть Джо и для виду поковырял в тарелке.

— Вернусь и задам ей жару, — пригрозил Джо, когда мы вышли вместе на улицу. — Это ведь она спрятала бутылку. Бабы все-таки безмозглые созданья.

Я промолчал, а про себя подумал, что женщина — глупая ли, умная — не должна так унижать мужа и отравлять ему существование.

— Кип, извини, она против тебя лично ничего не имеет, злится на меня за то, что явился поздно. А бутылку я отыщу, и мы с тобой ее раздавим.

Однако с той поры я ни разу не переступал порога его дома, да он и не звал к себе. Мы продолжали часто видеться на нейтральной территории — в пивных барах.

— Кип, ты меня слышишь?

— Да, конечно.

— Я буду где обычно — в отеле "Нгонг Хиллз". Около шести.

— Постараюсь вырваться, держи для меня местечко.

Нетерпеливо перекладывая на столе бумажки, я не мог дождаться возвращения инспектора Мбуви и сержанта Мачарии. Удалось ли им напасть на след, войти в контакт с нужными людьми, трудное ли это оказалось дело и как они с ним справились?

Они появились в управлении лишь в четыре часа и сразу ввалились в мой кабинет. По их виду я понял: изрядно намаялись, бедняги, набегались по солнцепеку. Ничего, иногда полезно вспомнить, как несладко приходится простым полисменам, ежедневно вышагивающим по улицам многие километры.

— Чем порадуете, джентльмены?

Вместо ответа инспектор Мбуви выложил на стол маленький, размером с теннисный мяч, бумажный кулечек. Я сразу понял, что в нем. Так оно и есть: крошечные зернышки с отростками и листиками. Бханг, или, по-научному, каннабис сатива, — наркотик, извлекаемый из конопли.

— Удалось достать всего за десять шиллингов, — сказал инспектор.

— Выкладывайте все по-порядку, — азартно велел я.

— Стали мы в городе узнавать, где бы раздобыть травки, — приступил к докладу инспектор. — Сержант Мачария вспомнил про своего земляка, тот из школы вылетел и слоняется по улицам, никак работы не найдет.

Я медленно повернул голову и впился глазами в сержанта, тот сразу подхватил рассказ.

— Шеф, я подумал, что быстрее всего мы получим необходимые сведения от парня по имени Курия, который вечно околачивается в Истлендс.

— Почему вы так решили?

— Видите ли, он состоит в шайке "Сичеки", в нее входят главным образом подростки, кое-кому, однако, уже перевалило за двадцать. При вступлении они дают дурацкий обет не смеяться от восхода до заката.

— В самом деле?

— Ей-богу, шеф, расскажи им потрясающий анекдот — они не хмыкнут даже!

— А чем эта шайка промышляет?

— Ничего серьезного за ней не числится. В каждом районе города есть такие группки, воюющие друг с другом. Изредка устраивают побоища, на танцах охраняют своих девчонок.

— И курят бханг?

— Скорее всего, шеф. Среди них немало недоучек, вылетевших из школы. Работы у таких нет, денег на развлечения тоже. Бханг помогает им забыться, убить время.

— Понимаю, хотя и жаль, что они так бездарно растрачивают жизнь. Ну, давайте дальше.

— Ну вот, отыскали мы Курию; угостили его обедом, поговорили. Он очень следил за тем, чтобы в разговоре ненароком не нарушить правила и не улыбнуться. Мне это, признаться, действовало на нервы. После еды, когда он подобрел, я сказал, что мы нуждаемся в его помощи.

— И тут он насторожился, — вставил инспектор, которого обижало, что докладывает мне об операции младший по чину.

— Я его успокоил, — продол