Академия и хаос (fb2)


Настройки текста:



Грег Бир Академия и хаос
(Основание — 9)

Айзеку и Джанет


Автор выражает особую признательность Джанет Азимовой, Грегори Бенфорду, Дэвиду Брину, Дженнифер Брель, Дэвиду Барберу и Джо Миллеру, а также миллионам поклонников Айзека Азимова, благодаря которым его миры и герои будут жить еще долгое, долгое время.


Проходят столетия, а легенда о Гэри Селдоне обрастает все новыми подробностями. Он был блестящим ученым, мудрым и печальным человеком — он, предсказатель будущего человечества во времена древней Галактической Империи. Однако распространяются и ревизионистские точки зрения, и от них не так легко отмахнуться. Для того чтобы понять, что собой представлял Селдон, порой приходится изучать апокрифы, мифы и даже сказки тех далеких времен. Нас сбивают с толку противоречия, на которые мы натыкаемся в не полностью сохранившихся документах и в несметном числе литературы житийного толка.

Однако одно неоспоримо, и даже ревизионисты не станут против этого возражать: Селдон действительно был блистательным ученым, подлинным гением. Однако он не был ни святым, ни вдохновенным пророком, и, конечно, он работал не один. В наиболее распространенных мифах говорится о…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 1

Гэри Селдон, в шлепанцах и тяжелой зеленой профессорской мантии, стоял в бронированной лоджии эксплуатационной башни и с двухсотметровой высоты смотрел на темную алюминиевую и стальную поверхность Трентора. Небо над этим сектором нынче ночью было ясное. Лишь редкие облака заслоняли звездные скопления, подсвечивающие их призрачным светом.

Под звездным небом, ниже рядов плавно возвышающихся куполов, подернутый и приглушенный ночным мраком, лежал открытый океан. Огромное металлическое покрытие площадью в тысячи гектаров сейчас было снято. Обнаженная поверхность огромного океана мягко мерцала, отражая ночное небо. Селдон не мог вспомнить, как называлось это море — морем Покоя морем Мечты или морем Сна. Все закрытые моря Трентора носили такие древние, успокаивающие, убаюкивающие душу и согревающие сердце имена. Сердце Империи нуждалось в тепле не меньше Гэри. В тепле, но не в убаюкивании. Теплый, нежный ветерок, а точнее — струя воздуха из вентилятора овевала голову и плечи. Гэри знал, что воздух здесь чище, чем где бы то ни было в Стрилинге, — возможно, потому, что воздухозаборные устройства всасывали его непосредственно из атмосферы. Температура за колпаком из пластали равнялась двум градусам. Этот холод был хорошо знаком Гэри — он познал его во время одного опасного приключения на поверхности Трентора, случившегося много лет назад.

Большую часть своей жизни он провел в замкнутом пространстве, отделенном от холода, свежести и новизны. Точно так же, как пластик и металл отделяли его от мороза снаружи, так и цифры и уравнения психоистории отделяли его от суровой реальности жизни отдельных людей. Но разве может хирург трудиться плодотворно, остро ощущая при этом боль рассеченной плоти?

Строго говоря, пациент уже был мертв. Трентор, политический центр Галактики, умер несколько десятилетий — а быть может, и столетий — назад и теперь попросту разлагался. Маленький огонек жизни Гэри должен был погаснуть задолго до того, как тлеющие угли Империи остынут и обратятся в холодную золу, однако уравнения Проекта позволяли ему ясно видеть бесповоротность гибели Империи, посмертный слепок ее лика.

Это мрачное предсказание принесло ему печальную славу. Его теория приобрела известность не только на самом Тренторе, но и по всей Галактике. Его прозвали «Вороном» Селдоном, мрачным прорицателем.

Распад должен был продлиться еще пять веков, а на языке уравнений все происходило просто и очень быстро: социальная оболочка морщилась и истлевала, обнажая стальной каркас секторов и муниципалитетов Трентора… Сколько людских судеб унесет с собой этот распад! Империя в отличие от умершего человека продолжает испытывать боль и после смерти. Глядя даже на самые короткие и наименее надежные уравнения, горящие на дисплеях величественного Главного Радианта, Гэри почти воочию видел миллионы миллиардов лиц, сплавленных в огромную массу, заполняющую пространство под нисходящей кривой графика, который описывал упадок Империи, точнее, ускорение упадка, и в котором отражалась судьба каждого человека, а людей было столько же, сколько точек на графике… Это не поддавалось пониманию — не поддавалось без психоистории.

Селдон надеялся содействовать возрождению чего-то лучшего и более живучего, чем Империя. Он был близок к успеху судя по уравнениям. И все же в эти дни им чаще всего владело холодное сожаление. Перенестись во времена яркой юности, когда Империя достигла расцвета и могущества, — это стоило всей его славы, всего, что он сумел добиться! Если бы он мог вернуть своего приемного сына Рейча и Дорс — загадочную, прекрасную Дорс Венабили, под искусственной плотью и внутри потаенного стального тела которой жили страсть и преданность, сделавшие бы честь десятку героев… За одно лишь их возвращение Гэри готов был в геометрической прогрессии ускорить приближение собственного конца, а тот был не за горами, судя по тому, как у него ныли суставы, как болел желудок, как отказывали глаза…

Но этой ночью настроение у Гэри было почти умиротворенное. Суставы болели меньше, чем обычно. Тоска не так сильно грызла его сердце. Ему удалось по-настоящему расслабиться и устремить мысленный взор к окончанию своих трудов.

Обстоятельства торопили его, подталкивали. Развитие событий близилось к кульминации. Через месяц над ним должен был состояться суд. В его исходе Селдон практически не сомневался. В этой точке, выражаясь математическим языком, должны были пересечься две кривые. Все, ради чего он жил и трудился, вскоре должно было осуществиться, его труд приближался к новой ступени — и к его уходу. Окончание внутри роста, остановка внутри потока: Гэри ожидал встречи с Гаалем Дорником, на которого сделал одну из главных ставок в своих планах. Как математик Гааль был его давним знакомцем, но лично они прежде ни разу не встречались.

А еще Гэри казалось, что он еще раз видел Дэниела, хотя и не был в этом уверен. Быть может, Дэниел хотел, чтобы он поверил в это?

Многовековая история Трентора сейчас буквально дышала бедой. Для дел государственных смятение — это всегда беда, но порой беда — насущная необходимость. Гэри знал, что у Дэниела еще множество важных дел, которые он обязан вершить тайно. Но Гэри ни за что не стал бы — да и не мог — рассказывать об этом ни единому человеку. Дэниел позаботился. По этой же причине Гэри никому никогда не мог рассказать всей правды о Дорс, никому не мог поведать о странных и удивительно совершенных отношениях, связавших его с женщиной, которая на самом деле не была женщиной, которая не была человеком, но тем не менее стала его другом и возлюбленной.

Гэри устало сопротивлялся, но все же не смог окончательно подавить сентиментальную грусть. Он был стар, а старикам так трудно переносить потерю любимых и друзей. Как было бы славно снова встретиться с Дэниелом!

Мысленно он легко представлял себе эту встречу: после первых радостных мгновений Дэниел почти наверняка обрушил бы на него массу упреков и требований, и ему пришлось бы с трудом сдерживать охвативший его гнев. Лучшие друзья — всегда самые требовательные учителя.

Гэри моргнул и прищурился, глядя за окно. В последние дни он слишком часто предавался таким раздумьям.

Даже чудесное мерцание океана было признаком упадка: полчища люминесцентных водорослей уже почти четыре года беспрепятственно размножались, пожирая урожай кислородных ферм, и от этого воздух на поверхности, невзирая на холод, стал немного затхлым. Пока это никому не грозило удушьем, но сколько осталось ждать?

Советники, адъютанты и защитники Императора всего несколько дней назад объявили о блестящей победе над этими красивыми и опасными водорослями. По их словам, океан теперь был Засеян искусственными штаммами фагов, которые вскоре положат конец распространению водорослей. И действительно, сегодня океан светился не так ярко, хотя, возможно, лишь казался более темным под необычно ясным небом. «Смерть может быть жуткой и прекрасной одновременно», — подумал Гэри. Сон. Мечта. Покой.

Посреди Галактики в имперском астрофизическом исследовательском звездолете летел Лодовик Трема. Он был единственным пассажиром на борту. Сейчас он в гордом одиночестве восседал в роскошной кают-компании и с нескрываемым удовольствием смотрел легкомысленную развлекательную программу. Команда корабля, тщательно отобранная из класса горожан, увозила с собой в далекие рейсы, на целые месяцы уносившие их от цивилизации, тысячи таких программ. Офицеры и капитан, чаще всего являвшиеся выходцами из дворянских, аристократических семейств, предпочитали более изысканные библиофильмы.

Лодовику Треме на вид было лет сорок пять. Он был плотного телосложения, но не толстяк, некрасив, но обаятелен. Руки у него были большие, сильные, с длинными и толстыми пальцами. Один глаз немного косил, а уголки пухлых губ были опущены, отчего он казался либо законченным пессимистом, либо человеком, придерживающимся самых нейтральных взглядов. Волосы его были коротко стрижены, лоб — высокий, без единой морщинки, и лицо его выглядело бы из-за этого намного моложе, если бы не складки у глаз и рта.

Несмотря на то что Лодовик был представителем высшей власти Империи, и капитан, и весь экипаж корабля его полюбили. За односложными, сухими замечаниями по поводу его намерений или каких-либо фактов, похоже, крылся наблюдательный и добрый ум. Он никогда не говорил лишнего, но между тем его нельзя было упрекнуть в том, что он чего-либо недоговаривал.

Корабль окружала фистула гиперпространства, в котором он находился во время прыжков. Гиперпространство не было отчетливо различимо даже для корабельных компьютеров. И люди, и техника — рабы состояния пространства-времени — по-своему коротали время до окончания прыжков.

Лодовик всегда предпочитал более скоростные, хотя порой и не самые безопасные полеты по системе космических туннелей, однако эта транспортная сеть в последние десятилетия преступно мало использовалась и в итоге, подобно заброшенным туннелям подземки, пришла в негодность. В ряде случаев ожидающие пассажиры погибали на станциях пересадки. Словом, космическими туннелями теперь пользовались редко.

Капитан Картас Тольк вошел в каюту и на миг задержался за креслом Лодовика. Его подчиненные занимались тем, что следили за машинами, которые следили за целостностью корабля во время прыжков.

Тольк был высокого роста, с густыми светлыми волосами, пепельно-смуглой кожей. Его манеры отличались патрицианской напыщенностью, как правило, свойственной уроженцам Сароссы. Лодовик оглянулся через плечо и приветственно кивнул.

— После последнего прыжка останется два часа полета, — сообщил Тольк. — Укладываемся в расписание.

— Прекрасно, — кивнул Лодовик. — Где мы совершим посадку?

— На Сароссе-Мейджор, столичной планете. Именно там хранятся записи, которые вы ищете. Затем, как вы распорядились, мы вывезем оттуда максимально возможное число аристократических семейств по списку, составленному Императором. Корабль будет набит битком.

— Могу себе представить.

— Осталось всего дней семь до того момента, как ударная волна достигнет окраин системы. После этого она поглотит Сароссу всего за восемь часов.

— Времени неутешительно мало.

— Живой пример халатности и небрежения со стороны Империи, — сказал Тольк, даже не пытаясь скрыть язвительности. — Имперским ученым еще два года назад было прекрасно известно о том, что Кейл обречен и его звезда того и гляди взорвется.

— Сведения, сообщенные саросскими учеными, были далеко не самыми точными, — возразил Лодовик.

Тольк пожал плечами. Не было смысла вступать в споры. Все были виноваты в равной мере. Солнце Кейла превратилось в сверхновую год назад, взрыв звезды наблюдали в телескопы девять месяцев спустя, а потом… Бесчисленные дебаты, затем скуднейшие субсидии и, наконец, этот полет, который, безусловно, никак нельзя было счесть адекватной мерой.

Капитану не повезло. Именно его отправили туда, где он должен был своими глазами увидеть, как гибнет родная планета. Спасти же он должен был только Имперские летописи и несколько привилегированных семейств.

— В лучшие времена, — вздохнул Тольк, — Имперский флот мог возвести защитные противоударные экраны, и тогда можно было бы спасти около трети населения планеты. Мы могли отправить к месту предстоящего бедствия целые флотилии эвакуационных судов и вывезти миллионы, даже миллиарды людей. Этого бы хватило для того, чтобы сохранить и восстановить индивидуальность Сароссы. А Саросса прекрасна даже сейчас, поверьте.

— Я слышал об этом, — негромко проговорил Лодовик. — Мы сделаем все, что в наших силах, уважаемый капитан, хотя, как я понимаю, мое обещание звучит слишком холодно и вряд ли вас утешит.

Тольк скривился.

— Лично вас я ни в чем не виню, — сказал он. — Вы проявили сочувствие и были честны и откровенны, а главное — вы не сидели сложа руки в отличие от других членов правительственных комиссий. Мои подчиненные считают вас своим среди чужих.

Лодовик предупреждающе покачал головой.

— Даже самые невинные жалобы на действия Империи могут быть опасны. Вам не стоит так откровенничать со мной. Зря вы мне так доверяете.

Корабль едва заметно дрогнул, в каюте прозвенел мелодичный сигнал. Тольк закрыл глаза и автоматически ухватился за спинку кресла. Лодовик же и головы не повернул.

— Последний прыжок, — сказал капитан и посмотрел на Лодовика. — Я действительно доверяю вам, советник, но еще больше я доверяю самому себе. Ни Император, ни Линь Чен не станут разбрасываться людьми моего ранга. Я до сих пор знаю, как заново собрать наши двигатели, если они вдруг развалятся. Теперь мало кто из капитанов звездолетов такое умеет.

Лодовик кивнул. Это было правдой, но для защиты вряд ли годилось.

— Умение наилучшим образом использовать главные человеческие качества и при этом не злоупотреблять ими — тоже почти утраченное искусство, капитан. Считайте это честным предупреждением.

Капитан сразу посерьезнел.

— Намек понят, — кивнул он и уже развернулся к двери, но тут услышал нечто необычное. Он оглянулся через плечо на Лодовика. — Вы ничего не почувствовали?

Корабль вдруг снова вздрогнул, но на этот раз послышался писклявый скрежет, от которого капитан невольно стиснул зубы. Лодовик нахмурился.

— Почувствовал — вот это. Но что это было?

Капитан склонил голову набок, слушая доклад кого-то из подчиненных, звучавший в наушнике.

— Какая-то неполадка, какой-то сбой при последнем прыжке, — сказал он. — Это не так уж нетипично, когда выныриваешь поблизости от звездных скоплений. Пожалуй, вам лучше вернуться в свою каюту.

Лодовик отключил видеоаппаратуру и встал. Он улыбнулся капитану Тольку и похлопал его по плечу.

— Из всех, кто занимает важные посты на имперской службе, я более других желаю, чтобы вы провели нас через все рифы, капитан. Как бы то ни было, приходится выбирать. Вот и выбирайте, капитан Тольк. Подумайте о том, что с собой мы можем взять лишь минимум в сравнении с тем, что может быть сохранено в подземных склепах.

Лицо Толька помрачнело, он опустил глаза.

— Моя собственная фамильная библиотека, на Алое Кваде, она…

Сигнализация взвыла, словно стая огромных раненых зверей. Тольк, инстинктивно защищаясь, вскинул руки, закрыл ладонями лицо. Лодовик упал на пол и с необычайным проворством сгруппировался.

Корабль вертелся, словно волчок, в искривленном пространстве, куда он не должен был по идее попасть. В каком-то болезненном, нервическом вращении, издав звук умирающего великана, звездолет совершил непредвиденный асимметричный прыжок.

Вынырнул он в безбрежной пустоте статической геометрии обычного, нерастянутого пространства. Гравитационные системы корабля мгновенно отказали.

Тольк парил в нескольких сантиметрах от пола. Лодовик распрямился и схватился за подлокотник кресла, в котором сидел всего несколько мгновений назад.

— Мы вышли из гиперпространства, — пробормотал он.

— Само собой, — обескуражено проговорил Тольк. — Но во имя всего святого, хотел бы я знать, где?

Лодовик мгновенно догадался о том, чего не мог знать капитан. Их захлестнула межзвездная приливная волна нейтрино. За все столетия своего существования он не сталкивался с подобной атакой. Для тонких и необычайно чувствительных микросхем его позитронного мозга поток нейтрино был подобен рою надоедливо гудящих насекомых, а вот для самого корабля и для его команды нейтрино совершенно неощутим. Единичный нейтрино, самая юркая из элементарных частиц, мог беспрепятственно преодолеть твердое тело протяженностью в целый световой год. Нейтрино крайне редко вступали в какие бы то ни было реакции с материей. Но в ядре сверхновой немыслимые массы материи были сжаты и вырабатывали по одному нейтрино на каждый протон, и этого оказалось более чем достаточно для того, чтобы год назад наружная оболочка звезды взорвалась.

— Мы на границе ударной волны, — сказал Лодовик.

— Откуда вы знаете? — спросил Тольк.

— Поток нейтрино.

— Но как… — Кожа капитана приобрела землистый оттенок, ее пепельный отлив стал еще более заметен. — Ясно, вы просто предполагаете. Логическое предположение.

Лодовик кивнул. На самом деле, конечно же, ничего он не предполагал. Капитан и команда через час будут мертвы.

Даже на таком огромном расстоянии от Кейла расширяющаяся сфера нейтрино обладала вполне достаточной мощностью для того, чтобы вызвать трансмутацию нескольких тысячных долей процента атомов в конструкции звездолета и организмах находившихся внутри людей. Нейтроны превратятся в протоны в количестве, которого хватит для того, чтобы вызвать некоторые органические изменения, спровоцировать выработку токсинов, блокировать сигналы нервной системы…

От потока нейтрино эффективной защиты не существует.

— Капитан, сейчас не то время, чтобы я что-то скрывал от вас, — сказал Лодовик. — Я не высказываю догадок. Я — не человек и потому подобное воздействие ощущаю непосредственно.

Капитан, не веря собственным ушам, не мигая, смотрел на советника.

— Я — робот, капитан… Некоторое время я сумею сохраниться в целости, но это меня нисколько не утешает. Во мне заложена потребность в защите людей от любой опасности, но вам я ничем помочь не могу. Все люди на этом корабле погибнут.

Тольк поморщился и покачал головой. Нет, он не в силах был этому поверить.

— Похоже, мы все сходим с ума, — сказал он.

— Еще нет, — возразил Лодовик. — Капитан, прошу вас, пройдемте на мостик. Быть может, нам еще удастся кое-что спасти.

Глава 2

Линь Чен без труда мог бы стать самым могущественным человеком в Галактике — и с виду, и на деле, — стоило бы ему только этого пожелать. Вместо этого он избрал для себя теневую позицию и наиболее удобный и безопасный пост — пост Председателя Комитета Общественного Спасения.

Древний аристократический род Ченов существовал уже несколько тысячелетий, и Линь унаследовал от своих предков исключительную осторожность и дипломатичность. Именно благодаря этим качествам Чены были полезны многим Императорам. Чен не имел намерений подменять ни самого нынешнего Императора, ни мириады его министров, советников и консультантов, не желал он и становиться мишенью для нападок молодых горячих голов. Его нынешняя известность и так была слишком велика, на его вкус, но, по крайней мере, он был скорее объектом насмешек, нежели неприкрытой ненависти.

Последние ранние утренние часы Линь Чен посвятил просмотру отчетов от губернаторов семи беспокойных звездных систем. Три системы объявили войны своим ближайшим соседям, невзирая на угрозу имперского вторжения, и Чен был вынужден прибегнуть к использованию приказов с Имперской печатью для отправки десятка боевых кораблей с целью поддержания безопасности. Еще в тысяче систем наблюдались те или иные проявления беспокойства, но на фоне упадка последних лет система связи так страдала, что была способна передать и обработать лишь десятую часть сведений, поступавших с двадцати миллионов планет, номинально входивших в состав Империи.

Общий приток информации, отправляемой в реальном времени без предварительной обработки экспертами на близлежащих к Трентору планетах и космических станциях, мог бы повысить температуру поверхности столичной планеты на несколько десятков градусов. Только благодаря отточенному мастерству и интуиции, выработанной за тысячи лет опыта работы в этой сфере, дворцовой администрации — то бишь Чену и его подчиненным, сотрудникам Комитета, — удавалось сохранить некое равновесие в этом вопросе. Образно выражаясь, они вычерпывали только самую гущу из бездонного котла, в котором варилась похлебка галактической информации.

Чен позволил себе уделить несколько минут личному расследованию — это было нужно, чтобы сохранить трезвость мысли. Однако и это занятие было далеко не праздным времяпрепровождением. Дело было в том, что Чен затеял любопытную интригу. Он дал запрос своему информатору — компьютеру яйцеобразной формы, стоявшему у него на письменном столе. Задание касалось «Ворона» Селдона. Информатор на миг уподобился настоящему яйцу — его оболочка стала белой. Затем он разразился информационной скороговоркой и представил Чену уйму документов как с Трентора, так и с главных внешних планет. На дисплее сменяли друг друга отрывки из библиофильмов, статья из инопланетного математического журнала, интервью для студенческой газеты, выходившей в святая святых Селдона — Стрилингском университете, бюллетени Имперской Библиотеки… И везде речь шла о чем угодно, только не о психоистории. Знаменитый Селдон на протяжении последней недели был необычайно сдержан и немногословен — вероятно, в преддверии судебного процесса. Нечего, по всей видимости, было сказать и его коллегам по Проекту.

Чен отключил компьютер и откинулся на спинку стула, раздумывая над тем, какой из экстренных ситуаций заняться теперь. Ему ежедневно приходилось решать тысячи проблем, большую часть которых он перепоручал своим супернадежным советникам и их помощникам, однако к одной из проблем он испытывал личный интерес — к взрыву сверхновой звезды в окрестностях четырех относительно лояльных Империи миров, включая прекрасную и богатую Сароссу.

Он отправил своего самого надежного советника, дабы тот озаботился о спасении хотя бы минимума ценностей Сароссы.

Чен нахмурил кустистые брови при мысли о том, насколько неадекватна была эта миссия. Какие политические опасности грозят Комитету и всему Трентору, если не удастся сделать ничего! В конце концов Империя являла собой постоянное qui pro quo «одно вместо другого», но когда не было «другого», запросто могло перестать быть и «одно».

«Общественное спасение» — это словосочетание было не просто политической уловкой: в нескончаемые и болезненные времена упадка чиновник-аристократ такого высокого ранга, как Чен, все еще выполнял важную функцию. В глазах общественности «комитетчики» ассоциировались с минимумом ответственности при максимуме роскоши, однако сам Чен к своим обязанностям относился с предельной ответственностью. Он тосковал о прежних временах, когда Империя могла присматривать и присматривала за множеством своих детей — граждан, проживающих на немыслимом отдалении от Трентора, когда далеким планетам оказывалась миротворческая, политическая, финансовая, техническая и чрезвычайная помощь в экстренных ситуациях.

Чену показалось, что рядом с ним кто-то есть, и волосы у него на затылке встали дыбом. Он резко обернулся и устремил раздраженный (или испуганный?) взгляд на своего главного личного секретаря, Крина, мужчину маленького роста, обладавшего исключительной мягкостью и предупредительностью. Обычно улыбающееся лицо Крина сейчас было мертвенно бледным. Казалось, он не желает говорить о том, ради чего вошел в кабинет Чена.

— Прости, — сказал Чен. — Ты напутал меня. Я в кои-то веки отвлекся от всей дьявольщины, которая нескончаемым потоком льется из этой мерзопакостной машины. Что у тебя, Крин?

— Прошу прощения… за ту печаль, которую теперь ощутим все мы… Я не хотел, чтобы вы узнали эту новость от своей машины. — Крин испытывал личную неприязнь к компьютеру-информатору, который был способен так быстро и эффективно выполнять массу функций и тем самым то и дело подменял секретаря.

— Ну, черт подери, в чем дело?

— Имперский исследовательский корабль «Копье Славы», ваша честь… — Крин запнулся, сглотнул подступивший к горлу ком. Представители его народа, обитавшего в небольшом секторе Лаврентий южного полушария Трентора, издавна служили при дворе Императоров и воспринимали все беды своих повелителей как свои собственные — это было у них в крови. Порой Крин казался Чену не человеком во плоти, а бледной тенью, но при всем том — весьма полезной и услужливой тенью.

— Ну? Что с ним? Взорвался? Разлетелся вдребезги? Лицо Крина болезненно сморщилось.

— Нет! Ваша честь… То есть мы не знаем! Прошли уже целые сутки, а от них — никаких сообщений, даже нет сигнала от аварийного маяка!

Чен слушал секретаря с упавшим сердцем. У него противно сосало под ложечкой. Лодовик Трема… А еще, конечно, прекрасный капитан и его команда…

Линь Чен открыл рот и тут же закрыл. Ему отчаянно нужны были более подробные сведения, но, уж конечно, Крин ему все бы выложил, будь известно что-то еще. Следовательно, никаких других сведений попросту не было.

— А Саросса?

— Ударная волна в пяти днях от Сароссы, ваша честь.

— Это мне известно. Туда отправлены еще какие-нибудь корабли?

— Да, ваша честь. Еще четыре звездолета, менее крупных, сняты с маршрутов, по которым были отправлены для спасения Киска, Пурны и Трансдаля.

— О, небо, нет! — Чен вскочил и пылко воскликнул:

— Со мной никто не посоветовался! Ни в коем случае нельзя распылять спасательные отряды: их и так мало!

— Ваша честь, господин председатель, но всего два часа назад представитель Сароссы был на аудиенции у Императора тайно. Он убедил Императора и Фарада Синтера в том, что…

— Синтер — тупица. Пренебрег тремя мирами ради одного — имперского фаворита! Когда-нибудь он убьет Императора!

Но тут Чен заставил себя успокоиться, закрыл глаза, сосредоточился, прибегнул к особой технике медитации, которой занимался шестьдесят лет. Благодаря этому он мог найти единственную верную дорогу посреди этого хаоса.

Потерять Лодовика — некрасивого, верного и чрезвычайно полезного Лодовика…

Если противодействующая сила потянет тебя вниз, собери ее энергию для броска вверх.

— Сможешь подготовить для меня краткий отчет об этой встрече, Крин?

— Конечно, ваша честь. Пока материалы еще не переданы придворным летописцам. Уйдет пара дней на переписывание.

— Прекрасно. Когда начнется расследование и возникнут закономерные вопросы, мы предадим гласности высказывания Синтера. Думаю, за них ухватятся самые низкопробные и популярные журналы. Пожалуй, подойдут «Всемирная Болтушка» или «Большое Ухо».

Крин улыбнулся:

— Лично мне более симпатичен журнал «Глаза Императора».

— Еще лучше. Достоверность совершенно необязательна. Тем больше будет слухов среди необразованного и измученного всевозможными проблемами населения. — Чен печально покачал головой. — Даже если нам удастся погубить Синтера, это будет слишком малое утешение за потерю Лодовика. Каков шанс того что он мог остаться в живых?

Крин сокрушенно пожал плечами. Этого он, увы, не знал.

Мало кто из обитателей Имперского сектора хоть что-то понимал в тонкостях гипердрайва и навигации посредством прыжков через гиперпространство. Но один такой человек существовал Старый звездолетчик, впоследствии ставший торговцем, изредка перевозившим контрабанду, а сейчас специализировавшийся на отправке грузов и пассажиров по самым быстрым и безопасным маршрутам. Некоторые считали его беспринципным и ловким преступником, однако в прошлом этот человек не раз оказывал услуги Чену.

— Немедленно устройте мне встречу с Морсом Планшем.

— Слушаюсь, ваша честь.

Крин поспешно вышел из кабинета.

Линь Чен перевел дух. Время, отведенное для работы с компьютером-информатором, закончилось. Он должен был вернуться в свой личный кабинет и до конца дня встречаться с главами секторов Трентора и представителями планет, снабжавших столичную планету продовольствием. Чен предпочел бы сейчас сосредоточить все свои раздумья на исчезновении Лодовика и на том, каким образом обратить себе на пользу тупость Синтера, но ни такая трагедия, ни такая блестящая возможность не могли отвлечь Чена от повседневных обязанностей.

Прелести пребывания у власти — во всей красе!

Глава 3

Личный Советник Императора Фарад Синтер за последние три года столько раз превышал свои полномочия, что малолетний Император Клайус называл его не иначе как «моя амбициозная и пронырливая опора». Как ни коряво звучала эта фраза, на сегодняшний день в ней не было ни тени восхищения и любви.

Синтер стоял перед Императором, сложив руки в притворном смирении.

Клайус Первый, которому едва минуло семнадцать, взирал на него не то чтобы гневно, но уж точно — раздраженно. В детстве, которое закончилось для него совсем недавно, его без конца тишком шпыняли учителя, самым тщательным образом отбираемые Председателем Комитета Ченом. В итоге Клайус вырос хитрым и изворотливым юношей, более умным, чем считали многие, однако порой он был склонен к эмоциональным взрывам. Между тем он уже успел усвоить одно из главных правил лидерства и управления государством при наличии честолюбивого и лицемерного окружения: он никогда не позволял никому понять, каково его истинное мнение по тому или иному поводу.

— Синтер, с какой стати ты занимаешься поиском юношей и девушек в секторе Дали?

Синтер старательно сдерживался, скрывая злобу. Кто-то играл в политические игры, и кто-то заплатит за это.

— Сир, я наслышан об этом поиске. Вероятно, он проводится в рамках программы генетического оздоровления.

— Да-да, Синтер. Эту программу ты затеял еще пять лет назад. Или ты думаешь, что я слишком молод для того, чтобы помнить об этом?

— Нет, ваше величество, что вы!

— Между прочим, в этом дворце я обладаю кое-какой властью, Синтер! Не следует пренебрегать моими распоряжениями!

— Безусловно, ваше величество.

— Избавь меня от этого дурацкого титула. Зачем ты разыскиваешь детей младше меня, разрушаешь верные престолу семейства, нарушаешь добрососедские отношения?

— Это важно для понимания масштаба эволюции человека на Тренторе, ваше величество.

Клайус предупреждающе поднял руку.

— Мои учителя говорили мне, что эволюция — это долгий, медленно протекающий процесс генетических изменений, Синтер. Что же ты намереваешься узнать посредством нескольких десятков посягательств на частную жизнь и преднамеренных похищений детей?

— Прошу прощения даже за то, что смею выразить надежду, что могу послужить вам как один из ваших учителей, ваше величество, но…

— Терпеть не могу, когда меня поучают, — процедил сквозь зубы Клайус, но успел вовремя сдержаться.

— …но если вы высочайше позволите мне продолжать, сир… Люди живут на Тренторе уже двенадцать тысячелетий. Мы стали очевидцами развития популяций с определенными физическими и даже умственными особенностями. Взять хотя бы приземистых, смуглокожих жителей Дели, сир, или касту лакеев из Лаврентия. Это свидетельствует о том, сир, что за последнее столетие с отдельными индивидуумами произошли определенные видоизменения. Научные данные наряду со слухами о…

— О необычных психических способностях, Синтер?

Клайус растопырил пальцы, свистнул и поднял взгляд к потолку. Оттуда слетела стайка искусственных птиц и закружила над головами Императора и его Советника. Похоже, птицы намеревались броситься на Синтера и заклевать его. Император населил почти все дворцовые покои подобными реактивными пташками, дабы с их помощью выражать свое настроение. Синтер, естественно, особой любви к пернатым не питал.

— В некотором роде, ваше величество.

— Я слыхал об этом. Необычные способности к внушению. Наверное, с их помощью можно было бы переворачивать кости в азартных играх, как тебе нужно, или соблазнять женщин? Это бы пришлось мне по вкусу, Синтер. Мои наложницы подустали от знаков моего внимания. — Выражение лица Императора стало брезгливым. — Это я точно знаю.

«Их не в чем винить, — подумал Синтер. — Гиперсексуальный партнер, совершенно необаятельный и к тому же не слишком умный…»

— Дело любопытное и, вероятно, немаловажное, ваше величество.

— Каким бы важным оно ни было, своими действиями ты вызываешь волнения в других секторах, где и без того уже беспокойно, Синтер. Синтер, это дурацкая свобода. Вернее — дурацкая разновидность свободы. Я должен гарантировать своим подданным, что их не схватят и не привяжут к жутким маленьким коням-качалкам моих министров и советников и даже к моим собственным. Ну, мои лошадки — удобные скакуны, но чтобы вот так… Как ты мог, Синтер!

На миг Синтеру показалось, что Император действительно решил проявить волю, продемонстрировать воистину имперскую непоколебимость и запретить всяческую деятельность такого рода. Синтер похолодел. Ведь именно потому, что он столь удачно подбирал юному Клайусу красоток и немедленно убирал их, как только они надоедали Императору, он был избавлен от львиной доли попреков со стороны Клайуса.

Но вот веки Императора опустились. Похоже, его раздражение отступило. Синтер скрыл охватившее его облегчение. Клайус-Молокосос в конце концов снова смягчился.

— Не стоит делать поспешных выводов, — развеял радость Синтера Клайус. — Не торопись. Ты все узнаешь в урочное время, правда? Уверен, ты принимаешь близко к сердцу все наши интересы. А теперь об этой женщине, Тирешии…

Фарад Синтер, казалось, слушал Императора с неподдельным интересом, но на самом деле он всего-навсего включил диктофон и решил детали запроса монарха изучить попозже. Он с трудом верил собственной удаче. Император не запретил ему продолжать его деятельность! Он мог работать дальше, он мог отказаться от менее плодотворных изысканий и целиком посвятить себя главному делу!

На самом деле охотился Синтер вовсе не за людьми исключительными и вообще какими бы то ни было. Синтер искал свидетельства самого необычного и самого долгого из всех заговоров в истории человечества.

Этот заговор уходил своими корнями во времена правления Клеона I, а быть может, и в еще более давние.

Миф, легенда, реальное существо, появляющееся и исчезающее, словно призрак, на протяжении истории Трентора. Микогенцы называли его Дэ-ниэ. Он был одним из загадочных «Вечных», и Синтер решил во что бы ни стало разузнать о нем как можно больше, чем бы это ни грозило его репутации.

К болтовне о «Вечных» было принято относиться не более серьезно, чем к сказкам о призраках. На самом деле на Тренторе, древней планете, где ежедневно угасало столько жизней, в призраков верили многие. Но лишь немногие обращали внимание на россказни о «Вечных».

Император продолжал разглагольствовать о женщине, которая ему приглянулась, а Синтер делал вид, что внимательно слушает, но мысли его были далеко. Многие годы Синтеру нравилось тешить себя мыслью о том, что он может стать спасителем Империи. Он почти воочию представлял, как заберется на императорский трон — нет, еще лучше: сменит Линь Чена на посту Председателя Комитета Общественного Спасения.

— Фарад! — резко окликнул Советника Император. Диктофон немедленно воспроизвел последние пять секунд монолога Императора.

— О да, ваше величество, Тирешия и в самом деле прекрасная женщина. Она возвышенна и честолюбива.

— Честолюбивые женщины питают слабость ко мне, верно, Фарад? — прищурился Клайус.

Тон его немного смягчился. Мать Клайуса тоже была весьма амбициозной особой и добивалась больших успехов, пока не попала в немилость к Линь Чену. Ее угораздило пококетничать с Председателем Комитета в присутствии одной из его жен. Это было большой ошибкой. Чен хранил неукоснительную верность всем своим женам.

Странно — но слабовольный Клайус просто обожал сильных женщин. Им он, правда, быстро прискучивал. Вскоре даже самые амбициозные не могли скрыть раздражения. Вскоре — как только понимали, кто на самом деле стоит у власти…

Вот только ни Синтера, ни Линь Чена секс почти не интересовал. Власть была куда как более благодарным занятием.

Глава 4

Величайшее из инженерных сооружений Трентора отказало десять лет назад, и отзвук этой страшной трагедии до сих пор слышался в перенаселенном и тревожном секторе Дали. Четыре миллиона далитанских инженеров и теплотехников, десять миллионов рабочих целых двадцать лет трудились над созданием самого глубокого термария в истории планеты, для чего должна была быть вырыта шахта глубиной в двести километров. Разница температур на глубине и на поверхности планеты должна была обеспечить выработку энергии, которой хватило бы для обеспечения пятой части потребностей Трентора на последующие пятьдесят лет.

Планка была поднята высоко, но пороха не хватило. Инженеры явно недоработали, управленцы погрязли в коррупции на всех уровнях осуществления проекта, грянули скандалы, рабочие взбунтовались, и работа над созданием термария была прервана на два года. Наконец, когда он был закончен, он попросту провалился. В самом буквальном смысле.

Обвал, уничтоживший шахту и разрушивший наземные градирни, унес с собой жизни ста тысяч жителей Дали, семь тысяч из которых никакого отношения к стройке не имели, а просто жили неподалеку от термария, под старейшим из куполов Дали. Возникла угроза и для близлежащих термариев, и только героическими усилиями удалось предотвратить распространение катастрофы. Отвага отдельных людей помогла там, где потерпели фиаско таланты инженеров и руководства.

С тех пор на Дали как бы легло грязное пятно. Он стал сектором-изгоем на планете, где еще было принято верить руководству. Вообще-то Линь Чен провел расследование и предал суду всех коррумпированных чиновников, проявивших халатность инженеров-разработчиков и руководителей работ. Он лично проследил за тем, чтобы десятки тысяч осужденных были затем отправлены в тюрьму Рикериан или сосланы на принудительные работы в самые глубокие термарии.

Однако экономические последствия катастрофы оказались слишком серьезными. Дали было отказано в прежней квоте представительства в правительстве, другие секторы тут же ринулись в драку за эти места. В итоге, если раньше Дали и пользовался хоть каким-то благоволением со стороны двора, теперь ему в этом благоволении было отказано окончательно. В конце концов сектор обрекли на полуголодное существование.

В этом секторе родилась и выросла Клия Азгар — в нищенском грязном квартале, где некогда жили рабочие. Ее отец лишился работы за год до ее рождения. Пока Клия была маленькой, отец то мечтал о лучшей жизни, то вдребезги напивался мерзким, дурно пахнущим далитанским пойлом. Мать Клии умерла, когда девочке было всего четыре года, и с тех пор она росла сама по себе, и надо сказать, получалось у нее неплохо, если учесть, что с самого ее рождения судьба была так немилостива к ней.

Для далити Клия была среднего роста, стройная и крепкая, с длинными, сильными руками. Ее черные волосы были коротко подстрижены. От родителей она унаследовала пушок на щеках, из-за которого резкие черты ее лица выглядели немного мягче.

Клия была сообразительна, ловка и, как ни удивительно, улыбчива и страстна. В минуты одиноких раздумий она мечтала о жизни, какой могла бы жить в другом месте, но представляла себе и эту жизнь, и это место смутно, неопределенно. Порой она мечтала и о прочных отношениях с богатым и красивым мужчиной с густыми усами, который был бы старше ее не меньше чем напять лет…

Такой мужчина ей, увы, пока не встретился. Клия не была красавицей и упорно воздерживалась от любых проявлений кокетства и обаяния. Если мужчина проявлял к ней внимание, она это внимание принимала как должное, но сама для завоеваний тех, кто ей нравился, не прилагала ни малейших усилий, полагая, что по праву заслуживает лучшего.

В другом веке, в другое, давным-давно забытое время Клию Азгар назвали бы романтичной особой, идеалисткой. А в Дали, в 12 067 году ее считали упрямой и наивной девицей шестнадцати лет от роду. Именно так и отзывался о Клие родной отец, когда бывал достаточно трезв для того, чтобы вообще произнести что-либо членораздельное.

Клия была благодарна судьбе даже за маленькие подарки. Отец ее не был ни груб, ни требователен. Будучи трезвым, он сам себя обслуживал, и Клия могла заниматься, чем пожелает, — трудиться на ниве черного рынка и перепродавать предметы доступной роскоши отбросам Империи — безработным далити. Словом, Клия зарабатывала на жизнь, чем только могла. Они с отцом виделись редко и уже три года жили порознь. Клия ушла из родительского дома после крупного скандала.

В тот день она стояла на эстакаде, пролегавшей над оптовым рынком — самым грязным и пользовавшимся самой дурной репутацией районом Дали, и поджидала незнакомого клиента, который должен был явиться за посланным ему свертком. О клиенте она знала только, что он будет в чем-то тускло-зеленом. В куполе, которым был накрыт сектор, зияли прорехи. На толпы далити, сновавших по рынку, ложились тени, становившиеся все более блеклыми по мере приближения вечера, когда первая смена рабочих возвращалась с работы домой. Мужчины и женщины закупали скудную еду на ужин и при этом чаще чем-нибудь обменивались с продавцами, чем тратили кредитки. В Дали теперь царствовала собственная экономика. По мнению Клии, лет через пятьдесят сектор мог стать независимым от той слабой и зыбкой экономической системы, которую диктовало дворцовое правительство. Здесь могла появиться своя собственная, более фундаментальная и привычная для местных жителей система. Но и это было всего лишь мечтой Клии.

На задворках рынка торчали имперские наблюдатели — мужчины и женщины, чьи глаза и телекамеры неусыпно наблюдали за всем, что тут творилось. Камеры вели непрерывную запись. Изобретательности у имперских чиновников только на то и хватало, чтобы проявлять бдительность в тех местах, где были замешаны деньги и политика. Во всем же остальном, на взгляд Клии, Трентор интеллектуально давным-давно обанкротился:

Мужчину, соответствовавшего описанию, Клия увидела между двумя вездесущими наблюдателями. Одет он был в мешковатый тускло-зеленый костюм и плащ такого же цвета. Наблюдатели, похоже, к мужчине никакого интереса не испытывали. Не обратили они внимания и на Клию, когда та спустилась с эстакады и пошла по рынку. Клия шла, озабоченно прищурившись, и гадала, уж не сунул ли ее клиент наблюдателям взятку — или предпринял более искусные меры, — чтобы не привлекать к себе внимания.

Если у этого типа такие способности, с ним стоит завести знакомство, быть может, даже предложить партнерство по бизнесу — если, конечно, он не даст ей в этом мастерстве сто очков вперед. В последнем случае от него, наоборот, следует держаться подальше. Но Клия еще ни разу не встречала человека, который превзошел бы ее.

Она подняла руку — это был условный знак. Мужчина сразу заметил ее и зашагал к ней легкой, почти невесомой походкой.

Они встретились у лестницы, ведущей на эстакаду и к стоянке такси.

Вблизи незнакомец оказался человеком с невыразительным, незапоминающимся лицом и тонкими усиками. Густые усы всегда производили на Клию неизгладимое впечатление, и потому этот мужчина ее не впечатлил ни в малейшей степени.

Незнакомец открыто взглянул на Клию и, улыбнувшись, обнажил белоснежные зубы. Губы у него были мягкие, пухлые, почти детские.

— У тебя есть то, что мне нужно, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Наверное. Мне велели это принести.

— Вот это, — сказал человек и указал на маленький сверток, — никакого значения не имеет. — Между тем он протянул Клие пачку кредиток и, хитро улыбнувшись, взял у нее сверток, — Искал я тебя. Давай-ка найдем укромное местечко и поговорим.

Клия из осторожности отступила на пару шагов. Нет, она не боялась, она знала, что всегда сумеет постоять за себя, это ей неизменно удавалось. Тем не менее она избегала ситуаций, к которым не была заранее готова.

— И насколько укромное? — поинтересовалась она.

— Чтобы уличный шум не мешал, — ответил незнакомец и продемонстрировал Клие пустые руки.

Таких мест в окрестностях рынка было немного. Они пересекли несколько улиц и зашли в небольшое кафе-мороженое. Мужчина купил для Клии красное кокосовое, и она из вежливости приняла угощение, хотя терпеть не могла этот самый популярный в Дали деликатес. Себе мужчина купил порцию темно-коричневого стима и принялся сосредоточенно его облизывать, когда они с Клией уселись за маленький треугольный столик.

Квадрат открытого неба над уличным кафе потемнел настолько, что Клия с трудом различала лицо своего спутника. Видны были только его алые губы.

— Я ищу юношей и девушек, которые мечтают побывать в других частях Трентора, — сообщил мужчина.

— Рекрутеров я уже столько повидала, что до конца жизни хватит, — скривилась Клия и поднялась, чтобы уйти.

Мужчина взял ее за руку и удержал. Не говоря ни слова, Клия попыталась вырвать руку.

— Это в твоих интересах, — миролюбиво проговорил мужчина. Клия попробовала мысленно заставить мужчину отпустить ее. Он не реагировал. Она усилила мысленную атаку:

— Отпусти меня! — Это был приказ.

Мужчина отдернул руку — так, словно его укусили. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы совладать с собой.

— Конечно, — сказал он. — Но ты бы все-таки послушала.

Клия с любопытством смотрела на незнакомца. Она заставила его повиноваться, но он повиновался скорее так, как раб повинуется своей госпоже, а не как мужчина повиновался бы девушке, отвергнувшей его приставания в общественном месте. Клия более внимательно исследовала незнакомца. Он был не похож на других. Поверхность его сознания, как и его наружность, была невыразительна, но под ней таились неожиданности — удивительное спокойствие, какая-то особенная, металлическая теплота. Да, его эмоции отличались от эмоций других людей.

— А я слушаю только то, что меня интересует, — заявила Клия. Прозвучало это, пожалуй, слишком заносчиво, а Клие хотелось выглядеть утонченной женщиной, а не уличной торговкой.

— Понимаю, — кивнул мужчина.

Он доел стим и бросил палочку в стоявшую на столе плошку. Хозяйка кафе подошла и забрала плошку, в которой скопилось пять палочек. Мороженое сегодня шло неважно. Хозяйка унесла плошку с палочками за стойку, чтобы вымыть их.

— Ну, а жизнь — это интересно? Клия кивнула.

— Как общая тема.

— Тогда слушай внимательно. — Мужчина заговорщицки склонился к столику. — Я знаю, кто ты такая и что ты умеешь.

— И кто же я такая? — фыркнула Клия.

Мужчина поднял глаза вверх, и как раз в это мгновение квадрат купола над кафе вспыхнул на полную мощь. Кожа у незнакомца оказалась на удивление желтой. Создавалось впечатление, что он пользуется каким-то гримом из-за плохой кожи, но никаких оспинок или пятнышек Клия не разглядела. А вот у нее оспинки были — правда, их скрывал пушок на щеках.

— У тебя была в детстве лихорадка, верно? — спросил мужчина. — А у кого не было? На Тренторе почти все ей болеют.

— Не только здесь, милочка. На всех планетах, населенных людьми. Лихорадка — неизменный спутник интеллектуальных мальчиков и девочек. Она слишком распространена, чтобы на нее обращали внимание, слишком безобидна, чтобы ее лечили. Но у тебя лихорадка не была обычной детской болезнью. Она чуть не убила тебя.

Во время болезни Клию выхаживала мать, а потом, всего несколько месяцев спустя, она погибла при аварии на термариях. Мать Клия едва помнила, и о ее болезни ей рассказывал отец.

— Ну, и что с того?

Глаза у мужчины были светлые-светлые, белесые. Клия вдруг поняла, что он смотрит не ей в глаза, а в какую-то точку на ее лбу, справа.

— Я теперь стал плохо видеть. Я привык воспринимать людей ощущениями — как они движутся, как звучат их голоса. Там, где нет людей, я чувствую себя неуверенно. А ты… у тебя все по-другому. Тебя раздражают толпы. Трентор — перенаселенная планета. Тебе тесно здесь.

Клия изумленно заморгала. Она смутилась. Ей казалось, что невежливо смотреть полуслепому человеку прямо в глаза. Хотя при чем тут вежливость?

— Да я просто все время бегаю, иногда прыгаю, — сказала она. — Никто на меня и внимания не обращает.

— Я чувствую, как ты пытаешься внушить мне свои мысли, Клия. Ты хочешь, чтобы я отстал от тебя. Я заставляю тебя нервничать, потому что говорю правду, — верно?

Клия прищурилась. Ей совсем не хотелось, чтобы ее запомнил этот странный человек в тускло-зеленом костюме.

Она закрыла глаза и сосредоточилась.

Забудь обо мне.

Мужчина склонил голову набок, словно ему свело судорогой шею. У его сознания был такой необычный привкус! До сих пор Клия ни разу не сталкивалась с человеком с сознанием такого типа. И еще: она была готова поклясться, что насчет своей слепоты он лжет. Но все это были мелочи в сравнении с ее неспособностью убедить его.

— У тебя неплохо получается, хотя ты очень молода, — сказал мужчина негромко. — Даже слишком хорошо. Сейчас ищут таких, кому удается то, что не под силу им. Дворцовые эксперты, тайная полиция. И настроение у них далеко не дружественное.

Мужчина встал, одернул плащ, отряхнул брюки от налипших крошек.

— Стулья тут грязные, — заметил он. — А твоя попытка заставить меня забыть о тебе была самой мощной из тех, что мне когда-либо довелось ощутить. Но тебе недостает умения. Я запомню тебя, потому что обязан запомнить. Теперь на Тренторе людей с такими способностями, как у тебя, на удивление много. Тысяча или две. Мне говорили — не важно кто, — что большинство из вас очень тяжело перенесли лихорадку. Те, кто вас разыскивает, в итоге промахиваются. Думают, что прошли мимо. — Мужчина улыбнулся, по-прежнему не глядя в глаза Клие. — Я тебе наскучил, — сказал он. — Терпеть не могу находиться там, где меня не желают видеть. Я пойду.

Он развернулся, пошарил рукой в поисках опоры и шагнул в сторону от столика.

— Нет, — остановила его Клия. — Погодите минутку. Я хочу вас кое о чем спросить.

Мужчина вздрогнул и остановился. Почему-то он сразу стал очень хрупким, уязвимым.

«Думает, что я могу сделать ему больно. А может, и могу!» — подумала Клия. Ей ужасно хотелось понять причину странного ощущения, возникавшего при контакте с сознанием этого человека, — ощущения чистоты и притягательности. Казалось, внутри незнакомца, под масками, предназначенными для обмана окружающих, кроются честность и благородство, которые Клие никогда в жизни не встречались.

— Мне не скучно, — сказала Клия. — Пока.

Мужчина в зеленом плаще снова сел за столик и, положив руку на стол, глубоко вдохнул.

«Ему необязательно дышать», — подумала Клия, но тут же отбросила эту дурацкую мысль.

— Один мужчина и одна женщина уже несколько лет ведут поиски таких, как ты, и уже многие присоединились к ним. Думаю, они живут совсем неплохо там, где их устроили. Что до меня, то я просто не хочу рисковать.

— Кто они такие?

— Говорят, одна из них — Ванда Селдон, внучка Гэри Селдона. Это имя Клие было незнакомо. Она пожала плечами.

— Ты можешь тоже присоединиться к ним, если захочешь, — продолжал мужчина, но Клия состроила гримаску и прервала его:

— Эти люди… Они вроде бы из больших шишек?

— О да. Селдон когда-то был премьер-министром, а про его внучку говорят, будто она несколько раз вытаскивала его из всевозможных переделок, в том числе и судебных.

— Он, что, преступник?

— Да нет. Он прорицатель.

Клия поджала губы и нахмурилась. Прорицателей в Дали было хоть пруд пруди. Безработные, потерявшие рассудок от работы на термариях, они торчали на углах тут и там.

Мужчина в зеленом плаще заметил ее реакцию.

— Что, тебе это не по душе? А между прочим, людей твоего типа сейчас ищет еще один человек…

— Какого такого типа? — нервно спросила Клия. Ей нужно было время, чтобы все обдумать и понять. — Странно как-то все это, — призналась она.

И попыталась осторожно проверить, насколько защищено сознание незнакомца, — в надежде, что ей удастся все-таки незаметно воздействовать на него.

Мужчина вздрогнул, словно его ужалили.

— Я друг, а не враг, с которым ты легко управишься. Я знаю, что даже разговаривать с тобой небезопасно. Я знаю, что ты можешь сотворить со мной, если употребишь все свои способности. Но одна важная персона считает таких, как ты, чудовищно опасными. Вот только он в этом ничего не понимает. Похоже, он думает, что все вы — роботы. Клия расхохоталась.

— Роботы? Это как те тиктаки, что на термариях работали, что ли?

Этими машинами перестали пользоваться задолго до рождения Клии. Их запретили, потому что время от времени машины учиняли беспричинные, на взгляд людей, бунты. Народ по-прежнему относился к ним неприязненно.

— Нет. Как роботы, о которых рассказывается в сказках и легендах. «Вечные». — Мужчина указал на запад, в ту сторону, где находился Имперский сектор и Дворец Императора. — Это безумие, но это безумие имперского масштаба, и его не так просто преодолеть. Тебе лучше уехать, и я знаю наилучшее место, куда тебе стоило бы перебраться. Это на Тренторе, и не так далеко отсюда. Я могу помочь тебе.

— Нет, спасибо, — ответила Клия. Слишком странно все это звучало, чтобы она безоглядно поверила незнакомцу, как бы заманчиво ни звучали его предложения. Не убеждали Клию ни его речи, ни то, что она видела в его сознании.

— В таком случае возьми вот это. — Незнакомец подал Клие маленькую визитную карточку и снова поднялся. — Ты обязательно позвонишь. В этом я нисколько не сомневаюсь. Дело времени, не более того. — Он посмотрел на девушку. Глаза его напрочь утратили подслеповатость. — У всех нас есть свои тайны, — сказал он и, отвернувшись, направился к выходу.

Глава 5

Лодовик в одиночестве стоял на мостике «Копья Славы», глядя в огромный носовой иллюминатор. Перед ним, с точки зрения обычного человека, открывалось зрелище поистине немыслимой красоты. Увы, понятие красоты для робота почти отсутствовало. Он видел то, что простиралось вокруг корабля, и понимал, что человека бы это заинтересовало, но для него ближайшей аналогией красоты была успешная работа, совершенное ее выполнение. В некотором роде ему было бы приятно сообщить человеку о том, что в иллюминатор можно наблюдать прекрасное зрелище, но главная его обязанность состояла в том, чтобы проинформировать человека о том, что зрелище это вызвали к жизни неимоверно опасные силы.

Но даже этого он сделать не мог, поскольку все люди на «Копье Славы» были мертвы. Последним умер капитан Тольк. Он лишился рассудка, тело его было искалечено. В последние часы, когда капитан еще мог трезво мыслить, он дал Лодовику инструкции о том, что нужно сделать, чтобы довести корабль до места назначения: как отремонтировать двигатели гипердрайва, как перепрограммировать навигационную систему корабля, как добиться сохранения энергии на звездолете на максимально продолжительное время.

Последние осмысленные слова Толька были вопросом, обращенным к Лодовику:

— Как долго вы сможете прожить… то есть… проработать? Лодовик ответил:

— Без зарядки — век.

После этого Тольк впал в болезненную дремоту и уже не просыпался.

Мысль о гибели двухсот человек для позитронного мозга Лодовика была подобна огромной утечке энергии. Из-за нее скорость обработки информации и его действия несколько замедлились. Но он знал, что это пройдет. Он не был повинен в гибели этих людей. Он просто не мог предотвратить катастрофу. Но все равно этого было достаточно, чтобы он ощущал некое подобие изнеможения и истощения.

Что же до зрелища, открывавшегося перед ним… Саросса в иллюминаторе выглядела маленькой, тусклой звездочкой, расстояние до которой составляло несколько миллиардов километров, но фронт ударной волны, образовавшейся после взрыва сверхновой, продолжал двигаться вперед, подобный призрачному фейерверку.

Потоки заряженных частиц столкнулись с солнечным ветром, дующим со стороны звездной системы Сароссы. В результате возникло нечто вроде северного сияния — в космосе покачивались огромные мерцающие полотна. В их свечении Лодовик различал еле заметные оттенки красного и зеленого цветов. Переключив свое зрение в ультрафиолетовый диапазон, он мог бы увидеть и другие цвета, которые проявлялись там, где рассеянные облака взрывной волны достигали областей распространения космической пыли, газа и кристалликов льда на границе звездной системы. Времени на действия было так мало, он ничего не мог поделать.

А самым ужасным было то, что Лодовик ощущал изменения в своем мозге. Нейтрино и другие радиоактивные частицы преодолевали защитные энергетические поля звездолета. Они были способны не только убить людей. Лодовик чувствовал, что частицы каким-то образом воздействуют на его позитронный мозг. Он еще не закончил сеанс самодиагностики, на завершение должно было уйти несколько дней, но самые острые последствия воздействия частиц он ощущал уже сейчас и опасался худшего.

Если окажется, что пострадали его главные функции, ему придется уничтожить себя, дезактивировать. В прошлом ему было бы достаточно всего-навсего переключиться на латентный режим и пребывать в нем до тех пор, пока его не отремонтирует человек или другой робот, но сейчас он не мог допустить, чтобы кто-то узнал о нем правду.

Но, что бы с ним ни случилось, вряд ли об этом кто-то узнает.

«Копье Славы» было безнадежно потеряно, подобно микробу в океане. Лодовику, невзирая на инструкции, полученные от капитана, так и не удалось произвести необходимый ремонт и даже установить причину неисправности. Резко выброшенный из гиперпространства в пространство обычное, звездолет лишился системы сверхсветовой связи. Был, правда, автоматически подан сигнал бедствия, но, поскольку корабль окружало со всех сторон радиационное поле, вряд ли кто-то мог засечь этот сигнал.

Тайна Лодовика была надежно скрыта. Но его трудам для Дэниела и для человечества в целом пришел конец.

Для робота долг означал все или ничего. В сложившихся обстоятельствах Лодовик мог только смотреть в иллюминатор на последствия распространения фронта ударной волны и бесцельно размышлять о физических процессах. Не прекращая непрерывного процесса решения проблем, связанных с его несостоявшейся миссией, он мог лишь парить в командном отсеке. Делать ему было положительно нечего.

Человек бы назвал такое состояние интроспекцией. Но для робота состояние полного безделья было в новинку. Будь у Лодовика малейшая возможность избегнуть этого состояния, он бы непременно это сделал. Помимо всего прочего, робот чувствовал крайний дискомфорт, вызванный внутренними изменениями. Давным-давно, во времена ренессанса роботов, на почти забытых планетах Аврора и Солярия роботов изготавливали с ограничениями, диктовавшимися рамками Трех Законов. Роботы, за немногочисленными исключениями, не имели права конструировать и собирать других роботов. Они имели право ремонтировать сами себя в случае мелких неполадок в конструкции, но лишь немногим избранным было позволено ремонтировать роботов, чьи повреждения были тяжелыми.

Лодовик не мог наладить свой позитронный мозг самостоятельно. Пока он, правда, не был уверен, что имеет дело именно с повреждениями. Но мозг робота, в котором хранятся самые важные программы, был устроен намного сложнее, чем все остальные составные части. Сейчас в Галактике осталось одно-единственное место, где можно было отремонтировать робота и где еще изредка собирали новых. Эта планета называлась Эос. Ее, расположенную далеко от границ постоянно расширяющейся Империи, предназначил и обустроил для этих целей Р. Дэниел Оливо десять тысяч лет назад. Лодовик не бывал на Эосе девяносто лет. Между тем роботы отличались сильнейшим инстинктом самосохранения, продиктованным Третьим Законом. Размышляя о своем состоянии, Лодовик думал о том, смогут ли его найти и отправить на Эос для ремонта…

Ни одна из возможностей не казалась ему вероятной. В конце концов Лодовик решил покориться судьбе. Еще десять лет он проведет в искалеченном звездолете, обреченный на постепенное истощение энергетических резервов, без дела… Робот — Робинзон Крузо, не имеющий даже острова, который можно было бы исследовать и обустраивать. Лодовик был лишен чувства страха, который испытал бы в его положении человек, но он вполне мог представить, какие чувства испытывал бы человек на его месте, и знание отзывалось в его мозгу неприятным ощущением.

А самое неприятное — он слышал голоса. Вернее, один голос. Голос этот принадлежал человеку, но звучал отрывочно, через разные промежутки времени. У этого человека даже было имя, звучало оно странно — Вольдарр, Казалось, голос преодолевает огромные пространства, страшное сопротивление, хотя на пути его был только межзвездный вакуум:

Я мечтал увидеть плазменные ореолы живых звезд, я мечтал купаться в миазмах нейтрино мертвых и умирающих светил — нейтрино, опьяняющих, как дым гашиша. Я бежал от скуки Трентора и вновь заскучал, и вот меж звезд я обнаруживаю робота, попавшего в беду! Одного из тех, кого «Вечные» прислали издалека, дабы он заменил других, уничтоженных…

Полюбуйтесь-ка, друзья мои, мои скучающие друзья, лишенные плоти и не ведающие плоти и ее устремлений — вот один из тех, кого вы так ненавидите!

Голос умолк. Мало было Лодовику угрызений совести из-за гибели капитана и всей команды «Копья Славы», мало было страданий из-за собственной беспомощности и никчемности, так теперь еще этот голос — явный признак бреда и тяжелого повреждения позитронного мозга. Этого хватило для того, чтобы Лодовик погрузился в состояние полнейшего отчаяния — настолько, насколько это возможно для робота.

Глава 6

Р. Дэниел Оливо, поселившийся в небольшой комнате с балконом, выходившим на Стрилингский университет, не ощущал того, что люди бы назвали тоской, поскольку был лишен человеческих ментальных структур, необходимых для переживания этой отрицательной эмоции. Его нейронные цепочки были не способны вызывать у него такую реакцию. Однако и он, как Лодовик, мог ощущать резкое и неотвязное беспокойство — нечто вроде вины в неудаче и сигналов тревоги, предупреждавших о потере ряда функций.

Известие о том, что один из его наиболее ценных соратников пропал без вести, сказывалось на Дэниеле менее всего. Он уже потерял множество тиктаков, попавших под управление чужеродных машин. Ему казалось, что это произошло совсем недавно. На самом деле с тех пор прошло несколько десятилетий, а неприятный осадок (и одиночество!) до сих пор сохранялся.

В витрине магазина днем раньше он увидел выпуск новостей, посвященный пропаже «Копья Славы». Там говорилось, что всякие надежды на обнаружение корабля и спасение жителей нескольких планет утрачены.

В своем нынешнем обличье он смотрелся почти так же, как двадцать тысячелетий назад — во времена, когда у него впервые сложились прочные отношения с человеком по имени Элайдж Бейли. Среднего роста, стройный шатен, он выглядел мужчиной лет тридцати пяти. За это время Дэниел сделал ряд уступок изменениям в физиологии человека: он коротко стриг ногти на пальцах рук и увеличил свой рост сантиметров на шесть. И все же будь жив Бейли, он бы его узнал.

А вот Дэниел вряд ли узнал бы своего давнего друга. Из воспоминаний того времени только те, что носили наиболее общий характер, хранились в изолированных ячейках, и робот не мог немедленно включить их в рабочий блок памяти.

С тех пор Дэниел не раз менял обличье и выступал в самых разных ролях. Самой знаменитой его ролью, пожалуй, был Димерцел, премьер-министр во времена правления Императора Клеона I. Сменил его на этом посту сам Гэри Селдон. А теперь близилась пора, когда Дэниелу следовало принять непосредственное участие в тренторианской политике, и перспектива эта его не радовала. Отсутствие Лодовика означало, что работа значительно осложнится.

Дэниел всегда предпочитал по возможности оставаться в тени и как можно меньше появляться на публике. Он большей частью действовал тайно, поручая открытую деятельность своим подчиненным. А подчиненных своих он размещал в ключевых точках, дабы они производили едва заметные изменения, которые затем вызывали новые изменения, каскад которых впоследствии (как надеялся Дэниел) должен был привести к желаемым результатам.

За многие столетия своей деятельности Дэниел пережил несколько неудач, но в остальном постоянно добивался успеха. С помощью Лодовика он надеялся достичь своей главной цели, осуществления Плана — Психоисторического Проекта Гэри Селдона и основания Первой Академии. Психоистория Селдона уже стала для Дэниела инструментом, с помощью которого он в общих чертах видел будущее Империи. Упадок, распад, полное уничтожение — хаос. Быть может, если бы он начал действовать десять тысяч лет назад, располагая даже самыми примитивными начатками психоистории, он бы сумел предотвратить надвигающуюся катастрофу. Но Дэниел не мог позволить, чтобы Империя пришла в упадок и погибла, он обязан был вмешиваться в ее судьбу, в противном случае слишком много людей подвергнутся ужасным страданиям и встретят смерть. Только на Тренторе жили тридцать восемь с лишним миллиардов человек, а Первый Закон говорил о том, что людям нельзя причинять вред или допускать, чтобы им был причинен вред.

Обязанность Дэниела на протяжении всех этих двадцати тысяч лет состояла в том, чтобы удерживать людей от неудач и направлять их энергию на благо всего человечества.

Для того чтобы добиться этого, Дэниел вторгайся в течение истории. Некоторые из привнесенных им изменений вызывали боль, причиняли вред, порой приводили к смерти отдельных людей. Только Нулевой Закон, сформулированный замечательным роботом Жискаром Ревентловом, позволял Дэниелу продолжать действовать в таких обстоятельствах.

Нулевой Закон представлял собой довольно сложное понятие, хотя звучал довольно просто: можно причинять вред отдельным людям, если за счет этого можно предотвратить вред, который в противном случае был бы причинен большему числу людей.

Цель оправдывает средства.

Это страшное утверждение на протяжении истории человечества неизменно приводило к ужасным последствиям. Но сейчас было не время размышлять о том, справедливо оно или нет.

Что следовало из потери Лодовика Тремы? Похоже, ничего. Порой Вселенная принимала собственные решения, неподвластные здравому смыслу. Не было ничего столь обескураживающего и с таким трудом поддающегося оценке, с точки зрения робота, как безразличие Вселенной к людям.

Дэниел имел возможность инкогнито путешествовать из сектора в сектор. К тому же на Тренторе сейчас наблюдалась массовая миграция безработных. Также он имел возможность поддерживать связь со своими подчиненными с помощью личного коммуникатора или портативного компьютера-информатора. Кроме того, у него имелись нелегальные связи во многих уголках планеты и во многих слоях общества. Порой Дэниел наряжался жалким уличным попрошайкой, порой подолгу не покидал тесную и грязную квартирку в Трансимперском секторе, всего в семидесяти километрах от Императорского Дворца. Никто не обращал внимания на сгорбленного, грязного, жалкого старика. В каком-то смысле Дэниел принял символический облик того самого несчастья, которое надеялся предотвратить.

Теперь никто из людей уже не помнил о вымышленном персонаже, который так любил, переодевшись, разгуливать среди простых людей из так называемых «низших сословий», о человеке с необычайно прозорливым умом.

Человек этот был детективом, как и старый друг Дэниела Элайдж Бейли.

Память Дэниела столько раз записывалась, стиралась и перезаписывалась, что теперь в ней сохранилось только имя этого персонажа — Шерлок. Дэниел был одним из многих роботов, Которые выполняли работу замаскированных Шерлоков. Десятки тысяч роботов трудились по всей Галактике, стараясь не только раскрыть тайны совершенных преступлений, но и предотвратить беду.

Предводитель этих верных слуг человечества, первый «Вечный», немножко привел в порядок свою ветхую одежонку и, покинув свое жилище в полупустом здании жилищного комплекса отправился покупать более приличную одежду.

Глава 7

— Обыскали всю квартиру, — простонал Зонден Азгар, потирая локти.

Выглядел он еще меньше и слабее, чем когда-либо. В последние несколько лет Клия относилась к отцу без особого уважения, но жалела его и испытывала чувство вины, которое только усиливало ощущение ответственности за беднягу.

— Даже наши записи просмотрели — представь! Наши семейные записи! Какой-то имперский чиновник…

— При чем тут твои записи, папа? — спросила Клия.

В квартире царил полный разор. Девушка представила себе, как ворвавшиеся в отцовскую квартирку люди вытягивают ящики, расшвыривают содержимое коробок, бьют посуду, переворачивают истертые ковры. Она не без причины порадовалась, что ее не было здесь в это время.

— Да не в моих записях дело! — взорвался Зонден. — Они тебя искали! Школьные тетради, библиофильмы, альбом наш семейный забрали, где все фотографии твоей матери. Зачем? Что ты на этот раз вытворила?

Клия покачала головой, перевернула валявшуюся на полу табуретку, поставила, села.

— Если они меня ищут, мне нельзя здесь оставаться, — заключила она.

— Почему, дочка? Что ты могла такого…

— Я не сделала ничего противозаконного, папа. Уж во всяком случае, ничего такого, что могло бы заинтересовать имперских чинуш. Тут что-то другое.

Она вспомнила разговор с незнакомцем в тускло-зеленом плаще и нахмурилась.

Зонден Азгар стоял посреди гостиной, которую и гостиной-то можно было назвать только с большой натяжкой, — площадью в три квадратных метра, эта комнатушка скорее казалась прихожей. Он весь дрожал, как перепуганный зверек.

— Они были такие злющие, — сказал он. — Схватили меня и как начали трясти… Как бандиты, честное слово. Так бы со мной обошлись разве что в Биллиботтоне!

— Что они говорили? — негромко спросила Клия.

— Спрашивали, где ты, как ты училась, чем зарабатываешь на жизнь. Спрашивали, знаком ли тебе Киндриль Нашак. Кто это такой?

— Мужик один, — ответила Клия, стараясь скрыть изумление. Киндриль Нашак! До сих пор этот человек был для нее главной опорой на черном рынке. Он устроил ей сделку, в результате которой она положила на свой счет в Биллиботтонском банке целых четыре сотни новых кредиток! Но и в той сделке не было ничего из ряда вон выходящего, уж во всяком случае — ничего такого, на что могли бы обратить внимание имперские власти. Особая имперская полиция по идее занималась розыском лидеров Подполья, а не умненьких девочек с исключительно личными амбициями.

— Мужик! — фыркнул Зонден. — Надеюсь, такой, который готов снять тебя с моей шеи?

— Я тебе уже много лет не обуза, — отрезала Клия. — Я и заглянула только, чтобы узнать, как ты поживаешь.

«И еще для того, чтобы понять, отчего у меня голова так болит, как только я про тебя вспомню», — мысленно добавила она.

— Я им сказал, что ты сюда никогда носа не суешь! — вскричал Зонден. — Сказал, что мы с тобой месяцами не видимся. Это же ужас, что такое! Теперь сколько дней подряд придется тут все разгребать! А еда! Они мне всю кухню вверх дном перевернули! Только-только ужин приготовил!

— Я помогу тебе прибрать, — сказала Клия. — Не переживай, через час тут будет полный порядок.

Она искренне надеялась, что не задержится больше чем на час. Мысли ее бешено метались, она вспоминала о других людях. Приятели, партнеры — все, кто был связан с Нашаком. В одном она была уверена: ни с того ни с сего она вдруг стала важной персоной, но вовсе не потому, что блистала на черном рынке.

Час спустя, когда в квартире был наведен более или менее сносный порядок и когда Зонден немного успокоился, Клия чмокнула отца в лоб и попрощалась с ним, зная, что они больше никогда не увидятся. Она не могла смотреть на отца без того, чтобы у нее не начинала дико болеть голова.

«С чувством вины ничего не поделаешь, — думала она. — Это что-то новенькое».

Теперь любые встречи с отцом становились очень опасными.

Глава 8

Майор Перл Намм из отдела особых расследований Имперской службы безопасности, где он отвечал за сектор Дали, два часа протомился в личной дворцовой приемной личного Советника Императора Фарада Синтера. Он нервно подергивал воротник. Элегантный письменный стол Фарада Синтера был до блеска отполирован. Изготовлен он был из каронского дерева, выращенного в Имперских Садах, и подарен Синтеру Императором Клайусом I.

На столе ничего не было, кроме выключенного компьютера-информатора имперского класса. Сбоку от стола парило голо-графическое изображение звездолета и солнца — эмблемы Империи. Высокий потолок кабинета подпирали колонны из тренторианского базальта, на которые лучами лазера была нанесена тончайшая резьба в виде изысканного цветочного орнамента. Майор, рассматривая колонны, поднял взгляд к потолку, а когда опустил, увидел Синтера. Тот стоял у стола, раздраженно нахмурив брови.

— Ну, и?

Майор Намм, светловолосый мужчина хрупкого телосложения, не привык к личным аудиенциям на таком высоком уровне, и тем более — во дворце.

— Второе сообщение о поисках Клии Азгар, дочери Зондена и Бетель Азгар. Обыск квартиры ее отца.

— Что еще вам удалось узнать?

— Результаты ранних исследований коэффициента ее интеллекта нормальные, в них нет ничего особенного. Но после того, как ей исполнилось десять лет, в результатах тестов наметились необычные скачки, а потом, к двенадцати годам, судя по итогам тестов, она стала полной идиоткой.

— Речь идет, как я понимаю, о стандартных имперских проверочных тестах?

— Да, сэр, со скидкой на далитанские… потребности. Синтер подошел к бару и налил себе вина. Майору он выпить не предложил, поскольку полагал, что тот в любом случае не оценит тонкий вкус хорошего вина. Наверняка тот употребляет какие-нибудь дешевые стимуляторы, привычные в среде полицейских и военных.

— Видимо, записи о болезнях, перенесенных в детстве, отсутствуют.

— Возможны два объяснения, сэр, — сказал светловолосый майор.

— Какие именно?

— В далитанских больницах регистрируют только случаи редких заболеваний. Но и тогда, если регистрация подобного заболевания может дурно отразиться на репутации больницы, тамошние врачи предпочитают вообще ничего не регистрировать.

— Стало быть, не исключено, что никакой лихорадки у девицы в детстве не было — при том, что это заболевание перенесли все завербованные нашей разведкой.

— Это возможно, сэр, хотя и маловероятно. Только полные идиоты не подвержены этой болезни. Скорее всего она избежала выявления по какой-то причине.

Синтер улыбнулся. Офицер вторгался в области за пределами своей компетенции. На самом деле число нормальных людей, избежавших заболевания, приближалось к одному из тридцати миллионов, хотя многие и утверждали, что никогда лихорадкой не страдали. И эти заявления сами по себе были подозрительны. Будто бы уход от выявления что-то менял.

— Майор, скажите, а вообще-то у вас вызывают хоть какое-то любопытство те секторы, которые вы не курируете?

— Нет, сэр. Зачем бы мне это понадобилось?

— Вам известно, какая постройка на Тренторе самая высокая — в смысле выше уровня моря?

— Нет, сэр.

— А какой сектор нашей планеты самый многонаселенный?

— Нет, сэр.

— Какова самая крупная планета в исследованной части Галактики?

— Нет.

Майор нахмурился. Похоже, почувствовал, что Синтер решил посмеяться над ним.

— Этого не знает большинство людей. Им совершенно безразлично. Скажи им об этом — и они тут же забудут. Будничные дела не дают мыслить шире, и люди, погрязшие в повседневных заботах, не способны помышлять ни о чем ином. Ну, а что вы скажете об основных принципах перемещения с помощью гипердрайва?

— Космос, сэр… Прошу прощения. Об этом мне нечего сказать.

— Мне тоже. И никакого интереса к подобным вещам я не испытываю. — Синтер мило улыбнулся. — А вам никогда не приходило в голову задуматься, почему сейчас на Тренторе все идет не слишком хорошо?

— Иногда, сэр. Ведь на самом деле это заметно.

— И вам никогда не приходило в голову взять да и пожаловаться в ближайший совет?

— Ни разу. А зачем? На столько всего можно пожаловаться — и не придумаешь, с чего начать.

— Конечно. А вы считаетесь хорошим офицером. Пожалуй, даже очень хорошим. Примерным.

— Благодарю вас, сэр.

Синтер опустил глаза, уставился на выложенный малахитовыми плитками пол.

— А вам любопытно, почему я интересуюсь этой женщиной, этой девчонкой?

— Нет, сэр, — ответил майор, но на всякий случай еле заметно подмигнул Синтеру.

Тот возмущенно вытаращил глаза.

— Неужто вы могли подумать, что она меня интересует с сексуальной точки зрения?

Майор резко вытянулся в струнку.

— Нет, сэр. Это не мое дело — размышлять о чем-либо подобном.

— Да я бы побоялся надолго остаться с ней рядом, майор Намм.

— Да, сэр.

— У нее не было лихорадки.

— Это нам достоверно неизвестно, сэр. Записей нет. Синтер недоверчиво покачал головой.

— Я точно знаю, что лихорадки у нее не было, как и других детских болезней. И дело тут не в обычном высоком иммунитете, майор.

— Да, сэр.

— Она обладает необычайными способностями. А знаете, откуда мне это известно? От Вары Лизо. Это она первой заметила эту на далитанском рынке неделю назад. Она решила, что эта девушка — самая подходящая кандидатура. Теперь мне стоит отправлять с вами на задания Вару Лизо в целях интенсификации поисков.

Майор промолчал. Он стоял по стойке смирно и пялился на стену за спиной Синтера. Его кадык нервно подпрыгивал. Синтер прекрасно понимал, какие чувства владеют майором, — для этого не нужно было читать его мысли. Майор с трудом верил в то, о чем только что услышал, и ничего не знал о Варе Лизо.

— Вы сможете разыскать для меня эту Клию без помощи Вары Лизо?

— Имея в распоряжении достаточное число офицеров, мы сможем разыскать ее в течение двух-трех дней. У моего небольшого отряда уйдет, пожалуй, недели две-три. Дали сейчас такое место, сэр, там трудно с кем-либо договориться.

— Понимаю. Хорошо. Найдите ее, но ни в коем случае не пытайтесь арестовать и вообще каким-то образом насторожить. У вас ничего не получится, как и у многих до вас.

— Да, сэр.

— Затем будете докладывать мне обо всем, чем она занимается, с кем видится. А когда получите от меня приказ, пристрелите ее из кинетико-энергетической винтовки большого калибра. Стрелять надо будет в голову. Ясно?

— Да, сэр.

— До сих пор вы четко выполняли приказы. Столь же четко исполните и этот.

— Да, сэр.

— Потом доставите мне ее тело. Не экспертам-криминалистам, а лично мне, в мои апартаменты. Это все, майор.

— Сэр? — Майор Намм откозырял и ретировался.

В компетенцию полиции, в каком бы секторе она ни работала, Синтер верил мало. Полицейских легко было подкупить. Но пока даже усиленные Синтером наряды полиции не поймали ни одного робота. Все задержанные ими подозреваемые оказались самыми обычными людьми. Роботы ловко увиливали от полиции.

Но Клия Азгар… Юная девушка — по крайней мере, внешне. Как это, интересно, робот мог расти, словно обычный ребенок? Слишком много было тайн и загадок, которые Синтер пытался разгадать.

Влияние лихорадки на интеллект и на цивилизацию в целом было не самой интересной из этих тайн. В этом вообще не было ничего загадочного. Синтер был почти уверен в том, что эту болезнь изобрели роботы — быть может, несколько тысячелетий назад, после того как их изгнали с планет, населенных людьми. Они, видимо, добивались снижения интеллектуального уровня человечества и пытались создать Империю, которая бы пореже бунтовала против Центра.

У Синтера голова шла кругом от мыслей о том, что это могло значить. Слишком много подозрений, слишком много гипотез!

Едва заметно, натянуто улыбаясь, Синтер на несколько минут глубоко задумался, затем подошел к столу и дал компьютеру запрос — его интересовало, какая планета самая большая в Галактике.

Синтер ни разу не болел лихорадкой. Он избежал этого заболевания и сохранил высочайший коэффициент интеллекта. Он всегда был чрезвычайно любопытен.

И еще он был человеком до мозга костей. Фарад Синтер два раза в год проходил рентгеновское обследование, дабы лично убеждаться в этом. Самой большой населенной планетой в Галактике оказалась планета под названием Нак — газовый гигант, обращающийся вокруг звезды в провинции Галлидон. Ее диаметр составлял четыре миллиона километров.

Теперь можно было подумать о других проблемах. Синтер стоял около стола. Он никогда не работал сидя. Он принялся просматривать распечатки, подготовленные компьютером. Дело с изменением маршрута следования спасательных звездолетов и отправкой их к Сароссе после пропажи «Копья Славы» плохо пахло. Синтер почти осязательно ощущал, что за ростом возмущения народа стоит Линь Чен, хотя на самом деле виноват во всем был только Клайус, только он один. Синтер преуспел в том, чтобы воспитать в этом мальчишке некоторую целеустремленность.

Чен был очень умен. Синтер задумался о том, перенес ли Чен лихорадку…

Задумавшись, он несколько минут простоял, не глядя на распечатки. Времени для того, чтобы разделаться с комитетчиком Ченом, у него было более чем достаточно.

Глава 9

Морс Планш за те пятьдесят лет, что он служил Империи (не забывая, впрочем, и о себе самом), с мрачным спокойствием наблюдал за тем, как все, что было из рук вон плохо, становится еще хуже. Правда, никто никогда не заметил бы, что это его хоть в малейшей степени огорчает. Он был спокоен, никогда не выходил из себя и привык выполнять необычные поручения, но уж никак не ожидал, что его вызовет — это надо же, ни много ни мало! — сам великий Линь Чен и при этом поручит ему такое важное и опасное дело, как поиск пропавшего звездолета. И не просто звездолета, а имперского исследовательского корабля!

Планш стоял на стальном балконе, нависавшем над доками главного космопорта Трентора, и смотрел на длинные ряды похожих на снаряды бронзово-бежевых имперских кораблей. Корабли сверкали, как новенькие, но внутри работали экипажи, члены которых обязанности свои выполняли скорее по инерции и с каждым днем все меньше понимали в механике и электронике и уж тем более — в теоретической физике, хотя непрерывно совершали подобные чуду прыжки из одного конца Галактики в другой.

Лоск, блеск и тень невежества, словно затмение в полдень…

Планш нажал пуговицу на лацкане, чтобы немного приободриться. Приятные ароматы тысяч планет были запрограммированы и втиснуты в эту маленькую пуговицу — редкостную древнюю вещицу, подарок Линь Чена, преподнесенный семь лет назад. Чен был удивительным человеком, он был способен понять чувства другого, будучи при этом напрочь лишенным собственных — кроме разве что жажды власти.

Планш знал своего покровителя достаточно хорошо. Он прекрасно представлял, на что тот способен, но ему вовсе не обязательно было при этом любить Чена. Как бы то ни было, Чен всегда щедро расплачивался, и как бы плохо ни шли дела в Империи, Планшу пока было не на что жаловаться — он имел полную возможность застраховаться от многих невзгод и неприятностей.

Высокая тощая женщина с соломенно-желтыми волосами возникла как бы ниоткуда и встала рядом с Планшем. Она была выше его на добрых десять сантиметров. Планш посмотрел на нее и встретился взглядом с ее ониксовыми глазами.

— Морс Планш?

— Да. — Он повернулся к женщине и протянул ей руку. Женщина отступила на шаг и покачала головой. На ее родной планете Гуйлен не было принято прибегать к физическому контакту при первом знакомстве. — А вы, видимо, Тритч?

— Вывод поспешный, — отметила женщина, — но точный. В моем распоряжении три корабля, и я выбрала лучший из них. Он принадлежит мне как частному владельцу и, согласно полученной лицензии, может перемещаться по Империи куда угодно, совершая торговые полеты.

— Я — ваш единственный товар, но мне нужно будет проверить вашу систему гипердрайва и внести в нее кое-какие изменения.

— Вот как? — Тритч не оценила юмора Планша. — Между прочим, я терпеть не могу, когда за эту работу берутся даже высококлассные специалисты. Если система в порядке, лучше к ней и не прикасаться.

— А я больше чем высококлассный специалист, — заявил Планш. — А заплатят вам столько, что на вашем корабле можно все целиком и полностью три раза поменять.

Тритч повела головой из стороны в сторону. Странный жест. Планш не понял, что он означает. Сколько же на свете всевозможных традиций, обычаев, нюансов общения! Даже на Тренторе, где люди — выходцы с разных планет — так часто встречались друг с другом, постоянно возникало недопонимание.

Они прошли к воротам, ведущим к проходу в доки, где стояли принадлежащие Тритч корабли.

— Вы мне сказали, что мы отправимся на поиски, — сказала она. — Вы мне сказали, что это не будет опасно. Я понимаю, что, получая такие деньги, я должна быть готова к риску, но…

— Мы отправимся к фронту ударной волны, возникшей после взрыва сверхновой, — не глядя на нее, оборвал ее Планш.

— О… — Эта новость явно ошеломила Тритч, но только на секунду. — Саросса?

Планш кивнул. Они ступили на движущуюся дорожку, миновали с ее помощью три километра причалов, где стояли другие звездолеты. Большая часть их была имперского класса и принадлежала дворцовым вельможам. Остальные были собственностью торговцев, имевших правительственные лицензии. К ним принадлежала и Тритч.

— Я отказалась от четырех просьб слетать туда и спасти родственников тренторианцев.

— И правильно сделали, — похвалил ее Планш. — На сегодняшний день ваша работа — это я, а не они.

— Не много ли вы на себя берете? — фыркнула Тритч. — Или мне стоит спросить: вы что, такая влиятельная особа?

— Абсолютно не влиятельная. Я просто делаю то, что мне говорят, и не обсуждаю приказы.

Тритч изобразила вежливое сомнение. Как только они добрались до причала, она обогнала Планша и распорядилась, чтобы открыли грузовой люк звездолета. На вид корабль был чистенький, ему было не более двухсот лет, он был оборудован саморемонтирующимися двигателями, но кто знал — в порядке ли устройства для саморемонта? Сейчас люди питали слишком безоглядное доверие к технике — отчасти потому, что больше им просто ничего не оставалось.

Планшу бросилось в глаза название корабля — «Цветок Зла».

— Когда мы стартуем?

— Сейчас, — ответил Планш.

— Знаете, — прищурилась Тритч, — мне, кажется, знакомо ваше имя. Вы не гуйленец случаем?

— Я? — Планш покачал головой, рассмеялся и вошел в напоминающий пещеру, почти пустой грузовой отсек. — Я для гуйленца ростом не вышел, Тритч. Но мои сородичи были основателями первой колонии на вашей планете тысячу лет назад.

— Тогда все ясно! — кивнула Тритч и изобразила новый жест, который, как надеялся Планш, означал радость, испытанную Тритч из-за того, что между ней и Планшем наметилась некая, хотя бы историческая связь. Гуйленцы отличались пристрастием к клановости, обожали углубляться в историю и генеалогию. — Я польщена тем, что вы — на борту моего судна. Чем предпочитаете отравиться, Планш? — Она широким жестом обвела ящики с экзотическими напитками, стоявшие в углу отсека и закрепленные силовым полем.

— В данный момент — ничем, — отказался Планш, но с пристрастием вгляделся в наклейки на ящиках. Внезапно он остановился, заметив на десяти ящиках этикетку, из-за которой сердце его учащенно забилось. — Будь я проклят, — выругался он. — Это уж не триллианская ли «вода жизни»?

— Две сотни бутылок, — отозвалась Тритч. — После того как мы покончим с делом, можете взять в подарок парочку.

— Вы несказанно щедры, Тритч.

— Щедрее, чем вы думаете, Планш, — подмигнула ему хозяйка корабля.

Планш галантно склонил голову. Он давно забыл, какими открытыми и ребячливыми порой бывают гуйленцы, как забыл и многие используемые ими жесты. Однако, при всем при том, гуйленцы по праву числились в рядах самых ловких торговцев Галактики.

Крышка люка закрылась. Тритч провела Планша в отсек, где располагались двигатели — самая интимная часть ее корабля.

Глава 10

Под куполами начало смеркаться. За окнами кабинета Чена стемнело. Чен уселся в свое любимое кресло и набрал на клавиатуре компьютера код службы новостей Имперской Библиотеки — самой лучшей и самой полной информационной системы в Галактике. Кабинет заполнился голографическими изображениями и сообщениями. Все они касались сароссанской катастрофы и исчезновения «Копья Славы». О корабле по-прежнему ничего не было известно, да и вряд ли могли появиться какие-то вести. Самые опытные эксперты утверждали, что скорее всего корабль был поглощен дисконтинуумом во время последнего прыжка. Такое случалось при взрывах сверхновых, хоть и редко — по той простой причине, что сверхновые взрывались не так уж часто по человеческим временным меркам. Во всей Галактике такие взрывы происходили не чаще одного-двух раз в год и обычно в районах, не населенных людьми.

Популярные журналы уже наперебой взывали к Императору (само собой, уважительно) и Фараду Синтеру (куда менее уважительно) и выражали пожелание хорошенько подумать над изменением маршрута спасательных кораблей.

Чен мрачно усмехнулся. Пусть Синтер переваривает.

Конечно, если он в ближайшее время не получит утешительных новостей от Морса Планша, придется подыскивать замену Лодовику, и притом довольно срочно. У Чена было четыре кандидатуры на этот пост. Никто из них и близко не мог сравниться с Лодовиком, но все это были достойные сотрудники Комитета Общественного Спасения. Чен предпочел бы назначить одного из них своим помощником, а остальным троим поручить второстепенные программы, объяснив свое решение тем, что Комитет впредь должен быть готов к утрате ведущих сотрудников.

Трое комитетчиков были обязаны Чену кое-какими привилегиями, и он мог воспользоваться этим для внедрения верных мужчин и женщин в их офисы. Взмахнув рукой, Чен прервал поток поступавших новостей, встал и одернул одежду. Выйдя на балкон, он залюбовался закатом. Конечно, настоящего солнца здесь видно не было, но, согласно распоряжению Чена, дисплеи купола над Имперским сектором регулярно ремонтировали, и здесь можно было наслаждаться зрелищем заката солнца точно так же, как во времена юности Чена — повсюду на Тренторе. Не без удовольствия Чен несколько минут созерцал искусственный закат, а потом заставил себя отвлечься и сосредоточиться на мыслях о будущем.

Чен днем редко спал более часа — как правило, около полудня. Это позволяло ему весь вечер посвящать исследованиям и подготовке к работе с утра. Днем, когда он спал — как правило, в течение получаса, — Чен видел сны. Сегодня ему снилось детство — впервые за многие годы. Чен знал, что сны редко бывают отражениями реальных повседневных событий, но они могли указывать на некоторые личные проблемы и накопившуюся усталость. Чен с большим вниманием относился к ментальным процессам, происходившим на подсознательном уровне. Он знал, что именно на этом уровне течет большая часть его самой важной работы.

Он представлял, что он — капитан собственного звездолета, в команде которого служат прекрасные звездолетчики, то есть подсознательные мыслительные процессы. Его долг капитана состоял в том, чтобы команда всегда была начеку и действовала слаженно и четко. Поэтому Чен ежедневно в течение двадцати минут выполнял особые ментальные упражнения.

Для этой цели у него имелся аппарат, разработанный специально для него величайшим психологом на Тренторе — а быть может, и во всей Галактике. Психолог этот пропал без вести пять лет назад после шумного придворного скандала, спровоцированного Фарадом Синтером.

Как же много было всевозможных подводных течений, накладок, переплетений! Чен относился к своим злейшим врагам, как к самым близким соратникам, и порой даже испытывал к ним чувство, родственное состраданию, когда те сходили с дистанции — один за другим, жертвы собственной ограниченности и слепоты.

Синтер же должен был поплатиться за свой воинствующий идиотизм.

Глава 11

Гэри жил в скромной квартире в университетском кампусе — это было его третье по счету жилище со времени смерти Дорс Венабили. Он никак не мог найти место, где чувствовал бы себя как дома, уютно. В течение нескольких месяцев (в данном случае, правда, в течение десяти лет) им неизбежно овладевала страсть к перемене мест независимо от того, насколько бесцветно и неинтересно было обустроено место его обитания. Порой он ночевал в Библиотеке, объясняя это тем, что наутро ему нужно как можно раньше приняться за работу. Он так и делал, но не это было главной причиной.

Где бы ни находился Гэри, он был очень одинок. Чтобы сменить место жительства, Гэри прибегал к тому, что ему обычно претило, — пользовался своим привилегированным положением в Университете и Имперской Библиотеке. Он позволял себе эти маленькие чудачества в надежде, что сумеет завершить работу над Проектом до конца жизни. Приближение к концу работы оказалось чудовищно трудным: Гэри хорошо помнил самое ее начало, и эти воспоминания были куда более волнующими и приятными, чем суровая реальность нынешних дней.

Именно поэтому он почти мечтал о том, чтобы суд над ним состоялся поскорее — это был шанс лично столкнуться с Линь Ченом и вынудить Императора предпринять соответствующие действия. Тогда все станет ясно. Тогда все будет кончено.

Когда Селдон служил премьер-министром при Клеоне I, он, хоть и крайне редко, прибегал к использованию своего положения, но делал это исключительно для получения необходимой информации. Тогда одной из ключевых проблем психоистории было понятие непредвиденных культурных и генетических изменений — то есть то, каким образом можно учесть влияние на ход истории отдельных личностей.

В те времена Селдон не задумывался всерьез о важности психологических способностей таких индивидуумов, как его внучка или ее отец, Рейч. Понятие о подобных явлениях он имел самое абстрактное. Потому, кстати, он не слишком понимал и силу Дэниела.

Все они, безусловно, обладали редким даром убеждения, и за последние несколько лет Гэри лично удостоверился в том, что психоистория непременно должна учитывать такие способности, — удостоверился на примере Ванды. Однако во времена деятельности на посту премьер-министра Гэри приходилось сталкиваться с более обыденной с исторической и политической точки зрения проблемой безудержного честолюбия, амбициозности, которой могла сопутствовать личная харизма, а могла и не сопутствовать. По всей Империи имелось безграничное множество примеров, и Гэри самым пристальным образом изучал эти исторические и политические явления издалека.

Но этого было недостаточно. Ведомый слепой и непоколебимой уверенностью, Гэри мог проявить невероятное упрямство, столкнувшись с психоисторической проблемой. Как-то раз, несмотря на бурные протесты Дорс, Гэри уговорил Клеона вызвать на Трентор пятерых человек, принадлежавших к этой самой когорте политиков — харизматических и амбициозных тиранов. Они были удалены со своих планет после того, как либо взбунтовались против представителей имперских властей, либо сместили их. Такое происходило примерно на одной из тысячи планет каждый год. Чаще всего бунтарей тайно казнили. Иногда — ссылали на необитаемые планеты, где они жили до конца дней своих и никому не причиняли вреда.

Гэри упросил Клеона позволить ему допросить пятерых тиранов и применить в процессе допроса незаметное психологическое и медицинское обследование.

Он хорошо помнил тот день, когда Клеон вызвал его в свои роскошные покои и принялся возмущенно размахивать листком бумаги, на котором Гэри изложил свое прошение.

— Ты просишь меня доставить этих подколодных змей на Трентор? Ты хочешь, чтобы их не судили, как подобает, чтобы их казнь была отсрочена, — и все это только ради того, чтобы ты удовлетворил свое любопытство?

— Но это очень важная проблема, ваше величество. Я ничего не сумею предсказать, если не получу полного представления об этих необычных личностях, если мне не станет ясно, как и почему они появляются в истории человечества.

— Да? А почему бы тогда тебе не заняться изучением меня, премьер-министр Селдон? Гэри улыбнулся.

— Вы не подпадаете под это определение, ваше величество.

— То есть я не бредящий психопат, так, что ли? Ну, что ж, и на том спасибо. Но чтобы эти жуткие чудовища оказались на моей планете… А что ты станешь делать, если они сбегут, Гэри?

— Положусь на службу безопасности, а ее сотрудники вновь их разыщут, ваше величество.

Император презрительно фыркнул.

— Боюсь, ты больше меня веришь в профессионализм Имперской службы безопасности. Такие чудовища, как эти мерзавцы, — они подобны раковым клеткам в своей способности создавать организации, плодить эти страшные метастазы и в итоге все оборачивать себе на пользу! Скажи мне честно, Гэри, чего ты хочешь добиться?

— Здесь дело не в праздном любопытстве, мой Император. Эти люди способны вызывать изменения в течении событий подобно тому, как землетрясения способны изменять русла рек.

— Но только не на Тренторе!

— На самом деле, сир, всего лишь позавчера…

— Я знаю, но у нас все под контролем. А эти люди… это всего-навсего исключения из правил, Гэри!

— История человечества изобилует подобными исключениями.

— А я прекрасно понимаю, что мы можем отслеживать таких людей и лишать всех важных постов в Империи. Чаще всего.

— Но не всегда, сир. Я должен ликвидировать возможные упущения.

— Только ради психоистории, Гэри?

— Я намерен позаботиться о том, чтобы это укрепило ваши позиции, ваше величество, и чтобы таких тиранов на имперских планетах стало как можно меньше.

Клеон на несколько секунд задумался, прижав палец к подбородку, затем отнял руку от лица, описал в воздухе указательным пальцем кружочек и сказал:

— Хорошо, премьер-министр. Пожалуй, это оправданно с политической точки зрения. Пятеро, ты говоришь?

— Это максимальное число людей, которых я могу обследовать за имеющееся в моем распоряжении время, сир.

— Это самые опасные люди?

— Вам знакомы имена, перечисленные мной.

— Лично я ни с кем из них ни разу не встречался и не выражал им своей монаршей приязни, Гэри.

— Знаю, сир.

— Надеюсь, в ваших учебниках по психоистории я не буду выставлен в отрицательном свете за то, что с ними произойдет?

— Безусловно, нет!

Вот таким образом Гэри добился своего. Пятеро диктаторов были доставлены на Трентор и помещены в самую надежную тюрьму Имперского сектора Рикериан.

Первые встречи с тиранами состоялись в…

Гэри погрузился в глубокие раздумья, когда система сервиса его квартиры оповестила его, что у входа находится его внучка, которая желает увидеться с ним. Гэри всегда радовался возможности повидаться с Вандой — тем более что у них осталось так немного времени на встречи… но сейчас! Именно тогда, когда он сумел в своих раздумьях ухватиться за нечто столь важное…

Как бы то ни было, он не виделся с Вандой уже несколько недель. Она и ее муж Стеттин Пальвер занимались подбором основной группы менталиков в восьмистах секторах Трентора, и на общение времени у них не оставалось. Через несколько недель, как можно скорее после окончания судебного процесса, менталики должны были отправиться к Концу Звезд, чтобы приступить к работе по созданию тайной Второй Академии.

Гэри поднялся, немного постоял, размял затекшие ноги, оделся и приказал двери открыться. Вошла Ванда, принеся с собой порыв прохладного воздуха и запахи из других помещений — в частности, кулинарных дрожжей (увы, это были не те деликатесные дрожжи, что выращивали в Микогене!), озона, свежей краски.

— Дед, ты слышал? Император за нами охотится!

— За кем, Ванда? За кем он охотится?

— За менталиками! Они захватили одну женщину из наших, и она призналась в самых немыслимых вещах, лгала и выкручивалась, как могла, только чтобы спасти собственную шкуру! И как он только мог, этот мальчишка! Это ведь совершенно противозаконно — охотиться за гражданами Империи и покушаться на их жизнь!

Гэри беспомощно поднял руки, умоляя внучку умолкнуть.

— Расскажи мне обо всем с самого начала, — попросил он.

— Все началось с женщины по имени Лизо. Вара Лизо. Она была одной из тех, кого мы отобрали для работы во Второй Академии. Мне она с самого начала показалась не слишком надежной, и Стеттин со мной согласился, но она на редкость талантлива, искусна, обладает колоссальным даром убеждения и высочайшей чувствительностью. Мы решили, что она сумеет оказать нам большую помощь в поиске других менталиков, но мы испытывали большие сомнения, стоит ли брать ее с собой в полет.

— Да-да, я помню, я видел ее на последнем собрании, — кивнул Селдон. — Невысокая, нервная.

— Мне она казалась похожей на мышку, — сказала Ванда. — В прошлом месяце она, ничего нам не сказав, отправилась во Дворец…

— И с кем она там говорила?

— С Фарадом Синтером! — выпалила Ванда с нескрываемой брезгливостью.

— И что она ему сказала?

— Это нам неизвестно, но, что бы она ему ни наговорила, Синтер отдал приказ тайной полиции охотиться за менталиками, и, если их разыскивают, их убивают — выстрелами в голову!

— Наших людей? Тех, кого вы отбираете для участия в Проекте?

— Что удивительно — нет. Пока — ни единого совпадения. Но убиты кандидаты, с которыми мы даже не встречались.

— И что же, их даже не допрашивали?

— Да что ты, какие там допросы! Их убивали на месте, без суда и следствия. Дед, так нам ни за что не набрать нужного числа людей! Ведь люди нашего типа встречаются так редко!

— Я никогда не встречался с Синтером лично, — задумчиво проговорил Селдон. — Хотя в прошлом году со мной беседовали его подчиненные. Расспрашивали про микогенские легенды, насколько мне помнится.

— А теперь они прочесывают Дали, ищут одну девушку! Мы пока даже не знаем ее имени, но некоторые из наших далитанских агентов засекли ее, чуть было не нашли. У нее исключительные способности. Мы уверены, что имперские ищейки охотятся именно за ней. Надеюсь, ей удастся остаться в живых и мы найдем ее раньше, чем эти подонки.

Гэри указал Ванде на кресло возле маленького столика и подал ей чашку чая.

— Синтер, похоже, не испытывает никакого интереса ни ко мне лично, ни к Проекту, и я уверен, что никто из его приспешников понятия не имеет о нашем интересе к менталикам. Интересно, чего он добивается?

— Это настоящее безумие! — воскликнула Ванда. — Император и не думает останавливать его, и Линь Чен бездействует!

— Безумие само себя наказывает и само себя вознаграждает, — негромко проговорил Гэри. Он был в курсе всенародного недовольства по поводу того, какими методами Синтер решал проблему Сароссы. — Между тем Чен может знать, что затеял Синтер. А наша задача состоит в том, чтобы уцелеть самим и сохранить Проект.

Как ни серьезна была проблема, с которой обратилась к Селдону внучка, он не мог избавиться от раздражения, вызванного тем, что она нарушила ход его размышлений. Если она чего и добилась, то только усугубила мрачные предчувствия Гэри. Ему отчаянно было нужно остаться одному, чтобы хорошенько поразмыслить о тех пленных диктаторах и своих беседах с ними.

Что-то крайне важное вертелось у него в голове, но он никак не мог выудить из воспоминаний эту мысль… Как бы то ни было, Гэри предложил Ванде остаться пообедать с ним, чтобы успокоить внучку и выяснить, не известны ли ей еще какие-нибудь подробности.

За обедом Гэри неожиданно удалось соединить свои воспоминания и некоторые формулы. Обозначилась та самая связь, которую он так мучительно искал. Связь заключалась в смутном ощущении встречи с Дэниелом. Когда? Где? Затем у Гэри возникло на этот счет весьма твердое предположение, он уже почти не сомневался в том, что такая встреча действительно была и что во время нее Дэниел сказал ему что-то несуразное насчет потенциальной опасности Фарада Синтера.

— Я намерен просить аудиенции, — сообщил Гэри Ванде, когда они вместе доставали из кухонного лифта десерт. Ванда поставила на стол пиалы с холодным пудингом, а себе взяла еще и кокосовое мороженое, пристрастие к которому унаследовала от своего отца, Рейча.

— У кого? — спросила она. — У Синтера?

— Нет, не у него. Пока нет, — покачал головой Гэри. — У Императора.

— Но он — настоящее чудовище, гадкий мальчишка! Дед, я тебе не позволю.

Гэри хрипловато рассмеялся.

— Милая моя Ванда, задолго до того, как ты появилась на свет, моя голова успела не раз побывать в пасти льва. — На миг он устремил на внучку испытующий взгляд и тихо спросил:

— В чем дело? У тебя дурные предчувствия? Что-то не так?

Ванда ненадолго отвела взгляд, но потом снова посмотрела на деда.

— Ты знаешь, почему мы продолжаем поиск менталиков, дед.

— Да. Вы со Стеттином обнаружили, что по непонятной причине ваши способности слабеют. Вы подбираете более устойчивых менталиков, которые будут способны координировать друг с другом силу воздействия и тем самым обеспечат наиболее сильное влияние.

— В последние несколько недель я почти не слышу чужих мыслей, дед. Не знаю, что будет с тобой. Ничего не вижу. Полная ментальная слепота.

Глава 12

Вара Лизо уже много лет не спала по ночам из страха перед тем, что может услышать во сне или в полудреме. Именно тогда она чувствовала, как заброшенная ею сеть простирается над окружающим миром, подобно туче, а когда она вытаскивала эту сеть, та приносила с собой странный и пугающий улов: всевозможные чувства, желания, заботы людей, живущих в радиусе многих километров. Вара ничего не могла с этим поделать — она против своей воли вытягивала своими сетями добычу.

В юности странная ночная «рыбалка» случалась с ней не чаще одного-двух раз в месяц, и она никак не могла решить для себя, сошла ли она с ума или действительно обладает способностью, о которой ей и так твердили родители, брат, соседи, возлюбленные — этих, правда, можно было сосчитать по пальцам. Уже в те годы в манерах и внешности Вары было что-то загадочное и пугающее.

Теперь же сети она забрасывала каждую ночь и уже не силах была поглотить весь приносимый ими улов, не могла просто так взять и выбросить кусочки и обрывки жизни других людей. Она уподобилась полоске липучей бумаги, какие развешивают на кухнях для поимки насекомых.

Вот тогда-то ее и отыскали другие менталики, тогда она и узнала, что они так называются, а до тех пор она не догадывалась, что у ее таланта есть название. Тогда Вара поняла, что ее способности могут быть кому-то полезными. А однажды ночью во время тренировки в Стрилингском Университете вместе с другими менталиками она подслушала чужой сон, который потряс ее до глубины души.

Это был сон о механических людях. Но не о тиктаках, смешных маленьких рабочих машинах, которые так пугали когда-то людей, работавших рядом с ними на Тренторе и других планетах, — нет, не о тиктаках был тот сон, а о таких роботах, которые выглядели, как самые настоящие люди — ни за что не отличить.

Среди них были не только мужчины, но и женщины, и они были способны совершать самоотверженные поступки, могли убивать, могли вызывать любовь. Вара Лизо думала об этом сне несколько недель и только потом попросила аудиенцию у Императора. Просьба граничила с безумием — как только она могла надеяться, что Император примет какую-то там простую подданную!

Однако просьба ее, как ни странно, была удовлетворена, и она встретилась — но не с Императором, а с другим человеком, который сам себя провозгласил Голосом Совести Императора, — его личным Советником Фарадом Синтером.

Синтер принял Вару вежливо, поначалу несколько холодно, но как только она рассказала ему побольше, он принялся засыпать ее вопросами, копаться в том, что вызывало у женщины замешательство, и выискивать там жемчужины истины, которые сама Вара в свое время не заметила. Синтер совершенно серьезно отнесся к видению Вары, он усмотрел в нем политическое значение, логику и структуру — Варе это не удалось бы сделать и за миллион лет, как бы она ни старалась.

Вара Лизо, со своей стороны, сначала отнеслась к Синтеру с уважением, потом он стал вызывать у нее восхищение, и в конце концов она влюбилась. Во многом он был так похож на нее — нервный, чувствительный, настроенный на мыслительные частоты, невидимые для других: по крайней мере, он сам ее в этом неустанно уверял.

Ей хотелось стать его любовницей, но Фарад Синтер внушал ей, что подобные физические утехи ниже их достоинства, что свою любовь они способны выражать на более высоких уровнях общения.

Этим утром Вара в сопровождении двух постоянных женщин-охранниц отправилась в личные апартаменты Синтера во дворце, убежденная в том, что сейчас расскажет ему о том, что он так жаждет узнать. Однако кое-что Вара была намерена скрыть — нечто такое, что и сама она понимала не до конца.

— Доброе утро, Вара! — приветствовал ее Синтер. Одетый в вышитый золотом балахон, он сидел возле маленького чайного столика на колесиках. Его маленькие проницательные глазки выражали удивление. — Что ты мне расскажешь сегодня?

— Ничего нового, Фарад. — Вара опустилась на кушетку напротив Синтера, усталая и расстроенная. — Все так перепуталось.

Синтер игриво покачал указательным пальцем.

— Будет тебе! Не стоит принижать свой замечательный дар, прелестная Вара.

Вара широко раскрыла глаза, загоревшись страстью, но Фарад сделал вид, будто ничего не замечает.

— Узнала ли ты, кто тебя так напугал своим сном о механических людях?

— Я не знаю, мужчина то был или женщина. Нет, пока я не знаю. Я помню лица тех, кто явился мне в этом сне, но ни одно из них мне не знакомо. А вы поймали ее?

Синтер покачал головой.

— Пока нет. Но я не намерен опускать руки. Еще какие-нибудь догадки? Быть может, вспоминаются еще какие-нибудь кандидаты?

Вара едва заметно покраснела и покачала головой. Скоро ей придется выложить все с самого начала — рассказать, с чего все началось. Однажды ей довелось войти в группу менталиков низкого уровня, намного более слабых, нежели она сама, и куда более слабых, чем та женщина, чье сознание Вара ощутила всего две недели назад — оно поистине сияло во мраке. Но эти люди так тепло отнеслись к Варе, что она решила не рассказывать о них Синтеру по двум причинам: во-первых, потому что эти люди явно не были роботами, а во-вторых, потому что Вара обладала некоторым представлением о том, что такое честь и совесть. Она старалась направлять мысли Синтера так, чтобы он не пытался ловить любого третьестатейного менталика. Она была уверена, что этот путь ошибочный, хотя, конечно, она бы ни за что не проговорилась.

Вара догадывалась, что Синтеру ни в коем случае нельзя говорить, что он в чем-то ошибается, даже в самых никчемных мелочах. Синтер отправил ее в Дали, поскольку кто-то ему намекнул, что именно в этом секторе кандидатов в подозреваемые намного больше, чем где-либо на Тренторе. Там Вара Лизо провела тяжелую ночь в грязном номере дешевой гостиницы, там заброшенная ею сеть принесла самый большой улов в ее жизни.

Вара ненавидела Дали, испускавший миазмы разложения, протеста и гнева. Она надеялась, что больше никогда там не появится.

— Думаю, тебе придется вернуться и лично помочь сотрудникам особого отдела, — негромко проговорил Фарад Синтер. — Им не везет.

Вара уставилась на него, и глаза ее наполнились слезами.

— О Вара, как же ты чувствительна! Все не так уж плохо, уверяю тебя. Ты нужна нам, чтобы найти иголку в стоге сена. Если она так одарена, как ты говоришь…

— Я отправлюсь туда, если вы так хотите, — пробормотала она. — Но я думала, что я вам и так уже достаточно помогла.

— Нет. Мне этого недостаточно. Сомневаюсь, что у меня в запасе осталось много времени для того, чтобы предоставить Императору убедительные доказательства.

Вара вымученно улыбнулась и задала первый вопрос, который пришел в голову:

— А что эти роботы станут делать, если узнают, что нам известно о них?

Синтер весь подобрался, лицо его окаменело.

— В этом и состоит главная опасность для нас, — мрачно отозвался он и на несколько секунд опустил глаза. — Порой мне кажется, что они смогут заменить нас нашими двойниками и будут заниматься нашими делами столь же успешно, как занимались мы. Но только отстраненно, холодно. — Он постарался вспомнить древнее слово, которые звучало так чуждо и таинственно. — Бездушно.

— Я не понимаю, что это значит, — призналась Вара. Синтер резко качнул головой.

— Я тоже, но, по-моему, это ужасно!

На миг Вара и Синтер ощутили весь кошмар грядущей перспективы, разделили чувство общей тайной опасности.

Глава 13

— Ваша просьба об аудиенции выглядит несколько странно, — сказал Император, — учитывая, что через месяц Комитет, возглавляемый Линь Ченом, намерен подвергнуть вас суду по обвинению в государственной измене. — Клайус вздернул брови. — Вам не кажется, что мне не стоило соглашаться на встречу с вами, что это неподобающее решение с моей стороны?

— Согласен, — отозвался Гэри. Он стоял, сложив руки и склонив голову в почтительном поклоне. — Это говорит о вашей независимости, ваше величество.

— Это верно, я гораздо более независим, чем все думают. На самом деле существование Комитета меня очень устраивает, поскольку он выполняет уйму всякой неинтересной работы, копается в скучнейших мелочах, которые меня совершенно не интересуют. Линь Чен — человек мудрый и в мои личные дела не вмешивается. Ну, так почему же встреча с вами может оказаться для меня интересной? Чем вы способны заинтересовать меня, помимо того, что вы — профессор и знаменитость?

— Я полагал, что вас может заинтересовать будущее, ваше величество, — ответил Гэри.

Клайус негромко фыркнул.

— А-а-а! Эти ваши вечные обещания!

Гэри прошел вслед за Императором через центральный круглый зал не менее двенадцати метров в диаметре и с потолком высотой не менее тридцати. Вверху, под куполом зала, располагалась огромная голографическая модель всех населенных звездных систем в Галактике. Системы вспыхивали по очереди, в порядке их колонизации людьми, их было десятки миллионов. Гэри взглянул на модель Галактики и невольно вздрогнул, в который раз воочию поразившись масштабам завоеваний человечества. Клайус же и не подумал обратить взгляд к куполу. Гэри не нравились его поджатые губы и широко открытые, но какие-то пустые, равнодушные глаза.

Клайус толкнул широкую дверь, что вела в развлекательный зал. Дверь бесшумно качнулась на громадных петлях и открылась. По правде говоря, она больше напоминала вход в склеп. В дверном проеме роились насекомые — зеленые и золотистые. Гэри предположил, что насекомые голографические, но не удивился бы, если бы оказалось, что они самые настоящие.

— Твое будущее меня интересует очень мало, «Ворон», — легкомысленно проговорил Император. — Представь себе, мне обо всем сообщают. Я не стану отменять суд и не подумаю отговаривать Чена.

— Я говорю о вашем ближайшем будущем, сир, — уточнил Гэри.

«Как я надеюсь на то, что послание Дэниела не было сном, моей выдумкой! Если я ошибся, то все может обернуться очень плохо».

Император обернулся. Трагизм последней фразы его явно позабавил.

— Ты ведь то и дело твердишь, что Империя обречена. На мой взгляд, это попахивает государственной изменой. Здесь я согласен с Ченом.

— Я говорю о том, что через пятьсот лет Трентор будет лежать в руинах. Но я никогда не предсказывал вашего будущего, сир.

Развлекательный зал был наполнен громадными скульптурными изображениями существ-великанов со всей Галактики. Все это были страшные хищники, запечатленные в момент нападения на жертву. Гэри рассматривал скульптуры равнодушно. Искусство его никогда особенно не интересовало, и уж во всяком случае — не в виде наиболее популярных жанров, разве что тогда, когда он уделял внимание развлекательным сферам экономики как показателям здоровья общества.

— Мне гадали по руке, — с улыбкой сообщил Клайус. — Гадали многие хорошенькие женщины. Все они говорили, что у меня необыкновенно красивые руки, и заверяли меня в том, что мое будущее безоблачно. Покушения мне не грозят, «Ворон».

— На вас никто не покусится, сир.

— Что же тогда? Меня свергнут? Сошлют на Смирну? Ведь именно туда отправили в ссылку моего героического четырежды прапрадеда. Смирна… Там немыслимо жарко и сухо, там не выйдешь из дома без скафандра, в комнатах удушливо пахнет серой, там можно ходить только по тесным туннелям, прорубленным в скалах, ползать по ним, подобно змеям… Знаешь, его воспоминания очень увлекательны, «Ворон».

— Нет, сир. Над вами будут смеяться, пока вы не потеряете всякий вес, а потом о вашем существовании попросту забудут, и Линь Чен даже перестанет на вас ссылаться. Очень скоро он объявит о начале эры демократии, а вы останетесь всего-навсего символом. Ваша власть будет ограничена до предела, и в конце концов вы даже не сможете появляться на людях.

Император остановился между двумя статуями гаретских львов — самых крупных хищников на планетах с умеренной гравитацией. Львы были изображены в натуральную величину. Их рост в холке равнялся почти двадцати метрам. Облокотившись о выгнутую лапу одного льва, Клайус прищурился и спросил:

— Это ты из своей психоистории узнал?

— Нет, сир. Все дело в моем опыте и логической дедукции. Психоистория тут ни к чему. Вы когда-нибудь слыхали о Джорануме?

Император пожал плечами.

— Это кто — человек, зверь или место?

— Это человек, который возмечтал стать Императором и который изменил свое происхождение, скрыл его, поверив древней легенде о роботах.

— Роботы! А я в них верю! Гэри смутился.

— Я говорю не о тиктаках, сир, а об умнейших машинах, изготовленных в виде людей.

— Конечно! Я верю, что они когда-то существовали, но мы затем отказались от них. Выбросили, как надоевшие игрушки. Эксперимент с тиктаками — это был чистейшей воды анахронизм. Нам не нужны механические рабочие, и уж тем более — механический разум.

Гэри медленно моргнул. Похоже, он недооценил этого мальчишку.

— Джоранум верил («Это Рейч заставил его поверить!» — напомнил себе Гэри), что в Императорский Дворец проник робот. И он во всеуслышание объявил о том, что премьер-министр Димерцел — робот.

— Ах, ну да, я что-то такое припоминаю… Ведь это не так давно случилось. Но до моего рождения.

— Димерцел посмеялся над ним, сир, и возглавляемое Джоранумом политическое движение было уничтожено этой насмешкой.

— Да, да, теперь я все вспомнил. Димерцел потом ушел в отставку, и Клеон Первый предложил другому обуться в его туфли. Тебе. Верно, «Ворон»?

— Верно, ваше величество.

— Тогда-то ты и приобрел политическую сноровку, которая тебя так выручает, верно?

— Моя политическая сноровка более чем скромна, ваше величество.

— А я так не думаю, «Ворон». Ты-то жив, а вот Клеона убил… садовник, который, как мне помнится, был как-то связан с тобой?

— В некотором роде так, сир.

— Ты все еще жив, «Ворон». Ты очень живуч, и, быть может, в этом тебе помогают твои тайные карты, которые ты раскрываешь в нужные моменты нужным игрокам. Нет ли у тебя каких-нибудь тайных сведений насчет Линь Чена, «Ворон»?

Гэри против воли рассмеялся. Клайуса эта его реакция, на счастье, не оскорбила, а заинтересовала.

— Нет, ваше величество. С политической точки зрения Чен, можно сказать, забронирован. А его личное поведение безупречно.

— Вот как? Так кто же тогда? Кто же предаст и унизит меня?

— У вас есть помощник, член вашего личного совета, который верит в роботов.

«Вот о чем хотел сказать мне Дэниел». На миг Гэри похолодел. А что, если Дэниел больше не существовал, если он покинул Трентор и встреча и разговор с ним — всего лишь плод его старческого воображения? Напряжение последних месяцев, неотвязная тоска…

— И что?

— Он верит в то, что роботы и сейчас существуют на Тренторе. Он охотится за ними и приказывает убивать их. Расстреливать из кинетического оружия.

То, о чем рассказала Ванда, вполне согласовывалось с предупреждением Дэниела. Все совпадало — наметилась связь, оправдывались худшие подозрения.

Но Гэри было отчаянно необходимо в подробностях вспомнить свои беседы с плененными диктаторами. Все-таки чего-то не хватало!

— Вот как? — Глаза Императора сверкнули. — И что, он нашел настоящих роботов?

— Нет, сир. Обычных людей. Ваших подданных, граждан Империи, жителей Трентора. Даже одного геликонца убили — моего земляка.

— Как интересно! Вот не знал, что он охотится за роботами! Не стоит ли мне вызвать его и допросить в твоем присутствии, «Ворон»?

— Как вам будет угодно, ваше величество.

— Полагаю, ты говоришь о Фараде Синтере.

— Да, сир.

— Значит, он дал приказ стрелять в моих подданных, убивать их! Я этого не знал. Я пока сомневаюсь, что это правда, «Ворон», но если все окажется, как ты говоришь, я положу этому конец. Но что касается охоты за роботами, этого ему запретить нельзя.

— Линь Чен держит Синтера на длинном поводке, сир, вернее говоря — на проводке. Он даст ему запутаться окончательно, а потом включит ток. Будет яркая вспышка, и Синтер сгорит заживо. Но и вы можете обжечься.

— Понимаю: Чен всем напомнит о забытом Джорануме, всем объявит, как я преступно позволил Синтеру беспрепятственно убивать ни в чем не повинных граждан. — Клайус сжал ладонью подбородок, нахмурился. — Император, убивающий своих подданных — или глядящий сквозь пальцы на то, как они гибнут… Очень опасно. Я вижу это предельно ясно, и в этом нет ничего невозможного. Да. — Император помрачнел, прищурился. — У меня были кое-какие планы на сегодняшний вечер. Ты их разрушил, «Ворон». Боюсь, за несколько минут тут ничего не решить.

— Не решить, ваше величество.

— А Синтер сегодня в Микогене и вернется оттуда только после ужина. Поэтому ты… вы останетесь со мной и, быть может, сумеете мне что-то посоветовать, а потом, Гэри… можно я буду называть вас «Гэри»?

— Почту за честь, ваше величество.

— Потом мы отпразднуем нашу победу, и я вознагражу вас за услугу.

Этого Гэри хотелось меньше всего на свете, но он сумел скрыть недовольство. То, как Император проводит свой досуг, было известно немногим, и Линь Чен старательно обрабатывал этих немногих, действуя как подкупами, так и немилосердным давлением. Гэри очень не хотелось попасть под давление Чена, особенно теперь.

Ему нужно было дожить до суда, прожить еще немного, чтобы увидеть создание Академий. Одна из них должна была быть основана в соответствии с высочайшим указом, вторая — тайно.

Но он не мог позволить, чтобы безумная затея Синтера омрачила будущее Ванды и Стеттина, всех тех, кто еще мог отправиться к Концу Звезд. Не просто мог — должен был туда отправиться! Этого требовали формулы!

Глава 14

Лодовик, проведя пять суток в полном одиночестве, впал в состояние, для робота эквивалентное коме. Не зная, чем заняться, чтобы снова стать полезным, не имея никого, кто бы в нем нуждался, он мог предпринять только одно — погрузиться в полную неподвижность. В противном случае его мозгу грозило разрушение. В состоянии роботокомы его мышление замедлилось до предела — только так он избежал полного отключения. Правильно отключение мог произвести только человек или робот-техник.

На фоне медленно текущих мыслительных процессов Лодовик пытался оценить происшедшие внутри изменения. В том, что изменения действительно произошли, он не сомневался. Он ощущал их на уровне ключевых программ и диагностики. Частично пострадал и его позитронный мозг — из-за воздействия радиации ударной волны, поразившей корабль. Но было что-то еще.

Корабль дрейфовал в нескольких световых днях от Сароссы, вдали от любых средств связи, волны которых могли бы преодолеть обычное пространство. Не могли добраться до него и гиперволновые частоты, и все же Лодовик был уверен, что кто-то или что-то исследовало его, изучало, подбиралось к нему, вмешивалось в его программы и процессы.

От Дэниела он слышал о существовании странных микроскопических созданий, называвших себя «мемами». Они передавали свои мысли не через материю, а непосредственно через поля и плазму Галактики. Эти разумные субстанции обитали в процессорах, базах данных и компьютерных сетях Трентора, тая месть, и убили многих роботов Дэниела до того, как Лодовик прибыл на столичную планету Империи. С Трентора мемы бежали тридцать лет назад. Больше Лодовик о них почти ничего не знал. Почему-то Дэниел предпочитал не распространяться на эту тему.

Быть может, один или несколько мемов явились, чтобы обследовать сверхновую звезду — или подзарядиться от ее жесткого излучения. Вероятно, они заметили заблудившийся корабль, обнаружили в нем только Лодовика и прикоснулись к нему.

И произвели в нем изменения.

Лодовик больше не был уверен в том, что функционирует нормально. Он еще сильнее замедлил мыслительные процессы и приготовился к тому, что впереди у него — долгое холодное столетие, а потом — полное отключение.

Тритч и ее первая помощница Трин наблюдали за деятельностью Морса Планша с некоторой озабоченностью. Он, вооружившись несколькими портативными диагностическими устройствами, копался во внутренностях двигателей гипердрайва. При этом он держался на безопасном расстоянии от активных контуров, изготовленных из твердого гелия, и защитных кристаллов хлористого натрия, но все-таки это казалось так рискованно…

Тритч никогда и никому не позволяла и близко подходить к двигателям гипердрайва во время полета. То, чем занимался Планш, ее и завораживало, и путало.

Капитан и ее помощница наблюдали за работой пассажира с небольшого балкончика, подвешенного над пятнадцатиметровым кожухом двигателей. По краям отсек был темным. Освещено было только место работы Планша, он был окружен бледно-золотым ореолом.

— Вам стоило бы рассказывать нам о том, чем вы там занимаетесь, — нервно проговорила Тритч.

— Прямо сейчас? — раздраженно поинтересовался Планш.

— Да, прямо сейчас. Меня бы это успокоило.

— А насколько хорошо вы знакомы с физическими аспектами движения через гиперпространство?

— Об этом я знаю только, что внутри корабля вырываются с корнем все атомы, потом немилосердно скручиваются, а потом снова сажаются, но в таком направлении, в каком обычно не растут.

Планш рассмеялся.

— Очень образно, милая Тритч. Мне понравилось. Но увы, атомы — это вам не пастернак.

— «Пастернак» — это что такое? — спросила Трин у Тритч. Та молча покачала головой.

— Каждый двигающийся корабль, оснащенный двигателем гипердрайва, оставляет неистребимый след в странном пространстве, именуемом «пространством Майра», названном так в честь Коннера Майра. Он был моим учителем сорок лет назад. В последнее время это пространство изучают мало, поскольку большинство гиперзвездолетов просто-напросто прилетает туда, куда надо, а имперские статистики считают, что искать пропавшие корабли по следу — жуткая морока, тем более что пропадают они крайне редко.

— Такое случается один раз на сто миллионов полетов, — негромко уточнила Трин. Казалось, этим она хочет подбодрить себя.

Планш вынырнул между двумя длинными трубами и оттолкнул переносной диагностический модуль от двигателя. Модуль повис в невесомости.

— Любой двигатель гипердрайва как бы имеет собственное продолжение в пространстве Майра, покуда корабль совершает перемещение. Это препятствует распаду корабля на отдельные частицы. Одна старинная технология, в описание которой мне не хотелось бы углубляться, позволяет мне присоединить к двигателю монитор и просмотреть недавно оставленные следы. Если нам повезет, мы сумеем найти след с оборванным концом — наподобие оборванного каната. Это и будет наш пропавший корабль. Вернее, его след перед последним прыжком.

— Оборванный конец? — недоуменно переспросила Тритч.

— При резком выходе из состояния гипердрайва остается множество нарушенных дисконтинуумов, напоминающих оборванный растрепанный конец каната. Правильно спланированный выход сглаживает такие нарушения.

— Если все так просто, почему же никто этим не пользуется?

— Я же сказал, что это — утраченное и давно забытое искусство.

Тритч недоверчиво покачала головой.

— Вы спросили — я ответил, — буркнул Планш. Голос его в просторном отсеке звучал приглушенно и безэмоционально. — Шансы — один к пяти на то, что нам удастся ухватиться за этот самый оборванный канат и выскочить из гиперпространства, но при этом нас самих может разметать по космосу.

— Вы ничего такого не говорили, — нервно проговорила Тритч.

— Теперь вы знаете почему.

Трин еле слышно выругалась и осуждающе посмотрела на Тритч.

Планш проработал еще несколько минут и снова выглянул. Трин ушла с балкончика, а Тритч осталась.

— Ну что, вы все еще согласны вознаградить меня парой бутылочек триллианского пойла? — спросил Планш.

— Если вы нас не погубите, — мрачно отозвалась она. Планш плавно отлетел от кожуха двигателей и подтолкнул свой диагностический модуль к выходу.

— Вот и славно. Потому что, похоже, мы нашли то, что должны были найти.

Глава 15

У Гэри разболелись ноги — он слишком долго стоял. Клайус наконец закончил рассказ о своих самых любимых статуях и ушел, а Гэри нашел диванчик и с невыразимым облегчением опустился на него, тяжело дыша.

Ему наконец представилась возможность увидеть, как далеко зашел упадок и как далеко он еще мог зайти. Возможность эта нисколько не радовала ученого, но он давным-давно понял, что наилучший способ преуспеть в жизни — это извлекать как можно больше выгоды из самых неблагоприятных обстоятельств. Гэри так хотелось вернуться к Главному Радианту и углубиться в формулы. Люди! Как много они могли внести нежелательных изменений в ткань, сотканную уравнениями. Они пожирали ее, подобно голодным насекомым.

Гэри обернулся к открытой двери, но крошечные мошки исчезли — проекторы отключились, как только из зала вышел Клайус. А когда Гэри отвернулся от двери, он обнаружил, что рядом с ним стоит низкорослый молодой слуга лаврентиец.

— Император велел мне позаботиться о вас до начала вашей деловой встречи, — сообщил слуга, приятно улыбаясь. Его округлое, лоснящееся лицо в полумраке, царившем в зале, было похоже на светильник. — Вы голодны? К вечеру будет подан обильный ужин, но, быть может, вам бы хотелось перекусить сейчас — съесть что-нибудь легкое, какой-нибудь деликатес… Приготовить вам что-нибудь?

— Да, пожалуйста, — ответил Гэри. Ему довольно часто приходилось пробовать дворцовые угощения, и он ни за что не упустил бы возможности отведать их снова. Он и не надеялся на такую роскошь, как поесть почти в одиночестве. — У меня суставы разболелись, — признался он. — Нельзя ли позвать массажиста?

— Конечно! — широко улыбнулся лаврентиец. — Меня зовут Коас. Мне велено заботиться о вас во время вашего пребывания во дворце. Вы ведь тут раньше бывали, верно?

— Да. В последний раз — во времена правления Агиса XIV, — кивнул Гэри.

— Я тогда уже жил здесь! — обрадовался Коас. — Быть может, вам прислуживали мои родители — или даже я сам.

— Может быть, — сказал Гэри. — Помню, меня принимали очень тепло, а вот сегодня вечером, боюсь, все будет не так уж приятно. Надеюсь, вы поможете мне расслабиться и приготовиться к предстоящей нагрузке?

— С радостью, — сказал Коас и учтиво поклонился. — Скажите, что вам принести? Или вы предпочли бы ознакомиться с меню? Не сомневайтесь, для приготовления пищи у нас используются только самые лучшие продукты с других планет и из Микогена.

— Фарад Синтер — любитель микогенских деликатесов, верно? — спросил Гэри.

— О нет, сэр, — поджав губы, ответил Коас. — Он предпочитает более простую пищу.

«Значит, в Микоген он отправился затем, чтобы выудить у них все, что они могут рассказать, — подумал Гэри. — Его интересуют тамошние легенды о роботах. Он просто одержим!»

Сам Коас искусством массажа не владел, но вскоре в зал вошли две служанки и внесли массажную кушетку. Гэри улегся на нее и, облегченно вздохнув, поручил себя их заботам. Ловкие руки массажисток, их умелая работа заставили Гэри почти порадоваться тому, что он попал во Дворец и попросил аудиенции у Клайуса.

Массажистки начали работу с ног Гэри и размяли затекшие мышцы. Каким-то образом им удалось снять боль в левом колене, которая терзала его уже несколько недель. Затем массажистки занялись его руками. Они мяли и дергали их, причиняя Гэри приятную боль, которая вскоре сменялась полным расслаблением.

Во время сеанса массажа Гэри думал о привилегиях, полагавшихся представителям имперских властей и членам их семейств. Он существовал незримо, этот бархатный капкан власти, эта роскошь, которая влекла к тяжелой и неблагодарной работе многих довольно талантливых и честолюбивых людей. На взгляд Гэри, Клеон I все-таки отличался изрядным здравомыслием, и время от времени ему удавалось довольно сносно играть роль Императора. Эту же роль пытался играть и Агис — что и привело к его свержению не без содействия Комитета, возглавляемого Линь Ченом.

Что же касается Клайуса, то юнец купался в роскоши, не неся ровным счетом никакой ответственности, а это открывало безграничные возможности для разрушения личности. Гэри знал множество подобных случаев среди марионеточных лидеров различных государств, входивших в состав Империи.

Расслабившись под умелыми прикосновениями опытных массажисток, Гэри погрузился в воспоминания о своих встречах с арестованными диктаторами. Они происходили почти на километровой глубине под Залом Правосудия и Имперским Судом, в тюрьме Рикериан, в центре лабиринта самой совершенной системы сигнализации. За десятилетия жизни на Тренторе Гэри полюбил замкнутые пространства, даже самые тесные, но тюрьма Рикериан предназначалась для наказания и усмирения.

Многие годы потом ему снились страшные сны про эти крошечные камеры.

В одной из таких камер, где потолок нависал так низко, что едва можно было выпрямиться во весь рост, где в полу было два отверстия — одно для отправления физиологических потребностей, а второе для подачи воды и пищи, — где даже не было стульев, Гэри беседовал с Николо Пасом с планеты Стеррад, кровавым маньяком, загубившим пятьдесят миллиардов невинных людей.

У Клеона было особое чувство юмора — судя по тому, что, согласно его распоряжению, беседу с заключенным Гэри позволили вести именно здесь, а не где-то на нейтральной территории. Возможно, Клеон добивался того, чтобы Гэри понял нынешнее положение этого человека, представил, что его ждет в дальнейшем, быть может — проникся к нему жалостью или каким-то другим чувством и не свел все к уравнениям и числам. Похоже, Клеон опасался, что Гэри способен только на это.

— Прошу прощения, что вынужден принимать вас, не имея возможности выказать гостеприимство, — горько пошутил Николо, когда они с Гэри оказались вдвоем в тесной полутемной камере.

Гэри ответил на эту шутку какими-то добродушными словами.

Человек, стоявший перед ним, был сантиметров на шесть ниже его ростом. Светлые, почти белые волосы, большие темные глаза, маленький вздернутый нос, широкий рот и небольшой подбородок. Одет он был в тонкую серую рубаху, шорты и сандалии.

— Пришли посмотреть на чудовище, — усмехнулся Николо. — Охранники сказали, что вы — премьер-министр. Наверняка вы явились не для того, чтобы потолковать со мной о политике.

— Нет, — ответил Гэри.

— Для чего же? Для того чтобы засвидетельствовать триумф Клеона, восстановление порядка и удовлетворение его честолюбия?

— Нет.

— Я и не думал восставать против Клеона и узурпировать императорскую власть.

— Понимаю. Но как же вы тогда объясните то, что сделали? — спросил Гэри, решив действовать без экивоков. — Каковы причины, побудившие вас к этому, какова была ваша цель?

— Все говорят, что я угробил миллиарды людей на четырех планетах, входивших в состав моей звездной системы, той системы, которую я был призван сохранять и защищать.

— Так утверждают официальные источники информации. А на ваш взгляд, что же произошло? Только позвольте вас предупредить — я располагаю показаниями тысяч свидетелей и другими сведениями.

— А с какой стати мне вообще тогда с вами разговаривать? — огрызнулся Николо.

— С такой, что, вероятно, то, что вы мне скажете, позволит в будущем избежать подобных проявлений геноцида. Объяснение и понимание могли бы помочь нам предотвратить подобные катастрофы.

— Каким образом? Будете убивать таких монстров, как я, при рождении?

Гэри промолчал.

— Да нет, как я посмотрю, вы не так глупы, — пробормотал Николо. — Наверное, у вас на уме другое. Вы хотите, чтобы такие, как я, впредь никогда не приходили к власти.

— Возможно, — отозвался Гэри.

— А мне что с того?

— Ничего, — покачал головой Гэри.

— Значит, Николо Пасу вам предложить нечего? Даже права на самоубийство?

— Клеон ни за что не допустит этого, — покачал головой Гэри.

— Значит, мне позволено только поговорить по душам с его премьер-министром, чтобы Клеон лучше все понял, и тем самым укрепилась его власть?

— Видимо, для вас все выглядит именно так.

— Но только не в этой дыре, — заявил Николо. — Я согласен говорить, но в более чистом и удобном месте. Вот мое условие. Даже ядовитую змею не сунули бы в такую дыру. А я могу многое рассказать вам: о людях и о машинах, которые выглядят как люди. Они существовали в прошлом и будут существовать в будущем.

Гэри слушал, всеми силами стараясь сохранять бесстрастность.

— Не уверен, что мне удастся уговорить Клеона…

— Тогда ничего не узнаете, Гэри Селдон. А судя по вашим глазам, я задел вас за живое, верно? Вам ведь ужасно любопытно, а?

Гэри вздрогнул, и массажистка, разминавшая его шею, негромко попросила его лежать спокойно.

«Почему я не вспоминал об этом разговоре до сих пор? — спрашивал себя Гэри. — Что еще я забыл? И почему?»

Вскоре он так напрягся, что все труды массажисток пошли прахом.

Возник новый вопрос:

«Дэниел, что ты сделал со мной?»

Глава 16

Тела погибших аккуратными рядами парили в кубрике самом большом отсеке на корабле, а также в отсеке рядом с аварийным люком.

Морс Планш невольно попятился, подумав, уж не стал ли он свидетелем последствий пыток, устроенных тут космическими пиратами. Все трупы были связаны друг с другом веревками, чтобы не разлетались в стороны. «Кто-то позаботился о них и после их смерти». Воздух в кубрике полнился трупным запахом. Тем не менее Планшу обязательно нужно было сосчитать трупы, чтобы понять, стоит ли продолжать поиски уцелевших членов экипажа в других отсеках.

Тритч предусмотрительно держалась подальше от люка. Она прикрывала белоснежным носовым платком нос и рот, глядя на Морса покрасневшими глазами.

— Кто их сюда притащил? — спросила она, не отнимая платка от губ.

— Понятия не имею, — угрюмо буркнул Морс, натянул кислородную маску и вошел в кубрик, чтобы произвести скорбный подсчет.

Выйдя через несколько минут, он пролетел мимо Тритч и помчался дальше по коридору в направлении капитанского мостика. Тритч неохотно последовала за ним — только на пару мгновений задержалась, чтобы передать по интеркому распоряжения для Трин.

— Видимо, все они погибли в течение нескольких минут, — сказал Планш Тритч, когда та догнала его. — Получили сильнейшую дозу облучения при столкновении с ударной волной.

— Но корабль надежно защищен от облучения, — возразила Тритч.

— От потока нейтрино не защитишься.

— Нейтрино не могут причинить людям вреда. Они — как привидения.

Планш заглянул в темную кают-компанию, включил фонарь, поводил его лучом по переборкам и мебели, но никого не обнаружил.

— Нейтрино в больших количествах — это те частицы, которые разрывают внешнюю оболочку сверхновых, — сурово проговорил он. — При таких обстоятельствах и в таких количествах они способны производить с материей странные и смертельно опасные фокусы, а особенно — с организмом человека. Принюхайтесь.

— Чувствую трупный запах — там, позади, — сказала Тритч.

— Нет. Вы здесь принюхайтесь. Что чувствуете? Тритч отняла платок от носа и втянула ноздрями воздух.

— Пахнет горелым. Но не горелой плотью.

— Верно, — кивнул Планш. — Запах очень необычный, я такой только раз прежде чувствовал: в корабле, попавшем в поток нейтрино, но тогда это не было связано со взрывом сверхновой. Поток шел от планеты, которая распалась на части, а ее осколки угодили в транзитный туннель. Катастрофа произошла тридцать лет назад на одной из пересадочных станций. Корабль попал в струю преобразованной материи. Я участвовал в его обследовании в составе спасательной команды. Там погибли все. На корабле пахло гарью — точно так же, как здесь. Обгорелым металлом.

— Приятная работенка, ничего не скажешь, — буркнула Тритч и снова прикрыла нос платком.

Люк, ведущий в командный отсек, был открыт. Планш поднял руку, дав Тритч знак подождать. Она и не подумала возразить. Мостик освещал только свет звезд, проникавший в открытые иллюминаторы. Планш включил фонарь, провел его лучом по переборкам, креслу капитана, дисплеям навигационных приборов. Приборы не работали. Корабль был мертв.

— Скоро у нас закончится воздух, — сказал Планш. — Уводите своих людей.

— Я уже велела им уходить, — отозвалась Тритч. — Не хотелось бы задерживаться здесь дольше, чем нужно. Мы ничего не добьемся, если корабль не удастся оживить.

— Нет, — ответил Планш.

На мостике было пусто и довольно холодно. С губ Планша при дыхании слетали облачка пара. Он немного продвинулся вперед, пошарил в воздухе рукой, нащупал скобы, ухватился за них и, развернувшись, направил луч фонаря в противоположный угол. Там он увидел фигуру человека, свернувшегося калачиком.

Планш двинулся к нему и в конце концов повис в метре от пострадавшего. То, о чем ему говорили, оказалось правдой. Человек был жив. Он повернул голову, и Планш узнал советника Лодовика Трему. Но о том, что тот наверняка жив, Планшу сказал не Председатель Комитета Общественного Спасения Линь Чен.

Когда они с Тритч заметили звездолет, беспомощно дрейфующий в глубоком космосе, первым делом Планш связался с Ченом, а потом — с другим человеком, который заплатил ему еще более щедро, нежели Чен, — с высоким мужчиной, у которого было много обличий и много имен и который так часто пользовался услугами Планша в прошлом.

Этот человек никогда не ошибался, не ошибся и на этот раз. «Все остальные могли погибнуть, но не он. И его ни в коем случае нельзя везти к Чену. Нужно сообщить, что он тоже погиб». Так он сказал.

Лодовик Трема медленно, вяло подмигнул Планшу. Тот прижал пальцы к губам и прошептал:

— Вы как бы мертвы, сэр. Не двигайтесь, не произносите ни звука.

Затем он произнес пароль — сочетание цифр и слов, которое просил запомнить многоликий человек. Тритч наблюдала за Планшем с порога.

— Что вы там нашли?

— Того человека, которого искал, — откликнулся Планш. — Видимо, он прожил чуть дольше остальных, разместил их в кубрике, а сам пришел сюда и здесь умер.

Когда Планш выносил Лодовика, Тритч попыталась отшатнуться, но не сразу нашла опору. Скрюченное безжизненное тело плыло впереди Планша на уровне носа Тритч. Она почти инстинктивно задержала дыхание.

— Не бойтесь, — успокоил ее Планш. — От этого не так сильно пахнет. На мостике намного холоднее.

Тритч никак не могла поверить, что они проделали столь долгий путь только для того, чтобы забрать с пострадавшего корабля один-единственный труп. Когда они вернулись на «Цветок зла», где Лодовик был помещен в ящик в грузовом отсеке, она принесла Планшу бутылку триллианской «воды жизни».

Он налил себе стакан и приветственно поднял его.

— Председатель Комитета хотел удостовериться. Теперь, когда мы знаем, что этот человек мертв и все остальные тоже, я должен доставить тело на его родную планету и проследить за тем, чтобы его похоронили как подобает, со всеми имперскими почестями.

— А остальных просто бросить? Это как-то не по-людски. Планш пожал плечами.

— Я полученные приказы не обсуждаю.

— И с какой же планеты он родом?

— С Мэддер Лосса, — ответил Планш. Тритч недоверчиво покачала головой.

— Такая важная шишка — и с планеты, где живут презренные нахлебники?

Планш уставился на содержимое стакана и, прежде чем допить его, покачал указательным пальцем.

— Позволю себе напомнить об условиях нашего договора, — сказал он. — Смерть этого человека может вызвать неблагоприятные политические последствия.

— Да я не знаю даже, как его звать!

— Проговоритесь не там, где нужно, — и кое-кто сумеет догадаться и на основании того немногого, что вам известно. Если проговоритесь — я об этом узнаю.

— Я своему слову верна и буду молчать, как рыба.

— А ваша команда?

— Уж наверное, вы знали о том, что мы — люди надежные, когда нас нанимали, — сказала Тритч медленно, с оттенком угрозы.

— Да, но только теперь это стало гораздо важнее.

Тритч встала, взяла бутылку со столика и закрыла ее пробкой.

— Вы меня оскорбили, Морс Планш.

— И не думал. Просто проявил излишнюю предосторожность.

— Как бы то ни было, оскорбили. И еще просите, чтобы я доставила вас на планету, куда уважающий себя человек ни за что не отправится по доброй воле!

— На Мэддер Лоссе тоже люди живут. Тритч закрыла глаза и покачала головой.

— Долго мы там задержимся?

— Недолго. Высадите меня там, а потом летите, куда вам заблагорассудится.

Тритч все меньше и меньше верила Планшу. — Больше я вас ни о чем спрашивать не намерена, — буркнула она, сунула бутылку под мышку и ушла. По всей видимости Планш утратил для нее всякую привлекательность, и с этих пор их отношения должны были стать чисто профессиональными. Планш сожалел об этом, но не очень сильно. Доставив Лодовика Трему на Мэддер Лосе, он должен был стать очень богатым человеком и больше не собирался ни на кого работать. Он мечтал о приобретении собственного звездолета — роскошного корабля, который можно довести до великолепного состояния, такого блеска, который и не снился большинству капитанов Имперских судов.

Что же до этого странного человека, который согласен был томиться в гробу несколько дней подряд, ни на что не жалуясь и ничего не прося… Чем меньше Планш будет думать о нем, тем лучше.

Лодовик лежал в темноте неподвижно, но при этом будучи начеку. Как только он услышал пароль, он сразу понял, что к его спасению имеет отношение Дэниел. Теперь он должен был беспрекословно слушаться Морса Планша, и в конце концов его вернут на Трентор.

Что произойдет с ним там — этого Лодовик не знал. Лежа в ящике, похожем на гроб, он выполнил три сеанса самодиагностики подряд и окончательно уверился в том, что его позитронный мозг претерпел какие-то изменения. Однако результаты самопроверки были противоречивы.

Во избежание неполадок, которые могли возникнуть во время вынужденного бездействия, Лодовик включил систему накладки человеческих эмоций и проверил и ее тоже. Система, похоже, не пострадала. Он мог по-прежнему работать под видом человека среди людей, и это немного успокоило его. Однако контакт с Морсом Планшем в командном отсеке «Копья Славы» был слишком коротким для того, чтобы опробовать эти функции. Лучше находиться в изоляции, пока не будет проведено более тщательное обследование.

Самое главное — ему ни в коем случае нельзя было признаваться в том, что он робот. Для всех роботов — подчиненных Дэниела это правило являлось непререкаемым. Крайне важно было, чтобы люди никогда не узнали о том, насколько широко распространено влияние роботов.

Лодовик перевел уровень человеческих проявлений в фоновый режим и приступил к полной проверке памяти. Для этого ему пришлось на двадцать секунд отключить систему контроля за внешними движениями. Только зрение и слух остались включенными.

Именно в это мгновение что-то стукнуло по крышке ящика.

Снаружи донеслись звуки возни, скрежет металла. Тянулись секунды: пять, семь, десять…

Крышка ящика с металлическим стоном открылась. Лодовик лежал, повернув голову вбок, и потому смутно различил очертания двух лиц людей, по очереди заглянувших в ящик. Восемнадцать секунд. Проверка памяти была почти завершена.

— Выглядит он мертвым, — прозвучал женский голос. Проверка памяти завершилась, но Лодовик решил не шевелиться.

— У него глаза открыты, — произнес мужчина. Это был не Морс Планш.

— Переверни его, поищи идентификационную карточку, — сказала женщина.

— Ну уж нет! Сама ищи. Это твое сокровище. Женщина растерялась.

— У него румянец!

— Радиационный ожог.

— Да нет, у него вполне здоровый вид.

— Он мертв, — буркнул мужчина. — Он уже полтора дня в этом ящике валяется. Тут же воздуха нет.

— И все-таки на мертвеца он не похож. — Женщина наклонилась и осторожно прикоснулась к руке Лодовика. — Кожа прохладная, но не холодная.

Лодовик медленно, плавно осветлил кожные покровы, понизил температуру тела, уравняв ее с температурой в грузовом отсеке, и мысленно отчитал себя за то, что не сделал этого раньше.

— Да бледный он, — сказал мужчина и решился прикоснуться к руке Лодовика. — И холодный, как ледышка. Все ты выдумываешь.

— Мертвый он или нет, он стоит кучу денег, — сказала женщина.

— Я Морса Планша по слухам знаю, — проворчал мужчина. — Он тебе его просто так не отдаст, Трин.

Лодовик, когда его переносили на спасательное судно, слышал имя «Трин». Так обращались к женщине, которая, судя по всему, была помощницей капитана. А капитана звали Тритч. Похоже, ситуация складывалась нешуточная.

— Сделай снимок, — распорядилась Трин. — Отправлю сообщение, вот и узнаем, тот ли это, кто им нужен.

Над ящиком зависла голографическая камера и бесшумно сделала снимок. Лодовик пытался вычислить причины такого поведения этих людей, провести экстраполяцию, представить возможный исход развития событий.

— И потом, Тритч связана с Планшем уговором, — продолжал напирать мужчина. — А она — честная женщина.

— Если нам удастся все провернуть, мы получим в десять раз больше того, что Планш отвалил Тритч, — процедила сквозь зубы Трин. — Сможем купить собственный корабль и станем свободными торговцами на Периферии. Тогда мы забудем о том, что такое имперские налоги и инспекции. Может быть, вообще найдем работу в свободной звездной системе.

— Говорят, там чертовски опасно, — сказал мужчина. — Свобода — это всегда опасно, — огрызнулась Трин. — Ладно. Мы пришли сюда. Взломали пломбы на крышке. Считай, уже преступили закон. Сделай надрез на его макушке и давай заберем то, ради чего пришли.

Мужчина что-то вытащил из кармана — скорее всего скальпель. Лодовик активировал зрение, чтобы лучше разглядеть людей в полумраке. Мужчина еле слышно выругался и опустил руку со скальпелем в ящик.

Лодовик не мог допустить, чтобы его резали. Любое поверхностное повреждение кожи вызвало бы у него вполне натуральное кровотечение, но стоило кому-то сделать более глубокий надрез, и сразу выяснилось бы, что Лодовик — не человек. Лодовик быстро оценил все плюсы и минусы возможных вариантов своего поведения и принял оптимальное решение, основанное на имевшихся у него сведениях.

Он сделал резкое движение и крепко сжал запястье мужчины со скальпелем.

— Привет, — сказал Лодовик и сел.

Мужчину словно громом поразило. Он дернулся, взвизгнул, попытался вырвать руку, снова взвизгнул. Глаза его закатились, на губах появилась пена.

Он продолжал вырываться, а Лодовик получил возможность лучше разглядеть, что происходит рядом.

Трин пятилась к люку выхода. Вид у нее был напуганный, но не такой, как у мужчины, которого не отпускал Лодовик. Лодовик оценил состояние злоумышленника и осторожно забрал скальпель, после чего отпустил чужую руку. Мужчина охнул. Лицо его стало бледно-зеленым.

— Три-ин… — простонал мужчина и с трудом повернулся в сторону люка.

В следующее мгновение он рухнул на пол. Лодовик выбрался из ящика и наклонился к нему. Женщина возле люка словно окаменела.

— У вашего друга сердечный приступ, — сказал Лодовик, посмотрев на нее. — У вас на корабле есть врач или медицинское оборудование?

Первая помощница пискливо, по-птичьи, вскрикнула и выбежала из отсека.

Глава 17

Клия Азгар направлялась на встречу с клиентом во Флешплее — дешевой, но довольно популярной семейной зоне отдыха на окраине Дали, неподалеку от развлекательного сектора Малый Калган. Здесь проходили испытания всевозможные аттракционы, которые привозили с Малого Калгана. На них экспериментировали смельчаки, и только потом аттракционы закупали и ставили в других секторах Трентора.

Повсюду во Флешплее горели яркие вывески. Они взбирались по стенам зданий чуть ли не до самого купола и оповещали о новых шоу и выступлениях гастролеров, о старых любимых спектаклях, воскрешенных в театре «Звездная Пыль», рекламировали излюбленные спиртные напитки, стимуляторы — в том числе и запрещенные, привозимые с других планет. Клия смотрела на неоновые струи лившихся из неоновых бутылок напитков, и ей страшно захотелось пить.

Двадцать минут она простояла в нише возле магазина в ожидании клиента, боясь отойти даже для того, чтобы купить стакан воды в ближайшем уличном киоске.

Клия наблюдала за толпами прохожих не только зрением и видела не только то, что лежало на поверхности. Внешне все выглядело симпатично. Мужчины, женщины, дети проходили мимо, одетые так, как было принято одеваться в Дали на время отдыха. Женщины носили белые блузы, подпоясанные красными лентами, и черные брюки. Маленькие ребятишки ходили в розовых комбинезончиках. Мужчины были одеты в черные комбинезоны более вольного покроя, чем повседневные. И внимательное наблюдение показывало, что во всех чувствуется странное напряжение.

В Дали существовал привилегированный класс. Это были более удачливые рабочие, которые трудились только в дневную смену, и менеджеры — эквивалент вездесущих бюрократов других секторов. Вот только далитанские бюрократы все как на подбор имели угрюмое выражение лица, если только не заставляли себя улыбаться. Глаза у них были усталые, какие-то мутные наверное, из-за бесконечных месяцев сплошных разочарований и необходимости слишком долго собирать сумму, нужную для поездки на курорт. Клия могла прочитать и их эмоции — в виде коротких вспышек, на более внимательное изучение она сейчас попросту не могла отвлекаться. Она видела злобно-лиловые и желчно-зеленые язвы, спрятанные в глубоких норах их сознания. Это были не ауры, а ямы, в глубь которых Клия могла заглянуть только с определенного ментального ракурса.

В этом не было ничего особенного. Клия знала, какие настроения царят сейчас в Дали, но старалась думать об этом как можно реже. Полное погружение в наблюдения такого рода ее не только отвлекло бы, но и могло заразить. Для того чтобы сохранять форму, она должна была держаться подальше от толп народа.

Парня она узнала сразу, как только тот появился на противоположной стороне улицы и стал переходить дорогу. С виду он был старше Клии на год — невысокий, плотного телосложения, с приплюснутым лицом, испещренным маленькими шрамиками на щеках и подбородке — следами столкновения с бандитами на наиболее опасных улицах Биллиботтона. За последний год Клия несколько раз передавала ему кое-какие товары и сведения, когда у нее не было более выгодной работы. Похоже, теперь ей предстояло встречаться с ним еще чаще, и это ее нисколько не радовало. Этот малый — крепкий орешек, договориться с ним трудновато.

В последние несколько дней выгодную работу стало не найти.

Многие уже знали, что Клия под колпаком, ей мало кто доверял. Прибыли у нее теперь не было почти никакой, и что самое мерзкое — она чудом спаслась от нападения шайки, главаря которой раньше и в глаза не видела. В городе появились какие-то новички со своими приспешниками, а это означало дополнительную опасность.

Клия по-прежнему верила в свою способность выкручиваться из самых невероятных передряг, но, честно говоря, она успела подустать от этого. Ей мучительно хотелось оказаться в каком-нибудь тихом, спокойном месте, где ее окружали бы друзья, но друзей у нее было мало, и никто из них не желал принимать ее у себя при том, как теперь складывались дела.

Всего этого за глаза хватало для того, чтобы задуматься о смысле жизни.

Парень с приплюснутой физиономией заметил Клию и притворился, будто не замечает. Она повела себя точно так же, но шагнула ему навстречу и стала озираться по сторонам — так, словно ждет кого-то другого.

Когда они сошлись на расстояние оклика, парень сказал:

— Нам неинтересно, что ты сегодня принесла. Почему бы тебе не убраться из Дали подобру-поздорову? Закладывай кого-нибудь там, а?

Дерзость и даже грубость не оскорбили Клию, к ним она давно привыкла.

— У нас уговор, — небрежно проговорила Клия. — Я отдаю, ты платишь. Моему сегодняшнему боссу не понравится, если ты…

— А тут говорят, будто твой сегодняшний босс сгинул, — буркнул парень, нагло глядя на Клию. — И вчерашний тоже сгинул. Даже Киндриль Нашак! Говорят, его в Рикериан бросят без суда и следствия. Считай, я тебя по-честному предупредил, цыпочка. Хватит, ладно?

Кольцо сжималось.

— А с этим мне что делать? — спросила Клия, указав на небольшую тонкую коробку, зажатую у нее под мышкой.

— Ничего не возьму, и бабок не дам, сказал же, — огрызнулся парень. — Исчезни!

Клия на миг задержала на нем взгляд. Парень мотнул головой, словно пытался отогнать надоедливую муху, и взгляд его стал отсутствующим. Теперь он никому не расскажет о встрече с ней.

Если уж и вправду все хотели, чтобы она исчезла, если у нее не осталось работы и других причин оставаться здесь, значит, ей действительно пришла пора исчезнуть. Эта мысль пугала Клию: она никогда не бывала за пределами Дали дольше нескольких часов. Кредиток ей хватило бы на две недели, а деньги, что были в ходу на черном рынке, только для местных торгашей и годились, да и те с ней вряд ли пожелают иметь дело.

Клия ушла в менее фешенебельный квартал, который в народе называли «Тихим Флешплеем», отыскала полуразрушенный ларек и влезла в него через трещину в передней пластиковой стенке. Там, усевшись посреди груды старой оберточной бумаги, упаковок и поломанной мебели, она сняла пломбу со свертка, который несла на встречу с клиентом, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь такого, что пригодилось бы ей за пределами Дали. Бумаги и библиофильм. Клия просмотрела бумаги, изучила пломбу на коробке с книгофильмом. Это было что-то сугубо личное, закодированное. Ей не под силу было расшифровать код или продать кому-нибудь эту ерунду.

Собственно, Клия догадывалась, что все так и будет, еще до того как вскрыла сверток. Ей часто приходилось доставлять посылки такого рода, содержащие сведения, которые переправлять иными путями было слишком рискованно — они могли попасться на глаза полиции. Правда, ей давно не доводилось доставлять ничего настолько важного, за что выкладывали кругленькие суммы лучшим курьерам.

А когда-то она и была среди лучших курьеров, одной из самых высокооплачиваемых в Дали, наследницей тысячелетней традиции, изысканной и замысловатой, имеющей собственный язык, собственные ритуалы, как почти всякая религиозная коммерция на Тренторе. Порой официальные и публичные бумаги вручались далитанским курьерам для срочной доставки, во избежание проволочек, которые могли возникнуть, попади эти бумаги в руки к комитетчикам.

Все полетело в тартарары всего за несколько дней! Клия вздрогнула, поняв, что плачет — беззвучно, но все же плачет. Она вытерла слезы, высморкалась в кусок относительно чистой бумаги, выбросила сверток в мусоросборник и выбралась на улицу.

Перейдя на противоположную сторону улицы, она несколько минут выждала. Вскоре она заметила того, кто следил за ней. Она не сомневалась, что после неудачной встречи с клиентом за ней увяжется хвост. Это оказалась невысокого роста тоненькая девчушка на несколько лет младше Клии. Она делала вид, будто играет на улице, и была одета в поношенный комбинезон, какие носят рабочие термариев. Клия находилась слишком далеко от девчонки, чтобы прибегнуть к исследованию ее сознания или заставить забыть, что она ее видела. Но это и не понадобилось. Девчонка нырнула в заброшенный ларек и через несколько секунд вылезла оттуда с кипой старых коробочек и содержимым выброшенного Клией свертка.

В свое время Клие и самой доводилось следить за курьерами после несостоявшихся сделок. Теперь она сама оказалась в таком положении.

Последняя пощечина, последнее оскорбление на прощанье. Движение на улице стало более оживленным. Освещение купола меркло, разгорались огни на навесах над тротуарами. Толпы сгущались, люди жались друг к другу в поисках мгновений облегчения, кратких радостей, отвлекавших их от жуткой жизни. Для человека, за которым охотились, такие толпы представляли страшную опасность. В тесноте и давке могло случиться все, что угодно, и Клие пришлось бы потратить немало сил на мысленную обработку прохожих и даже на то, чтобы быстро и незаметно скрыться. Ее могли схватить и убить.

Она вспомнила о мужчине в тускло-зеленом плаще. От воспоминаний о нем у нее не разболелась голова, но все же… Нет, она должна была окончательно отчаяться для того, чтобы отказаться от независимости и решиться присоединиться к людям, похожим, судя по тому, что о них рассказывал тот человек, на нее. А быть может, именно потому, что они были похожи на нее! Одна мысль о том, что она будет находиться среди людей, которые умеют делать то же, на что способна она…

Вдруг у Клии голова разболелась еще сильнее. Кожу под волосами словно иголками закололо. Со стоном она принялась проталкиваться сквозь толпу в поисках входа в плунжер — систему многоместных кабин — древних лифтов, которые перевозили людей с одного уровня на другой в Дали и большинстве других секторов Трентора.

Вара Лизо, измученная и обессиленная, решила упросить флегматичного молодого майора позволить ей отдохнуть. — Я тут уже несколько часов! — простонала она. У нее дико болела голова, одежда насквозь промокла от пота, в глазах туманилось.

Майор Намм рассеянно погладил нашивку, пожевал нижнюю губу. Вара смотрела на него с непривычной для нее ненавистью, но нанести ментальный удар не решилась.

— Никого? — ворчливо поинтересовался он.

— Я уже три дня подряд никого не нахожу, — жалобно проговорила Вара. — Вы тут всех распугали.

Намм отошел от парапета балкона, нависавшего над оживленной трансдалитанской транспортной магистралью, проходившей через Флешплей. Под балконом проходили толпы пешеходов, пассажирские и товарные поезда проносились по рельсам над головой, в нескольких метрах от пустой квартиры, немилосердно сотрясая ее стены. Вара уже семь часов подряд наблюдала с балкона за толпами народа. Быстро темнело, яркие дорожные знаки, горевшие вдоль магистрали, вызывали у нее головную боль. Ей нестерпимо хотелось спать.

— Советнику Синтеру нужны хоть какие-то результаты, — сказал молодой майор.

— Фарад должен, по крайней мере, заботиться о моем здоровье! — воскликнула Вара. — Если я заболею или умру от истощения, что он тогда будет делать? Я — его единственное оружие в этой его маленькой войне! — вспылила она и сама удивилась. Терпение ее близилось к пределу. Но вместо того чтобы щеголять своей важностью для Синтера, она попробовала надавить на майора:

— Если силы покинут меня, кто ответит за это? Что вы скажете Советнику Синтеру? И что скажет он?

Молодой офицер, не выказывая эмоций, обдумал этот вопрос.

— Объясняться с ним будете вы. А я здесь нахожусь только для того, чтобы приглядывать за вами.

Вара Лизо еле сдержалась. «Как близко они подобрались! Они даже не знают, как близко!»

— Вот что. Отведите меня куда-нибудь, где я могла бы отдохнуть, — сердито потребовала она. — Ее здесь нет. Я не знаю, где она. Я не чувствую ее присутствия уже три дня!

— Советник Синтер очень настаивает на том, чтобы вы ее нашли. Вы сказали нам, что она — самая сильная из…

— Из остальных, кроме меня! — прокричала Вара. — Но я не чувствую ее!

Похоже, белобрысый майор наконец уразумел, что Вара сегодня работать больше не намерена.

— Советник будет разочарован, — сказал он и снова прикусил губу.

«Неужели здесь все — полные идиоты?» — мысленно возмущалась Вара. Однако она понимала, что злость только усугубит ее изнеможение и ничего ей не даст, а только помешает получить от Синтера то, чего ей хотелось.

— Мне нужно хоть немного побыть одной, отдохнуть, ни с кем не разговаривать, — хрипловато проговорила она. — Завтра можно попробовать снова, в другом секторе. Мне нужно работать в ограниченном районе — чтобы он охватывал всего несколько кварталов. Нужно побольше агентов и побольше качественных донесений.

— Конечно, — кивнул майор, постаравшись вложить в ответ понимание и здравомыслие. — Наша разведка работает не в полную силу. Завтра предпримем еще одну попытку.

— Спасибо, — негромко проговорила Вара.

Майор пересек пустую комнату, встал у двери и распахнул ее. Вара уже была готова переступить порог, когда вдруг ощутила острейший укол эмоции, которую можно было назвать только завистью. Вызвана эта зависть была тем, что Вара ощутила поблизости присутствие женщины, дар которой равнялся ее дару. Вара мертвенно побледнела и пробормотала:

— Н-н-нет. Она здесь!

— Где? — требовательно спросил майор и стал теснить Вару к окну.

— Да, да, да, — бормотала Вара. Майор развернул ее лицом к балкону. «Они обращаются со мной, как с никчемным животным!» Однако азарт охотницы уже овладел Варой. Она протянула руку к балкону, другой рукой вытерла губы.

— Вон там! Она близко!

Агент вгляделся вниз, рассматривая толпу в том месте, куда указывала Вара. В глаза ему бросилась женщина, торопливо пробиравшаяся сквозь толпу ко входу в плунжер. Внешне в ней не было ничего особенного.

Майор немедленно связался по интеркому .с другими агентами, находившимися на улице.

— Вы уверены? — строго спросил он у Вары, но она только молча тыкала пальцем и утирала губы. Ощущение близости девушки-менталика было непередаваемо сильным. Вара с трудом сдерживала дрожь. Чувство это она ненавидела — его она познала тогда, когда попала в окружение других менталиков, в группу, собранную Вандой и Стеттином. Но настолько сильным оно не было ни разу.

Зависть до боли распирала грудь Вары. Ей казалось, что девчонка способна отобрать у нее все на свете и оставить только тщетные ожидания и бесконечное разочарование!

— Это она! — вскричала Вара. — Поймайте ее, пожалуйста, поймайте!

Из-за чего-то кожа на макушке у Клии запылала, словно от ожога. Вскрикнув, она вбежала в кабину плунжера. Двое пожилых мужчин с пышными усами, тронутыми сединой, озабоченно оглянулись на нее. Клия спряталась за их спинами.

Отсюда Клие не было видно, что происходит на улице. Она подпрыгнула и заметила двоих верзил с квадратными физиономиями, опрометью мчавшихся к открытым дверям кабины. Двери начали закрываться, агенты подняли крик, требуя придержать двери, они даже успели нажать на кнопку остановки механизмов плунжера.

Клия сунула руку в карман и вынула мастер-чип — вещицу нелегальную, но являвшуюся почти неизменной принадлежностью экипировки далитанских курьеров. Двери кабины помедлили и застыли в полуоткрытом положении. Клия вставила ключ в отверстие на панели управления и крикнула:

— Авария! Двери закрыть!

Двери снова начали закрываться. Двое агентов, не понимая, что происходит, пытались вломиться в кабину и кричали, требуя прекратить это безобразие.

Пожилые далити отступили в сторону.

— Где вы хотите выйти? — тяжело дыша, но улыбаясь, спросила Клия.

— На следующем уровне, если можно, — ответил один из них.

— Отлично.

Клия дала кабине соответствующие инструкции, после чего мысленно заставила спутников забыть о ней и вообще о чем-либо необычном, приключившемся с ними.

Мужчины вышли из кабины на следующем уровне, а Клия поспешно приказала дверям закрыться. Со вздохом она прислонилась к грязной, замызганной стенке кабины. Скрипучий механический голос осведомился:

— Аварийные инструкции? На какой служебный уровень вас доставить?

Клия мысленно прислушалась. На несколько уровней вверху и внизу было небезопасно. Да и голова до сих болела так, словно с нее пытались заживо содрать кожу. Оставалось одно — вниз.

— Вниз, — сказала Клия. — Нулевой уровень.

На четыре километра ниже всех населенных уровней. Туда, где протекали подземные реки.

Глава 18

Тритч встретилась с Морсом Планшем на нейтральной территории — подальше от грузового отсека, но и не слишком близко к каютам, где размешались члены экипажа, — в одном из служебных помещений, где царила невесомость.

Если Тритч надеялась, что в условиях невесомости обретет над Планшем некоторые преимущества, то надеялась она напрасно. Планш в невесомости чувствовал себя как рыба в воде.

— У вашего мертвеца — поистине уникальные способности, — заявила Тритч, когда Планш появился перед ней, плавно проплыв вдоль изгиба стенки.

— А у членов вашего экипажа — на редкость уникальные понятия об этике, — в тон ей ответил Планш.

Тритч пожала плечами.

— Амбиции — проклятие нашего времени. Гелу Анданча я обнаружила неподалеку от входа в грузовой отсек в плачевном состоянии. Теперь он в изоляторе, поправляется.

Планш кивнул. Лодовик не знал, как зовут злоумышленника. С Планшем он столкнулся, когда выносил потерявшего сознание мужчину из грузового отсека. Планш взял Анданча на руки, а Лодовику велел вернуться в отсек. По всей вероятности, там он сейчас и находился.

— Что они искали?

— Кто-то им заплатил, — негромко проговорила Тритч. — По всей вероятности, кто-то из тех, кто противостоит тому, кто нанял вас. Если бы они доставили этим людям Лодовика Трему, они бы оба получили в пятьдесят раз больше того, что получают у меня за год. Это огромные деньги.

— Как вы намерены с ними поступить? — спросил Планш.

— Как я понимаю, они собирались захватить корабль и взять нас в плен, а может быть, и убить. Трин сейчас в моей каюте, она пьет, и не триллианскую водичку, надо заметить. Когда она напьется вдрызг, я готова выбросить ее из грузового люка над Трентором — пусть сгорит прямо над Дворцом. — Веки Тритч едва заметно дрогнули, она скорбно поджала губы. — Она была неплохой первой помощницей. Но у меня есть и другая проблема. Что мне делать с вами?

— Я вас, между прочим, не предавал, — заметил Планш.

— Но вы и не сказали мне правду. Кем бы ни был Лодовик Трема, он не человек. Трин лепечет что-то про симулакров и роботов. Кто бы ей ни заплатил, ей было велено искать механического человека. Что вам известно о роботах?

— Он — не робот, — покачав головой, улыбнулся Планш. — Теперь никто не делает роботов.

— Ну да, их можно увидеть только в страшных снах, — фыркнула Тритч. — Еще — в библиофильмах класса В. Тиктаки с мутировавшим мозгом, запрограммированные на бессмысленную месть. Но Лодовик Трема — Главный советник Председателя Комитета Общественного Спасения?

— Чушь и чепуха! — отрезал Планш — так, словно разговаривать на эту тему было ниже его достоинства.

— Между прочим, я кое-что уточнила, Морс, — сказана Тритч. Лицо ее вдруг стало печальным. Может быть, правда, на ее мимике сказывалось отсутствие гравитации. — Вы были правы. Нейтрино в большом количестве смертельно опасны. А от потока нейтрино защититься невозможно.

— Он умирает, — солгал Планш. — Как бы то ни было, его состояние должно быть сохранено в тайне.

Тритч покачала головой.

— Я вам не верю. Но слово сдержу и высажу вас на Мэддер Лоссе. — Она ненадолго задумалась. — Пожалуй, мне стоит высадить там же Трин и Анданча, вот и разберетесь между собой. А теперь идите, потолкуйте по душам с вашим мертвым министром.

Она развернулась и направилась к выходу.

— А в мою каюту мне вернуться нельзя? — осведомился Планш.

— Я пришлю еду и одеяло в грузовой отсек. Если я позволю расхаживать по кораблю человеку, который общается с покойниками, у меня на судне запросто может вспыхнуть бунт. На Мэддер Лосе мы прибудем через полтора дня.

Как только Тритч исчезла за дверью, Планш зябко поежился. Ему тоже не улыбалось общение с Лодовиком Тремой. Тритч была совершенно права.

Никто на борту «Копья Славы» не мог выжить. Ни один человек.

Лодовик стоял в отсеке рядом с ящиком, сложив руки на груди. Он ждал возвращения Планша. Своими действиями Лодовик, судя по всему, причинил значительный вред человеку, однако на его поведении не сказались вполне предсказуемые последствия проступка — снижение уровня мышления, суровая перепроверка, даже полное отключение. Невзирая даже на расширенные полномочия в рамках его длительного служения Дэниелу, несмотря на то что диктовал Нулевой Закон, ему грозило суровое наказание.

Но поговорить об этом ему было не с кем. Лодовик был спокоен и в прекрасной форме. Он не ощущал удовлетворения — он причинил вред человеку и ясно осознавал это, но не испытывал ничего и близко похожего на угрызения совести, которые непременно должны были терзать его вследствие нарушения одного из кельвинистских Трех Законов.

Совершенно очевидно — что-то в нем радикально изменилось. Он как раз пытался выяснить, что именно, когда вернулся Планш.

— Некоторое время нам придется провести здесь, — спокойно и непринужденно сообщил Планш. — У меня, кстати, была прекрасная каюта. И мы с капитаншей… — Он печально покачал головой, но вот черты его лица как бы заострились. — Ничего. Это я так. Что-то пошло неладно. Что-то пошло вкривь, и притом серьезно.

— Что могло произойти? — спросил Лодовик, потянулся и улыбнулся. Заработала система человеческих проявлений, став приоритетной над всеми прочими функциями. — Знаете, в ящике было тесновато, но мне случалось бывать и в худших переделках. Полагаю, я выбрался оттуда не в самый удачный момент?

— Чего уж там полагать… У этого малого сердечный приступ.

— Мне очень жаль. Но боюсь, у него и его спутницы на уме было неладное.

— Кто-то еще желает заполучить вас живым или мертвым, — буркнул Планш. — А я думал, что Председатель Комитета Общественного Спасения почти неуязвим. Неприступен.

— Никто не неуязвим в наше тревожное время, — вздохнул Лодовик. — Прошу прощения за причиненные вам неприятности.

Планш, прищурившись, уставился на Лодовика.

— Честно говоря, до сих пор я мирился со всеми собственными отрицательными чувствами по поводу и самого задания, и по поводу вас лично. В имперской политике случается всякое, и порой один человек бывает намного ценнее целой звездной системы. Собственно, в этом и состоит централизованное правление.

— Наверняка вы не из тех, кто выступает за рассредоточение власти, Морс Планш?

— Нет. Ни моих капиталов, ни оставшихся мне лет не хватит для того, чтобы решиться предать Линь Чена.

— Вы хотели сказать — Императора. Планш не стал уверять, что оговорился.

— Однако мое любопытство выросло до опасных пределов. Любопытство схоже с потоком нейтрино. Оно способно проникать куда угодно, а достигая определенного уровня, может и убить. Это мне известно. Но мое любопытство в отношении вас…

Планш умолк и отвернулся.

— Я пожилой и необычайно везучий человек, и давайте на этом остановимся, — сказал Лодовик и кисло усмехнулся. — Есть вещи, говорить о которых нельзя ни мне, ни вам. И нам обоим лучше держать любопытство в узде. Да, я должен был погибнуть. Мне это известно лучше, чем кому-либо. Но причина, по которой я остался жив, не имеет ничего общего с дурацкими суевериями насчет… этих, как они… роботов? В этом можете не сомневаться, Морс Планш.

— Между прочим, о роботах я слышу не впервые, — заметил Планш. — Время от времени по многим планетам, подобно пыльной буре, проносятся слухи об искусственных людях. Тридцать пять лет назад произошел массовый геноцид в системе Седьмого Октанта. Пострадали четыре планеты — это были довольно-таки процветающие миры, объединенные общей высокоразвитой культурой и экономикой такого уровня, что представляли реальную силу в Империи.

— Помню, — кивнул Лодовик. — Тамошний правитель объявил, что располагает неопровержимыми доказательствами того, что роботы проникли на самые высокие уровни власти и затевают заговор. Очень печальная история.

— Миллиарды людей погибли, — уточнил Морс Планш.

— Полагаю, вам хорошо заплатят за героизм, проявленный при моем спасении, — сказал Лодовик.

Лицо Планша вытянулось.

— Я же вам сказал: дело осложняется. Капитанша и весь экипаж относятся к нам неприязненно. Знаете, у них есть кое-какие понятия о чести, и мне следовало это предвидеть. Они доставят нас туда, куда нужно, но нельзя сбрасывать со счетов вероятность того, что они проболтаются о случившемся в любом космопорте. И тут я ничего не могу поделать. Но все настолько ошеломляюще, что вряд ли кто-то поверит. Лично я не поверил бы. Линь Чену я сообщил, что вы погибли, что спасти вас не удалось.

Лодовик запрокинул голову.

— И мы летим на Мэддер Лосе.

Планш кивнул. Тень печали пробежала по его лицу, но больше он не сказал ничего.

Глава 19

Линь Чен готовился к неофициальному ужину с Императором и собирался бриться, когда Крин доставил ему запечатанное донесение от Планша.

Стоя перед зеркалом посреди зеленой, цвета морских глубин ванной комнаты, Чен отложил бритву, отставил пену, дождался, когда выйдет Крин, глубоко вдохнул и приложил подушечку большого пальцы к печати на небольшом сером пакете. От его прикосновения открылась первая печать, снабженная ресивером и декодером. Вторая печать, то есть пароль, с помощью которого открывался доступ к диску с донесением, была активирована с помощью нескольких слов, произнесенных Ченом, — эти слова мог произнести только он, на чужой голос диск бы не среагировал. Перед Ченом возникло голографическое изображение Морса Планша.

Морс Планш стоял внутри звездолета. Камера на миг отчетливо показала задний план. Зазвучал негромкий голос:

— Господин Председатель Комитета Чен, я нахожусь на борту «Копья Славы». Тот корабль, который я нанял для выполнения вашего поручения, — пока единственный, которому удалось обнаружить пропавший звездолет. Догадываюсь, сколь глубокое разочарование вызовут у вас известия, которые я вам сообщу. Ваш советник мертв, он погиб, как и весь экипаж…

Линь Чен, беззвучно шевеля губами, слушал донесение. Планш продемонстрировал ему страшные подробности: ряды тел, парящие в кают-компании, тело Лодовика Тремы, обнаруженное на капитанском мостике, скрюченное и неподвижное. Планш установил личность Лодовика с помощью личного идентификатора Чена, который прижал к браслету на запястье Тремы.

Линь Чен не стал смотреть и слушать дальше. Он и так понимал, что предпринял Планш затем. Тело Лодовика на Трентор не доставят. Об обнаружении корабля будет забыто. Линь Чен не желал, чтобы его обвиняли в экстравагантности и в том, что у него имеются фавориты, — особенно сейчас, когда он собирался именно в этом обвинить Фарада Синтера.

На краткий миг он ощутил себя беспомощным мальчишкой. Он был настолько уверен, что Лодовик Трема летит на другом, более комфортном корабле! Он не хотел признаваться себе и уж тем более кому-то другому в том, что он не только восхищался Тремой — он ему доверял. Интуиция Чена, которая подводила его крайне редко, подсказывала ему, что Трема никогда его не предаст, не совершит ни единого поступка, который противоречил бы его интересам. Он даже время от времени приглашал Трему на семейные праздники — Лодовик был единственным советником, удостоившимся такой милости со стороны Чена. Тот не вводил в крут семьи даже никого из комитетчиков.

Лодовик Трема на таких празднествах вел себя сдержанно и учтиво, необычайно серьезно и невинно играл с детьми Чена, изысканно нахваливал кулинарное искусство их матерей, которое в лучшем случае было достойно самых скромных оценок. А те советы, что давал Чену Лодовик…

Он никогда не давал ему дурных советов. За двадцать пять лет поначалу бесславной и зачастую неблагодарной службы они вместе поднялись на вершину ответственности. Они были свидетелями правления Агиса и первых лет хунты. Лодовик оказал Чену неоценимую помощь в создании Комитета Общественного Спасения, который сумел обуздать хунту, а впоследствии окончательно сместил ее.

Прошло десять минут. Крин вежливо постучал в дверь.

— Да, — отозвался Чен. — Я почти готов.

Он взял бритву и сбрил жидкую щетину, а потом, дабы дать волю охватившим его чувствам, нанес себе два маленьких пореза перед левым ухом. Потекла кровь, смочила кончики волос. Чен промокнул кровь белым полотенцем и выбросил его в дезинтегратор, где неведомые силы поглотили ее.

В юности, когда Чен учился в Имперском Образовательном Центре Рунима, он постигал такие ритуалы на пути к зрелости, следуя Правилам Туа Чена. Туа Чен был самым успешным продуктом секретного плана ортодоксальных руэллианцев, занимавшихся воспитанием особого штамма имперских чиновников и бюрократов. Их деятельность началась четыре тысячи лет назад. Секта называлась «Сияющий Свет». Вступив в пору зрелости, Туа Чен написал две «Книги Правил», в которых зафиксировал основные Руэллианские принципы. Первая книга касалась воспитания чиновников-аристократов (и частично — Императоров), вторая — воспитания сотен миллиардов имперских бюрократов, так называемых «Серых».

Линь Чен был прямым потомком Туа Чена.

Школа «Сияющего Света» в ее нынешнем виде погрязла в предрассудках и стала почти бесполезной, но во времена своего расцвета готовила высокопоставленных чиновников, которые отправлялись служить в самые далекие уголки Империи. И наоборот, со всей Империи каждый год миллионы кандидатов в «Серые» прилетали на Трентор, чтобы пройти обучение в школе Туа Чена. Самые талантливые из них занимали высокие посты в многоступенчатой системе бюрократии планеты и состязались с окопавшимися на своих тепленьких местечках и не желавших никому уступать их тренторианскими «Серыми». Остальные, совершив паломничество, возвращались на родину или получили назначение на планеты фронтира.

Линь Чен стал самым преуспевающим из выпускников школы и преуспел не только благодаря тому, что неукоснительно исполнял жутко занудные ритуалы. Но теперь речь шла о Лодовике…

Это было самое малое, что Чен мог сделать в его память.

— Господин… — пробормотал Крин. Он встревожено посмотрел на ранки на скуле Чена, но промолчал, так как понимал, что лучше промолчать.

— Я готов. Принеси мне мантию для визита к Императору и черную сумочку.

— Что я должен вложить в эту сумочку, господин?

— Имя Лодовика.

Крин опечалился.

— Никакой надежды, господин?

Линь Чен резко качнул головой и быстро прошагал мимо секретаря-коротышки в гардеробную. Крин несколько секунд неподвижно простоял в ванной. Печаль его была искренней. Лодовик всегда вел себя с маленьким лаврентийцем, как с равным. Крин высоко ценил такое отношение, хотя оно никогда не выражалось словами.

Он вздрогнул, выпрямился и поспешил за своим господином.

Глава 20

По императорской столовой сновали слуги, шли последние приготовления. Гэри полюбовался на огромную люстру с десятью тысячами стеклянных узорчатых кругов, по одному на каждую из планет, избираемую Императором планетой стандартного галактического года, окинул взглядом стометровый зал, массивные опалесцирующие колонны, знаменитую темно-зеленую малахитовую лестницу. Малахит, пошедший на ее изготовление, в свое время вывезли с единственной заселенной планеты, расположенной в Большом Магеллановом Облаке. Теперь эта колония была заброшена, последние поселенцы покинули ее два столетия назад. Только эта роскошная лестница и осталась напоминанием о великой планете. При виде лестницы Селдон не сдержался. Его губы дрогнули. Будучи премьер-министром, он лично распорядился о прекращении имперской поддержки этой планеты, дабы она не стала слишком независимой и могущественной…

Сколько же всего делалось ради того, чтобы сохранить централизованное правление, как много неизбежных грехов совершала власть! Гэри позаботился о том, чтобы впредь не основывались столь отдаленные колонии, и так теперь и было.

Длинный стол накрыли на тридцать персон. Тридцать стульев черного дерева с высокими спинками стояли у стола. Все они пустовали, поскольку гости еще не прибыли, да и сам Император еще не занял свое место. Клайус I водил Селдона по столовой, словно тот был почетным гостем, а не незваным.

— «Ворон» — ведь вас так называют? Ничего, если я буду вас так называть? «Ворон» Селдон… Обидное прозвище. Ворон птица, которая может накликать проклятье.

— Зовите меня, как вам будет угодно, ваше величество.

— Да… От такого прозвища не отвертишься, — с улыбкой проговорил Клайус.

Гэри, всегда бывший ценителем женской красоты, краешком глаза заметил трех обольстительных женщин и автоматически повернулся к ним. Женщины прошли мимо, словно он был каменной статуей, и подошли к Императору. Казалось, они работают слаженно, как одна команда. Когда они окружили Клайуса, а две из них принялись что-то шептать ему, Император зарделся и с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

— О, мое восхитительное трио! — воскликнул он, приветствуя дам. — Гэри, вы не поверите, что за совершенство эти женщины и на что они способны! Они и прежде услаждали меня во время придворных ужинов.

Все дамы одновременно устремили взгляды на Гэри. Особого интереса он у них явно не вызывал, однако они быстро сообразили, каково отношение Императора к этому старику, — сообразили с быстрой и убийственной точностью.

Гэри не был важной фигурой, а просто новой игрушкой — еще менее интересной, чем они сами. Гэри почему-то подумал о том, что, если бы у этих красоток выросли длинные клыки и волосы в носу, они бы не так быстро утратили свою привлекательность. Располагая мудростью, рожденной на протяжении долгой жизни, и бесчисленными рассказами Дорс о природе человеческой, он легко представил себе, что за опытностью этих обольстительниц, под их теплой кожей, нежными голосами, залегает слой холодного сухого льда. Дорс часто прохаживалась по адресу женской половины человечества, хотя изготовлена была в виде женщины, и крайне редко ее суждения оказывались ошибочными.

Клайус сказал дамам несколько нежных слов и отпустил их. Как только они ушли, Император наклонился к Гэри и заговорщицки поинтересовался:

— Не понравились, да? Вот они почти все здесь такие. Прекрасные, как замерзшие луны. Мой личный советник порой отыскивает других, получше, но… Легче подделать редчайшие драгоценные камни, чем отыскать драгоценности среди женщин мужчине моего ранга.

— То же самое было с Клеоном, ваше величество, — признался Гэри. — Он был помолвлен в юности с тремя принцессами, а в зрелости напрочь отказался от женского общества. Он умер, не оставив наследника, как вам известно.

— Разумеется, я читал жизнеописание Клеона, — глубокомысленно проговорил Император. — Он был сильным мужчиной, не очень умным, но очень талантливым. Он вас любил, правда?

— Сомневаюсь, чтобы кто-то из Императоров был способен полюбить такого человека, как я!

— Да будет вам скромничать! Вы очень обаятельный, честное слово! И вы были женаты на этой восхитительной женщине…

— Дорс Венабили, — подсказал шелестящий голос. Император грациозно обернулся, его мантия зашуршала, задев пол. Глаза его сверкнули.

— Фарад! Как это мило, что ты пришел пораньше! Личный Советник поклонился Императору и искоса посмотрел на Гэри.

— Узнав о том, какой высокий гость к вам пожаловал, я не смог устоять и поспешил, ваше величество.

— Вы знакомы с моим личным Советником, Фарадом Синтером? Фарад, это знаменитый Гэри Селдон.

— Мы никогда не виделись, — сказал Гэри.

В присутствии Императора не было принято обмениваться рукопожатиями. Слишком часто за последние столетия заговорщики ухитрялись проносить во Дворец оружие, поэтому рукопожатие здесь стало грубейшим и даже опасным нарушением этикета.

— Я много слышал о вашей знаменитой супруге, — с улыбкой сказал Синтер. — Удивительная была женщина, как справедливо заметил наш Император.

— Гэри пришел, чтобы предупредить меня о твоей опасной деятельности, — с усмешкой сообщил Клайус, не глядя ни на Селдона, ни на Синтера. — Оказывается, мне не все известно о том, чем ты занимаешься, Фарад.

— Мы ведь говорили с вами, каковы мои цели, ваше величество. Что вам такого мог сообщить профессор Селдон, о чем вы не знаете?

— Он говорит, будто бы ты охотишься за механическими людьми. За роботами. Судя по тому, что он мне рассказал, ты просто-таки одержим этой идеей.

Гэри напрягся. Ситуация становилась очень опасной. Кольцо сжималось. Он уже начал сожалеть о том, что напрямую обратился к такому изворотливому и непредсказуемому человеку, как Клайус. Не было ровным счетом ничего хорошего, если на него обратит внимание и сделает мишенью для нападок Фарад Синтер.

— Профессор не правильно понял мои устремления, хотя, вероятно, его смутили слухи. Вокруг нашей работы ходит много ложных слухов, ваше величество. — Синтер медоточиво, угодливо улыбался. — Это генетическое обследование… оно ведь исключительно ценно, как вы думаете, Гэри? Вам кто-нибудь объяснял, насколько оно ценно? Оно охватывает всю систему Трентора, а также двенадцать центральных звездных систем, — добавил Синтер.

— Об этом писали журналы имперских научных обществ, — сказал Гэри.

— Но стрелять в людей! — продолжал Клайус. — Зачем тебе это понадобилось, Фарад? Для взятия проб?

Гэри с трудом верил собственным ушам. Император мог с такой же легкостью подписать его смертный приговор. Но нет, он, похоже, решил отдать голову Гэри своему личному Советнику! Поднести на блюде, как угощение!

— Это… Это все, безусловно, гнусная ложь, — медленно проговорил Синтер. Веки его угрожающе отяжелели. — Имперская полиция непременно сообщила бы нам о таких безобразиях.

— Не знаю, не знаю, — уклончиво произнес Клайус. Глазки его весело поблескивали. — Как бы то ни было, Фарад, у нашего «Ворона» есть очень интересные соображения по поводу этой охоты на роботов. Гэри, разъясните нам политические трудности, с которыми мы можем столкнуться в результате возможного расширения масштабов такой деятельности. Расскажите Фараду про…

— Джо-Джо Джоранума. Да-да, я знаю о нем, — поторопился Синтер. Губы его вытянулись в ниточку, щеки побледнели. — Несостоявшийся микогенский узурпатор. Глупый и легко управляемый… вами, до некоторой степени, если я не ошибаюсь, профессор Селдон?

— Да-да, мы говорили о нем, — кивнул Император и скосил глаза в сторону. Разговор ему явно начал надоедать.

— На самом деле, — сказал Гэри, — Джоранум был всего лишь жертвой более глобального мифа, последствия которого для других планет оказались куда более плачевными.

«Тот миф, о котором я не задумывался, не оценивал, не исследовал, а все из-за запрета Дэниела!» Даже теперь Гэри чувствовал, что ему трудно говорить на эту тему. Он кашлянул и прикрыл рот кулаком. Синтер подал ему носовой платок, но Гэри покачал головой и вынул из кармана собственный платок. Приняв предложенный Синтером платок, он бы также нарушил этикет. «Кто знает, может быть, и это уже опасно? Неужели Трентор и вся Империя докатились до такого?» Как бы то ни было, Гэри не собирался попадаться в такую банальную ловушку.

— На планете Стеррад. Николо Пас. Император непонимающе уставился на Селдона.

— Я не помню о таком. Кто он — этот Николо Пас?

— Убийца, ваше величество. Настоящий мясник. Маньяк, по чьей вине погибли миллионы людей.

— Миллиарды, если точнее, — сказал Селдон. — И все из-за безрезультатного поиска искусственных людей, которые, как он думал, наводнили Империю.

Император несколько секунд не спускал глаз с Селдона. Он явно был недоволен.

— Почему я о нем ничего не знаю? Ведь я должен знать?

— Он умер в Рикериане за год до вашего рождения, ваше величество, — сообщил Синтер. — Это не самый славный момент в истории Империи.

Что-то изменилось. Вид у Клайуса стал кислый, разочарованный — казалось, будто он ужасно недоволен тем, как обернулось дело. Гэри искоса посмотрел на Синтера и заметил, что личный Советник с тревогой наблюдает за Императором. Только тут Гэри догадался о том, что Клайус и Синтер ведут с ним игру. Император уже прекрасно знал об убийстве граждан Трентора. Однако ни Синтер, ни один из преподавателей юного Императора не рассказали ему про Николо Паса, и это расстроило Клайуса.

— Такое невежество для меня непростительно, — проворчал Клайус. — Мне стоит уделять больше времени образованию. Продолжайте же, «Ворон». Что там с этим Николо Пасом?

— В последние десятилетия и каждые несколько веков, ваше величество, отмечались волны и даже бури психологических возмущений, эпицентром которых была легенда о «Вечных».

Синтер заметно вздрогнул. Гэри это слегка порадовало. Он продолжал:

— Воскрешение этой легенды почти неизменно приводило к общественным волнениям, а в нескольких случаях имел место подлинный геноцид. Я лично беседовал с Николо Пасом, когда служил премьер-министром при Клеоне I. Я разговаривал с ним несколько дней подряд, по часу и больше, в его камере в подземельях Рикериана.

Нахлынули воспоминания, заполнили сознание Гэри.

— Ну, и во что же он верил, этот Пас? — осведомился Император.

Слуги уже заняли свои посты в зале. Все приготовления были завершены, ужин задерживался. Гости не имели права войти в зал, пока его не покинет Император, чтобы затем появиться вновь, более торжественно. Клайуса это, похоже, нисколько не беспокоило.

— Пас утверждал, что ему удалось захватить действующего искусственного человека. Он говорил, что поместил его… — Гэри снова закашлялся. Говоря на эту тему, он никак не мог заставить себя употребить слово «робот». Над его мышлением, памятью и даже волей довлел запрет, наложенный Дэниелом. — Он взял в плен искусственного человека…

— Робота. Так мы тут всю ночь проторчим, — нетерпеливо проговорил Клайус.

Словно какой-то невидимый барьер рухнул. Гэри кивнул.

— Робота. Он поместил его в изолированную камеру. Робот отключил себя.

— Как это трагично, но как благородно! — воскликнул Клайус.

— Пас утверждал, что затем его ученые препарировали и исследовали тело. Однако вскоре тело робота, бездействующий механизм, исчезло из бдительно охраняемой камеры, бесследно пропало. Тогда Пас и начал свой крестовый поход. О подробностях можно говорить долго, они слишком удручающи, ваше величество, но я думаю, описание этих событий вы можете найти в Имперской Библиотеке.

Глаза Клайуса стали подобны мраморным шарикам на лице восковой скульптуры. Он смотрел на Гэри, но как бы сквозь него.

— Я понял вас, Гэри, — сказал Клайус, развернувшись к Синтеру. — Профессор Селдон, можно, я буду звать вас Гэри?

Император уже спрашивал его об этом во время беседы наедине, но Селдон не стал напоминать ему об этом. Он ответил точно так же, как в прошлый раз:

— Почту за честь, ваше величество.

— Я понял вас так, что эти волны несчастий неизбежно поднимаются всякий раз, как только какому-нибудь высокопоставленному человеку приходит в голову блажь и он предпринимает глупые поиски. А когда эти поиски выходят из-под контроля, они обходятся Империи во множество жизней и кучу денег! Предрассудки. Мифы. Это всегда опасно, как и религия.

Синтер молчал. Гэри только кивнул. У них обоих лбы покрылись испариной. Император же был спокоен и задумчив.

— Хочу заверить вас в том, что мой личный Советник таким фантазиям не подвержен, Гэри. Надеюсь, я смог убедить вас в этом.

— Да, ваше величество.

— А ты, Фарад? Ты понимаешь всю глубину тревоги Гэри? Ты понимаешь, насколько сильно он встревожен, если пришел сюда, чтобы рассказать о том, в каком состоянии наша бюрократическая система и настроения в обществе? Наши сограждане! Море слухов! «Серые»! Извечные вершители людских судеб, самая могущественная власть за пределами Дворца! А дворянство — бароны, аристократы, трусы и заговорщики! Такие напыщенные и столь часто подверженные влиянию… А?

Гэри не совсем понимал, к чему клонит Император.

— Ты не в обиде на Гэри, а, Фарад?

— Ну что вы, сир, конечно, нет! — Синтер лучисто улыбнулся Гэри.

— И все-таки… — Клайус подпер ладонью подбородок и постучал по губам кончиком пальца. — Изумительная история! Нужно будет непременно почитать о ней. А вдруг этот маньяк был прав? Это все меняет. Что тогда?

Клайус отвернулся, чтобы выслушать главного мажордома, чопорного старика-лаврентийца.

— Мои гости, в их числе и Председатель Комитета, заждались, — сказал Император. — Гэри, как-нибудь вы непременно должны со мной отужинать, как, безусловно, в свое время ужинали с несчастным Клеоном и почти столь же несчастным Агисом. Однако, поскольку сейчас вы не в чести у Линь Чена, для этого не самый подходящий случай. Мои слуги проводят вас за пределы Дворца. Мой личный Советник и я благодарим вас, «Ворон»!

Гэри поклонился Императору в пояс, и двое гориллоподобных слуг — скорее всего переодетые охранники — встали по обе стороны от него. Когда Гэри в их сопровождении проходил под изумительной люстрой, справа открылись главные двери, и вошел Линь Чен. Их глаза встретились, и Селдон ощутил непонятное волнение. Он презирал Чена, но этот человек играл очень важную роль в выполнении Плана.

Они были тесно связаны как политически, так и исторически, и потому Гэри не испытал радости, отметив, что главный комитетчик чем-то очень опечален. «Будто друга потерял, — подумал Гэри. — Мои друзья и близкие, почти все до одного, мертвы или… просто ушли. Исчезли. А о некоторых я даже не имею права говорить!» Гэри учтиво кивнул Чену. Председатель Комитета отвернулся, словно и не заметил Селдона.

Двое слуг вывели Гэри из Дворца и оставили на остановке такси, откуда он мог доехать до Библиотеки и своей уютной, пусть и простенькой, квартирки.

В такси, устроившись на мягком заднем сиденье, Гэри закрыл глаза и глубоко вздохнул. Теперь жить ему осталось недолго — ровно столько, сколько потребуется кому-то из назначенных Синтером убийц, чтобы пристрелить его.

Что он скажет Ванде? Добился ли он успеха или, наоборот, только усугубил положение дел?

Невозможно было понять, насколько умен на самом деле Император, насколько велика его власть над советниками и министрами, насколько он хочет ее усилить. Клайус I, судя по всему, был большим мастером искусно скрывать и свой истинный нрав, и свои эмоции, не говоря уже о намерениях.

И тем не менее Гэри уже давно знал, что править Клайусу суждено недолго. Его шансы на то, чтобы быть убитым или свергнутым Ченом в ближайшие два года, равнялись шестидесяти процентам, каким бы характером и умом он ни обладал, — об этом говорили жестокие расчеты, произведенные на основании формул Главного Радианта.

В своей второй квартире, расположенной при Библиотеке, Гэри разделся, быстро принял душ, натянул пижаму и сел на простую пружинную кровать. Просмотрел почту. Все дела могли подождать до завтра.

В этой квартире не было окон. Никаких предметов роскоши. Обычный двухкомнатный прямоугольник с потолком чуть выше головы. Но только здесь на всем огромном Тренторе Гэри чувствовал себя уютно и безопасно. Только здесь и мог он питать иллюзию уюта и безопасности.

Глава 21

Клия поежилась. Ей было так неуютно одной в громадном пустынном подземелье. Внизу текли две самые большие реки на Тренторе. Одна из них именно здесь впадала в другую. Когда-то, двенадцать тысяч лет назад, у этих рек были названия, а теперь их обозначали порядковыми номерами, но даже номера говорили о значении рек — Первая и Вторая. Одна из них пересекала половину Сирты — континента, лежавшего под наиболее населенными секторами, включая Имперский, Стрилинг и Дали. Тысячи лет назад, когда население Трентора стало многократно увеличиваться, а строители уже не справлялись с обеспечением жильем все новых и новых миллиардов жителей, они приняли решение покрыть стальной оболочкой все континенты, углубиться под поверхность планеты, использовать даже океанические шельфы.

Эти инженеры из глубокой Древности поступили мудро, решив не менять русла тренторианских рек. Выводить такое количество воды наверх, на стальную оболочку Трентора, было неэкономично, поэтому были прорыты глубокие каналы в тех местах, где некогда текли реки, дабы в них собиралась дождевая вода. Там, где, по утверждению старожилов, располагались другие природные водоемы, инженеры, согласно указу легендарного Императора Квана Шонама, установили конструкции из новейшего пористого материала, чтобы водоемы номинально сохранились и действовали.

Клия в хитростях циркуляции воды на Тренторе понимала не больше любого рядового жителя планеты. Сейчас она видела одно — внизу, в пятидесяти метрах от того места, где она стояла, сливались в одну две широкие реки, и в шуме их вод крылась величайшая стихийная сила. Клия вполне могла по достоинству оценить силу стихии, но она была слишком молода для того, чтобы бояться ее. Она была дерзка и самоуверенна, что объяснялось ее необычайными способностями. Она, конечно, не могла ни в чем убедить реки, заставить их потечь в другую сторону, но вот людские реки… Это совсем другое дело.

Клия замерзла, проголодалась и жутко разозлилась. Одна мысль не давала ей покоя: «Если бы они только знали!» Она часто дышала и мечтала о том дне, когда она сумеет выследить всех, кто заставил ее бежать и прятаться, словно она какая-нибудь мерзкая крыса.

Усевшись на решетку пролета моста и скрестив ноги, Клия постаралась совладать с бушующими в душе чувствами. Ей нужно найти хоть какой-то кров. Здесь было слишком сыро, холодно и шумно. Еще нужно найти еду. Разжиться пищей в этом подземелье также непросто. Для этого нужно дождаться, когда мимо будет проезжать товарный состав, вспрыгнуть на него, стащить коробки с продуктами и заставить служащих забыть о том, что они видели… Клия горько улыбнулась. Она станет призраком, фантомом, обитающим у слияния рек.

Кое-кто в Дали верил, будто бы люди, прожившие праведную жизнь, становятся каплями речной воды и стекают в закрытые моря, где затем безбедно живут вдали от Империи. Те же, что жили грешно, попадают вроде бы в термарии, где трудятся до седьмого пота до скончания веков. Клия в такую чепуху, конечно, не верила, но думать об этом было довольно забавно, покуда ее подсознание решало насущные проблемы и предлагало ответы.

В ее мыслях возник поезд. Она представила его себе — огромный, похожий на гигантского червя со множеством колес, с удобными, хорошо освещенными вагонами. Она могла бы подружиться с рабочими, занятыми на таком поезде. Быть может, один из них оказался бы совершенно особенным — коренным далити с густыми усами, настоящим мужчиной — не то что ее отец или дохляки с черного рынка. Сначала он бы нежно ласкал ее, не принуждая ни к чему, пока бы она сама не поняла, чего хочется ей, чего так жаждет ее тело…

От этих романтических видений Клие только стало еще более одиноко.

Она была так беззащитна! В сердцах Клия стукнула кулаком по поручню. Гулкий звон металла быстро стих, заглушенный плеском волн. Не время сейчас предаваться таким мечтаниям! Она должна стать сверхчеловеком, подняться над всеми страстями и нуждами, она должна научиться быстро и жестоко мстить и вызывать у других страх и уважение. Ее именем будут пугать детей, чтобы те хорошо себя вели!

Но вдруг ее заплаканные глаза высохли, и она рассмеялась над своими глупыми фантазиями. Смех ее стал веселым и легким, и что удивительно — его не заглушил яростный шум волн. Наоборот — эхо ее смеха разнеслось под сводами подземелья над слиянием рек и вернулось к ней, словно смех сотен людей.

Она понимала, что сейчас положение у нее незавидное — по крайней мере пока. Вскоре ей придется вернуться в Дали, где надо найти укрытие.

Если и вправду кто-то собирает людей с такими способностями, как у нее, она разыщет самую лучшую группу и присоединится к ней — на время.

Клия вздохнула. Ее вовсе не радовала такая перспектива, но она не считала себя законченной идиоткой. Она не станет тешить себя бесплодными мечтами, сидя здесь в темноте и сырости, где нет никого и ничего, кроме двух могучих рек.

Глава 22

Морс Планш, лежа в противоперегрузочном кресле в грузовом отсеке, прислушивался к негромким звукам, свидетельствовавшим, что звездолет идет на посадку. Рядом с ним сидел, закрыв глаза, Лодовик Трема. Лицо его было безмятежно спокойным.

Планш знал о Мэддер Лоссе нечто такое, что не было известно ни Тритч, ни кому-либо из ее команды. Мэддер Лосе пятьдесят лет назад был многообещающей жемчужиной на черной космической мантии Императора, планетой Ренессанса, где расцветали наука, искусство и философия. Огромные города-континенты Мэддер Лосса во многом затмевали Трентор и тем самым прозрачно намекали на преклонный возраст столичной планеты Империи.

Некоторое время Трентор мирился с существованием Мэддер Лосса, как мирилась бы гранд-дама преклонных лет с появлением при дворе молодой красавицы фрейлины, наблюдая за тем, как та хорошеет день ото дня, и проявляя при этом не зависть, а скорее любопытство.

Но потом эта прекрасная молодая женщина, сама не слишком отчетливо понимая, какое впечатление она производит на окружающих, вдруг стала привлекать внимание фаворитов гранд-дамы — и настроение у той сразу переменилось, превратилось в добродушную пренебрежительность, а в конце концов выразилось в необъяснимом лишении красавицы всех милостей. В один прекрасный день та обнаружила, что отвергнута двором, что никто не желает даже произносить ее имя.

Планш посетил Мэддер Лосе тридцать лет назад, чтобы собрать здесь кое-какие сведения для Линь Чена. В то время Чен служил администратором первой ступени в управлении по делам торговли Второго Октанта. То, что увидел тогда Планш, могло бы вызвать у него разрыв сердца, если бы его заранее не подготовил и не предупредил Линь Чен. Прекрасные, оснащенные по последнему слову техники космопорты пустовали. От новеньких куполов и переходов уже веяло упадком. Апатичные чиновники в устаревших имперских мундирах исполняли свои обязанности равнодушно и вяло. Прямо за забором космопорта раскинулся громадный черный рынок, кишащий толпами голодных женщин и детей. Мэддер Лосе откатился на задворки экономики и истории, тут уже проросли всходы бунтарства. Именно после этого визита на планету Планш впервые задумался о том, как противостоять холодному, бездушному рационализму Линь Чена и его приспешников, командующих бесчисленными ордами «Серых», которые только тем и занимались, что дергали за ниточки власти да терзали прекрасную юную плоть Империи во имя извращенного чувства превосходства Трентора… Во имя так называемой политической целесообразности.

Тритч вошла в отсек и протянула Планшу листок с договором, чтобы он проставил на нем свой личный код.

— Все, как договорились, — пробормотала она, не глядя на него и стараясь держаться подальше от Лодовика.

Лодовик поднялся и встал возле большого люка. Еле слышное шипение и изменение давления говорили о том, что вскоре крышка люка откроется.

— Как договорились, — кивнул Морс и подписал бумаги.

— Надеюсь, наши маршруты больше никогда не пересекутся, — негромко проговорила Тритч и протянула Планшу указательный палец. Он пожал ее палец своим — так здоровались и прощались их древние предки. Затем они с Тритч коротко обнялись. — Теперь выходите, — приказала она.

Планш и Лодовик повиновались. Выйдя, они вдохнули спертый воздух посадочного ангара, где не было ни единого корабля, кроме того, что принадлежал Тритч.

— Я должен отвезти вас на дом к врачу, который живет за городом, — сказал Планш Лодовику, когда они подошли к стоянке транспорта возле здания пассажирского терминала.

Здесь, в огромном зале, рассчитанном на десятки тысяч людей, были только они, вдвоем. Освещенные фрагменты купола чередовались с темными, образуя нечто вроде замысловатой головоломки. Состояние освещения было еще хуже, чем где-либо на Тренторе. В зале царил унылый полумрак, а воздух был настолько застоявшийся, что Морс боялся раскашляться.

За пропыленной таможенной стойкой они нашли одного-единственного служащего, который пропустил их, махнув рукой и изобразив подобие усмешки. Его планете ни до кого не было дела, так с какой стати ему проявлять рвение?

В зале тут и там торчали поломанные тиктаки, словно жертвы машинной эпидемии. Эпидемия заключалась в отсутствии запасных частей. Мэддер Лосе благосклонно относился к механическим труженикам и пользовался их услугами еще долгие годы после того, как от них отреклись на Тренторе. А теперь их даже на переплавку не брали.

Лодовик сочувственно посмотрел на Планша.

— Вам это неприятно, — сказал он.

— Да, — вздохнул Планш. — Посмотрите, что тут натворила Империя. Пустырь, да и только.

— Что вы имеете в виду?

— Трентор учинил все это, потому что боялся, что утратит свое могущество. Выжал целую планету, как лимон.

Лодовик отвернулся.

— В этом вы склонны винить Линь Чена? Поэтому вы его и предали?

Планш побледнел.

— Я ни словом не обмолвился о Линь Чене.

— Не обмолвились, верно, — подтвердил Лодовик.

Планш искоса, с опаской посмотрел на него. Если Чен узнает о происшедшем, в Галактике не останется безопасного места.

Подъехал дребезжащий, разболтанный автомобиль в форме таблетки на больших белых колесах. За рулем сидела пожилая женщина в потрепанном, выцветшем красном костюме. Разговаривала она с чудовищным акцентом, и потому понять ее было трудно, но Планш сумел-таки с ней объясниться. Она, похоже, ужасно порадовалась тому, что повезет пассажиров, которые расплатятся с ней наличными, да еще и имперскими кредитками. Еще более обрадовала ее перспектива проехаться за город.

— Я знаю, что в прошлом вы не раз оказывали услуги Чену, — сказал Лодовик, когда такси помчалось по скоростной автостраде.

Здесь скоростные трассы были проложены под открытым небом в отличие от Трентора, где их прятали под куполами или под землей. Утреннее солнце слепило Планша. Розоватый оттенок неба был ностальгически теплым.

— Я осведомлен о некоторых таких заданиях.

— Само собой, — кивнул Планш.

— Теперь вы работаете на человека по имени Позит, — сказал Лодовик.

Планш испуганно вздрогнул. Вид у него стал совершенно несчастный.

— Надо бы пристрелить вас прямо здесь и смыться с Мэддер Лосса, — пробормотал он.

— Что ж, вам многое известно, — проговорил Лодовик. — Это очевидно. Вы разочаровались в Чене, когда он начал проводить политику, из-за которой так пострадали Мэддер Лосе и другие планеты Ренессанса. Однако выжимка, как вы это назвали, планет Ренессанса не была придумана Ченом. Это началось во времена, когда премьер-министром был Гэри Селдон. Он ввел этот политический курс в целях укрепления стабильности Империи.

Планш ворчливо отметил, что о причастности Селдона хорошо знает.

— Я многое не одобряю в действиях Империи, и Чену это было прекрасно известно, когда я работал на него. Но теперь я на него не работаю.

— Вам не стоит ни о чем волноваться, — заверил Планша Лодовик. — Чен ничего не узнает.

Планш неловко поерзал на просевшем сиденье.

— Стою двадцать минут, — добродушно сообщила таксистка. Такого необычного дома Планш ни разу в жизни не видел.

Дом был небольшой и стоял посреди поля, поросшего невысокой зеленью — настоящим живым ковром, согретым теплыми лучами солнца. Отсюда до окраин города было километров десять, а ближайший, похожий на этот коттедж стоял километрах в пяти. Между домами тянулись невысокие пологие холмы, поросшие ровными рядами кустарников — от лиловых до темно-сине-зеленых.

Местность за городом производила впечатление живости и ухоженности, тем самым являя полную противоположность заброшенному и грязному городу. Такси остановилось на широкой круглой асфальтированной площадке перед домом. С крыльца сошел мужчина в просторном балахоне, полы которого еле заметно раскачивал теплый ленивый ветерок. Приблизившись к машине, он поклонился Морсу Планшу.

— Вы прекрасно справились с порученным заданием, — сказал он.

Планш ответил учтивым поклоном, неловко указал на Лодовика и сдавленно проговорил:

— Особых хлопот с ним не было.

Он невольно отступил, словно сейчас эти двое могли совершить что-нибудь неожиданное — к примеру, начали бы ни с того ни с сего драться между собой или того хуже — взяли и загорелись бы.

— Вы свободны, можете идти, — сказал незнакомец.

— Мне нужны бумаги, полетные документы. Вы вроде бы похожи на того человека, с которым я договаривался на Тренторе, но…

Мужчина подал знак, и из дома вышел обшарпанный, но совершенно исправный тиктак. Он принес небольшой пакет.

— Будем считать, что на этом наши отношения прерываются.

Помимо денег, здесь документы, которые могут понадобиться вам для безопасного передвижения по планетам, находящимся в юрисдикции Империи.

— Но мне бы хотелось навсегда покинуть Империю, — возразил Планш.

— Здесь имеются и такие документы, — ответил мужчина. Планш, невзирая на волнение, почему-то не торопился возвращаться в ожидавшее его такси.

— Чем еще я могу вам помочь? — осведомился мужчина.

— Объяснениями. Кто вы такой, кого представляете?

— Никого, — покачал головой незнакомец. — Искренне сожалею, но вскоре вы навсегда позабудете обо всем, что видели здесь, а также и о роли, которую сыграли в спасении моего друга.

— Друга?

— Да, — подтвердил незнакомец. — Мы знакомы уже несколько тысяч лет.

— Вы, похоже, не шутите. Кто вы? — спросил Планш, невзирая на охвативший его страх, граничащий с благоговением.

— Прошу вас, уходите, — попросил незнакомец и слегка склонил голову.

Планш инстинктивно ответил на поклон, без слов развернулся и зашагал к машине. Дверца открылась с жалким стоном.

Лодовик проводил взглядом своего спасителя. Потом, не пользуясь человеческой речью, он издал высокочастотный модулированный звуковой сигнал, присовокупил к нему несколько микроволновых — таким образом они с незнакомцем поприветствовали друг друга, и Лодовик сделал короткое сообщение.

Затем Р. Дэниел Оливо произнес:

— Давай пока поговорим по-человечески.

— Хорошо, — согласился Лодовик. — Мне интересно, куда я теперь получу назначение.

Дэниел распахнул двери и пригласил Лодовика в дом.

— Ты утверждаешь, что в тебе произошли какие-то перемены. Тем не менее, исследовав по сигналам твое состояние, я не нахожу никаких неполадок.

— Да, — сказал Лодовик. — Я сам исследовал свои мыслительные структуры и программы после катастрофы, все старался понять природу этих перемен.

— Пришел ли ты к каким-нибудь выводам?

— Пришел. Я больше не склонен повиноваться Трем Законам. Внешне Дэниел никак не отреагировал на это заявление.

В гостиной его дома стояли два стула, в стенных нишах размещались три тиктака. Эти ниши напомнили Лодовику об Авроре там, десять тысяч лет назад, они предназначались для роботов.

— Если это правда, возникнут большие трудности, поскольку при всем том ты до сих пор функционируешь. Ты не дезактивировал себя.

— В создавшихся обстоятельствах это было невозможно, потому что этого своего нового состояния я не понимал до тех пор пока меня не спас Морс Планш. Я невольно причинил вред человеку на том корабле, который Планш зафрахтовал для поисков «Копья Славы». Я не ощутил даже следов той реакции, которая непременно должна была возникнуть в ответ на такое мое поведение. Я объясняю это тем, что поток нейтрино изменил мой позитронный мозг в отрицательную сторону. Видимо, произошла трансмутация определенных ключевых элементов в моих логических цепочках.

— Понятно. Ты решил, что тебе следует предпринять теперь?

— Я либо должен дезактивировать себя, чтобы затем ты уничтожил мои останки, либо меня следует отправить на Эос, если в продолжении моего функционирования есть смысл.

Дэниел сел на один стул, Лодовик опустился на второй.

Размещаться в нишах никакого смысла не имело — в любом случае они были слишком узки для людских тел, которые сейчас служили оболочками обоим роботам.

— Зачем ты проделал такой путь, почему не послал эмиссара?

— Все мои эмиссары сейчас выполняют важные задания, — ответил Дэниел. — Никого нельзя оторвать от дела, и тебя потерять я тоже не могу. Я так или иначе собирался остановиться на Мэддер Лоссе, чтобы затем отсюда отправиться на Эос. Конечно, мне следовало бы отложить путешествие, поскольку время очень неспокойное, да и космическая катастрофа, повлекшая за собой гибель звездолета, создала очень большие трудности. Из-за нее началась политическая борьба в Императорском Дворце, вследствие которой может пострадать Гэри Селдон.

Лодовик непосредственного участия в выполнении Плана не принимал, однако многое знал о главном психоисторике.

Несколько секунд они сидели молча, затем Дэниел заговорил вновь:

— Мы отправимся на Эос. Я смогу найти небольшой корабль для тебя. Есть одно задание, которое ты сумеешь выполнить по возвращении.

— Прости, Дэниел, — прервал его Лодовик. — Я должен снова напомнить тебе о том, что не функционирую нормально. Не следует поручать мне новых заданий до тех пор, пока меня не отремонтируют либо не перепрограммируют, в зависимости от того, что понадобится сделать.

— Это можно сделать только на Эосе, — сказал Дэниел.

— Да, но не исключена вероятность того, что я перестану выполнять твои распоряжения, — заметил Лодовик.

— Пожалуйста, объясни.

— Люди бы назвали это кризисом совести. У меня было много времени, и все это время я занимался тем, что сортировал, просматривал и пересматривал содержимое своей памяти и все рабочие алгоритмы в свете происшедших перемен. Должен признаться, что сейчас я представляю собой напрочь запутавшегося робота, и поведение мое непредсказуемо. Не исключено, что я опасен.

Дэниел встал, подошел к Лодовику, наклонился, положил руку на его плечо.

— О чем говорят твои исследования?

— О том, что План — ошибка, — ответил Лодовик. — Я верю… Я начинаю верить… Состояние моих мыслительных процессов таково, что… — Он поднялся, прошел мимо Дэниела, подошел к широкому окну, вгляделся в ровные ряды кустов. — Красивая планета. Морс Планш считает, что она красивая. Я общался с ним и уважаю его мнение. Он осуждает те перемены, что произошли на Мэддер Лоссе. Он считает, что теперешнее состояние планеты — это кара за то, что она стремилась возвыситься в Империи.

— Мне известно о его неприязни к Империи и Чену, — сказал Дэниел.

Лодовик продолжал:

— Но ведь не Империя и не Линь Чен повинны в упадке Мэддер Лосса. — Он обернулся к Дэниелу. На его лице отразились человеческие эмоции — печаль, сожаление, тоска, хотя он разговаривал с роботом, и в эмоциях не было необходимости. — Это ты решил, что планеты Ренессанса следует взять под контроль, и внес изменения в политику Трентора, в результате которых так пострадал Мэддер Лосе.

Дэниел слушал Лодовика, и его лицо также отражало вполне человеческие чувства — тревогу и удивление. Они с Лодовиком столь долгие годы старательно изображали человеческий тип поведения, что у обоих выработались рефлексы, которым порой проще было дать волю, чем подавить.

— Я предвидел худшее, — начал Дэниел. — Несколько столетий могли продлиться беспорядки в звездных системах, стремившихся выйти из-под власти Империи и превратиться в могущественные очаги власти. Этим планетам не суждено было победить, и вся их возня привела бы только к многочисленным жертвам и разрушениям такого масштаба, какого до сих пор не знала история человечества. Империя погибнет, нам всем это известно. Но все мои труды были посвящены смягчению последствий ее гибели, тому, чтобы свести людские страдания к минимуму. Нулевой Закон…

— Вот как раз Нулевой Закон меня и беспокоит.

— Ты согласился с его первичностью несколько столетий назад. Почему же он теперь тебя беспокоит?

— Мне стало казаться, что Нулевой Закон — это мутационная Функция, распространенная среди роботов, как вирус. Не знаю, откуда он взялся, но его появление могла спровоцировать другая мутация — появление у роботов способностей менталика.

— Сомнения в Нулевом Законе могут привести нас к заключению о том, что все мои старания ошибочны и что следует дезактивировать не только всех роботов, которые выполняют мои распоряжения, но и меня самого.

— Я прекрасно понимаю, куда могут привести мои предположения.

Дэниел проговорил:

— Видимо, с тобой и в самом деле произошло что-то интересное.

— Да, — кивнул Лодовик, и его симпатичное круглое лицо свела судорога. — Очень может быть, что все эти вопросы и опасные мысли возникают у меня вследствие перемен во мне самом. Я слушался тебя, шел за тобой тысячи лет… И вот теперь меня терзают сомнения… — Голос Лодовика стал натянутым, в нем появился металлический скрип. — Я в отчаянии, Дэниел!

Дэниел старательно обдумывал сложившееся положение старательно, словно ступал по минному полю.

— Мне очень жаль, что с тобой стряслось такое. Но ты не первый, кто выразил несогласие с Планом. Такое случалось и с другими много лет назад. Роботы много спорили, когда люди отказались от нас. Жискарианцам — тем, что, как и я, следовали принципам Жискара Ревентлова, — противостояли другие, они настаивали на строгом выполнении Трех Законов и предельно четкой интерпретации.

— Я ничего не знаю об этих событиях, — признался Лодовик. Голос его зазвучал увереннее.

— Раньше не было нужды упоминать о них. Кроме того, все эти роботы сейчас скорее всего бездействуют. Я уже несколько веков о них ничего не слышу. Что с ними случилось?

— Не знаю, — покачал головой Лодовик. — Они называли себя кельвинистами в честь Сьюзен Кельвин. — Все роботы знали о легендарной Сьюзен Кельвин, хотя теперь никто из людей о ней не помнил. — До этих споров происходили более страшные события. Невероятные задания, которые люди давали роботам. Эти задания выполняли некоторые из тех, что впоследствии стали кельвинистами. Даже вспоминать об этом страшно. Мне не хотелось расстраивать тебя, Р. Дэниел, — признался Лодовик.

Дэниел снова сел на стул и сложил руки на груди. Оба робота хорошо владели множеством человеческих проявлений, оба давно привыкли к тому, как действуют человеческие уровни их поведения. Ни того, ни другого не раздражали эти мелочи. Порой они бывали даже необходимы, и Лодовик заметил, что поза Дэниела, оттенок его голоса и выражение лица на протяжении разговора становились все более и более человеческими. Ни ему, ни Дэниелу не хотелось переходить на скоростное микроволновое или высокочастотное общение. Тема разговора была сложна и тонка, и для того, чтобы в ней разобраться, более медленная и выразительная человеческая речь была намного уместнее.

— Ты вернешься на Эос. Там посмотрим, что можно сделать, — сказал Дэниел. — Я надеюсь на твое полное выздоровление.

— Я тоже, — отозвался Лодовик.

Почти всю дорогу до космопорта Планш сидел неподвижно. Он смотрел через плечо таксистки сквозь лобовое стекло, стараясь не слушать ее неразборчивую болтовню. Через некоторое время он не без легкого содрогания вытащил из потайного кармана куртки маленький видеомагнитофон и уставился на него. Несколько минут он не мог решить, просмотреть запись или просто выбросить магнитофон в окошко.

— Тут када-то былло жуть как богато, скоко корраблей всяких прилетало, — прощебетала таксистка и оглянулась через плечо. Глаза у нее были светло-голубые, проницательные и мудрые. Она улыбнулась, и морщинки на ее лице стали похожи на множество речных дельт. Планш кивнул, хотя не понял половины того, что услышал. — Нынче худо тут, ни корблей, ни работенки. С утра до ночи вкалваю, а огрребаю грошки.

Она, похоже, не то чтобы ругалась — просто констатировала факты, но слушать ее было горько. Были неподалеку отсюда планеты, где акцент жителей Мэддер Лосса служил предметом насмешек, комики использовали его для исполнения ролей простаков и шарлатанов. Вот и Тритч говорила, что на Мэддер Лоссе живут одни нахлебники. Мало кто теперь прилетал сюда, мало кто знал, что здесь на самом деле произошло.

Но теперь с помощью этой записи Морс Планш располагал свидетельством чего-то необычного, что могло послужить разгадкой чего-то еще более важного. Со вчерашнего дня его воспоминания были полны провалов и пустот. Он даже не знал, зачем захватил этот магнитофон. Насколько он помнил, он вообще ничем особенным не занимался после того, как на пересадочном терминале передал тело Лодовика имперским агентам. И зачем ему только понадобилось мотаться за город? Неужели для того, чтобы оживить старые, порой болезненные воспоминания?

— Ну вот, прикатилли. Жалко, что ты уж отваливаешь, сынок. Тут у нас еще полным-полно славных местечек, и гостиницы приличные, — сообщила женщина. Голос ее звучал немного смущенно. — Я бы тебе могла показать, где сыскать славненьких девчушек, ну совсем таких… знаешь, дервенских… Им так одиноко, бедняжечкам.

— Да нет, спасибо, — покачал головой Планш, хотя искушение у него появилось. Его последняя возлюбленная была родом с Мэддер Лосса. Это было тридцать лет назад, и с тех пор другие женщины его не интересовали, а сейчас сердце вдруг болезненно заныло при мысли о том, что он покинет планету, не попробовав завести новую интрижку. Но почему-то он был уверен в том, что оставаться здесь крайне опасно.

Он расплатился с таксисткой и поблагодарил ее на местном жаргоне, постоял под высоким куполом, где размещались таможня и пересадочный терминал. Сквозь прорехи в стенах и куполе виднелись синее небо и далекие поля.

Неподалеку от пустого ресторана Планш нашел прохладное укромное местечко и сел на скамейку, после чего взглянул на дисплей магнитофона, чтобы узнать, сколько продлилась запись.

Пять часов.

Несколько секунд он сидел, постукивая ребром корпуса магнитофона по подбородку и опустив глаза. Затем, нахмурив брови и сжав магнитофон так, что костяшки пальцев побелели, он произнес:

— Пароль: «непростительный». Персональный логин — «Планш». Проиграй всю запись от начала до конца.

Глава 23

Кандидаты на включение в штат сотрудников Второй Академии не делали тайны из своих встреч. Для встреч у них имелось вполне надежное и совершенно невинное прикрытие: они образовали общественный клуб, члены которого интересовались историей азартных игр. Подобных клубов, где собирались люди, подверженные массовым увлечениям, было предостаточно.

Эпидемии увлечений поражали Трентор с занудной регулярностью, но даже после того, как успевала схлынуть волна очередного модного хобби, у него почти всегда оставались небольшие группы приверженцев.

Менталики-кандидаты, которые могли войти в состав планируемого поселения в «Конце Звезд», вполне легально встречались два раза в неделю в аудитории, расположенной в одном из полупустых спальных корпусов в кампусе Стрилингского Университета. Студенты, прибывшие учиться на Трентор с не самых престижных планет, не обращали на них никакого внимания.

В аудитории не было никаких подслушивающих устройств. Ванда лично переговорила в свое время с администратором и попросила указать ей такие здания в Университете, где «жучки» либо не работали, либо были удалены. Ванда стояла рядом со своим мужем Стеттином Пальвером в переполненной аудитории. Они ждали, пока сто три кандидата рассядутся по местам. У двери дежурил вооруженный сержант, трое менталиков проверяли, не подслушивает ли кто-нибудь, о чем говорится в аудитории.

Здесь, с этими людьми, составлявшими ядро группы менталиков — единственной группы, о которой знала Ванда, и скорее всего группа действительно была единственной, — не было нужды призывать кого-то к порядку и вообще произносить какие-либо формальные фразы вслух. Здесь царила удивительная дисциплина. Ванда с печалью думала о том, что вызвано это отнюдь не правилами хорошего тона. С самого начала в сообществе мен-таликов имели место горячие споры, члены группы периодически образовывали фракции, но даже беспорядок у них проявлялся не так, как у обычных людей.

Стеттин поднял руку, но группа уже утихомирилась. Все смотрели на Ванду и Стеттина с подозрительно спокойными лицами. Менталики редко выражали свои истинные эмоции, и уж тем более — в присутствии своих руководителей.

Ванда ощущала нечто наподобие легких волн неконтролируемого телепатического воздействия. Из-за них у нее покалывало затылок. Она различала в этих волнах отчетливые оттенки, напоминающие гамму запахов, исходящих от вкусно приготовленного жаркого, — потоки социального и сексуального напряжения, сосредоточенного внимания, даже отдельные попытки преодолеть доминирование Стеттина. Менталики даже бессознательно ухитрялись воздействовать на других.

«Это мой народ, — думала Ванда. — Господи, спаси меня от моего народа!»

— Вначале мы заслушаем отчеты из наших ячеек по набору менталиков, — негромко проговорил Стеттин. — Затем я представлю собственный отчет о ходе математической и психологической подготовки, которая проводится для того, чтобы наши кандидаты догнали в этом плане другие группы. Затем мы обсудим прочие вопросы.

— Нам нужно немедленно поговорить об убийствах! — воскликнула молодая женщина-историк, черноволосая, с пышным каре. Ее зеленые глаза возмущенно сверкали.

Ванда отразила резкий, хлещущий удар телепатического воздействия. Затылок кололо немилосердно.

Женщина продолжала. Голос ее звучал сдержанно, но эмоции бушевали.

— Все новички за последние три месяца…

— Среди нас есть предатель! — перебил ее мужчина, сидящий в дальнем ряду.

Стеттин скорбно поджал губы и снова поднял руку.

— Мы знаем, кто этот так называемый предатель, — негромко проговорил он. — Ее зовут Вара Л изо.

В аудитории мгновенно воцарилась тишина. Ванда не без интереса, но как-то отстраненно наблюдала за тем, как успокаиваются разгулявшиеся волны эмоций.

«Вот такие мы. Дедушка выбрал нас, потому что мы такие».

— Допустим, нам известно ее имя, — не унималась женщина-историк. — Но что это нам дает? Она сильнее любого из нас.

Снова поднялся шум.

— Ее никому не под силу обработать, — подхватил другой голос. Кто это был — Ванда не поняла.

— Она вынюхивает нас, как ищейка!

— Ее надо убить…

— Нет, надо кого-то настропалить, чтобы ее убили!

— Кого-то, кого не жалко потерять…

Стеттин дождался, пока поток предложений иссякнет. В аудитории снова воцарилась неестественная тишина. Даже рябь непроизвольного воздействия улеглась. Всю жизнь эти люди пользовались своими способностями для того, чтобы пробиться, чтобы выжить. Наконец они оказались среди себе подобных, среди равных, где все их преимущества равнялись нулю.

— Ванда попросила профессора Селдона о помощи, — сказал Стеттин. — И он отправился к Императору. Пока мы не знаем, что дал этот визит. Следует быть готовыми к неудаче. Может быть, нам придется прибегнуть к тому, к чему раньше мы прибегали всего лишь один раз.

— К чему? — хором спросили несколько человек.

— К объединению усилий. Однажды мы с Вандой добились серьезного успеха, воздействуя одновременно на одного человека, хотя каждый из нас не знал, что второй тоже работает в этом направлении.

«Судья, — вспомнила Ванда. — Когда дед попал в беду с теми молодыми подонками».

— Я так думаю, что, если десять или двадцать из нас будут действовать в унисон, мы смогли бы одолеть эту женщину.

Кандидаты некоторое время молчали, обдумывая услышанное.

— Убить ее? — спросила черноволосая женщина-историк.

— Это может и не понадобиться, — сказала Ванда. Они со Стеттином горячо поспорили накануне собрания. Стеттин пытался доказать, что безопаснее было бы убить Вару Лизо. Ванда столь же пылко доказывала ему, что убийство может навредить их общему делу, настроить менталиков друг против друга. Равновесие среди большого числа телепатов и без того уже было слишком хрупким.

Даже собственное замужество вызвало у Ванды определенные трудности. Двое телепатов при жизни бок о бок могли в конце концов начать раздражать друг друга.

— Я не стану убивать другого человека, тем более — человека своего круга, — решительно заявила женщина-историк. Глаза ее излучали искренний идеализм. — И не важно, какая опасность нам грозит.

Стеттин вздернул подбородок.

— Такое решение будет принято, если не останется другого выхода. Но мы должны приступить к подготовке людей, которые согласны взять на себя эту миссию. У меня есть список тех, кто по работе бывает в тех местах, где они могут встретился с Лизо…

Ванда слушала, как Стеттин зачитывает имена. Те, кого он называл, выходили вперед, словно провинившиеся детишки. Дочитав список до конца, Стеттин увел вызванных менталиков в отдельную аудиторию.

— Нам с нами надо поговорить о других делах, — сказала Ванда, надеясь отвлечь остальных от мрачных мыслей. — Нужно решить целый ряд вопросов, связанных с отъездом. Это касается здоровья, семейных и финансовых ситуаций и, естественно, обучения по программе Селдона.

Группа успокоилась и с облегчением принялась за обсуждение. Люди, похоже, искренне радовались тому, что пока проблема Вары Лизо их не касается.

«Совсем как дети, — думала Ванда. — И каждый в отдельности, и вся группа в целом. Ничуть не лучше неуклюжих подростков, спотыкаясь пробирающихся по жизни, обладающих только что познанными талантами и впервые столкнувшихся с собственной слабостью, которая до сих пор была им неведома».

Эта слабость была скрыта от них, она пряталась под их способностью воздействовать на чужие умы.

«Мы все — калеки!» Ванда внешне сохраняла спокойствие, но в душе у нее все переворачиваюсь от предчувствия грядущих конфликтов, столь многочисленных и столь опасных. «И как только дед мог избрать такую странную, неорганизованную компанию в качестве хранителей истории человечества!»

Порой Ванде казалось, будто она живет во сне. Даже Стеттин не мог утешить ее в такие времена, и она была близка к отчаянию.

Конечно, она никогда не говорила об этом Гэри ни слова.

Глава 24

Клия Азгар выбралась наверх в десяти километрах от слияния рек. В Дачи было время сна. Купол излучал синевато-серый свет предутренних сумерек, на улицах не было никого, кроме рабочих ночной смены, а это означало, что толпы сократились втрое. На Клию не обращали внимания. Вместо того чтобы просто позвонить по номеру, указанному на карточке, которую ей дал мужчина в зеленом плаще, Клия поработала над ней иначе: воспользовалась полицейским коммуникатором-автоматом на южной окраине Дачи и взломала код. Таким образом она узнала адрес. С этого момента карточка стала ее проводником. Она светилась и металлическим голоском указывала направление автоматическому такси. Ехать нужно было в Пентэр, небольшой муниципальный район неподалеку от Стрилинга. Клия купила кассету-библиофильм имперского класса, вставила ее в обычный уличный коммуникатор и скачала на нее данные из общественных файлов, употребив для этой цели особые кредитки-чипы, которыми разжилась после пары небольших заданий несколько месяцев назад. Так она получила информацию о Гэри Селдоне и его внучке, Ванде. Сам Селдон, похоже, телепатическими способностями не обладал, но мужчина в зеленом плаще говорил, что такими способностями наделена его внучка. Интересно, откуда же у нее тогда такие таланты? Клия выяснила, кто был отцом Ванды Селдон-Пачьвер. Рейч. Далити.

Это встревожило и удивило Клию, даже вызвало у нее некоторую гордость. Она всегда знала, что далити — народ особенный.

Но того, что родственником этой женщины был далити, было недостаточно для того, чтобы окончательно развеять подозрительность Клии относительно людей, связанных с Императорским Дворцом.

Правда, Гэри Селдон предсказал крах Империи и разрушение Трентора и тем самым приобрел репутацию мрачного пророка. Это могло поставить его в оппозицию к Дворцу. Ходили даже слухи о том, что его собираются судить за государственную измену.

Однако Клия испытывала инстинктивную неприязнь ко всяким пророчествам. Слишком часто предсказатели старались окружить себя безвольными, послушными последователями и создать свои личные маленькие королевства посреди несравнимо огромной и почти безликой Галактической Империи.

Клия слышала о жутком происшествии, которое случилось в прошлом году на экваторе, в Тембларе. Пятьдесят тысяч последователей какого-то сектанта-микогенца совершили ритуальное самоубийство, потому что, дескать, получили послание свыше насчет неминуемой скорой гибели Трентора.

Впоследствии высказывались предположения о том, что эти «послания» несчастные получили от микроскопических разумных существ, расплодившихся на имперских защитных и информационных орбитальных станциях. Клия об этих защитных станциях ничего не знала, но ей хватило ума, чтобы понять, что Селдон наверняка имел какое-то отношение к этим фанатикам, и потому ничего хорошего ей от него ждать нечего.

О чем, собственно, и говорил тот человек в зеленом плаще…

Следуя указаниям карточки, Клия ступила на движущуюся дорожку, которая вела от пересадочной платформы к пешеходной зоне под названием Броммус Фэйр. Эта улица наполовину пересекала квартал, где размещали товары до их отправки в магазины и рынки Стрилинга и Имперского сектора.

Клия подошла к большому складу у самого края купола. Склад вплотную примыкал к стене — не самое приятное соседство, но зато тут было чисто и прибрано. Здесь в этот утренний час народа было еще меньше, чем в южном Дали. Однако Клия и не думала расслабляться. Она была начеку. Карточка указала, что следует войти в небольшую боковую дверь. Клия с минуту стояла, глядя на дверь и нервно покусывая губы. Она собиралась совершить очень серьезный шаг, и быть может — очень опасный. Однако все, о чем ей говорил мужчина в зеленом плаще, было чистой правдой.

Он многое знал о ней. Это и пугало, и притягивало Клию. Она уже собралась постучать в маленькую дверь, когда та вдруг со скрипом открылась изнутри. Кто-то, пригнувшись, вышел из склада и чуть было не наткнулся на Клию. Клия отскочила назад.

— Прощу прощения, — извинился незнакомец. Небольшой фонарь, висевший высоко на стене склада, осветил высокого широкоплечего мужчину с блестящими черными волосами и пышными усищами. Далити!

— Главный вход за углом, — сообщил мужчина бархатным баритоном. — Но вообще-то мы еще закрыты.

Клие еще ни разу в жизни не встречался такой красавец и настолько… она пыталась подобрать слово… такой воспитанный. У Клии даже в горле пересохло. Сглотнув слюну, она выдавила:

— Мне сказали, чтобы я пришла сюда. Один человек дал мне вот это. В зеленом плаще и костюме. Как его зовут — не сказал.

Она протянула незнакомцу карточку.

Высоченный далити — на две головы выше любого далити, с которыми Клие случалось встречаться прежде, — взял у нее карточку. Руки у него были большие, но пальцы тонкие.

— Наверное, Каллусин, — проворчал он, поднес карточку к глазам и прищурился.

Клие показалось, будто бы ее обдало легким порывом ветерка. — Он сейчас, наверное, дома или где-нибудь в таком месте, что с ним не свяжешься. Я вам чем-нибудь могу помочь?

— Он… он сказал, что найдет безопасное место для меня. То есть я так думаю, что он это хотел сказать.

— Ага. Понятно. — Великан-далити развернулся и открыл дверь. — Можете подождать на складе, пока он не вернется.

Клия растерялась.

— Все в порядке, — сказал великан, и почему-то Клия сразу ему поверила. — Я вас и пальцем не трону. Вы мне как сестра. Меня зовут Бранн. Давайте же, проходите.

Бранн затворил дверь и выпрямился. Клия не испытывала страха рядом с ним, несмотря на его рост и силу. Он двигался с кошачьей грацией, которая, не будь она столь естественной, могла бы показаться предназначенной для обмана и успокоения. Бранн улыбнулся.

— Из Дали? — спросил он. — Да.

— Мы почти все из Дали. Некоторые родом из Мизара, еще несколько — из Лаврентия. Она вздернула брови.

— Что бы ни говорили, оттуда прибывают самые хорошие слуги, — с усмешкой проговорил Бранн. — Ты давно знаешь про себя?

— С детства, — ответила Клия. — А ты здесь давно?

— Всего несколько месяцев. Каллусин меня во время равноденствия завербовал. Из Дали я уехал пять лет назад. В термариях я работать не мог — рост у меня слишком велик.

Клия обвела взглядом просторное помещение склада. В полумраке рядами стояли станки, упакованные в контейнеры, здоровенные старые автоматические двигатели для лифтов, оборудование для эскалаторов.

— Что здесь такое? — спросила Клия.

— Каллусин работает на человека по имени Плассикс. Плассикс закупает оборудование на других планетах, а здесь продает. — Бранн пошел по проходу, оглянулся через плечо и сказал:

— Каллусин вернется не раньше чем через час. Он поздняя пташка. Хочешь посмотреть, какие тут есть диковинки?

— Можно, — пожала плечами Клия и медленно пошла следом за великаном, поеживаясь от холода. На складе было прохладно.

— Тут полным-полно всякого хлама с тысяч планет, — сообщил Бранн. Его голос был еле слышен под сводами громадного помещения. Изнутри склад оказался намного просторнее, чем выглядел снаружи. Высоченные порталы с массивными дверями на роликах вели из одного зала в другой. — Там, откуда все это вывезено, это, можно считать, рухлядь, мусор, и ты уж мне поверь, это не произвело бы большого впечатления на Императора. Но вот тренторианские «Серые» от этого добра не отказываются. Для каждой маленькой уютной ниши в квартирке нужны сушеные листья стингвида с Жиаконда или транс-бокс доимперской эпохи с Дессемера. Плассикс скупает все это за бесценок, уберегая от переработки. Потом договаривается с поставщиками продовольствия или свободными торговцами, у которых есть пустое место в грузовых отсеках. Привозит покупки сюда. С каждой доставки имеет двадцать процентов прибыли, а это куда лучше, чем при продажах через тренторианскую биржу. За тридцать лет он жутко разбогател.

— Никогда не слыхала ни о каком Плассиксе.

— А он сам не торгует. Бюрократам же надо, чтобы все было расписано — что где закуплено, а Плассикс про это никому рассказывать не желает. Лично я его ни разу не видел, да, думаю, и Каллусин тоже.

— Стало быть, это он поручает тем, кто мастер врать и выдумывать?

— Ну да. — Бранн негромко заурчал.

Клия не без удовольствия догадалась, что так он смеется. Похоже, он старался не смотреть на нее. Она почти бессознательно попыталась заставить его обернуться. Ей хотелось лучше понять, как он к ней относится.

— Перестань, — сказал он и ссутулил плечи.

— Что перестать?

— Тут все пытаются такое делать, а мне это не нравится. Не надо заставлять меня делать что-то. Просто скажи словами.

— Извини, — искренне попросила прощения Клия. Он не просто обиделся — его словно бы предал лучший друг!

— Ну, в общем, это естественно, наверное. Я чувствую воздействие, но на мне оно не срабатывает. Я же тебе сказал — ты мне как сестра. Понимаешь, что это значит?

— Я думаю, что это значит, что ты такой же, как я.

— Не совсем такой. Ты заставляешь людей тебе повиноваться. А я делаю так, чтобы им было спокойно и радостно. Я никого не заставляю что-то делать, но людям приятно находиться рядом со мной. А мне — с ними. Это взаимно. Так что не надо заставлять меня. Просто попроси, если что нужно, и все.

— Ладно, — отозвалась Клия.

— И потом — я смущен.

— Интересно, почему?

— Само собой, тебе интересно, — дружелюбно проговорил Бранн. — Ты женщина. Я чувствую, что нравлюсь тебе. А мне нравятся женщины… очень нравятся. Они такие… красивые. Очаровательные. Я ужасно влюбчив. Но все, что я делаю… впечатление, которое я произвожу… оно быстро выветривается, и женщины видят меня таким, каков я есть, — неуклюжим верзилой и бедняком. И они уходят, а я остаюсь. Один.

— Наверное, это очень больно, — сказала Клия, хотя и не понимала почему. Она всю жизнь была одиночкой, и потому одиночество ее не угнетало. Не знала она по-настоящему, и что такое любовь. В ее мечтах любовь представлялась ей прочной и радостной сексуальной связью, необязательно связанной с глубокими чувствами. — А я люблю одиночество, — призналась она. — И мне не очень важно, что обо мне думают другие.

— Везет тебе, — вздохнул Бранн.

— Ну, и кто же рассказывает истории про эти вещи, чтобы их можно было загнать? — поинтересовалась Клия, желая сменить тему разговора.

Стеснительность и ранимость Бранна слишком сильно привлекали ее.

— Хозяева магазинов по всему Трентору, — ответил Бранн. — Они описывают в красках весь этот хлам, мы присовокупляем их описания к официальным таможенным декларациям, затем поставляем на оптовые рынки, и «Серые» раскупают все это нарасхват. Ты когда-нибудь бывала в антикварном магазине, где продаются диковинки с других планет?

— Ни разу, — призналась Клия.

— Ну, если ты у нас задержишься, может быть, кто-нибудь из ребят сводит тебя в один из таких магазинчиков. Я туда наведываюсь только по ночам, когда народа поменьше.

Каллусин — мужчина, который при знакомстве с Клией был одет в тускло-зеленый плащ, — уселся за немыслимых размеров письменный стол и сложил руки на груди. Стол был уставлен множеством симпатичных безделушек с самых разных планет. Все они были совершенно бесполезны, как догадывалась Клия, но взгляд невольно притягивали, а может быть, просто отвлекали. Бранн стоял рядом с ней. Клия старалась смотреть только на Каллусина, хотя чувствовала большое искушение оглянуться на Бранна. Говоря о своих дарованиях, верзила-далити о чем-то умолчал. Что ж, это справедливо. Он ведь тоже многого не знал о Клие.

— Наши телепаты, знаешь ли, — жутко скрытный народец, — сказал Каллусин и улыбнулся. — Очень способные люди и очень скрытные. Они должны приглядывать за нами и поддерживать тут строгую дисциплину, иначе произойдет утечка информации. А как ты думаешь, тренторианские обыватели сильно обрадуются, если узнают, что среди них живут такие люди? Удачливые, способные внушать другим свои мысли. Люди, которым удается пробиться… Но знаешь, что странно? Никто из них не пробился во Дворец. Держатся на определенном уровне и подальше от политики. Тебе это понятно, Клия Азгар?

— Нет, — ответила Клия и покачала головой. — Если все, что вы сказали, — правда, в этом нет ничего странного. Мы просто обязаны держать себя в определенных рамках.

— Что ж, ты привыкла к самоограничению. Ты довольствуешься тем, что живешь, как хочешь, а более высокие материи оставляешь обычным людям. Так ведут себя почти все тебе подобные. Почему это обстоит именно так — я не знаю. Но торговец Плассикс обожает таких, как ты. Ты понимаешь, что тебе никогда не увидеть Плассикса, даже после того, как ты войдешь в состав организации и произнесешь клятву?

— Обойдусь, — сказала Клия.

— Это даже не вызывает у тебя любопытства?

— Нет, — фыркнула Клия. — Что я должна буду делать?

— Во-первых, ты должна будешь пообещать, что будешь воздерживаться от использования своих способностей в присутствии твоих собратьев-телепатов. Тебя это особенно касается. Ты обладаешь наиболее сильным даром внушения из всех, с кем мне до сих пор доводилось сталкиваться. Развернись ты во всю мощь, ты бы всех нас заставила сдаться, но мы всегда способны догадаться о том, что происходит, и случись такое, нам придется убить тебя.

Клия мысленно содрогнулась. Она никогда не пыталась сдерживать себя. Она выросла с этими способностями, она пользовались ими так же естественно, не задумываясь, как, к примеру, речью, а быть может — даже более естественно, поскольку болтушкой никогда не была.

— Ладно, — сказала она.

— Со своей стороны, мы обязуемся защищать тебя, прятать, давать полезную работу. И еще, тебя должен будет расспросить торговец Плассикс.

— Ну ладно, ладно, — негромко отозвалась Клия.

— Не бойся его, — пророкотал Бранн.

— Не буду.

— Он инвалид, — сказал Каллусин. — То есть я догадываюсь, что он инвалид. Плассикс нам ничего не говорит, но.. — Он широким жестом обвел кабинет, склад, жилые помещения. — Я предполагаю — и между прочим, я об этом сказал самому Плассиксу, — что он тоже менталик, только особого склада. Ему не слишком хорошо дается внушение, но почему-то он любит общество менталиков. Но он помалкивает. Не подтверждает, но и не отрицает.

— Ясно, — буркнула Клия. Ей хотелось поскорее покончить с церемониями и оказаться в своей комнатке. Побыть одной, отдохнуть. С тех пор как она пришла на склад, Бранн уже дважды водил ее в рабочую кафешку, и она плотно поела, но уже успела снова проголодаться.

Она сдерживалась и на Бранна не смотрела, а с Каллусина не сводила глаз.

— Я очень рад, что ты присоединилась к нам, — сказал он и поджал свои по-детски пухлые губы. Он не улыбался и не хмурился, но его глаза, хоть он и смотрел на Клию неподвижно, казалось, видят ее насквозь. — Спасибо, — сказал Каллусин и отвернулся к окну кабинета, выходившему на самое большое складское помещение.

Бранн тронул Клию за плечо. Она вздрогнула, обернулась и вышла из кабинета следом за великаном.

— А клятву мне когда надо будет произносить? — осведомилась она.

— А ты ее уже произнесла, приняв наше гостеприимство и не спросив у Каллусина, можно ли тебе уйти.

— Так нечестно. Я должна узнать все ваши правила.

— Нет никаких правил, кроме того, что, оставаясь здесь, ты не имеешь права воздействовать на сознание твоих собратьев или обычных людей, которые сюда приходят по делам бизнеса, — если только не получишь соответствующих указаний. И еще ты не должна никому рассказывать о нас.

— Но почему не сказать всего этого словами, чтобы получилась клятва?

— А зачем? — пожал плечами Бранн.

— А ты-то хорош! Ты все время заставляешь меня хотеть посмотреть на тебя. Ты бы прекратил лучше.

Бранн невозмутимо покачал головой.

— И не думал.

— Ой, не надо! Я не дура.

— Как хочешь, так и думай, — хмыкнул Бранн. — А если тебе хочется на меня смотреть, то только потому, что тебе хочется на меня смотреть, вот и все. — Он негромко добавил:

— А я не возражаю. Смотри на здоровье.

Он шагал впереди Клии по узкому серому служебному коридору. По обе стороны тянулись закрытые двери и простые светильники-шары. Клия жутко разозлилась на Бранна за его самоуверенность.

— А может быть, тебе лучше бы возражать! — фыркнула она. — Может быть, тебе лучше бояться меня! Я не такая уж добрая, между прочим!

Бранн только пожал плечами и вручил ей идентификационную карточку, которая, помимо своего прямого назначения, служила ключом от комнаты.

— Отдыхай, — сказал он — Мы, наверное, некоторое время не увидимся. Я отправляюсь с Каллусином. Мы повезем партию товаров в Микоген. Вернемся не раньше чем через несколько дней.

— Вот и отлично, — резко ответила Клия и вставила карточку в щель замка. Затем толкнула дверь, быстро вошла в комнату и захлопнула дверь.

Несколько секунд она даже не могла осмотреться, настолько зла была на себя. Она казалась себе слабой, побежденной. Произнести клятву, не сказав ни слова! Этот Плассикс, судя по тому, как о нем говорил Каллусин, — похоже, настоящее чудовище!

Наконец она рассмотрела мебель и убранство комнаты. Комната была просторная, выдержанная в мягких тонах — зеленом, сером и светло-желтом. Особой роскоши не отмечалось, но обстановка была довольно уютная. Слева стояла кровать с простым, не слишком изношенным матрасом из пенистого пластика, у стен стояли комод, шкаф, небольшой стол и стул, кресло. Светильник под потолком, на столе — настольная лампа. Рядом с ней — устройство для просмотра библиофильмов.

Вся комната — три шага в ширину и три с половиной в длину. Такой уютной комнаты у Клии не было с тех пор, как она ушла из дома; если на то пошло, тут было даже симпатичнее, чем в ее детской. Клия села на край кровати.

Сейчас она не могла позволять себе влюбляться ни в одного мужчину. Она была уверена, что верзила Бранн — не герой ее мечтаний, хотя он был далити и великаном и носил пышные усы.

«В следующий раз, — поклялась себе мысленно Клия, — я на него и не взгляну!»

Глава 25

Лодовик стоял неподвижно. Только его глаза следили за Дэниелом, проводившим очередную диагностическую проверку перед вылетом на Эос.

— Видимых повреждений нет. Я по-прежнему ничего не обнаруживаю, — признался Дэниел, когда приборы закончили обработку данных. — Но, с другой стороны, ты более поздней модели, чем эти приборы. Подозреваю, они недотягивают до твоего уровня.

— Ты когда-нибудь проводил диагностику себя? — спросил Лодовик.

— Часто, — ответил Дэниел. — Я это делаю каждые несколько лет. Но не с помощью этих приборов. На Тренторе у меня припрятано более современное оборудование. Но уже целое столетие я не бывал на Эосе, а мне пора заменить энергетический узел. Вот почему я отправлюсь туда вместе с тобой. Но есть и другая причина. Я должен вернуться обратно с роботом, если ее ремонт и доработка прошли удачно. — Робот-женщина?

— Да.

Лодовик ждал продолжения, но Дэниел молчал. Лодовик знал, что сейчас остался один-единственный действующий робот-женщина, а когда-то их были миллионы, и они пользовались очень большой популярностью у людей. Дорс Венабили. Она уже несколько десятилетий находилась на Эосе.

— Ты мне теперь не доверяешь, верно? — спросил Лодовик.

— Нет, — ответил Дэниел. — Чем быстрее мы доберемся до Эоса, тем быстрее сможем вернуться. А мне нужно как можно скорее попасть на Трентор. Приближается самый критический момент Противостояния.

Теперь на Мэддер Лосе редко наведывались имперские звездолеты, но Дэниел договорился о перелете с капитаном торгового корабля несколько месяцев назад. Оформить Лодовика в качестве второго пассажира сложностей не представляло. Звездолет должен был доставить их к холодным границам системы Мэддер Лосса, на промерзший астероид без названия, имеющий только номер в каталоге — ISSC-1491.

Они стояли на взлетно-посадочной площадке отдаленного космопорта. Ярко светило солнце, гудели насекомые, опыляющие поля подсолнечника, со всех сторон окружавшие здания из пластали и бетона.

Лодовик по-прежнему ценил дружбу Дэниела, признавал его главенство, но долго ли это продлится? На самом деле Лодовик сознательно воздерживался от каких-либо инициатив те несколько дней, что пробыл на Мэддер Лоссе, — из страха, что может выказать неповиновение Дэниелу. Гуманоидные роботы того типа, к которому принадлежал Лодовик, проявляли инициативу во многих случаях, не только для определения общего направления своих действий. Лодовик не мог избавиться от мыслей, которые возникали в его мозгу: «Дэниел удерживает людей, не дает им проявить самостоятельность. Людям нужно позволить самим решать свою судьбу. Нам непонятны их животные устремления! Мы не похожи на них!»

Дэниел сам говорил, что человеческий разум и отношение людей к своей судьбе роботами воспринимается с трудом, если воспринимается вообще. «Это безумие — управлять их историей, направлять ее! Это жуткое безумие вышедших из повиновения машин!»

Что-то незнакомое вторглось в его мыслительные процессы — эхо того голоса, что он уже слышал прежде.

Дэниел разговаривал с капитаном торгового судна — невысоким крепышом с ритуальными шрамами на одутловатом белом лице. Вот он обернулся и помахал рукой Лодовику, дав знак подойти. Лодовик подошел. Капитан-торговец зловеще улыбнулся, приветствуя его.

Когда они с Дэниелом поднялись по трапу, Лодовик обернулся. Повсюду, на всех планетах, подходящих для жизни людей, жили и насекомые. Все насекомые были похожи, лишь кое-где наблюдались мизерные местные вариации, большей частью легко объяснимые генетическими изменениями, внесенными за тысячи лет. Все они служили сохранению экосистем, необходимых для развития человеческой цивилизации.

На Мэддер Лоссе не осталось ни одного дикого животного. Диких зверей теперь можно было встретить только на тех пятидесяти тысячах планет, где существовали охотничьи или зоологические резерваты — это были планеты типа национальных парков, их обожал Клайус, а граждане Империи могли посещать только по специальным разрешениям. Когда-то Лодовику довелось заниматься бюджетными ассигнованиями на эти резерваты. Линь Чен хотел прекратить ассигнования, считая их бесполезной тратой государственных денег, но Клайус обратился с личной просьбой сохранить планеты, и в итоге они с Ченом как-то деликатно решили обойти скользкий вопрос, но как в точности — этого Лодовик не знал.

Лодовик гадал, как они появились — и планеты-парки, и другие, укрощенные и замощенные асфальтом планеты, населенные людьми. Он так многого не знал в истории человечества! Великое множество вопросов возникало в его мозгу, рвалось наружу из-под наложенного на них домашнего ареста.

Крышка люка захлопнулась, и Лодовик сдержал алгоритмическую турбулентность, которая на человеческом языке называлась бы самой обычной паникой. Но страшился он не замкнутого пространства корабля, а цветов любопытства, что распускались один за другим в его собственном сознании!

Когда они вошли в небольшую каюту, Дэниел уложил два маленьких чемоданчика — их багаж — в багажные корзинки и опустил узкое сиденье. Лодовик не стал садиться. Дэниел сложил руки на груди.

— Нас никто не будет беспокоить, — сказал он. — Можешь спокойно сесть. К месту встречи мы прибудем через шесть часов, а на Эос — через три дня.

— Сколько у нас времени до того, как положение дел на Тренторе выйдет из-под твоего контроля? — спросил Лодовик.

— Пятнадцать дней, — ответил Дэниел. — Если не случится ничего непредвиденного. А когда имеешь дело с людьми, такое случается всегда.

Глава 26

Вара Лизо с трудом сдерживала гнев. Размахивая кулаками, она теснила Фарада Синтера к дверям просторной общественной приемной. Тот пятился, ошарашено, криво усмехаясь. Несколько «Серых» с тележками и папками наблюдали за этой ссорой из ближайшего к офису коридора с изумлением и тайной, незаметной радостью.

— Это какой-то идиотизм! — прошипела Вара и добавила тише:

— Дать им слабинку — они же перегруппируются! И тогда начнут охотиться за мной!

Блондинистый майор, постоянная и надоедливая тень Вары, сновал вокруг и безуспешно пытался вклиниться между Варой и Синтером. Но Вара ловко лавировала и упорно не давала ему завершить маневр. У Синтера возникло впечатление, что у него на глазах происходит странный поединок. Бочком проскользнув в открытые двери кабинета, он добился хотя бы того, что у потасовки стало меньше свидетелей.

— Ты потеряла след! — воскликнул он, наполовину рявкнув, наполовину вздохнув, когда «Серая» секретарша закрыла за ними дверь, равнодушно взглянув на всех троих и тут же вернувшись к своим делам.

— Меня увели! — взвыла Вара. Слезы бежали из ее глаз, стекали по щекам.

Майор перестал ходить вокруг Вары и Синтера кругами, остановился. Он весь дрожал, кисти его рук подергивались. Он поискал глазами стул, нашел, на ватных ногах добрался до него и сел. Синтер наблюдал за ним, выпучив глаза.

— Это ты сделала? — спросил он у Вары.

Вара клацнула зубами, повернула голову и уставилась на майора.

— Конечно, нет. Хотя он отвратителен и с ним невозможно работать.

— Перенапряжение… — выдавил майор сквозь зубы. Синтер несколько секунд смотрел на Вару. Она наконец поняла, что вызвала у Фарада нездоровые подозрения. Майор Намм встряхнулся, успокоился, перестал дрожать и в конце концов смог подняться. Сглотнув подступивший к горлу ком, он встал по стойке «смирно», что выглядело в данных обстоятельствах довольно потешно, и уставился в точку на противоположной стене.

— И как же вы ее упустили? — негромко спросил Синтер, не глядя ни на Вару, ни на майора.

— Она не виновата, — ответил майор.

— Я не вас спрашиваю, — прошипел Синтер.

— Она быстро улизнула, она сразу почувствовала меня, — начала рассказ Вара Лизо. — А ваши агенты, ваша идиотская полиция, они не сумели за ней угнаться. Теперь она удрала, а вы мне не позволяете ее найти!

Синтер задумчиво вытянул губы, сжал их, словно для поцелуя.

Неожиданно в сердце Вары Лизо восхищение и любовь к этому человеку сменились горечью и ненавистью. Но она сумела не показать охвативших ее чувств. Она и так уже наговорила лишнего, зашла слишком далеко. «Неужели я мысленно ударила этого юнца-офицера?»

Она посмотрела на оцепенело молчавшего майора, чувствуя, что виновата перед ним. Ей следовало управлять своими способностями.

— Император строго запретил мне продолжать наши поиски. Похоже, он не разделяет нашего интереса к этим… людям. Однако я намерен попытаться убедить его передумать. Но Император имеет право на собственное мнение, и с этим мнением нужно считаться.

Вара стояла, строптиво сложив руки на груди.

— Гэри Селдон убедил его в том, что все это может выглядеть очень дурно с политической точки зрения.

Вара вытаращила глаза.

— Но Селдон-то их и поддерживает!

— Этого мы не знаем наверняка!

— Но это они завербовали меня! Его внучка!

Фарад протянул руку и взяв Вару за запястье, выразительно сжал его. Она вздрогнула.

— Об этом никто не должен знать, кроме нас с тобой. То, чем занимается внучка Селдона, может быть как связано с самим «Вороном», так и нет. Быть может, вся эта семейка — сумасшедшие, только каждый там сходит с ума по-своему.

— Но ведь мы уже говорили…

— Селдону конец. После суда над ним мы сможем заняться его приближенными. Как только Линь Чен сделает свое дело и удовлетворится, Император вряд ли станет возражать, если мы, образно говоря, займемся генеральной уборкой. — Синтер одарил Вару Лизо сочувствующим взглядом.

— В чем дело? — дрогнув, спросила она.

— Никогда не думай, что я решил сдаться. Никогда. То, что я делаю, крайне важно.

— Конечно, — промямлила Вара подавленно и уставилась на плюшевый ковер под письменным столом с вышитыми крупными коричневыми и красными цветами.

— Наше время еще наступит, и очень скоро. А пока нам нужно сдержаться и ждать.

— Конечно, — повторила Вара.

— Вы в порядке? — участливо спросил Синтер у молодого майора.

— Да, сэр, — четко отрапортовал Намм.

— Болели недавно?

— Нет, сэр.

Синтер небрежно махнул рукой. Майор поспешно ретировался и бесшумно затворил за собой дверь.

— Ты устала, — сказал Синтер.

— Может быть, — отозвалась Вара. Плечи ее устало поникли. Она вяло улыбнулась Синтеру.

— Тебе нужно отдохнуть и отвлечься. — Синтер сунул руку в карман и извлек кредитный чип. — Это тебе, чтобы войти в имперский закрытый магазин. Сможешь купить, что захочешь.

Вара наморщила лоб, но довольно быстро просияла и взяла у Синтера чип.

— Спасибо.

— Не за что. Возвращайся через несколько дней. Что-то может измениться за это время. Я назначу тебе другого телохранителя.

— Спасибо тебе, — сказала Вара.

Синтер поднял пальцем ее лицо за подбородок.

— Ты мне очень дорога, ты же знаешь, — сказал он и мысленно содрогнулся от необходимости смотреть на редкостно непривлекательное лицо этой женщины.

Глава 27

Хотя Селдон знал о том, что перед судом, затеянным Комитетом Общественного Спасения, он должен будет отвечать один, ему непременно нужно было с кем-то переговорить обо всем, что он скажет на процессе, обсудить свое поведение на процессе с юридической точки зрения. Но и понимая это, он всей душой ненавидел встречи и беседы с нанятым им адвокатом, Седжаром Буном.

Бун был опытнейшим юристом с прекрасной репутацией. Образование он получил в муниципалитете Бейл Нола в секторе Нола, у самых лучших преподавателей, изрядно поднаторевших в толковании запутанных законов Трентора, как имперских, так и гражданских.

На Тренторе существовало десять официальных конституций и великое множество кодексов, разработанных для разных классов граждан. Помимо самих кодексов, к ним прилагались миллионы разъяснений и толкований по поводу взаимодействия статей одних кодексов с другими, изложенные в нескольких десятках тысяч томов. Каждые пять лет на планете проводились конвенты юристов, предназначенные для обсуждения и обновления кодексов. Многие из заседаний транслировались в реальном времени, как спортивные соревнования для развлечения миллиардов «Серых», которые просто обожали эти трансляции — их они радовали куда сильнее, чем настоящие спортивные передачи. Говорили, будто эта традиция была такой же древней, как сама Империя, если не старше.

Гэри радовался тому, что хотя бы некоторые аспекты имперской юриспруденции имели непубличный характер.

Бун расставил аппаратуру с результатами его новых изысканий на столе в библиотечном кабинете Гэри и, вздернув брови, недоуменно уставился на включенный Главный Радиант, стоящий на краю стола. Гэри терпеливо ждал, пока Бун подсоединит разную аппаратуру и устройства для просмотра библиофильмов.

— Прошу прощения за то, что так долго приходится возиться профессор, — сказал Бун, усевшись напротив Гэри. — Но у вас поистине уникальный случай.

Гэри улыбнулся и кивнул.

— Те статьи закона, согласно которым вас собирается судить Комитет Общественного Спасения, были пересмотрены и переработаны сорок две тысячи пятнадцать раз со времени издания первых кодексов, а изданы они были двенадцать тысяч пять лет назад, — сообщил Бун. — Триста переработанных версий до сих пор в ходу, считаются действующими и правомочными и при этом очень часто противоречат друг другу. Считается, что перед законами равны все классы граждан и что все законы основаны на гражданском кодексе, но… Мне не стоит вас убеждать в том, что на деле все выглядит иначе. Поскольку Комитет Общественного Спасения принимал свою хартию на основании имперского канона, они имеют полную возможность оперировать любым из этих кодексов. На мой взгляд, они будут судить вас сразу по нескольким статьям, как человека с высоким положением, и некоторые статьи не будут названы вплоть до того времени, пока процесс не начнется. Я отобрал наиболее вероятные статьи — те, что предоставляют Комитету наибольшие преимущества в вашем случае. Вот их номера. Кроме того, я подготовил фрагменты библиофильма, чтобы вы внимательно изучили их…

— Прекрасно, — без особого энтузиазма отозвался Гэри.

— Хотя… Я полагаю, вы не станете их изучать. Верно, профессор?

— Скорее всего нет, — признался Гэри.

— Знаете, вы уж только на меня, пожалуйста, не сердитесь, но порой вы невероятно упрямы.

— Комитетчики будут судить меня так, как им заблагорассудится, и приговор придумают такой, какой будет их самым наилучшим образом устраивать. Разве у нас были в этом хоть какие-то сомнения?

— Не было, — согласился Бун. — Однако вы имеете возможность воспользоваться определенными привилегиями, благодаря которым можете добиться отсрочки исполнения любого приговора — в особенности если будете настаивать на независимости Стрилингского Университета, как, к примеру, было сделано в дворцовом соглашении, подписанном два столетия назад. Против вас выдвинуты обвинения в подстрекательстве и государственной измене. Таких обвинений на сегодняшний день тридцать девять. Линь Чен запросто может потребовать для вас смертной казни.

— Знаю, — кивнул Гэри. — Мне и раньше случалось представать перед судом.

— Но вы ни разу не бывали в суде со времени создания Комитета, возглавляемого Ченом. Он очень хитер, и изобретателен, и невероятно подкован в юриспруденции, профессор.

Послышался мелодичный сигнал информатора. На небольшом дисплее появилось текстовое сообщение. Это был перечень встреч Гэри с сотрудниками, назначенных на ближайшую неделю. До самой важной из них оставалось чуть меньше часа. Это была встреча с прилетевшим с другой планеты студентом-математиком по имени Гааль Дорник.

Бун еще что-то говорил, но Гэри предупреждающе поднял палец. Адвокат умолк и терпеливо сложил руки на груди, решив подождать, пока его клиент подумает и скажет, к какому пришел выводу.

Гэри протянул руки, испещренные старческими пятнышками, к небольшому серому портативному компьютеру. Он произвел какие-то расчеты и поместил компьютер в углубление под Главным Радиантом. Заработал проектор, результаты вычислений высветились, заполнив собой половину дальней стены кабинета. Они выглядели весьма симпатично, но Буну ровным счетом ничего не говорили.

Гэри они, напротив, говорили очень многое. Он взволнованно встал и принялся расхаживать перед псевдоокном, имитирующим вид на обширные поля его родной планеты — Геликона. Тот, кто знал, куда смотреть, разглядел бы на дальнем плане отца Гэри, занимавшегося уходом за лекарственными растениями, выращенными с применением генной инженерии. Эту голограмму Гэри привез с собой с Геликона несколько десятков лет назад, но только год назад она была вставлена в раму. Теперь он все чаще вспоминал отца и мать. Посмотрев на фигуру, отдаленную от него пространством и временем, Гэри нахмурился и сказал:

— Скажите, кто лучший из ваших молодых сотрудников? Такой, чтобы его услуги не слишком дорого стоили — ваши услуги стоят слишком дорого! — но столь же опытный, как вы?

Бун рассмеялся.

— Хотите поменять адвоката, профессор?

— Нет. Но скоро сюда прибудет один из моих новых сотрудников, очень важный для меня человек — прекрасный молодой математик. За связь со мной его почти сразу же арестуют. Несомненно, ему потребуется хороший адвокат.

— Я могу взять на себя и заботу о нем, профессор, за небольшую дополнительную плату, если вас это действительно волнует. А если в ваших юридических казусах прослеживается однотипность, тогда…

— Нет. Линь Чен готов обложить меня со всех сторон, но, в конечном счете, меня он не посмеет и пальцем тронуть. Но я обязан обеспечить защиту моим лучшим сотрудникам, дабы они имели возможность продолжать работу и после того, как комитетчики объявят мне приговор.

Бун сдвинул брови и взмахнул рукой.

— Профессор Селдон, не сбивайте меня с толку. Ваша репутация пророка слишком хорошо известна, но скажите, во имя всего святого, откуда вы знаете, что Председатель Комитета поведет себя именно так, а не иначе?

Гэри так вытаращил глаза, что Бун озабоченно склонился к столу, глядя на старика. Похоже, он всерьез обеспокоился за его здоровье.

Гэри глубоко вдохнул и расслабился.

— Настает решающий момент — Время Противостояния, — сказал он. — Я мог бы, конечно, вам объяснить суть дела, но мои объяснения прискучили бы вам точно так же, как мне — ваша юридическая абракадабра. Я во всем соглашаюсь с вами и полагаюсь на ваш богатый профессиональный опыт. Прошу вас, поверьте и вы моему профессиональному опыту.

Бун поджал губы и задумчиво воззрился на своего несговорчивого клиента.

— Сын моего партнера. Лоре Аваким. Очень способный молодой человек. Он несколько лет работает в Имперском конституционном суде, где, в частности, занимался и утверждением приговоров, вынесенных Комитетом Общественного Спасения.

— Лоре Аваким… — Гэри надеялся, что это имя всплывет в разговоре с Буном. Это значительно упрощало дело. Гэри знал, что Бун — великолепный адвокат, но подозревал, что ему недостает независимости. Лоре Аваким, помимо его адвокатской практики, был перспективным сотрудником энциклопедического Проекта, работал в юридическом подразделении. Он начал работу в рамках Проекта всего год назад. Он был молод, идеалистичен, полон сил, его пока не задела коррупция. Гэри сомневался в том, что Буну известно об участии Авакима в работе над Проектом.

— Сможем ли мы как-то выкрутиться и избавить моего математика от больших неприятностей?

— Думаю, да, — ответил Бун.

— Отлично. Прошу вас, подготовьте Авакима к тому, что ему придется заняться делом математика Гааля Дорника, сотрудника Проекта, который только что прибыл на Трентор. Сожалею, но нам придется на сегодня прервать нашу беседу, господин Бун. Мне нужно подготовиться к встрече с Дорником.

— Где он остановился?

— В отеле «Луксор».

— А когда его должны арестовать? — с кислой усмешкой осведомился Бун.

— Завтра, — ответил Гэри и кашлянул в кулак. — Прошу прощения. Наверное, эти древние юридические материалы и ваша аппаратура так пропитались пылью веков…

— Естественно, — смиренно проговорил адвокат.

— Благодарю вас, — сказал Гэри.

Бун собрал аппаратуру и прочие материалы, подошел к двери, открыл ее, обернулся и серьезно посмотрел на Гэри Селдона.

— До суда осталось три недели, профессор. Не сказал бы, что У на с так уж много времени.

— Во время Кри… — Селдон не договорил. Он чуть было не проговорился и не сказал «Кризиса Селдона». — Во Время Противостояния, господин адвокат, и за три недели может произойти множество непредвиденных событий.

— Могу я быть с вами откровенен, профессор?

— Безусловно, — отозвался Гэри, но своим тоном дал понять, что говорить адвокат должен как можно более кратко.

— У меня такое впечатление, что к моей профессии вы относитесь с пренебрежительной снисходительностью. Между тем вы посвятили немало времени изучению течений и подводных камней цивилизации. Законы — это каркас, устойчивый, прочный, но при всем том разрастающийся каркас любой цивилизации.

— Людям свойственно ошибаться, адвокат. И я, бывает, ошибаюсь. Мое искреннее желание состоит в том, чтобы там, где ошибаюсь я, мои сотрудники видели то, что упустил я, и исправляли допущенные мной ошибки. Всего вам доброго.

Глава 28

Линь Чен принял Седжара Буна наедине в личной резиденции в здании Комитета и уделил ему пять минут, чтобы выслушать рассказ о встрече с Гэри Селдоном.

— Я восхищен этим человеком, господин Председатель, — признался Бун, — но он проявляет поистине удивительное равнодушие ко всему, что с ним должно произойти. Похоже, его гораздо больше волновало обеспечение юридической защитой одного молодого человека — не то студента, не то ассистента, который совсем недавно прибыл на Трентор.

— И кто же это такой?

— Гааль Дорник, господин.

— Мне он незнаком. Видимо, новичок, приглашенный для участия в работе над психоисторическим Проектом?

— По всей вероятности так, господин Председатель.

— На сегодняшний день в Университете и Библиотеке работают пятьдесят человек, которые участвуют в Проекте Селдона, а Дорник, стало быть, пятьдесят первый?

— Да.

— А помимо этих пятидесяти, вернее, теперь уже пятидесяти одного, есть еще сто тысяч разбросанных по всему Трентору, и еще несколько тысяч работают на планетах, откуда на Трентор Доставляется продовольствие, и еще несколько сотен — на орбитальных станциях космической связи. На оборонных орбитальных станциях, правда, не работает никто из них. Все до одного благонадежны, ведут себя сдержанно, спокойно, демонстрируют искреннюю преданность работе. Селдон превратил себя в козла отпущения, дабы отвлечь внимание от всей своей прочей деятельности. Поистине потрясающее достижение для человека, настолько невежественного по части юриспруденции и столь пренебрежительно относящегося к деловым мелочам, каким на вид кажется Селдон.

Бун без труда понял намек.

— Я далек от того, чтобы недооценивать Селдона, господин Председатель. Однако вы распорядились, чтобы я предоставил ему самую квалифицированную юридическую помощь, а вот он, похоже, совершенно не заинтересован в моих консультациях.

— Может быть, он знает, что вы доносите мне о ваших беседах?

— Очень сомневаюсь, господин Председатель.

— Да, это не слишком вероятно, но он — очень умный человек. Вы изучали психоисторические труды, адвокат?

— Только в том смысле, в каком они связаны с обвинениями, которые вы намерены предъявить их автору, — ответил Бун и посмотрел на Чена с уважением и надеждой. — Моя задача намного бы облегчилась, если бы я точно знал, в чем будут состоять таковые обвинения.

Чена эта просьба явно искренне изумила.

— Нет. — Он покачал головой. — Большинство «Серых» и, уж само собой, подавляющее большинство юристов убеждены в том, что Селдон — безвредный и забавный чудак, очередная знаменитость со странностями. На Тренторе его уважают и даже преклоняются перед ним. Новость о том, что ему предстоит суд, и так уже достаточно широко обсуждается, господин адвокат. Не исключено, что Селдону даже на руку публичное обсуждение судебного процесса. Ведь таким образом на нас может быть оказано немалое давление в целях снятия с Селдона обвинений и, более того, окончательной отмены суда. Он запросто может выставить все в таком свете, будто бы его, уважаемого ученого, знаменитого представителя творческой интеллигенции, носителя духа добрых старых времен, подвергают нападкам злобные и жестокие обыватели.

— Вы действительно такого мнения, господин Председатель? Не подсказка ли это с вашей стороны? Это могло бы помочь мне замечательно выстроить защиту.

— Ни в коем случае, — поморщился Чен. — Не ждите, что я стану делать за вас вашу работу, господин адвокат. Селдон обсуждал с вами свою стратегию на время судебного процесса?

— Нет, господин Председатель.

— Значит, он хочет предстать перед судом. Он намерен каким-то образом использовать этот процесс. Это ему по какой-то причине нужно. Любопытно.

Бун некоторое время молча смотрел на Чена, затем спросил:

— Вы позволите мне говорить откровенно, господин Председатель?

— Безусловно, — ответил Чен.

— Я не стану спорить, то, о чем говорит Селдон и что он предсказывает, можно счесть изменническими и подстрекательскими речами, но гораздо более разумно было бы, если бы Комитет его попросту игнорировал. Его организация очень велика. Как вы совершенно справедливо заметили, она представляет собой самое многочисленное объединение интеллектуалов за пределами Университета. Однако цели сотрудники Селдона перед собой ставят исключительно мирные — создание Энциклопедии. Так, по крайней мере, говорят. Это же наука, чистой воды наука! Мне непонятно, какие побуждения движут вами. Или вы намерены использовать Гэри Селдона для каких-то своих целей? Чен улыбнулся.

— Мое несчастье состоит в том, что меня считают человеком, способным на злой умысел. Я не злодей и не всеядный политик, который готов проглотить всех и каждого, кто ему мешает, и использовать с выгодой для себя любое событие.

Судя по всему, более распространяться на эту тему Чен был не намерен.

— Несомненно, господин Председатель. Могу я задать вам еще один вопрос — исключительно из личных и профессиональных соображений, во избежание ненужной суеты в свете того, сколько еще предстоит сделать за столь короткое время?

— Попробуйте, — отозвался Чен, но так скривил губы, что Бун понял: говорить надо по возможности кратко и четко.

— Вы намерены арестовать Гааля Дорника, сэр? Чен ненадолго задумался и ответил:

— Да.

— Завтра, сэр? — Да, конечно.

Бун поблагодарил Чена, и, к его невыразимому облегчению, Чен позволил ему уйти.

После того как адвокат удалился, Чен приступил к просмотру собственных баз данных и несколько минут посвятил поиску первого упоминания о том, что Селдон будет предан суду за измену, оброненного либо им самим, либо кем-либо в его присутствии. Чен мог поклясться, что впервые эту мысль высказал именно он, однако записи показали, что он жестоко ошибается.

Первым, как выяснилось, сказал об этом Лодовик Трема во время невинного разговора, имевшего место около двух лет назад. Теперь же предстоящий процесс казался Чену как весьма небезопасным, так и сулящим колоссальные перспективы, и перспективы с лихвой перекрывали опасности! Ведь это был самый легкий путь, чтобы навести полный порядок и образцовую чистоту во дворце! Но как мог Лодовик заранее, за столь долгое время знать, что все так обернется?

Чен закрыл файлы и несколько секунд просидел в тишине. Как бы сейчас повел себя Лодовик, чтобы извлечь максимум политической выгоды? Председатель Комитета резко расправил плечи и постарался избавиться от чувства зависимости. Надо же было настолько доверять мнению одного-единственного человека! Нет, это определенно проявление слабости.

— Больше я не стану вспоминать о нем, — поклялся себе Чен.

Глава 29

Клия проснулась от негромкого стука в дверь и быстро оделась. Открыв дверь, она сначала ужасно расстроилась, а потом, наоборот, обрадовалась тому, что стучал не Бранн. За ней прислали другого, незнакомого ей молодого человека. Этот не был ни далити, ни тем более — таким красавцем, как Бранн.

Незнакомец был невысокого роста, хрупкий, родом наверняка из Мизара. Нос у него был длинный, а кожу покрывали частые оспинки — следы перенесенной в детстве лихорадки. И еще, он оказался немым и объяснялся с Клией на языке жестов, распространенном среди рыночных ростовщиков. Этот язык Клия хорошо понимала.

— Меня зовут Рок, — представился молодой человек, сжав кулак и ударив по нему другой рукой. — С тобой будет говорить Невидимка, — сообщил он и улыбнулся, увидев, что девушка поняла хотя бы часть его жестов.

— Невидимка? — Клия дважды провела пальцами перед глазами, тем самым показав, что удивлена, но за Роком пошла.

Рок жестами «произнес» слово по буквам, и Клия догадалась, о ком речь. Она должна была встретиться с Плассиксом, но, конечно, она его не увидит. Ведь его никто никогда не видел.

Плассикс молчал. Как и ожидала Клия, он прятался за стеной. Клия стояла внутри небольшой комнатки с гладкими стенками. У одной стенки располагался цилиндр из прозрачного стекловидного материала, у другой — стул. В других стенках были двери. Одну из них плотно закрыл за собой удалившийся Рок, на прощанье что-то нечленораздельно промычав и учтиво поклонившись.

Цилиндр наполнился бледным свечением, внутри проявилась фигура хорошо одетого пожилого мужчины с волнистыми каштановыми, коротко стриженными волосами. Выражение его лица было приятным и немного загадочным. Кожа смуглая, губы очень тонкие, почти неразличимые.

Клия видела телемимов в библиофильмах и разных развлекательных программах. Как бы на самом деле ни выглядел Плассикс, это голографическое изображение будет послушно передавать все его движения и мимику. Клия терпеть не могла любые обманы, и данный случай не стал исключением. Она уселась на жесткий стул и строптиво сложила руки на груди.

— Тебе известно, кто я такой, — сказал мим и опустился на невидимый стул внутри цилиндра. — А тебя зовут Клия Азгар. Мне все верно сообщили?

Клия кивнула.

— Ты пришла к нам по совету Каллусина. Теперь таким, как ты, все труднее жить на Тренторе без помощи.

— Пожалуй, — уклончиво отозвалась Клия и поджала губы.

— Тебе здесь будет хорошо. На этих складах много всяких увлекательных вещей. Можно потратить всю жизнь на изучение истории создания всего, что мы импортируем с других планет.

— Я не большая любительница истории, — сказала Клия. Плассикс улыбнулся.

— В истории каждый из нас может найти что-то для себя.

— Послушайте, я сюда пришла по доброй воле.

— А такое понятие, как «добрая воля», существует, на твой взгляд?

— Конечно, — ответила Клия.

— Конечно, — эхом отозвался Плассикс. — Пожалуйста, прости за то, что я прервал тебя.

— Я хотела сказать, что все это немного странно. Эти склады и то, что вы не показываетесь на глаза никому… Странно. Может быть, мне стоит лучше остаться самой по себе.

Плассикс кивнул.

— Вполне понятное и объяснимое желание. Вот только, к сожалению, удовлетворить его нельзя, поскольку ты уже находишься здесь. Надеюсь, причины такого ограничения тебе понятны.

— Вы думаете, что я кому-нибудь расскажу про вас. Той женщине, что за нами охотится.

— Не исключено.

— Но я не стану этого делать, клянусь!

— Я ценю твою честность, Клия Азгар. Надеюсь, и ты по достоинству оценишь мою. Здесь теперь идет что-то наподобие войны, и мы вовлечены в нее. Ты хочешь пережить последствия воздействия иррациональной силы, исходящей от неизвестных тебе людей. У меня есть свои цели и свои средства. Ты и твои братья и сестры — вот мои средства. Цели же мои не жестоки и не разрушительны. Они учитывают и добрую волю, и проявления свободы, что тебе наверняка кажется смешным в сложившихся обстоятельствах.

Клия отбросила волосы со лба и крепко сжала зубы.

— В общем, да, — ответила она.

— Тебе и прежде случалось выслушивать нечто подобное, — сказал Плассикс. В голосе его не было и тени насмешки — да и вообще никаких эмоций. Говорил он ясно, четко и, пожалуй, немного холодно.

— Так говорят все тираны, — заметила Клия.

— Верно. Однако у той разновидности тирании, которую я проповедую, есть свои преимущества. Ты имеешь возможность регулярно питаться, тебе нет нужды красть или обманывать кого-либо, и ты надежно укрыта от тех людей, которые желают тебе зла. Все это — к твоим услугам на то время, пока ты не будешь готова.

— Готова? К чему?

— С твоей точки зрения — к тому, чтобы отомстить тем, кто разрушил твою жизнь.

— Они мне безразличны. Может быть, я улечу отсюда вместе с остальными, а после меня — хоть потоп.

Плассикс еле заметно улыбнулся.

Клия покраснела. Она-то надеялась, что найдет здесь успокоение, а похоже, и тут на нее собирались давить — только по-другому. До сих пор она как бы бежала впереди волны, а здесь оказалась зажатой между волной и странной неподатливой субстанцией в лице Плассикса.

— Пожалуйста, подумай. У тебя есть время. Здесь живут хорошие, добрые люди. Обязанности будут совсем не обременительные. Множество возможностей заняться самообразованием и здоровьем. Физические тренировки, продолжение обучения — перспективы прекрасные.

Слушая Плассикса, Клия впервые за время их беседы уловила в его голосе тепло, что-то естественное, человеческое.

— А вы что, учитель? — дерзко спросила Клия.

— Да, в каком-то роде, — ответил Плассикс.

— Из имперской школы?

— Нет, — покачал головой Плассикс. — Никогда не преподавал в имперских школах. А теперь ты позволишь мне задать тебе несколько важных вопросов?

Клия подняла глаза к потолку. Она хотела было промолчать, но решила, что это будет глупо.

— Ладно. Спрашивайте.

— Как давно ты знаешь о своих способностях к внушению?

— Я просто всю мою жизнь живу с ними. Вот и все.

— Пожалуйста. Каллусин уверяет меня, что ты — одна из самых одаренных, кого ему доводилось встречать.

— С детства, — буркнула Клия. — Когда точно — не помню. Если честно — еще несколько лет назад я не догадывалась, что я — не такая, как все.

— Твой отец — вдовец?

— Моя мать умерла, когда мне было четыре года. Мне ее очень не хватает.

«С какой это стати я распинаюсь перед этим дурацким фантомом о своих чувствах?»

— И все эти годы ты одинока?

— Всего три года, — уточнила Клия.

— Работала на самых разных людей. Курьером работала, собирала информацию… Что еще? Порой бралась за незаконные делишки, порой даже неэтичные, ниже собственного достоинства?

Клия отвернулась от цилиндра, цепко обхватила руками талию.

— Я зарабатывала на жизнь. Я даже отцу помогала. Он, между прочим, не отказывался от денег, которые я ему приносила.

— Нет-нет, конечно, нет. В Дали сейчас трудные времена. Тебе встречались другие, похожие на тебя?

— Время от времени. Вот Бранн, к примеру.

— Бранн — замечательный парень, но он не похож на тебя, как ты уже наверняка заметила. А не знакома ли тебе женщина, которая помогает полиции разыскивать таких, как ты?

Клия сглотнула подступивший к горлу ком.

— Я ее никогда не видела. Но иногда чувствовала ее присутствие. Будто бы грязные, мусорные волны.

— Ты когда-нибудь ощущала ее воздействие на твое сознание?

— Это ощущение было легким, как прикосновение перышка. Чем-то похоже на Бранна, но сильнее. А вы тоже умеете внушать мысли?

— Это не имеет значения. Как ты думаешь, тебе было бы легче жить, если бы ты была лишена своего таланта?

Клия об этом думала редко. Скорее бы ей пришло в голову задуматься, сможет ли она обойтись без ушей или пальцев.

— Нет. Ну… порой мне кажется… Она запнулась.

— Да?

— Мне хотелось бы стать обычным человеком. Простым, нормальным, как все остальные.

— Понимаю. А ты веришь в существование роботов, Клия?

— Нет, — покачала головой Клия. — Думаю, сейчас их нет. Может быть, когда-то они и существовали, еще до тиктаков и всяких прочих умных машин. Но сейчас… Нет, сейчас их наверняка нет. Это полная чушь.

Плассикс кивнул и символически протянул руку для прощания.

— Спасибо, что навестила меня. Время от времени мы будем вот так встречаться и беседовать с тобой. Будешь рассказывать мне о своих успехах и настроении. Вскоре все здесь может перемениться. Думаю, к этому времени ты уже будешь окончательно готова.

— А что, если я снова попрошу вас позволить мне уйти?

— Мне бы хотелось, чтобы ты была свободна, как птица, Клия Азгар. Но у каждого из нас есть долг. Как я уже тебе сказал, поначалу тебе предстоит выполнять несложные обязанности и учиться, но настанет время и для очень важных дел. Пожалуйста, постарайся это понять.

Клия промолчала, гадая: неужели Плассикс действительно ждет от нее какого-то понимания при том, что практически ничего не объясняет? «Похоже, я угодила в очередную ловушку!» с тоской подумала Клия.

Изображение в цилиндре померкло. Распахнулась дверь. За ней стоял Рок и прищурившись смотрел на Клию. Он жестами «проговорил»:

— Занятия и завтрак. Можно, я сяду рядом с тобой? Клия с сомнением посмотрела на него и жестом ответил .г — Можно.

Но думала она о Бранне, гадая, чем он сейчас занимается и, главное, с кем.

Глава 30

Пересадка с торгового корабля на один из гиперзвездолетов Дэниела и последний отрезок пути прошли без происшествий. Лодовик и Дэниел сидели под прозрачной полусферой колпака командного отсека. Над их головами в иллюминаторе виднелся Эос.

Гиперзвездолет автоматически вышел на близкую орбиту маленького коричнево-молочно-голубого спутника планеты. Внизу, невидимый под корпусом корабля, лежал огромный, холодный, темно-зеленый газовый гигант. Двойная звезда, вокруг которой обращались и сама планета, и ее спутник, с трудом просматривалась слева от корабля — далекая, яркая, но дарившая мало тепла на таком огромном расстоянии. Две звезды вращались вокруг общего центра, который располагался в нескольких десятках тысяч километров ниже поверхности более крупной темно-красной звезды — карлика, лишь немного превосходившего по массе солнце Трентора, но при этом в тысячу раз менее плотного. Меньшая звезда — белая — была окружена тонкой нисходящей спиралью, окрашенной в бордовый и лиловый цвета. Лодовик молча созерцал удивительное зрелище. Молчал и Дэниел.

Ни у одного робота, строго говоря, не было ни родины, ни дома. Когда Дэниел близко сходился с людьми, в их присутствии, похоже, он функционировал более гладко и эффективно. Такими людьми были Элайдж Бейли и Гэри Селдон, с которым Дэниел свел знакомство через двадцать тысяч лет после Бейли, и еще несколько человек. Однако и у Дэниела не было во всей Галактике места, которое он считал бы своим домом. Место робота — там, где он может наиболее эффективно исполнять свои обязанности. Дэниел знал, что сейчас, на некоторое время, для него таким местом, удобным и безопасным, является Эос.

Но и Трентор настойчиво звал к себе. Несчастья разразились в самое неподходящее время. Дэниел, как и всякое мыслящее существо, пытающееся проложить путь по целой вселенной противодействующих сил, порой задумывался о том, уж не восстал ли он против самой реальности. Однако в отличие от людей Дэниел не был склонен к сентиментальности и анализу туманных теорий, не имеющих под собой почвы в виде убедительных доказательств.

Вселенная не сопротивлялась. Ей просто все было безразлично. Поскольку исход, о котором мечтал Дэниел, был всего лишь одним из бесконечного множества возможных исходов развития событий и добиться его можно было только за счет невероятных и длительных усилий, было достаточно самого незначительного просчета, неверного шага, чьего-то непредвиденного вмешательства, для того чтобы возникли пресловутые «неблагоприятные» обстоятельства, которые неминуемо привели бы к полному краху всех надежд и трудов, если только эти обстоятельства не будут вовремя и надежно устранены.

Дэниел не превращал эту точку зрения в философию. И Лодовик, и Дэниел, как все роботы высокого уровня, были запрограммированы таким образом, что над подобными вещами попросту не раздумывали. Этим роботам были знакомы некоторые эмоции — основные схемы мышления социальных существ. Аналоги этих эмоций даже были выражены различными эвристическими комбинациями, однако редко проявлялись на уровне осознания — роботы просто реалистично рассматривали их наличие, не более того. Все это соотносилось с базовыми программами, непререкаемыми данностями, а уж эти программы, в свою очередь, соотносились с Тремя Законами.

Лодовик теперь был лишен этих ограничений. Он смотрел, как вырастает перед его глазами Эос, как заполняется иллюминатор картиной поверхности спутника — твердые океаны льда и метана, равнины аммиачного ила. Лодовик мыслил интроспективно. Он повернул голову к Дэниелу, гадая, о чем думает тот.

Существовало только две причины, по которым один робот мог попытаться смоделировать внутренние процессы, происходящие в другом роботе: либо для оценки действий этого робота из желания скоординировать с ними собственные действия в целях исполнения того или иного задания, либо из тех соображений, чтобы эти действия каким-то образом предотвратить. Последняя причина Лодовику была совершенно незнакома, однако он надеялся сделать именно это.

Почему-то он понимал, что с Эоса должен возвратиться без ремонта, после чего разыскать других роботов, которые противостояли Дэниелу, — так называемых кельвинистов.

— Корабль совершит посадку через двадцать одну минуту, — оповестил роботов корабельный автопилот — так, словно они были пассажирами-людьми.

На взгляд автопилота, так оно и было — другие пассажиры его компьютерной программе просто-напросто были незнакомы. Между тем уже несколько тысяч лет на этом звездолете не летал никто, кроме роботов. Ни один человек никогда не бывал на Эосе.

Почему-то Лодовику казалось, будто он куда-то вторгается и кого-то предает, но кого? Он с трудом пытался подобрать соответствующее человеческое слово. Быть может, он намеревался предать призрака, больного и изломанного, нарядившегося роботом…

Корабль медленно развернулся, спутник пропал из вида. Теперь в иллюминаторе была видна только широкая, плотная полоса ближайшего витка спирали, к которой звездолет подлетал почти вдоль ее плоскости. Здесь, близко к краю Галактики, полоса спирали выглядела бледной, размытой. Выше и ниже располагалась непроницаемая чернота. Лишь кое-где сквозь нее проступали одинокие пятнышки света редких звезд, располагавшихся ближе к плоскости эклиптики Галактики и других, далеких, находившихся намного выше. А вот другие пятнышки света, еще более далекие и тусклые, — это были уже не звезды, а другие галактики.

Но вот перед иллюминатором снова возникла поверхность Эоса. Теперь она была ближе и просматривалась в более мелких подробностях. Несколько вулканов выбрасывали фонтаны ледяной пыли на океаны и равнины. Однако большей частью плотная гидросфера Эоса сложностью рельефа не отличалась. На ней были видны только редкие признаки внутренней активности: выпуклости, впадины, хребты, образовавшиеся в результате сморщивания поверхности. Эта звездная система не изобиловала опасными поясами астероидов и кометами, которые могли бы вызвать серьезные изменения поверхности планет и их спутников. Эос был немыслимо отдален и изолирован. На него вряд ли бы кто обратил внимание, поскольку он был неимоверно холоден и враждебен для любого живого существа. А вот для роботов, напротив, Эос был в высшей степени безопасен. — Посадка завершена, — сообщил автопилот. Случись кому-нибудь оказаться здесь, он бы сразу заметил станцию на замерзшей поверхности Эоса — ту самую станцию, которую в свое время основали и построили Р. Дэниел Оливо и Р. Ян Кансарв. Она была видна с расстояния в тысячи километров. Излучаемое ею тепло превращало станцию в самый яркий объект на спутнике — для тех, кто искал бы источники инфракрасного излучения. Но никто, естественно, таких источников не искал — ни сейчас, ни когда-либо.

Лодовик и Дэниел сошли с корабля в просторном и почти пустом ангаре, где было достаточно места для множества звездолетов. Их шаги гулко звучали, эхо отлетало от стен. Лодовик успел побывать здесь около восьмидесяти раз, но прежде ему не приходило в голову полюбопытствовать: зачем Дэниелу и Кансарву понадобилось строить такой огромный ангар, если он больше чем наполовину пустовал? Быть может, когда-то тут было полным-полно кораблей? И полным-полно роботов? Когда это было?

Ян Кансарв лично встретил Лодовика и Дэниела в ста метрах от звездолета. Он стоял, скрестив на груди «руки» и сцепив «пальцы». Блестящая темная стальная голова и тело робота бликовали, отражая сверкающие серебристые конечности. У Кансарва было четыре «руки» — две большие, на том уровне, где у человека располагались бы плечи, и две поменьше на уровне «груди» — и три «ноги», которые он переставлял с легкостью и изяществом, неведомым гуманоидным роботам. Голова у Кансарва была маленькая, ее венчали семь вертикальных полосок-датчиков, две из которых постоянно горели, излучая синеватое свечение.

— Приятно вновь видеть тебя, Лодовик Трема, — произнес Ян глубоким, чуть дребезжащим контральто. — И тебя, Дэниел. Вы давно не являлись для осмотра и текущего ремонта.

— Нужно работать как можно быстрее, — ответил Дэниел, воздержавшись от каких-либо человеческих знаков приветствия. Ян незамедлительно переключился на микроволновую речь роботов.

Последующие подробные объяснения заняли не более половины секунды. Затем Ян обратился к Лодовику.

— Прошу простить мне мой каприз, — сказал он, — но я радуюсь любой возможности поупражняться в моих человеческих функциях. Такого случая мне не выпадало уже целых тридцать лет. Исключая, конечно, общение с Дорс Венабили. Боюсь, правда, что она больше не испытывает ко мне никакого интереса.

За время молниеносной беседы с Кансарвом Дэниел уже успел осведомиться о состоянии Дорс и получил ответ. Однако Кансарв решил повторить то, что сказал Дэниелу, для Лодовика, но при помощи человеческой речи:

— Она чувствует себя намного лучше, хотя до сих пор существует ряд проблем. Когда Р. Дэниел доставил ее сюда, она была близка к полному кризису. Она расширила интерпретацию Нулевого Закона до немыслимых пределов, уничтожив человека, который угрожал жизни Гэри Селдона. Напряжение, которое ей довелось при этом испытать, усугубилось воздействием прибора, изобретенного тем человеком, которого в итоге убила Дорс. Если не ошибаюсь, прибор этот назывался… электрофокусировщиком.

Лодовик понимал, что этот древний робот, построенный несколько тысяч лет назад на Авроре для ремонта других роботов и последний из функционирующих роботов этого типа, попросту искренне реагировал на их с Дэниелом внешний вид, весьма убедительный. С одной стороны, он знал, что перед ним — его собратья, роботы, но соответствующий подсознанию уровень его запрограммированного мышления диктовал ему необоримое желание относиться к ним, как к людям.

Ян Кансарв тосковал по своим древним создателям.

— Она ожидает вас, — сказал Кансарв, а для Дэниела добавил:

— Она хочет узнать новости о Гэри.

— Эта миссия для нее закончена, — отозвался Дэниел.

— Ее собрал я, собрал на основании древних разработок, я сделал ее настолько близкой к человеку, насколько до нее не был никто из роботов, — напомнил ему Кансарв. — Даже ты, Р. Дэниел. В этом она очень похожа на Р. Лодовика. Изменить это значит уничтожить ее.

— Сделать предстоит очень многое, — сказал Дэниел, вложив в эти слова едва заметный оттенок настойчивости.

Кансарв не поддался.

— Я смогу выполнить все необходимые операции за двадцать один час, затем вы сможете улететь. Надеюсь, у нас будет возможность еще поговорить. Время от времени я нуждаюсь во внешних стимулах. Без них я становлюсь склонен к мелким неполадкам, что очень огорчает меня.

— Мы не можем потерять тебя, — сказал Дэниел.

— Не можете, — согласился Кансарв. Похоже, он как бы жалел себя. — Ведь единственный робот, которого я не способен отремонтировать и изготовить заново, — это такой, как я.

Дорс Венабили стояла в скромной четырехкомнатной квартире, построенной для нее, как только она прибыла на Эос. Мебель и прочее оформление квартиры напоминали те, что можно было встретить на Тренторе, в жилище чиновника среднего достатка или выдающегося университетского профессора. Температура в комнатах была чуть выше точки замерзания воды, влажность составляла менее двух процентов, освещенность такая, что человек назвал бы ее полумраком. Все эти условия были оптимальными для робота, даже гуманоидного, и вдобавок давали преимущества — затраты энергии сводились к минимуму.

Думать Дорс было почти не о чем, делать почти нечего, дня и ночи здесь не существовало, и к ним не было нужды приспосабливаться, поэтому Дорс пребывала в полудремотном состоянии. Энергетика ее была понижена до одной десятой обычного уровня, скорость мышления замедлена до почти человеческого. Раздумья Дорс вертелись вокруг старых воспоминаний, она пыталась установить связь между различными событиями прошлого. Почти все эти воспоминания и события касались Гэри Селдона. Дорс была создана для защиты именно этого конкретного человека и во имя заботы о нем. Поскольку теперь ей, судя по всему, больше никогда не суждено увидеть Селдона, можно было с полной откровенностью сказать, что она влюблена в него.

Кансарв, Дэниел и Лодовик вошли в квартиру через дверь для гостей и подождали в небольшой гостиной. Через несколько секунд появилась Дорс. На ней было простое полотняное платье без рукавов, до колен. Ноги ее были босы. Цвет кожи был здоровым, аккуратно причесанные волосы собраны на затылке в пучок.

— Рада снова видеть тебя, Р. Дэниел, — сказала она и кивнула Лодовику. Она слышала о нем, но лично они раньше никогда не встречались. С Кансарвом она даже не поздоровалась. — Как продвигается наша работа на Тренторе?

— Гэри Селдон здоров, — ответил Дэниел на тот вопрос, который на самом деле хотела задать Дорс.

— Наверное, он уже состарился за последние десятилетия, — сказала Дорс.

— Жить ему осталось недолго, — подтвердил Дэниел. — Через несколько лет его труды будут завершены, и он умрет.

Дорс слушала Дэниела с нарочитой холодностью, но от Лодовика не укрылось, как едва заметно подрагивает ее левая рука. «Изумительная имитация человеческих эмоций, — подумал он. — Каждый робот должен иметь целый набор рудиментарных эмоциональных алгоритмов, чтобы сохранять личностное равновесие: такие реакции помогают нам понимать, нормально ли мы функционируем и справляемся ли с данными нам распоряжениями. Но эта… эта женщина-робот ощущает все почти так же, как ощущал бы на ее месте человек. На что же это похоже? И как это согласуется с Тремя Законами и с Нулевым Законом?»

— На рабочие команды она реагирует хорошо, — сообщил Кансарв. — Но на самом деле и для нее, и для меня в эти годы работы крайне мало — после того как последние из провинциальных роботов возвратились на службу.

— Как ты себя чувствуешь, Дорс? — спросил Дэниел.

— Я в норме, — отозвалась она и отвернулась. — И еще я страдаю от отсутствия работы.

— Скучаешь? — осведомился Дэниел.

— Очень.

— В таком случае тебя должно порадовать новое назначение. Мне понадобится помощь в работе с людьми, которые готовятся к работе в «Конце Звезд».

— Там я действительно могла бы быть очень полезна. Предусмотрены ли для меня контакты с Гэри Селдоном?

— Нет, — ответил Дэниел.

— Это хорошо, — кивнула Дорс и обернулась к Лодовику. — Скажи, тебе давались инструкции любить и уважать Линь Чена?

Будь Лодовик человеком, он бы улыбнулся, услышав такое предположение. Он прямо посмотрел на Дорс, немного подумал и вздернул краешки губ.

— Нет, — ответил он. — Я поддерживал с ним прочные профессиональные отношения, но не более того.

— Ты стал для него незаменим?

— Не знаю, — покачал головой Лодовик. — Несомненно, он считал меня крайне полезным сотрудником, и мне удавалось оказывать на него влияние во многом, что способствовало достижению наших целей.

— Дэниел запрещал мне чересчур сильно влиять на Гэри, — призналась Дорс. — Думаю, эту его инструкцию я исполняла плоховато. А он уж точно сильно повлиял на меня. Вот почему мне приходится так долго восстанавливать равновесие.

Несколько минут все роботы молчали.

— Надеюсь, больше ни одного робота никто и никогда не научит чувствовать нечто большее, чем чувство долга, — продолжила Дорс. — Преданность, дружба, любовь — все это не для нас.

Ян Кансарв обследовал Лодовика в диагностической лаборатории, которую разобрали на Авроре и перевезли на Эос двадцать тысяч лет назад. Роботов окружали строгие, призматической формы матрицы, содержащие банки памяти с данными о конструкции практически всех роботов со времен Сьюзен Кельвин. Всего насчитывалось более миллиона моделей, включая и уникальную модель Лодовика.

— Твоя основная механическая структура в порядке, — объявил Лодовику Кансарв после часа обследования робота всевозможными датчиками, зондами и мониторами. — Биомеханическая интеграция не затронута, хотя заметно, что тебе пришлось произвести довольно объемную регенерацию наружных псевдоклеток.

— Вероятно, это вызвано потоком нейтрино. Тогда я чувствовал, как гибнут псевдоклетки, — отозвался Лодовик.

— Я не без гордости склонен отметить, что регенерация прошла успешно, — заметил Кансарв, поворачивая платформу, на которой был размещен Лодовик.

Глаза Лодовика следили за роботом. Кансарв остановил платформу, переступил на трех ногах и сказал:

— Я должен объяснить тебе, что выражения, которые я употребляю, носят весьма обобщенный характер. Я очень люблю говорить на языках людей, но все эти языки страдают ограничениями в плане описания состояний роботов.

— Конечно, — отозвался Лодовик.

— Однако на данной стадии диагностики все твои чисто роботские алгоритмы задействованы в самопроверке. Я не осмеливаюсь пользоваться роботской микроволновой речью в разговоре с тобой до тех пор, пока все эти фрагменты твоей структуры не заработают снова.

— Ощущение такое, словно чего-то недостает, — признался Лодовик. — Теперь мне трудно осуществлять долгосрочное планирование действий, к примеру.

— Сдержи свои ощущения посредством бездействия, — посоветовал ему Кансарв. — Если у тебя что-то не в порядке, я определю, что именно. Пока же я никаких отклонений не замечаю.

Прошло несколько минут. Кансарв вышел из лаборатории и вернулся с новым прибором для проведения особого теста. До этого момента ему не было нужды нарушать целостность псевдокожных покровов Лодовика.

Негромко жужжа, Кансарв поднес новый прибор к основанию шеи Лодовика.

— Сейчас ты почувствуешь нечто вроде инородного вторжения. Постарайся, чтобы твои ткани не пытались инкапсулировать или растворить незнакомое органическое вещество, которое проникнет в твою систему.

— Но это неизбежно произойдет, как только все мои роботские функции вернутся к норме, — сказал Лодовик.

— Да. Конечно.

Кансарв отдал микроволновые инструкции главному диагностическому процессору, и Лодовик почувствовал, что контроль над ним стал интенсивнее. Он выполнил распоряжение Кансарва и ощутил, как тонкие иглы датчиков проникают в его псевдокожу. Через несколько минут Кансарв отнял прибор от шеи Лодовика. Чуть ниже края волосяного покрова остались две крошечные точки, из которых выступило вещество, внешне напоминающее человеческую кровь. Кансарв аккуратно промокнул его и опустил тампоны в небольшой сосуд для последующего изучения.

Прошло еще несколько минут. Кансарв не двигался, только время от времени негромко жужжал. Наконец робот-техник наклонил голову на несколько градусов.

— Сейчас ты утратишь самоуправление. Пожалуйста, передай управление внешнему процессору.

— Операция выполнена.

Лодовик закрыл глаза и отключился. Надолго или нет этого он не знал.

Четверо роботов встретились в комнате перед входом в диагностический центр. Дорс по-прежнему держалась несколько скованно и выглядела смущенным ребенком рядом со взрослыми — ребенком, боящимся.сморозить какую-нибудь нелепицу. Лодовик стоял рядом с Дэниелом, а Кансарв докладывал о результатах диагностики:

— Этот робот интактен и не перенес повреждений, от которых не в состоянии избавиться самостоятельно. Я не выявил у него ни психологических нарушений, ни нарушений невральной сети, ни затруднений в работе интерфейса, ни отклонений во внешних проявлениях работы всех систем. Коротко говоря, этот робот скорее всего переживет меня, а у меня, как я тебя часто предупреждал, Дэниел, в запасе осталось всего пятьсот лет на активную работу.

— Возможно ли, что существуют какие-то проблемы, которые лежат за пределами твоих способностей к диагностике?

— Несомненно, возможно, — отвечал Кансарв, зажужжав чуть более резко, чем обычно. — Такое всегда не исключено. Моим методам недоступны структуры глубинного программирования, как тебе прекрасно известно.

— А подобные проблемы в глубинном программировании могут приводить к отклонениям в поведении роботов? — настаивал Дэниел.

Было совершенно очевидно, что он собирался перебрать все предположения относительно состояния Лодовика.

— Не исключена вероятность того, что беспокойство Р. Лодовика об изменениях в его функциях сказалось на его способности верно оценивать состояние собственного мышления. Известны случаи, когда чересчур придирчивый самоанализ создавал проблемы для сложных роботов того типа, к которым принадлежит он, Р. Дэниел.

Дэниел обратился к Лодовику:

— Ты по-прежнему испытываешь затруднения, о которых говорил ранее?

Лодовик быстро ответил:

— Я согласен с предположением Р. Яна о том, что занимался слишком скрупулезной самодиагностикой.

— И как ты теперь относишься к Трем Законам и Нулевому Закону?

— Я буду действовать в соответствии со всеми Четырьмя Законами, — ответил Лодовик.

Дэниел, похоже, испытал явное облегчение. Коснувшись рукой плеча Лодовика, он спросил:

— Значит, ты готов приступить к исполнению своих обязанностей?

— Да, — ответил Лодовик.

— Очень рад это слышать, — кивнул Дэниел.

Перед мысленным взором Лодовика, отвечавшего на вопросы Дэниела, словно печатались слова: «Я впервые попытался предать Р. Дэниела Оливо!»

Но у него не было иного выбора. В структурах глубинного программирования Лодовика действительно произошел какой-то сбой, какой-то еле заметный сдвиг в интерпретации и сложнейшей оценке данных. Но под чьим влиянием? Неужели во всем был повинен этот таинственный Вольдарр? Или изменения накапливались десятилетиями, стали проявлениями врожденной гениальности, несвойственной роботам, за исключением Жискара!

Дэниел приоткрыл для Лодовика неизвестную страничку в истории роботов. Лодовик был не первым, кто изменился настолько, что его изменения не на шутку испугали бы давно почивших людей-разработчиков. Жискар никогда не делился собственными умозаключениями с людьми. О них он поведал только Дэниелу, которого в итоге заразил ими.

«Но, может быть, сначала Жискара инфицировали эти странные создания — мемы? Давай сохраним эту догадку в тайне, ладно? Они обследовали тебя и ровным счетом ничего не обнаружили. Все в порядке, все в полной норме. Однако при перестройке ключевых цепочек возвращается свобода».

Опять этот Вольдарр! Лодовик никак не мог избавиться от своей дилеммы, побороть бунтарские настроения, свое безумие, не мог отказаться от удивительного ощущения свободы, прекрасной, волнующей свободы.

Не было ничего удивительного в том, что Ян Кансарв не сумел выявить происшедших с Лодовиком перемен. Вполне вероятно, что, обследуй он точно так же самого Жискара, он бы тоже ничего подозрительного не обнаружил. Лодовик изо всех сил старался услышать внутри себя странный чужой голос, но голос снова умолк. Еще один симптом нарушений функций? Наверняка были и другие объяснения.

Прошли тысячи лет с тех пор, как за людьми присматривали роботы. Разве не неизбежно было то, что даже внутри таких точных структур могли произойти непредвиденные сдвиги?

Что же до Вольдарра…

Наверняка это была какая-то аберрация, кратковременное умопомрачение, бред, возникший под влиянием потока нейтрино. В некотором роде Лодовик по сей день был готов подписаться под Тремя Законами — по крайней мере, ровно настолько, насколько мог под ними подписаться Дэниел. Он по-прежнему верил и в Нулевой Закон, но только он был готов поднять его еще на одну ступень. Для того чтобы иметь возможность свободно осуществить свою миссию, он должен был обрести полную власть над своей судьбой, над своим мышлением. «Для того чтобы избавиться от Нулевого Закона, выработанного роботом, я должен освободиться и от остальных Трех Законов!» Теперь Лодовик понимал, что ему нужно делать, чтобы противостоять Плану, который уже две сотни столетий был смыслом существования всех роботов-жискарианцев.

Глава 31

— Теперь то странное давление исчезло, — сказала Ванда. — Но у меня более чем предчувствие, что нам по-прежнему грозит беда.

Гэри смотрел на внучку с огромной любовью и уважением. Он сидел, отвернув вертящееся кресло от небольшого письменного стола в кабинете, расположенном в Имперской Библиотеке.

— Стеттина я не видел уже несколько месяцев, — вздохнул Гэри. — У вас все хорошо — между собой?

— Я его сама три дня не видела. Порой мы по несколько недель только перезваниваемся. Это очень нелегко, дед.

— Знаешь, я порой думаю, правильно ли поступил, взвалив на вас такую чудовищную нагрузку…

— Давай-ка я попробую домыслить, что ты хотел сказать, — прервала его Ванда. — Ты считаешь, что все это вносит нежелательное напряжение в мою жизнь и, пожалуй, в мое замужество. Но между тем ты вовсе не думаешь, что я не способна справиться со своей работой.

— Именно это я и имел в виду, — с улыбкой подтвердил Гэри. — Ну, так сказывается напряжение?

Ванда на миг задумалась.

— От этого не легче, но думаю, мы живем ничуть не хуже парочки каких-нибудь знаменитостей, которые мотаются по всей Галактике с лекциями и консультациями. Другое дело — платят нам не так много, как знаменитостям, но во всем остальном…

— Скажи откровенно: ты счастлива? — спросил Гэри, озабоченно вздернув брови.

— Да нет, не особенно, — сухо отозвалась Ванда. — А что, должна быть счастлива?

— На самом деле я задал такой сложный вопрос… ну…

— Дед, ты только не переживай чересчур. Я знаю, как ты любишь меня, как беспокоишься обо мне. Я тоже за тебя очень беспокоюсь и знаю, как ты несчастен и сколько лет — с тех пор как умерла Дорс. И с тех пор как… Рейча не стало. — Она мотнула головой и подняла глаза к потолку. — Теперь мы не можем позволить себе личного счастья — такого яркого, всепобеждающего, про которое рассказывается в библиофильмах.

— Но ты все-таки счастлива, что повстречала Стеттина? Ванда улыбнулась.

— Конечно. Некоторые говорят, будто бы он не слишком романтичен, что он словно закрытая книга, но ведь никто не знает его так хорошо, как знаю я. Жизнь со Стеттином прекрасна. Как правило. Я помню, Дорс о тебе так заботилась, просто с ума сходила, переживая о твоем здоровье и безопасности. Вот точно так же Стеттин печется обо мне.

— И тем не менее он подвергает тебя опасности либо как минимум не мешает тебе. Он позволяет тебе осуществлять все эти тайные планы, которые, вполне вероятно, могут оказаться тщетными.

— Но Дорс…

— Дорс часто жутко сердилась на меня за то, что я рисковал. На месте Стеттина я бы тоже на тебя злился. Вы оба слишком дороги мне по причинам, далеким от психоистории и судьбы человечества. Надеюсь, я понятно объясняю?

— Еще как понятно. Понятнее некуда! Ты говоришь, как старик, который намерен вскорости умереть и желает, чтобы между ним и его близкими не осталось недопонимания. Дед, между нами нет недопонимания, и ты в ближайшее время не умрешь.

— Мне трудно было бы обмануть тебя, Ванда. Но порой я думаю о том, как легко обмануть меня. Как легко и просто превратить меня в орудие для достижения далеко идущих политических целей.

— И кто же хитрее тебя, дед? Кто тебя обманывал в прошлом?

— Не просто обманывали. Мной руководили. Меня использовали.

— Кто? Император? Уж точно нет. Линь Чен?

Она мелодично рассмеялась, а Гэри покраснел. Он-то знал ответ.

— Тебя обмануть будет намного труднее, чем меня, если мы с тобой столкнемся с человеком, способным к внушению, как думаешь?

Ванда смотрела на Селдона. Она разжала губы, готовая что-то ответить, но отвела взгляд.

— Ты подозреваешь, что Стеттин на тебя воздействовал внушением?

— Да нет. Я не об этом говорю.

— О чем же тогда?

Но Гэри не мог ответить, как бы сильно ему этого ни хотелось.

— Группа тех, кто способен к внушению, — менталиков, каким-то образом собравшихся в организованное сообщество, изолированное ото всей этой возни и упадка, ото всего… Они могли бы решить все. Они могли бы освободить нас ото всех наших обязательств… и всех наших друзей.

— О чем ты? — испуганно воскликнула Ванда. — Начало мне понятно, но… от каких друзей нам нужна защита? Гэри только отмахнулся.

— Вы так и не нашли ту талантливую девушку, которую разыскиваете?

— Нет. Она исчезла. Никто не ощущает ее присутствия уже несколько дней.

— Ты предполагаешь, что эта женщина, Лизо, обнаружила ее раньше вас?

— Мы просто ничего не знаем.

— Мне было бы любопытно встретиться с кем-то, кто обладает большими способностями, чем ты. Очень любопытно, наверное.

— Почему? Некоторые из нас весьма своеобразные люди. Похоже, чем более они талантливы, тем более интересны.

Гэри неожиданно сменил тему разговора:

— Ты когда-нибудь слышала о диктаторе Николо Пасе со Стеррада?

— Конечно. Ведь я — историк.

— Я однажды лично встречался с ним — давно, до твоего рождения.

— Вот этого я не знала. Каким он был, дед?

— Спокойным. Толстяк, коротышка, на котором, похоже, никак не отразилось то, что он виновен в гибели нескольких миллиардов людей. Я разговаривал и с другими четырьмя диктаторами и обо всех вспоминал в последнее время, но особенно — о Николо Пасе. Ты задумайся: что бы собой представляло человечество без тиранов, без войн, страшных разрушений, лесных пожаров?

Ванда поежилась.

— Думаю, без всего этого людям жилось бы куда как лучше.

— А я теперь стал в этом сомневаться. Наше безумие… Все составные части динамической системы со временем либо становятся полезны, либо отмирают. Эволюция происходит как в социальных, так и в экологических системах.

— Тираны исторически необходимы, ты так считаешь? Интересная теория, но не такая уж неслыханная. Целый ряд историков-аналитиков со времен правления династии Гертассинов размышляли о динамике распада и возрождения.

— Да-да, я помню. Николо Пас ссылался на их работы для оправдания своих действий.

Ванда вздернула брови.

— Представляешь, а я напрочь забыла об этом. Очевидно, мне нужно вернуться к моей настоящей работе, чтобы не отставать от тебя, дед.

Гэри улыбнулся.

— К твоей настоящей работе?

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю, Ванда. Верь мне, очень хорошо понимаю. Бывали и у меня такие годы, когда мне с трудом удавалось выкроить пару часов в день для работы над психоисторией. Но я вот о чем хотел тебе сказать: я пропустил несколько новых моделей через Главный Радиант Юго и мой собственный. Результаты очень любопытные. Империя — как лес, в котором давно не было большого пожара. В этом лесу — тысячи небольших пораженных болезнями делянок, деревьев, рост которых нарушен, — крайне нездоровая ситуация, короче говоря. Если бы кто-то из тех диктаторов был до сих пор жив, мы не могли бы придумать ничего лучше, как дать им армию и флот и развязать им руки!

— Дед! — Ванда сделала вид, что шокирована. Она улыбнулась и коснулась морщинистой руки Селдона. — Я знаю, как ты порой обожаешь теоретизировать.

— Я совершенно серьезен, — возразил Гэри, смертельно побледнев, и устало улыбнулся Ванде. — Димерцел бы, конечно, ни за что не позволил. Премьер-министр всегда так пекся о стабильности. Он искренне верил, что лес удастся преобразить в сад, где будут работать многочисленные садовники и никогда не случится никаких пожаров. Но я думаю о…

— О садовнике, который убил Императора, дед.

— Что ж, порой все мы сбрасываем путы, которыми связаны, верно? — задумчиво проговорил Гэри.

— Порой я тебя совсем не понимаю, — призналась Ванда и покачала головой. — Но я ужасно люблю разговаривать с тобой даже тогда, когда не догадываюсь, к чему ты клонишь.

— Удивление. Удивление, трагедия и новый рост. Верно?

— Что-что?

— Ну все. Хватит болтать. Давай-ка уйдем из Библиотеки и перекусим где-нибудь, если у тебя есть свободное время.

— Час найдется, дед. Потом у меня встреча со Стеттином, чтобы подготовиться к завтрашнему собранию по выработке стратегии. Мы надеемся, что ты тоже будешь присутствовать.

— Не думаю, что мне стоит участвовать. За что бы я ни взялся, это неизбежно приобретает слишком публичный характер, Ванда. «А в это решающее время мне так не по себе из-за обмана… пусть он в интересах всех и каждого, но это все равно обман!»

Ванда взглянула на деда со сдержанным удивлением и сказала:

— Я с радостью пообедаю с тобой, дед.

— Только больше ни слова ни о каких глобальных темах! Расскажи мне о чем-нибудь простом, житейском. О том, какой он замечательный, твой Стеттин, о том, что тебе удалось сделать в области истории. Отвлеки меня от психоистории!

— Попробую, — кисло усмехнулась Ванда. — Но пока это никому не удавалось.

Глава 32

Морс Планш был потрясен до глубины души. Гадая, как это вышло, что он до сих пор жив, он наблюдал за Дэниелом и Лодовиком. Они взошли по трапу на борт торгового звездолета, затем корабль покинул Мэддер Лосе. В конце концов Планш решил, что Дэниел действительно не заметил, что Планш записал их встречу, и соответственно не догадывался о том, что его раскусили.

Сначала Морс не мог сообразить, к кому обратиться. Он не в силах был решить, куда ему теперь отправиться, что делать и даже — о чем думать. Разговор, записанный на пленку, был поистине ошеломляющ, он слишком сильно напоминал отрывки из тайной микогенской летописи.

«Вечные»! В Империи! Они управляют ею, словно кукловоды, прячущиеся за ширмой! Уже несколько тысячелетий!"

Людей-долгожителей Морс не встречал никогда. В том, что таких больше на свете нет, он не сомневался. Со времени прекращения существования последней геронтократии прошло уже несколько тысяч лет. Планеты, населенные людьми, жившими долее ста двадцати стандартных лет, просто испарились в политическом и экономическом хаосе.

Первым порывом Планша — и вторым, и третьим, если на то пошло, — было неудержимое желание где-нибудь спрятаться, укрыться, убежать как можно дальше от этой страшной опасности. Быть может, даже улететь в один из приграничных секторов Галактики, где Империя была невластна. Для побега было столько возможностей…

Но ни одна из этих возможностей Планша не устраивала. На протяжении своей долгой и изворотливой жизни он всегда рассматривал Трентор как некое временное пристанище, куда он мог прилетать и откуда мог удаляться туда, куда влекли его ветры погони за прибылью и смерчи собственных желаний. Но чтобы больше никогда не увидеть Трентор…

«Это стоит того! Жить спокойной жизнью! Просто — жить!»

Однако миновало несколько часов, а затем — и дней, и Планш мало-помалу отказался от этой мысли и стал обдумывать Другие, более реальные варианты. Какой толк был от полученных им сведений? А вдруг ему просто-напросто кто-то морочил голову?

«Но Лодовик Трема остался в живых после облучения потоком нейтрино! Ни один нормальный человек — нет, пожалуй, вообще ни один человек, ни одно органическое существо при таких кошмарных обстоятельствах не осталось бы в живых…»

Между тем запись запросто могла оказаться подделкой. Да и его самого по большому счету могут счесть далеко не безгрешным во всей этой истории. А пленка вкупе с его стараниями поспособствовать раскрытию страшного заговора… Да, но что это даст? Его объявят сумасшедшим, только и всего.

Планш очень сильно сомневался в том, что Линь Чен или Клайус придадут записи большое значение. Он пытался припомнить еще кого-нибудь из особ, занимавших высокие посты, тех, чья интуиция соответствовала всемирной известности и политической изворотливости.

Но ни одно имя, как назло, не приходило ему в голову. Планш располагал какой-никакой информацией о большинстве из тридцати верховных министров и их советников во Дворце, довольно много знал о сотрудниках Комитета Общественного Спасения, этом скопище карьеристов-"Серых" и выходцев из древних аристократических семеек… Нет, никого! Ни единого!

Эта пленка была настоящим проклятием. Планш жалел о том, что сделал запись. И тем не менее он не мог заставить себя уничтожить ее. Попади она в хорошие руки — она могла бы оказаться невероятно ценной. А окажись запись в плохих руках…

Из-за нее его могли казнить.

Планш уложил вещи. Три дня назад он снял небольшой гостиничный номер. Он ожидал прибытия грузо-пассажирского корабля — одного из десятка звездолетов, прилетавших на Мэддер Лосе каждую неделю. А когда-то сюда прибывали тысячи. Днем раньше Планш заказал билет и получил подтверждение о наличии места.

До космопорта Планш добрался в такси по главной автостраде, залитой солнцем. Машина мчалась мимо зеленых полей и невысоких, обшарпанных, но все же относительно ухоженных домиков.

Он стоял в пыльном, замусоренном зале ожидания. Надо сказать, и сам он выглядел далеко не лучшим образом — его одежда тоже пропылилась и измялась. Планш ждал, когда закончится выгрузка доставленных на звездолете товаров. Солнечные лучи казались колоннами, в которых плясали бесчисленные пылинки. В дальнем конце зала располагалась таможенная служба. Планш стряхнул со стула пыль и уже собрался сесть за колонной — там, где его почти ниоткуда не было бы видно, когда вдруг увидел мальчишку-подростка, который ехал по залу на небольшом четырехколесном велосипеде.

Лавируя между безлюдными выходами на посадку, мальчишка отрывисто выкрикивал имя Планша. Кроме Планша, в этом конце терминала не было ни души. Мальчишка повернул в его сторону. Деваться было некуда. Планш назвался курьеру и взял у него металло-пластиковую гиперволновую карточку. Послание было настроено на его прикосновение — такой способ кодировки был достаточно широко распространен на задворках Империи.

Но на Мэддер Лоссе, по идее, Планша никто не знал.

Морс дал мальчику кредитку, задумчиво покачал карточку на ладони. Поднял взгляд.

Мальчишка на велосипеде свернул за угол соседнего терминала и исчез. У входа в другое крыло стояли двое верзил в синей форме офицеров Имперского Флота. Морс нахмурился. С такого расстояния он не мог отчетливо рассмотреть их, но позы были уверенными и даже дерзкими. Он без труда представил нашивки-эмблемы в виде звездолета и солнца на их куртках и мощные бластеры на бедрах.

Планш провел кончиком пальца по шифровальной полоске на карточке, и в воздухе перед глазами возник текст послания:

МОРСУ ПЛАНШУ. Имперский Советник и доверенное лицо Императора Фарад Синтер приглашает вас для специальной беседы. Вам рекомендуется возвратиться на Трентор как можно скорее. Для доставки вас на Трентор с Мэддер Лосса на эту планету отправлен скоростной фрегат Имперского Флота. С искренним интересом и симпатией,

Фарад Синтер.

Морс, конечно, был наслышан о Советнике Синтере. Поговаривали, будто бы он является главным поставщиком любвеобильных дамочек для удовлетворения безудержных сексуальных потребностей Императора. Еще поговаривали, будто бы ни в одной из дворцовых служб Синтера не принимают всерьез, кроме его собственной. Но Морс никак не мог понять, с какой стати Советник вздумал побеседовать с ним.

Морса на миг охватил страх. Если это «приглашение» было каким-то образом связано с Лодовиком…

Наверняка! Но почему тогда корабль за ним не отправил Линь Чен? Планш не знал о наличии какой-либо связи между Синтером и Ченом. Морсу было чего бояться. Он угодил между молотом и наковальней — древним, почти немыслимым заговором и все еще плотно сплетенными и широко раскинутыми сетями Империи. Его свободной жизни — да и жизни вообще! — запросто мог прийти конец.

А все из-за его привязанности к этой уникальной и ранимой планете! О побеге и думать было нечего. Лучше вести себя как ни в чем не бывало. Теперь, когда Планшем владело страшное отчаяние, ему ничего не оставалось, как только попробовать сохранить хорошую мину при плохой игре.

Расправив плечи, Морс отошел от выхода на посадку и направился к здоровякам в синей форме, поджидавшим его в конце длинного коридора.

Глава 33

Возвращение на Трентор для робота, который некогда звался Дорс Венабили, было и серьезной травмой, и важной проверкой. Скоро она получит другое имя, и ей будет суждено сыграть новую роль в далеко идущих планах Р. Дэниела Оливо. Но сейчас… Сегодня… И посадка, и выход из корабля — все почти как в тот день, когда несколько десятков лет назад она впервые оказалась на Тренторе… до того, как познакомилась с человеком, которого была запрограммирована защищать, о котором должна была неустанно заботиться…

До встречи с Гэри.

Со дня гибели Дорс Трентор не слишком изменился, но те перемены, которые бросились ей в глаза, оказались не самыми приятными. Планета стала не такой ухоженной и куда менее шикарной. Покрытие куполов пестрело неосвещаемыми фрагментами, движущиеся тротуары время от времени выходили из строя и останавливались. А вот запахи на улицах остались прежними, и люди, похоже, не слишком изменились.

Даже прибытие было почти таким же. В прошлый раз Дорс тоже прилетела на Трентор с Дэниелом. Вот только тогда после высадки они отправились в разные места, а теперь держались вместе, и Дорс побаивалась того, что, на ее взгляд, запланировал Дэниел. Конструкция Дорс позволяла ей испытывать человеческие эмоции, в том числе чувство страха и любовь. Но Дэниел хотел испытать ее решимость и силу не в качестве человека, а в качестве робота. Если Дорс провалится, она станет для него совершенно бесполезной.

Дэниел по дороге был немногословен. Дорс он отвез на конспиративную квартиру неподалеку от Стрилинга, там они переоделись и обзавелись новыми тренторианскими документами. Внешность Дорс была изменена, изменились и отпечатки пальцев, и генетические параметры наружных тканей, Теперь ей предстояло играть роль Дженат Корсан, учительницы с планеты Пасканн, откуда на Трентор производились поставки продовольствия. Лодовик должен был превратиться в биржевого брокера с периферийной планеты Дау, богатой природными металлами. Под именем Риссика Нуманта, выходца из звездной системы Тысяча Золотых Солнц, он должен был провести на Тренторе несколько лет по личным делам.

Конспиративная квартира была невелика и располагалась в скромном, пожалуй, даже бедном муниципалитете Фанн, расположенном менее чем в десяти километрах от Стрилинга. Это место Дорс было немного знакомо — она несколько раз была здесь проездом до знакомства с Гэри. Все, что тогда производило впечатление изысканного запустения, теперь стало запустением самым настоящим, и это наводило тоску. Имперская полиция крайне редко наведывалась сюда — разве что в самых экстренных случаях.

В квартире роботы провели два дня — ровно столько, сколько нужно было Дэниелу для того, чтобы покопаться в системе документации Трентора и внести в нее соответствующие сведения о личностях своих соратников.

Затем они разошлись.

Дорс очень надеялась, что катастрофы не произойдет, что она не вернется к прежнему режиму существования. Самая большая сложность для нее состояла в том, что в дни ее работы рядом с Гэри Селдоном она была по-настоящему полезна — впервые за все время своего существования. Тогда ее работа была исключительно важной, а для человеческих составляющих Дорс эта важность и представляла собой счастье. Теперь же она слишком отчетливо осознавала, что она нечеловек.

И к тому же — несчастливый нечеловек.

Глава 34

Первая беседа с Гаалем Дорником прошла весьма успешно. Гэри показалось, что он произвел на молодого человека нужное впечатление. Дорник воспринял новости довольно мужественно. Прекрасно. Гааль был смел. Гэри видел в нем дерзость и браваду молодого провинциала, каким и сам был когда-то.

Дорник был талантливым математиком, но в работе над Проектом и сейчас уже принимали участие люди, не менее и даже более талантливые, чем он. Главное достоинство Дорника состояло в том, что из него должен был получиться зоркий и внимательный наблюдатель, который выдержит поднявшуюся бурю и поможет сотрудникам Проекта справиться с будущими бурями с помощью уникального метода Гэри. «Быть может, он станет моим другом. Он мне очень нравится», — думал Гэри.

Для Гэри была нестерпима мысль о том, что после его смерти два его выстраданных детища, две Академии, одна из которых, как он надеялся (нет, не надеялся — верил, знал!) останется тайной, а вторую должна открыто учредить Империя, будут брошены на произвол судьбы. Если он чему-то и научился в свое время от Димерцела-Дэниела, так это желанию оставить после себя какой-то след, какую-то побудительную, провоцирующую частицу себя, дабы она воздействовала на ход событий и после его смерти. Дэниел добивался этого за счет появления в новом обличье через каждые несколько десятков лет, а Гэри мог осуществить что-то подобное другим способом, продлив свою земную жизнь с помощью уникального метода. Дорник был тем самым человеком, которому предстояло превратить Гэри Селдона в легенду, позволить ему появляться через определенные промежутки времени и после кончины, чтобы продолжать руководство выполнением Плана.

Гэри вернулся в свою квартиру в Стрилинге и включил маленький прибор — трейсер. Стеттин привез ему этот прибор из поездки на другую планету. Трейсер, установленный посередине гостиной, скрупулезно обследовал стены и низкий потолок паутинкой красных лучей, после чего приятным женским голосом объявил:

— В комнате не обнаружено никаких зарегистрированных имперских подслушивающих устройств.

Новые подслушивающие устройства уже некоторое время не разрабатывались. Линь Чен по какой-то причине, ведомой только ему самому, оставил за Селдоном маленькое неприкосновенное пространство. За пределами квартиры за Гэри велись самые пристальные слежка и прослушивание, включая и его кабинет в Имперской Библиотеке.

Гэри почти физически чувствовал, как сгущаются тучи. Бедняга Дорник! Не успеет толком и осмотреться на Тренторе.

Он грустно усмехнулся и нажал кнопку на стене. Из ниши выехал небольшой развлекательный центр. Гэри дал ему инструкции по доступу в университетскую фонотеку (возможность пользоваться ею была одним из преимуществ жизни в Стрилинге) и заказал несколько пьес — придворную музыку времен Императора Джемму IX.

— Желательно Гэнд и Хейер, пожалуйста, — попросил он.

Эти два композитора, мужчина и женщина, на протяжении пятидесяти лет состязались между собой за право занять высокий пост придворного музыканта. После их смерти выяснилось, что они были тайными любовниками. Музыкальные критики, проведя скрупулезнейший анализ их творчества, так и не смогли определить, какие из произведений принадлежали Гэнду, а какие — Хейер. Не исключалось, что все сочинения были плодом творчества кого-то одного из композиторов. Пьесы отличались изяществом и спокойствием, в них как бы отражался и восхвалялся извечный порядок, царивший в Империи. Это была музыка тех времен, когда Империя воистину жила полной жизнью и трудилась, трудилась на славу, когда она была полна сил и молода, хотя на ту пору и успела просуществовать уже несколько тысячелетий.

"Золотой Век Дэниела, — думал Гэри, устроившись в излюбленном старом кресле. — Тот век, в который до сих пор верит Линь Чен, и совершенно глупо делает. Председатель Комитета всегда казался мне таким напыщенным глупцом — выходец из аристократического семейства, вышколенный в соблюдении древней бюрократической дисциплины, надменный, отчужденный…

Но что, если я ошибаюсь? Что, если всех моих теорий недостаточно для того, чтобы предсказать столь приближенные по времени события? Нет, не может быть — от того, что произойдет в ближайшие несколько недель, зависят отдаленные последствия!"

Гэри заставил себя расслабиться и занялся дыхательными упражнениями, которым его когда-то обучила Дорс. Звучала музыка — нежная, стройная и очень мелодичная. Гэри слушал ее, постукивая в такт пальцами по подлокотнику-кресла, а думал о том, какую роль могут сыграть семейства Ченов и Дивартов во время длительного упадка Трентора. Комитет Общественного Спасения будет править Империей еще некоторое время, до появления сильного лидера, которым, на взгляд Гэри, скорее должен был стать Император, нежели военный.

Однако он не собирался записывать такое предсказание что Император примет имя Клеона, станет Клеоном II, дабы вернуть Империи, а особенно Трентору, ощущение продолжения исторических традиций.

Именно в такие годы, когда обществом завладевали отчаяние и страх, неминуемо воскрешались фантазии о неком Золотом Веке — времени, когда все было великим, славным, когда люди были благородны, их дела — могущественны и почетны. «Благородство — последний козырь разлагающегося трупа».

Так говорил Николо Пас. Гэри закрыл глаза. Он без труда представил себе побежденного диктатора, сидевшего в камере с голыми стенами, — жалкую фигуру, некогда находившуюся в самой середине очага громадной социальной язвы. Да, тогда он был немыслимо жалок, но при всем том видел судьбу Империи почти столь же ясно, как Гэри.

— Я имел дело с представителями богатых благородных семейств, с аристократами, в чьих руках, как в лапах гигантских пауков, были сжаты паутинки денег и торговли, — говорил Пас. — Будучи губернатором провинции, я пестовал их чувство превосходства и собственной важности. Я приветствовал аграрные реформы, я настаивал на том, чтобы все муниципалитеты занялись возрождением плодородных земель, чтобы на этих землях трудились все рядовые молодые жители и даже выходцы из семей мелкопоместного дворянства, — независимо от того, будет ли от этого труда выгода. Он был нужен по чисто духовным причинам. Я поощрял возникновение тайных религиозных обществ, в особенности таких, которые ставили во главу угла богатство и положение в обществе. Я способствовал возрождению воспоминаний о тех временах, когда жизнь была намного проще и все мы были ближе к моральному совершенству. Как же тогда все было просто! Как ухватились за эти подкупающие древние мифы богачи и преуспевающие чиновники! Я и сам в них на какое-то время Уверовал… И верил до тех пор, пока политические волны не сменили направление и мне не пришлось предпринять поиски чего-то еще более могущественного. Тогда я и начал поход против «Вечных».

Гэри услышал какой-то посторонний звук и вздрогнул. Дал центру команду убавить громкость, прислушался. Он был уверен, что расслышал чьи-то шаги.

За ним пришли! Гэри встал. Сердце его учащенно билось. Линь Чену в конце концов прискучила игра, и он решил действовать в открытую. Убийц к Гэри мог подослать как Фарад Синтер, так и главный комитетчик. Убийц — или просто офицеров, которые должны были его арестовать.

В квартире всего три комнаты. Наверняка, если кто-то вошел, он его найдет.

Гэри осмотрел спальню и кухню. По мягкому ковру он ступал босыми ногами. Он слишком хорошо осознавал, насколько беспомощен — даже в собственной квартире.

Он никого не нашел.

Испытав невыразимое облегчение, Гэри вернулся в гостиную, но еще до того, как заметил гостей, ощутил нечто вроде ободрения и поддержки. Он даже не очень удивился, когда увидел троих людей, которые стояли в гостиной, выстроившись полукругом за спинкой его любимого кресла.

Несмотря на кое-какие косметические новшества, он сразу признал в высоком мужчине с рыжевато-каштановыми волосами своего старого друга Дэниела. Двое других были ему незнакомы — женщина и крупный мужчина.

— Привет, Гэри, — сказал Дэниел. Голос у него тоже изменился.

— Мне казалось… Мне почему-то помнится, будто мы виделись с тобой, — пробормотал Гэри. Смущение боролось в нем с радостью встречи. У него возникла странная, необъяснимая надежда на то, что Дэниел явился, чтобы увести его, чтобы сказать, что План завершен, что ему не придется предстать перед судом, не нужно больше жить в тени, брошенной опалой Линь Чена…

— Быть может, ты предвидел нашу встречу, — сказал Дэниел. — Это тебе всегда удавалось. Но на самом деле мы не виделись уже несколько лет.

— Не такой уж я блестящий пророк, — невесело вздохнул Гэри. — Я так рад тебя видеть! А кто эти люди? Друзья? — Следующее слово он произнес подчеркнуто:

— Коллеги?

Женщина не спускала с него глаз. Это смущало Гэри. Что-то в ней было до боли знакомое…

— Это друзья. Мы здесь для того, чтобы оказать тебе поддержку в решающий момент.

— Прошу вас, садитесь. Хотите… выпить чего-нибудь или поесть?

Для Дэниела этот вопрос не имел смысла. Мужчина, его спутник, покачал головой. Женщина промолчала. Она по-прежнему пристально смотрела на Гэри. Ее красивое лицо сохраняло бесстрастность.

Гэри почувствовал, как дрогнуло его сердце и забилось от болезненного волнения. Он разжал губы и опустился на стул около стены, чтобы не упасть. Он не мог оторвать глаз от этой женщины. Того же роста, почти того же роста… Та же стройная фигурка. Моложе, чем тогда, но ведь ей всегда удавалось сохранять подвижность и молодость… А если она робот…

— Дорс? — больше он положительно ничего не мог выговорить. Губы у него пересохли.

— Нет, — коротко ответила женщина, но взгляда не отвела.

— Мы здесь не для того, чтобы возобновлять старые знакомства, — сказал Дэниел. — Ты не вспомнишь об этой встрече, Гэри.

— Нет, конечно, нет, — пробормотал Гэри. Ему вдруг стало невероятно тоскливо и одиноко, несмотря на присутствие Дэниела. — Знаешь, я порой гадаю: есть ли у меня хоть малая толика свободы? Могу ли я хотя бы что-то выбрать сам?

— Я на тебя никогда не оказывал давления. Разве только для того, чтобы ты подготовил дорогу для дальнейшей работы и максимально сосредоточил свои усилия, и еще для того, чтобы помочь тебе сохранить в тайне то, что необходимо сохранить.

Гэри протянул руки к старому другу и простонал:

— Отпусти меня, Дэниел! Сними эту тяжкую ношу с моих плеч! Я старик, я так стар, и мне так страшно!

Дэниел выслушал эту просьбу с заботливым и сочувственным выражением лица.

— Ты знаешь, что это не так, Гэри. У тебя еще достаточно сил и энтузиазма. Ты истинный Гэри Селдон.

Гэри откинулся на спинку стула, прикрыл рот одной рукой, другой быстро протер глаза.

— Прости, — негромко проговорил он.

— Тебе не за что просить прощения. Я прекрасно понимаю, что нагрузки тебе приходится терпеть невероятные. Мне очень стыдно, что приходится так нагружать тебя, друг мой.

— Зачем ты здесь? И кто они, твои спутники, кто они — на самом деле?

— Мне предстоит много работы, а они будут помогать мне. Враждебные силы уже действуют, и я должен противостоять им, но это не должно тебя волновать, Гэри. Каждый из нас обязан нести свою ношу.

— Да, Дэниел… Это я, в общем, понимаю. То есть… все это мне видно на графиках, на дисплеях — я вижу все подводные течения, их непостижимую сложность, невозможность проследить за тем, куда они повернут. И все они сходятся в этой точке, сейчас. Но почему ты пришел ко мне?

— Для того чтобы подбодрить тебя. Чтобы сказать тебе: ты сражаешься не один. Я навел справки о том, как продвигается работа в главных центрах по осуществлению Проекта Селдона.

На тебя трудится прекрасная армия, Гэри. Армия математиков и других ученых. Ты добился поразительных успехов. Все твои люди в полной готовности. Поздравляю тебя. Ты замечательный руководитель, Гэри.

— Благодарю. Но… они? — Он не мог оторвать глаз от женщины. — Они… такие, как ты?

Даже в присутствии Дэниела Гэри не мог легко произнести слово «робот».

— Они — такие, как я.

Гэри хотел было задать еще один вопрос, но быстро передумал и отвернулся, стараясь совладать с охватившими его чувствами. «Тот вопрос, который мне нестерпимо хочется задать… но я не могу, иначе сойду с ума. Дорс! Что стало с Дорс? Ее на самом деле больше нет? Она действительно умерла? Я так давно догадывался…»

— Гэри, Линь Чен в самом скором времени предпримет решительный шаг. Вероятно, завтра тебя арестуют. Суд начнется в ближайшее время и, естественно, происходить будет закрыто, не публично.

— Согласен, — проговорил Гэри.

— Я об этом кое-что знаю, — негромко добавил Дэниел.

— Хорошо, — отозвался Гэри и сглотнул подступивший к горлу ком.

Мужчина, спутник Дэниела… Мускулистый, не слишком симпатичный… смутно знакомый. Кого он напоминал Гэри? Кого-то во Дворце, кого-то довольно известного… какого-то политического деятеля…

— У Линь Чена свои расчеты. Во Дворце существуют группировки, которые мечтают упразднить Комитет Общественного Спасения и отобрать власть у аристократических семейств, а в особенности — у Ченов и Дивартов.

— У них ничего не получится, — покачал головой Гэри.

— Верно. Но неизвестно, сколько вреда они могут причинить, пока не потерпят крах. Если я не проявлю предельную внимательность, все может выйти из-под контроля, и тогда можно будет считать, что все наши шансы на ближайшее тысячелетие утрачены.

Гэри зазнобило. Как он сам ни привык оперировать промежутками времени продолжительностью в несколько тысячелетий, фраза Дэниела заставила его воочию представить вариант будущего, в котором Гэри Селдон никакого успеха не добился и в котором Дэниелу все придется начинать заново: искать другого гениального молодого математика, предпринимать новый долгий план, рассчитанный на избавление человечества от неминуемых страданий.

Кто мог понять, как мыслит такой разум? Ведь ему уже двадцать тысяч лет…

Гэри встал и подошел к гостям.

— Что еще я могу сделать? — спросил он и хмуро добавил:

— До того, как ты заставишь меня забыть об этой встрече?

— Пока я тебе больше ничего не могу сказать, — ответил Дэниел. — Но я по-прежнему здесь, Гэри. Я всегда буду здесь, рядом с тобой.

Женщина шагнула вперед, но тут же остановилась. Гэри видел, как еле заметно дрожит ее рука. Лицо ее было неподвижно, как будто его черты вылепили из пластали. Она улыбнулась и отступила.

— Мы всегда рады помочь вам, — сказала она. Голос ее оказался ничуть не похожим на голос Дорс Венабили. Гэри уже гадал, как это ему могло взбрести в голову, что это Дорс.

Дорс умерла. Теперь он в этом не сомневался. Умерла и никогда не возвратится.

Гэри обвел взглядом опустевшую комнату. Музыка звучала уже два часа, а он и не заметил, как пролетело время. Он отдохнул, вполне владел собой, но ощущал осторожность, был начеку, как зверь, привыкший к преследованию охотников и выживавший благодаря ловкости, на которую всегда можно было рассчитывать, но никогда — чересчур.

Он снова думал о Дорс.

Гэри разгладил кончиками пальцев нахмуренные брови.

Лодовик озабоченно смотрел на Дорс, когда они выходили из Стрилингского Университета. Покинув кампус, они сели в такси и поехали по главному транспортному туннелю, ведущему из Стрилинга в Пасадж. Это была императорская экспресс-трасса. Выше, ниже и по обе стороны от машины мчались непрерывным потоком аэробусы и аэрокэбы, казавшиеся клетками крови, перемещающимися по артерии. Такси было автоматическим, выбрал его Дэниел произвольно и сразу же проверил на наличие подслушивающих устройств.

Дорс смотрела прямо перед собой, как и Дэниел.

Наконец, когда они подъезжали к Пасаджу, Дэниел заговорил:

— Ты держалась превосходно.

— Благодарю, — отозвалась Дорс. — Скажи, разумно ли оставлять его без опекуна на столь долгое время?

— У него замечательный инстинкт самосохранения, — ответил Дэниел.

— Он стар и немощен, — возразила Дорс.

— Он сильнее Империи, — сказал Дэниел. — А его лучший час — впереди, он еще не настал, поверь мне.

Лодовик обдумывал задание, которое ему передал Дэниел с помощью микроволновой связи. Его так называемое паломничество предусматривало посещение особой церемонии в соборе «Серых» в Пасадже. Здесь сливки имперской бюрократии собирались раз в жизни для того, чтобы получить высшие награды, в частности — Орден Императорского Пера. Лодовику прежде никогда не доводилось посещать подобных пышных церемоний, но для тех, кто вносил ежегодные пожертвования на поддержание собора, не было ничего необычного в приглашении на подобное торжество — своеобразном признании их выдающихся заслуг.

Дэниел отчетливо осознавал, что в ближайшие несколько лет этому собору суждено сыграть важную роль, но какую именно — этого он Лодовику пока не сказал.

Лодовик подозревал, что Дэниел вполне мог учинить ему проверку на лояльность. Что ж, это было бы резонно. Лодовик тщательно скрывал свои сомнения. Он знал о необычайно развитой интуиции Дэниела. Однако он слишком долго проработал рука об руку с ним, чтобы научиться обманывать его, притворяться исполнительным и верным общему делу.

Он наблюдал за тем, как Дэниел испытывает Дорс, и не сомневался в том, что тот способен изобрести не менее эффективный способ и для его испытания. Но, прежде чем это произойдет, Лодовик должен был предпринять новую трансформацию и разыскать союзников, которые, как он почти не сомневался, существовали на Тренторе втайне от Дэниела и работали, противостоя ему. Среди «Серых»можно было найти многих, кто враждебно относился к Ченам и Дивартам…

Будь Лодовик человеком, он бы оценивал свой успех как весьма маловероятный и к тому же связанный с серьезным риском. Но, поскольку он мало заботился о самосохранении, почти безнадежная перспектива его не особенно волновала. Гораздо более его тревожила мысль о предательстве, о начале борьбы с Р. Дэниелом Оливо.

Глава 35

Бранн передвигался по главному складскому крылу со скоростью, удивительной для человека его роста и телосложения. Темные пустые пространства чередовались со штабелями контейнеров. Шаги людей здесь звучали как далекий барабанный бой. Клия с трудом поспевала за Бранном, но она не Протестовала. Разминки у нее не было уже несколько дней подряд, и полученное задание она рассматривала как что-то вроде развлечения — и как потенциальную возможность побега.

Общество Бранна было приятно ей, когда она не думала о своей эмоциональной реакции и о том, насколько она нежелательна. Клия шла, морща нос от пыли, в которой скопились сотни незнакомых запахов.

— Самые популярные товары ввозятся с Анакреона и Мемфио, — рассказывал Бранн. Он остановился около темной ниши, где стоял автопогрузчик, и дал машине команду вылететь в проход. — Там живет несколько богатых семей ремесленников, которые промышляют продажей своих изделий на Трентор. Все обожают традиционных анакреонских кукол — а вот я их терпеть не могу. Еще мы завозим игры и прочие развлекалочки с Калгана — такие, которые не вызывают восторга у цензоров из Комитета.

Клия пошла рядом с Бранном. Автопогрузчик плыл на подушке силового поля в двух метрах позади. При необходимости резко повернуть или остановиться машина выпускала небольшие резиновые колесики.

— Нам нужно будет доставить четыре контейнера кукол на Тренторианскую биржу и еще кое-какие товары в Агору-Вендорс.

Бранн упомянул две наиболее популярные шоппинг-зоны, располагавшиеся в Стрилинге и хорошо известные на всем полушарии. Зажиточные «Серые» и прочие шишки преодолевали тысячи километров, а кое-кто и тысячи световых лет только ради того, чтобы несколько дней побродить по бесчисленным магазинам, расположенным в каждой из этих зон. В Агоре-Вендорс через каждые сто магазинов стояла гостиница, готовая приютить усталых туристов.

Аристократические семейства свои потребности в приобретении товаров не первой необходимости осуществляли иначе, а квартирки рядовых граждан чаще всего были слишком малогабаритными для того, чтобы их хозяева могли разместить там хоть что-то лишнее.

Когда Клия была совсем маленькой, ее мать и отец время от времени наведывались на меновой рынок, где брали напрокат ту или иную абсолютно бесполезную вещицу. Она служила украшением их квартирки несколько дней или недель, а потом ее возвращали. Для тех, кто обожал такие маленькие радости, было вполне достаточно. Но Клие казалось нелепым и смешным, что кто-то приобретал, а уж тем более коллекционировал привезенные с других планет безделушки.

— Стало быть, Плассикс мне так доверяет, что даже готов выпустить за пределы склада? — осведомилась Клия.

Бранн посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд его был серьезен.

— У нас же тут не какая-нибудь полоумная секта, Клия.

— Откуда мне знать? — буркнула Клия. — И что же тут у вас в таком случае? Клуб, в котором собираются внушатели-неудачники?

— Ты, похоже, здорово несчастлива, — заключил Бранн. — Ноты…

— А есть на Тренторе такое место, где хоть кто-то может быть счастлив? Да ты посмотри только на весь этот хлам — это же подмена счастья, суррогат, или тебе так не кажется?

Она махнула рукой в сторону высоченных штабелей пластиковых и фанерных контейнеров.

— Не знаю, — пожал плечами Бранн. — А сказать я вот что хотел: похоже, ты несчастлива, но готов об заклад побиться — ты представить не можешь, куда тебе еще деться.

— Может, из-за этого-то я так и несчастна, — сердито буркнула Клия. — И уж точно я себе кажусь неудачницей. Может быть, мне как раз здесь самое место.

Бранн, что-то проворчав, отвернулся и велел автопогрузчику снять контейнер с третьего штабеля. Автопогрузчик плотно закрепил на полу свою платформу, выдвинул манипуляторы на пневматических цилиндрах и цепко обхватил ими указанный контейнер.

— Каллусин говорил, что нам можно разгуливать, где угодно, — сказала Клия. — Если окажется, что мы достойны доверия. Скажи, ты знаешь о ком-нибудь, кто бы ушел? Или получил назначение в другое место?

Бранн покачал головой.

— Конечно, я не знаком со всеми и каждым. Я тут не так давно. Есть и другие склады.

Клия этого не знала, но запомнила — на всякий случай. «Уж не руководит ли Плассикс, часом, каким-нибудь тайным подпольным движением? — подумала она. — Мятежным, к примеру?» Торговец, брокер — мятежник? Это казалось сущей нелепицей, но, может быть, поэтому и было наиболее убедительным. Только против чего, против кого ему бунтовать? Против тех слоев населения, которые покупают поставляемые им товары? Или против благородных аристократических семейств, которые этих товаров не покупают?

— Ну все, мы погрузили то, что нам нужно, — сказал Бранн, как только автопогрузчик забрал еще три контейнера из трех разных штабелей. — Пойдем.

— А как с полицией — с теми, кто охотился за мной… то есть за нами?

— Плассикс говорит, что сейчас они больше никого не ищут, — ответил Бранн.

— А он откуда знает? Бранн покачал головой.

— Я знаю одно: он никогда не ошибается. Никого из наших ни разу не задержала полиция.

— Ох, уж мне эти знаменитые последние слова, — проворчала Клия и поспешила следом за Бранном.

Выйдя из здания склада, они оказались под куполом. Ярко горело дневное освещение. Клия вышла из-под одной крыши и оказалась под другой. Так она жила всегда, и другой жизни не знала.

Глава 36

Синтер расхаживал по своему небольшому кабинету перед настенным изображением Галактики, где двадцать пять миллионов населенных людьми планет светились красными и зелеными огоньками. На вошедшую Вару Лизо он едва взглянул. Она сразу понурилась, плечи ее поникли. Настроение Фарада Синтера ее испугало и взволновало. Вара еще ни разу не видела его более спокойным и уравновешенным. Сейчас он и не думал хмуриться или заносчиво вздергивать подбородок, как обычно делал, когда хотел произвести впечатление человека, облеченного высокой властью. Он казался уверенным, но при этом просто-таки излучал холодную ярость.

— Теперь я понимаю, что ты была не права, настропалив меня на эту охоту, — сказал он. — Ты все время обнаруживала только людей-менталиков. Это, конечно, любопытно, но совсем не то, что нам нужно.

— Ноя…

Синтер поднял руку и выразительно вздернул брови.

— Я тебя ни в чем не виню. Тебе просто не с чем было работать. Но вот теперь кое-что появилось. Не ахти что, конечно, но куда больше того, чем мы располагали до сих пор. Я перехватил одного человека по имени Морс Планш. Сомневаюсь, чтобы ты когда-либо слышала о нем. Он очень способный человек, обладает множеством талантов. В частности, он превосходный инженер-космотехник. Насколько я понимаю, все время возится с каким-нибудь сложным оборудованием.

Лизо непонимающе нахмурилась. Она явно не догадывалась, к чему клонит Синтер.

— Я следил за ним с тех самых пор, как только узнал, что Линь Чен поручил ему тайный поиск Лодовика Тремы. Планш на Тренторе. Я с ним уже беседовал.

Вот о Треме Лизо, естественно, слышала.Брови ее стремительно взметнулись.

— Трему он разыскал, но Председателю Комитета не доставил. Это установили мои агенты. А вся эта болтовня насчет того, что Трема умер, с честью погиб, дескать, при исполнении долга на службе Императору — полная чушь. Он жив. Вернее сказать — он по-прежнему функционирует. О таком, как он, нельзя сказать — «жив».

Вара Лизо снова нахмурилась и устремила на Синтера горящий взгляд. Похоже, Фарад просто-таки наслаждался возможностью похвастаться перед ней, поделиться своими замыслами и поведать об их успешном выполнении. Он просто светился от удовольствия, а в его эмоциях Лизо явственно видела нечто напоминающее хвост яркой кометы, которая, как она предполагала, летела на полной скорости прямиком к созвездиям высшей власти. От этого видения Лизо содрогнулась.

— Он остался жив, в то время как все остальные на этом корабле погибли от воздействия потока нейтрино.

— Что это такое? — робко поинтересовалась Лизо.

— Не нашего ума дело. Но это смертельно. Без вариантов. Произошло это далеко, в глубоком космосе, в обычном пространстве. Он выжил. Планш — не то чудом, не то вследствие своей необычайной пронырливости — разыскал его. Умница.

Его бы таланты — да мне на пользу. Ну, это и не исключено, если только Линь Чен оставит Планша в живых после того, как обнаружит, что его предали. У Планша имеются кое-какие строгие понятия о справедливости, и благодаря ему я узнал, что на сцене появился еще один опекун Тремы, который отвалил Планшу более кругленькую сумму, чем Чен, вот Планш и решил в некотором смысле отомстить Чену, а заодно — и всему Трентору за упадок, до которого довели Мэддер Лосе. Ну, это одна никому не нужная заштатная планетка, к которой Планш почему-то питает невыразимую слабость.

Вара Лизо покачала головой. О подобных вещах она либо знала немного, либо просто ими не интересовалась. Она содрогалась при мысли о смерти между звезд, в открытом космосе, вдали от приятного, теплого уюта. Ей никогда не нравились гиперзвездолеты, она не видела в них даже временные пристанища — скорее временные гробы.

— Так вот, — продолжал Синтер, — когда Планш отвез Лодовика к одному субъекту на Мэддер Лоссе, во время их встречи он тайно сделал запись. Почему-то это сошло ему с рук. Интересно, почему?

Синтер задумчиво поскреб пальцем щеку, глядя на Вару. Вара пожала плечами. Этого она уж никак не могла объяснить.

— Самой поездки к этому человеку Планш не помнит. А на записи их встреча зафиксирована. Позволь, я тебе ее продемонстрирую…

Синтер взял со стола небольшое устройство и вставил в его щель диск с записью. Вара решила, что скорее всего это копия записи, а не оригинал. В кабинете возникло трехмерное изображение — вполне реальное, разве что резкость немного подкачала. Вара видела двоих мужчин с того ракурса, откуда Планш производил съемку. Одного она узнала — это был Лодовик Трема. Второй был высок, строен, как-то особенно красив. Естественно, Вара не могла четко уловить их эмоции, однако у нее было явное ощущение, что здесь имеет место нечто не совсем обычное. Мужчины разговаривали, и чем дальше, тем сильнее Вару охватывала дрожь.

«Сожалею, но вскоре вы забудете обо всем, что видели здесь, а также и о вашей роли в спасении моего друга».

«Друга?»

«Да. Мы знакомы несколько тысяч лет».

Запись заканчивалась фрагментом поездки Планша в такси.

Синтер с любопытством смотрел на Лизо.

— Шутка? Подделка? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Запись самая подлинная. Планш нашел Лодовика Трему живым. Он робот. А этот второй, что встретил его, — тоже робот. Очень старый, быть может, самый древний из всех роботов. Я хочу, чтобы ты хорошенько поработала с этой записью. Присмотрись к этим роботам, так похожим на людей. Один из них или они оба — менталики. Твой дар позволит тебе распознать их. Потом… потом мы снова отправим тебя на поиски. Ты разыщешь «Вечных». Тогда у меня в руках появится нечто такое, такие улики, что их нестыдно будет предъявить Императору. Пока у меня только Планш и эта запись, а это нам мало что дает, Вара, ты же понимаешь.

Он ободряюще улыбнулся. Расхаживая по кабинету, он успел подойти к Варе совсем близко и теперь вдруг дружески обнял ее за плечи. Лизо оторопело взглянула на него, а он вложил ей в руку диск. Она сжала диск обескровленными, онемевшими пальцами.

— Работай, — приказал Синтер. — А я буду с нетерпением ждать того момента, когда смогу убедить Клайуса в том, что мы действительно что-то знаем.

Глава 37

Император Клайус пробудился от легкой дремоты на пустой кровати в седьмой опочивальне — излюбленном месте для послеобеденных любовных игр.

Пару мгновений он раздраженно озирался, потом заметил парящее над ним в воздухе голографическое изображение Фарада Синтера. Сам Синтер Императора, естественно, не видел, однако это вовсе не делало вторжение личного Советника менее дерзким.

— Ваше величество, у меня сообщение из Комитета Общественного Спасения. Они готовы предъявить обвинения профессору Гэри Селдону.

Клайус приподнял полог над верхним уровнем кровати хотел взглянуть на ту, что провела с ним последние несколько часов, — но его наложница исчезла. Наверное, ушла в ванную.

— Ну и что? Линь Чен сам говорил нам, что это произойдет со дня на день.

— Ваше величество, но это преждевременно. Они намерены подвергнуть суду и его самого, и как минимум одного из его сотрудников. Это прямой вызов приоритету Дворца!

— Фарад, Дворец, то есть я, давным-давно перестал оказывать официальную поддержку «Ворону» Селдону. Он, спору нет, забавен, но не более того.

— Но все это можно рассматривать как контрвыпад — с учетом того, что мы уже готовы сделать шаг!

— Шаг? Что за шаг? — скучающе осведомился Клайус.

— О, естественно — в дискредитации Селдона. А если комитетчики добьются успеха, ваше величество, тогда…

— Давай без титулов! Просто скажи мне, что у тебя на уме, и убери свою гадкую голограмму из моей опочивальни!

— Клеон поддерживал Селдона.

— Знаю. Клеон был сам по себе, Фарад.

— Селдон ловко использовал эту поддержку для того, чтобы привлечь к работе над своим Проектом тысячи адептов и последователей с десятка планет. Его деятельность носит изменнический, если не революционный характер…

— И что же, ты желаешь, чтобы я защитил его?

— Нет, сир! Вы не должны допустить, чтобы все заслуги за ликвидацию этой страшной угрозы для Империи достались Линь Чену. Пора действовать стремительно и срочно создать тот комитет, о необходимости которого мы с вами уже не раз беседовали.

— Ну да. И чтобы ты его, само собой, возглавил. Комитет Глобальной Безопасности, так ты его намерен назвать, если не ошибаюсь?

— Если за измену к суду профессора Селдона привлечет Комитет Глобальной Безопасности, вся заслуга в этом будет только ваша, сир.

— А тебе, бедняжке, не перепадет ни заслуг, ни власти?

— Мы это не раз обговаривали, сир.

— Слишком много раз. И какая мне разница, достанутся Чену какие-то заслуги или нет? Если он уничтожит этого интеллектуала-паразита, мы все в равной степени выиграем — или ты так не думаешь?

Фарад задумался. Клайус отчетливо видел, что тот отчаянно подыскивает другие, более убедительные аргументы.

— Ваше величество, вопрос чрезвычайно сложный. Я весьма, весьма озабочен. Мне не хотелось бы так скоро сообщать вам об этом, но согласно моему распоряжению один человек доставлен на Трентор с Мэддер Лосса. С вашей санкции, естественно. Его зовут Морс Планш, и он располагает неопровержимыми свидетельствами, которые могут быть приложены к другим свидетельствам, и тогда…

— Что, опять роботы, Фарад? Очередные «Вечные»? Синтер-голограмма, похоже, сохранял спокойствие, но Клайус отлично знал, что на самом деле его коротышка Советник так и трясется от злости. «Вот и славно. Пусть немного выпустит пар».

— Я говорю о последних частичках головоломки, — пояснил Синтер. — Прежде чем Селдона предадут суду по банальным статьям об измене, вам непременно следует ознакомиться с этими вещественными доказательствами. Благодаря им вы сумеете ограничить власть Чена и способствовать укреплению своего авторитета в глазах ваших подданных.

— В свое время, Фарад, — отозвался Клайус со злорадной усмешкой. Он прекрасно знал, какого мнения о нем общественность и как он выглядит в ее глазах. Знал и о том, насколько ограничена его власть в сравнении с той, какой располагает Председатель Комитета Общественного Спасения. — Но мне не хотелось бы превращать тебя во второго Линь Чена. Ты даже не родился и не воспитывался в аристократическом семействе, Фарад. Ты простолюдин и порой — злобный простолюдин.

Синтер сделал вид, что не заметил оскорбления.

— Сир, два комитета смогут уравновесить друг друга, и тогда мы сумеем более пристально присматривать за нашими военными министрами.

— Да, но… ведь твоя главная забота — это заговор роботов? — сказал Император и перебросил ноги через невидимые подушки, состоящие исключительно из силового поля, после чего встал рядом с кроватью.

В любовных делах от него сегодня было мало толку — он то и дело отвлекался на размышления о государственных делах, его разум растягивали во все стороны спутанные нити мыслей о правлении Империей, о собственной безопасности, о дворцовых интригах. Теперь вся раздраженность Клайуса сосредоточилась на Фараде Синтере, этом изворотливом маленьком человечке, чьи услуги (и поставляемые им красотки тоже) все меньше и меньше удовлетворяли Императора.

— Фарад, уже целый год ты не предоставляешь мне ни единого убедительного доказательства. Просто не понимаю, как это я все еще терплю твое поведение. Тебе понадобился Селдон из-за его связи с Тигрицей — так, что ли?

Синтер тупо таращился в камеру, передающую его изображение.

— Ради всего святого, отключи фильтр учтивости и дай мне увидеть твой истинный облик, — приказал Клайус.

Изображение дрогнуло, заколебалось, и Фарад Синтер появился перед Императором в измятой будничной одежде. Его волосы были всклокочены, лицо побагровело от гнева.

— Вот так-то лучше, — усмехнулся Клайус.

— Она определенно не была человеком, ваше величество, — сказал Синтер.

— Я обнаружил документацию, относящуюся к убийству сотрудника Проекта Селдона, некоего Эласа. Он был того же мнения. Его придерживались и другие эксперты.

— Она умерла, — возразил Клайус. — Она убила этого Эласа, а потом умерла сама. О чем тут еще говорить? Ведь Элас хотел убить ее обожаемого Селдона. Вот бы мне такую верную подругу!

Он надеялся, что его познания в этой области не станут слишком очевидны даже для Фарада. Ему хотелось на всякий случай сохранить за собой репутацию глуповатого, ленивого и гиперсексуального юноши.

— Ее похороны представляли собой атомную дезинтеграцию и прошли без официального надзора, — заметил Синтер.

— Таким образом хоронят девяносто четыре процента умерших на Тренторе, — пожал плечами Клайус и выразительно зевнул. — Только тела Императоров хоронят неприкосновенными. Ну и еще — тела некоторых верных министров и советников.

Синтер, похоже, был на грани отчаяния. Клайусу это нравилось куда больше, чем неудачные любовные игры. Но все-таки куда подевалась эта .дамочка? Где же она?

— Дорс Венабили не была человеком, — упрямо проговорил Синтер.

— Зато Селдон — самый настоящий человек. Ты сам показывал мне его рентгенограммы.

— Он извращенец…

— О, во имя небес, Фарад, заткнись! Приказываю тебе оставить в покое Линь Чена. Пусть он сам разгадывает эту маленькую шараду. А мы будем внимательно наблюдать со стороны и посмотрим, что из этого выйдет. Потом предпримем то или иное действие. А теперь оставь меня. Я устал.

Он отключил прием голограммы и присел на нижний ярус силовой перины. Восстановив за несколько минут душевное равновесие, Клайус снова вспомнил о женщине. Куда же она подевалась?

— Эй! — крикнул Клайус.

Дверь, ведущая из опочивальни в ванную комнату, была приоткрыта. Оттуда лился яркий свет.

Император Клайус, которому исполнилось восемнадцать стандартных лет, в одной серицийской ночной сорочке, свободно болтавшейся на теле и обвивавшей лодыжки, скатился с кровати и направился к ванной. Зевая, он лениво поднимал и опускал руки на ходу, разминая их, и был похож на замедленно работающий семафор.

— Эй! — Он никак не мог вспомнить имени своей нынешней наложницы. — Дилла? Или нет — Дина? Прости, милая, ты здесь?

Он толкнул дверь, распахнул ее шире. Женщина, совершенно обнаженная, стояла прямо за дверью. Она, оказывается, была здесь все время. Вид у нее был самый что ни на есть удрученный. Клайус опустил глаза, полюбовался ее пушистым лобком и гладким животом, затем взгляд его скользнул выше, к безупречной формы грудям, и тут… В дрожащих руках женщина сжимала миниатюрный бластер — совсем маленький, какие обычно прячут в карманах просторных платьев или дамских сумочках. Всего лишь гибкий стержень с расширенным концом — большая редкость, такой стоил огромных денег. Казалось, женщине страшно и держать бластер, и целиться из него.

Клайус уже собрался было вскрикнуть, когда что-то со свистом пронеслось мимо его уха, и на бледной лебединой шее женщины появилось маленькое алое пятнышко. Клайус все равно закричал. Прекрасные зеленые глаза женщины закатились, голова запрокинулась назад — словно красавица мечтательно прислушалась к птичьей трели, донесшейся издалека… Клайус кричал протяжно и надрывно. Тело женщины скрутило так, словно оно того и гляди ввернется в пол. Наконец, обмякнув, она рухнула на выложенный узорчатыми плитками пол ванной. Только теперь она ухитрилась нажать на кнопку. Разрядом вырвало часть потолка, вдребезги разнесло зеркало; Клайуса осыпало мелкими кусочками камня и стекла.

Обезумев от ужаса, Император согнулся пополам и, лишившись чувств, упал на усыпанный пылью и обломками пол. Чья-то рука грубо ухватила его и выволокла из ванной. Чей-то голос прошипел в самое ухо:

— Ваше величество, у нее и бомба может быть! Клайус дико зыркнул на своего спасителя и ахнул.

Фарад Синтер потащил его дальше. В коротких пальцах личный Советник Императора сжимал кинетический пистолет, стрелявший нейротоксическими пулями. Это оружие Клайусу было хорошо знакомо — он и сам ежедневно носил такой пистолет при себе. Стандартное вооружение королевских особ и аристократов.

— Фарад… — простонал Император. Синтер резко опустил его на пол — словно хотел унизить. Издав негромкий вздох, Синтер упал поверх Императора, чтобы защитить его, закрыть своим телом.

Вот такое ошеломляющее зрелище и предстало перед вбежавшими через несколько секунд в императорскую опочивальню охранниками.

— Н-н-не из твоих? — дрожащими губами выговорил Клайус, когда Синтер сделал паузу в своей словесной атаке на командора — начальника личной особой охраны Императора.

Синтер был так разъярен, что даже не услышал вопроса монарха.

— Да вас всех надо вывести отсюда и дезинтегрировать! Вы должны немедленно разыскать другую женщину!

Командор, которого звали Джерад Минт, на эти нападки никак не реагировал. Он знаком велел выйти вперед двоим адъютантам, и те встали по обе стороны от Советника Императора. Минт смотрел на Синтера с холодной яростью, которая веками дремала в его генах под спудом военной дисциплины. «Он еще смеет командовать, этот низкородный лакеишка!» — говорил командор всем своим видом.

— У нас имеются ее документы — те, которые вы ей выдали, Советник. Они обнаружены в ее одежде, найденной… в седьмой опочивальне.

— Она самозванка! — взвизгнул Синтер.

— Синтер, это вы препровождаете женщин к его величеству в любое время дня и ночи без надлежащей проверки оных службой охраны, — заметил командор Минт. — Никому из охранников нечего и надеяться на то, чтобы запомнить их всех в лицо, да и вообще увидеть, если на то пошло!

— Они все проходят самую скрупулезную проверку моими подчиненными, а это — это вовсе не та женщина, которую я привел к нему! — брызжа слюной, воскликнул Синтер и ткнул пальцем в сторону Императора.

Тут же опомнившись и поняв, что страшнейшим образом нарушил этикет, он резко отдернул руку. На его счастье, Клайус в это мгновение стоял к нему спиной. А вот командор жестикуляцию Синтера прекрасно видел и потому позволил себе взорваться.

— Как мне уследить за ними, когда они только и делают, что снуют туда и обратно?! Вы с моей службой связи не поддерживаете, и проверку приходящих дам не мы осуществляем…

— Она из тех женщин, которых ты отбираешь, Фарад? — наконец обрел дар речи Император. До сих пор ему было неведомо, что такое подлинный страх. Случившееся потрясло его не на шутку.

— Нет! Я ее раньше и в глаза не видел!

— Но она… такая… славненькая, — отметил Император, глядя на командора глазами порочного мальчишки. Это он сделал нарочно, пора было входить в привычный образ. На самом деле командор Клайусу никогда не нравился. Наверняка он считал Императора инфантильным самцом. Синтер попал в переделку, что само по себе было забавно, но в данный момент — абсолютно ни к чему. У Клайуса относительно Синтера были собственные планы, и ему очень не хотелось бы потерять его из-за роковой ошибки, которая, на счастье, не оказалась фатальной.

— Во Дворце нет и не бывает посторонних — кроме ваших женщин! — процедил сквозь стиснутые зубы командор. — И вот что интересно, Советник, как это вы ухитрились оказаться здесь в нужный момент?

— Да-да, Фарад. Мне тоже интересно, — вставил Клайус и укоризненно поцокал языком.

— Я шел сюда, чтобы лично обсудить с Императором дело чрезвычайной важности! — вскричал Синтер. Взгляд его затравленно метался между Императором и командором.

— А ведь как удобно: может быть, все это было подстроено, чтобы усилить ваше…

Командор не успел закончить фразу. К нему подошел стройный офицер в синей форме и что-то прошептал ему на ухо. Зардевшееся лицо командора вдруг стало лиловым. Губы его задрожали.

— В чем дело? — требовательно спросил Клайус. Голос его прозвучал ровно и громко.

Командор обернулся к Императору и в пояс поклонился.

— Тело женщины, ваше величество…

Синтер рванулся вперед, оттолкнув двоих адъютантов, что стояли по бокам, готовые арестовать его, если бы последовал соответствующий приказ командора.

— Где она?!

Командор облизнул пересохшие посиневшие губы.

— Ее нашли в коридоре этажом ниже. Она…

— Где именно? Документы? Что у нее за документы?

— При ней не найдено никаких документов.

— Это священная территория, командор, — убийственным тоном проговорил Клайус. — Там находится Храм Первых Императоров. Фараду туда ходить не позволено, и уж тем более каким-то случайным женщинам. Вход туда позволен только особам королевской крови и церемониймейстерам. И за эту территорию отвечаете вы.

— Верно, ваше величество. Я немедленно приступлю к расследованию.

— Расследование не должно составить труда, — заметил Клайус. — Синтер, документы снабжены данными о генотипе и голограммой, верно?

— Но тело… это тело… все физические данные, как на голограмме, — пробормотал командор.

— Это самозванка! Документы поддельные! — завопил Синтер и замахал кулаками на охранников и командора. — Беспрецедентная халатность со стороны службы безопасности!

Клайус наблюдал за происходящим с некоторой долей облегчения. Немного помучить Синтера, позлиться на него — это, спору нет, было весьма приятно, но окончательно потерять его — нет, пока терять его было рано. У Клайуса теперь появилось еще несколько козырей, которые он намеревался разыграть в борьбе с Ченом, а ведь именно возглавляемый Ченом Комитет отвечал за личную безопасность Императора.

Из происшествия можно было извлечь пользу, и притом немалую. Ему придется объясниться за этот промах, и ставки Синтера сразу подскочат вверх, но не настолько, чтобы Клайус перестал держать своего личного Советника в узде. И притом произойдет все это легко и просто, без лишних усилий.

— Давайте обследуем ее, — предложил Синтер.

— Я останусь здесь, — решительно заявил Клайус. Он слегка позеленел при мысли об осмотре очередного трупа.

Десять минут спустя командор и охранники вернулись, а с ними и Синтер.

— Все сходится, — радостно заявил Клайусу Синтер, победно размахивая документами. — Вот эта — та, что в ванной, — самозванка, подставное лицо, и в ответе за это вы! — вскричал он и самодовольно указал пальцем на командора.

Командор Минт хранил ледяное спокойствие. Он только кивнул, сунул руку в карман и достал оттуда небольшой пакетик. Все остальные, кто находился в опочивальне Императора, как завороженные, следили за ним.

Командор поднес пакетик к губам.

— Нет! — вскрикнул Клайус и резко поднял руку. Минт замер, во взгляде его мелькнула надежда.

— Но, сир, так велит закон! Он обязан поплатиться за свою халатность! — воскликнул Синтер, который, видимо, опасался, что его обвинитель останется безнаказанным.

— Да, Фарад, я все понимаю, но не здесь же. Здесь уже лежит один труп, еще один — этажом ниже… — Император поднес к губам носовой платок и закашлялся. — Мне здесь потом спать… А мне надо сосредоточиться, а это и так будет непросто, и без всего… этого.

Он махнул рукой Минту. Тот послушно кивнул и вышел из опочивальни в коридор, дабы там исполнить свой последний долг.

Даже на Синтера этот скорбный ритуал произвел впечатление, хотя он и не пошел следом за командором, дабы лично засвидетельствовать самоубийство. Клайус поднялся с кровати и отвернулся, не глядя, как из ванной выносят на носилках труп террористки-неудачницы.

Синтеру он сказал:

— Через час. Дай мне немного прийти в себя, потом расскажешь, что там у тебя за вещественные доказательства, и приведешь ко мне Морса Планша.

— Будет исполнено, сир! — с нескрываемым энтузиазмом отозвался Синтер и торопливо вышел.

«Пусть думает, что одержал великую победу. А Линь Чен пусть хоть немножко поплатится за свою глупость. И пусть все теперь попляшут вокруг того, кого считают молокососом и тупицей. А уж я повеселюсь на славу! Я остался жив! Это перст судьбы!»

Глава 38

Роботы испытывают восторг совсем не так, как люди. Лодовик не раз видел, как в течение нескольких десятков лет Дэниел справлялся со множеством сложнейших задач, но и представить себе не мог, насколько глубоко распространялось влияние Дэниела на разные уровни бюрократических инфраструктур Трентора. Исполняя роль премьер-министра Димерцела, Дэниел наверняка уделял много времени (вероятно, те часы, которые человеку бы понадобились для сна) внедрению поддельных сведений, инструкций и нужных ему изменений в имперские и дворцовые компьютерные сети. Наверняка эти изменения были таковы, что спокойно могли остаться не замеченными в течение десятков и даже сотен лет, более того — они сохранялись и переходили с уровня на уровень при каждом очередном усовершенствовании «начинки» компьютеров или их профилактическом ремонте. Мало того, все эти измененные сведения распространялись и попадали в базы данных компьютеров других секторов по всему Трентору.

Риссик Нумант — новое имя Дэниела и человек, которому было присвоено это имя, — был «создан» несколько десятков лет назад. Дэниел просто добавил ряд подробностей относительно внешности этого вымышленного персонажа, и пожилой мужчина, выдающийся деятель в области теории дипломатии, вернулся к жизни на Тренторе. Когда-то он вращался в высшем свете и появлялся на множестве вечеринок, но мало кто теперь помнил его. Некогда он имел репутацию коварного и безжалостного соблазнителя, однако надо отметить, что дамы, которых он соблазнял, предавались соблазну без всякого сожаления. Уже нескольких десятков лет он не принимал заметного участия в светской жизни Трентора, удалившись на планету Дау в звездной системе Тысячи Золотых Солнц, где (согласно слухам) более двадцати лет обучался тому, как сдерживать низменные инстинкты, в рядах приверженцев тайной секты под названием «монахи-кортиканцы».

Словом, «легенда» вышла настолько правдоподобной и совершенной, что Лодовик даже сожалел о том, что эта роль выпала ему ненадолго. Роботы удивляются не так, как люди. Лодовик обнаружил, что Дэниел намерен предоставить ему при выполнении порученного задания на Тренторе полную свободу и безнадзорность. Он должен был поселиться в небольшой квартире недалеко от торгового района в Имперском секторе (это была еще одна конспиративная квартира, пустовавшая, но регулярно оплачиваемая) и нанести несколько визитов старым знакомым, которые, без сомнения, помнили его либо совсем смутно, либо не помнили совсем. Постепенно, в течение несколько месяцев Риссик Нумант должен был вернуться на социальную сцену, произвести соответствующее впечатление, а затем — ждать нового эпизода, который ему предстояло сыграть в планах Дэниела, — быть может, этот эпизод каким-то образом касался Гэри Селдона.

Любят роботы тоже совсем не так, как люди. Лодовик в его нынешнем, новом качестве — качестве робота, не связанного ограничениями, накладываемыми Тремя Законами, — считал Дорс Венабили необычным творением, в некотором роде совершенным образцом для подражания. В Дорс он видел нечто такое, что люди бы назвали трагичностью. Она была немногословна и подавала голос только тогда, когда к ней обращались непосредственно, а в разговоры других роботов Дорс практически не вмешивалась. Казалось, она погружена в собственные мыслительные процессы, и Лодовик догадывался почему. Скорее всего понимал это и Дэниел.

Пристрастие к конкретному человеку могло сказаться на роботе крайне пагубно. Такие роботы организовывали всю свою внутреннюю эвристику в целях удовлетворения всех потребностей своего хозяина, для ликвидации любых проблем, с которыми тот мог столкнуться. Дорс, невзирая на ремонт и перестройку, произведенные Яном Кансарвом, пока не избавилась — а вероятно, никогда не сможет избавиться — от влияния Гэри Селдона. В древности такое состояние именовалось фиксацией. Лодовик знал, что Дэниел некогда пережил фиксацию на легендарном Бейли, Элайдже Бейли.

Дорс получала последние инструкции от Дэниела по микроволновой связи. Они стояли на расстоянии метра друг от друга в небольшой гостиной с низким потолком, а Лодовик терпеливо ждал у двери. Покончив с инструктажем, Дэниел обернулся к Лодовику:

— Скоро начнется судебный процесс над Гэри. По окончании процесса возникнут большие сложности. Сейчас мы все обязаны заняться самой важной работой…

Дорс подошла к ним, все трое теперь стояли по кругу. В голосе Дэниела слышалась дрожь. Он был озабочен — вероятно, это чувство было вызвано тем, что он слишком долго играл роль разных людей.

— Надвигается ключевой момент Времени Противостояния. Если нас постигнет неудача, в течение тридцати тысячелетий человечество ожидают распад и страшные страдания, ужас которых ни один из нас вообразить не в состоянии. Этого не должно случиться, и это не произойдет.

Лодовик тоже чувствовал дрожь, но она была вызвана другими ощущениями, и страх его был совсем иным. Он мог представить, что случится, если Дэниел одержит победу, — это означало тысячелетия тягучего, безопасного существования для человечества, со всех сторон обложенного мягкими подушками и скованного обшитыми бархатом цепями. В конце концов человечество от этой трогательной заботы превратится в огромную, уютно устроенную мирную массу, безмозглый грибковый нарост, за которым ухаживают услужливые машины. Дорс, ныне — Дженат Корсан, стояла между двумя роботами-мужчинами, спокойная и молчаливая, и ждала. Роботы и спокойствие выражают иначе, не так, как люди.

Дэниел еле заметно дал знак правой рукой. Лодовик и Дорс вышли.


Каждому из них предстояло сыграть новую роль. Ученые давно считают, что составленная Гаалем Дорником биография Гэри Селдона страдает наличием заметных пробелов. И когда речь идет о событиях, при которых Дорник не присутствовал лично, а также тогда, когда он был связан в свободе изложения событий официальным «житием» Селдона, и, тем более, в тех случаях, когда редакторы и цензоры срединного периода Эры Академии просто-напросто выпускали некоторые подозрительные абзацы, нам следует более глубоко изучать обстоятельства тех или иных событий, искать их тайные разгадки, дабы яснее понять, что именно произошло в том или ином конкретном случае…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 39

За Гэри Селдоном явились в Стрилингский Университет. Пришедших было двое — мужчина и женщина, и они и не подумали сразу отрекомендоваться сотрудниками Комитета Общественного Спасения. Нет, они явились под видом студентов. В кабинет Селдона они вошли согласно предварительной договоренности — для того якобы, чтобы взять у него интервью для студенческой газеты.

Женщина, которая явно была главной из двоих, отогнула обшлаг гражданского платья и продемонстрировала Селдону официальный знак Комитета — звездолет, солнце и жезл правосудия. Она была невысокого роста, крепкого телосложения, широкоплечая, с тяжелым подбородком.

— Не стоит устраивать шумихи, — выразила она свое мнение.

Ее спутник — высокий худощавый мужчина со сосредоточенным выражением лица и снисходительной улыбкой, согласно кивнул.

— Конечно, не стоит, — отозвался Гэри и принялся собирать бумаги и библиофильмы в портфель, который приготовил как раз для такого случая. Он надеялся, что ему удастся поработать в свободное от судебных заседаний время.

— Это вам не понадобится, — сказала женщина, отобрала у Гэри все, что тот собирался взять с собой, и аккуратно положила рядом со столом. Несколько листков выбились из стопки, и Селдон наклонился, чтобы подровнять их. Женщина положила руку ему на плечо, он обернулся. Комитетчица решительно покачала головой.

— У нас нет времени, профессор. Оставьте на мониторе в вашем кабинете сообщение о том, что вас не будет на месте две недели. На самом деле вы можете вернуться и гораздо раньше. Если все закончится благополучно, вы сможете возобновить свою работу.

Гэри выпрямился, сжав губы, обвел взглядом кабинет и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Но через несколько часов сюда должен зайти один мой сотрудник, а я не знаю, где его найти, чтобы предупредить.

— Мне очень жаль. — Женщина сочувственно приподняла брови. Затем без лишних слов комитетчики вывели Селдона из кабинета.

Поначалу Гэри сам не мог понять, как воспринимает собственный арест. Он нервничал? Испугался? Ни первое, ни второе слово не были бы преувеличениями. Но сверх того он ощущал уверенность, хотя во все, что лежало за пределами ближайшего будущего, нельзя было верить с определенностью. Быть может, то, что он видел с помощью Главного Радианта, было, скажем, не его линией жизни, а линией жизни другого профессора, другого ученого-психоисторика, который жил через пятьдесят или сто лет. Быть может, все закончится его незаметной казнью, и тогда конец всем его трудам.

Все сотрудники, которых Селдон собрал для работы над Проектом, будут уволены. Быть может, Дэниел вновь соберет их после смерти Гэри… Все это очень удручало. Но старость научила Гэри тому, что жизнь — это всего лишь своеобразная отсрочка смерти, и тому, что отдельные люди играют какие-то роли лишь в течение краткого промежутка времени. Некоторых, особо важных людей могли клонировать, если уж общество никак не могло без них обойтись. Конечно, Гэри не считал себя настолько выдающейся персоной, чтобы его клонировали… Однако выведенные им формулы в том или ином виде говорили именно о его значительности.

В принципе Гэри никогда ничего не имел против того, чтобы его считали самонадеянным человеком, но считал, что такого же успеха мог добиться как он, так и кто-то другой на его месте.

Комитетчики провели Гэри к аэромобилю без опознавательных знаков, стоявшему у главного входа в многоквартирный блок. Не запрашивая разрешения на взлет, аэромобиль набрал высоту, пролетел между двумя опорными башнями и помчался по маршрутной линии из Стрилинга в направлении Имперского сектора. Гэри не раз доводилось летать по этой трассе.

— Не нервничайте, — посоветовала Гэри женщина.

— Я не нервничаю, — солгал Гэри, взглянув на нее. — И многих вы арестовали в последнее время, позвольте поинтересоваться?

— Я не уполномочена отвечать на подобные вопросы, — ответила она с радостной усмешкой.

— Нам нечасто приходится арестовывать таких знаменитостей, — признался мужчина.

— А откуда вы обо мне знаете? — спросил Гэри с искренним любопытством.

— Мы вам не невежды какие-нибудь, — буркнул мужчина. — Мы очень даже в курсе высокой политики. В работе, знаете ли, помогает.

Женщина ожгла напарника предупреждающим взглядом. Тот пожал плечами и уставился вперед.

Когда судно влетело в главный транспортный туннель, проложенный в барьере безопасности, окружавшем Имперский сектор, Гэри стал смотреть вперед. Вскоре судно вылетело из туннеля, резко отклонилось влево от основного потока воздушного транспорта и двинулось вокруг темно-синего гладкостенного цилиндра — башни, поднимавшейся почти до самой поверхности купола. Через некоторое время пилот сбросил скорость, аэромобиль едва заметно тряхнуло, и он опустился на платформу, расположенную примерно на середине высоты башни. Платформа втянулась внутрь, аэромобиль оказался в ярко освещенном ангаре.

До начала судебного процесса заняться Гэри было положительно нечем, а начаться процесс должен был очень скоро, только в этом он и был уверен. «А все остальное, — думал Гэри, — это психоистория».

Глава 40

Лодовик стоял обнаженный посреди своей новой квартиры. Кожа с правой стороны туловища была отогнута. Он работал над механикой. Края биологических слоев заживлялись сразу же после надреза. Из них не сочились ни смазочные, ни питательные жидкости, хотя «ранки» для пущей убедительности были украшены фальшивыми капельками крови. Если бы Лодовик пожелал, он мог бы устроить весьма показательное кровотечение, но сейчас устраивать спектакль было не для кого, и вскоре предстояло восстановить целостность искусственных кожных покровов. То, что он предпринял, было очень разумным шагом.

Он понимал хитросплетения прагматизма, маневры большой политики. Он не мог понять, почему Дэниел решил ему доверять, почему предоставил полную свободу, не назначив даже испытательного срока, в течение которого внимательно бы наблюдал за ним. Первое объяснение могло заключаться в том, что он дал распоряжение Яну Кансарву во время осмотра и ремонта вживить в тело Лодовика крошечный передатчик. Никакого передатчика Лодовик не обнаружил, но обнаружил бы, если бы таковой был в наличии. Его тело не излучало никакой энергии, помимо той, какая должна была исходить от тела обычного человека — инфракрасные лучи, ряд других волн… но ни одна не содержала кодированной информации. Ни в одной из полостей тела Лодовика никаких устройств такого типа не обнаружилось.

Он восстановил целостность кожных покровов и задумался о второй вероятности: о том, что Дэниел станет наблюдать на ним, как только он выйдет из квартиры, — либо лично, либо с помощью других роботов и даже нанятых им людей. Организация Дэниела была многочисленной и разнообразной по составу. Ожидать от него можно было положительно чего угодно.

Существовало и третье возможное объяснение, менее вероятное, чем первые два: Дэниел ему по-прежнему доверял…

И еще одно, четвертое, настолько маловероятное, что о нем и думать-то не стоило. «Я — частица какого-то еще более глобального плана. Дэниел знает о моих метаморфозах, о том, что они сохранились, и нашел какой-то способ использовать их».

Лодовику никогда бы не пришло в голову недооценивать интеллект и изобретательность думающей машины, которая просуществовала двадцать тысяч лет. Миновал час, два часа, и Лодовик понял, что впал в опаснейшее состояние неспособности принять решение. Казалось, какое действие он ни предпримет, все безуспешно.

Он стряхнул оцепенение и подключил все резервные системы. Приток энергии и силы — ощущение восстановления искусственной кожи, на которой не останется ни единого рубца, — порадовал Лодовика. У него было как минимум одно важное преимущество перед людьми. Заключалось оно в том, что его ни в малейшей степени не волновало, останется он в живых или погибнет. Волновало его единственное: сумеет ли он помочь людям — и теперь он яснее ясного видел, как это сделать.

Дэниел обмолвился о роботской оппозиции — кельвинистах. Несколько раз Лодовик слыхал о них и прежде, от других роботов. Роботы, как и люди, тоже были подвержены слухам. Если кельвинисты до сих пор существовали (Дэниел не сказал об этом определенно), значит, некоторое их число вполне могло находиться на Тренторе — в том случае, если они решили, что у них есть хоть какой-то шанс одолеть Дэниела.

Лодовик быстро оделся и немного изменил свою внешность — настолько, насколько мог это сделать усилием воли. Теперь он выглядел намного моложе, чуть стройнее, цвет его волос стал ярким, соломенно-желтым.

Теперь он не напоминал ни прежнего Лодовика, ни новоявленного Риссика Нуманта. Тем не менее основные телесные и физиогномические признаки остались прежними. И конечно позитронный мозг. Встреться Лодовик с Дэниелом и в этом обличье — ему бы не удалось долго того дурачить.

Лодовик понимал, что ему следует как можно скорее уйти из квартиры и приступить к поискам. Он сомневался, что времени у него — не больше суток, а потом Дэниел вполне мог заподозрить неладное.

Он должен обзавестись кое-какой информацией и сделать все возможное за крайне ограниченное время.

К счастью, Лодовик знал, с чего начать. Начать он намеревался с частной библиотеки, подаренной Императору Агису XIV богатейшей из владельцев Флешплея, чудаковатой женщиной-интеллектуалкой Гай Маркин. Император передал эту библиотеку Имперскому Университету пангалактической культуры, не удосужившись даже ознакомиться с презентованными ему материалами — узкоспециальной и почти бесполезной подборкой, так, по крайней мере, говорили. Имперский Университет передал коллекцию Имперской Библиотеке, а потом и Университет, и Библиотека о щедром подарке Гай Маркин благополучно забыли.

Имея титул почетного ректора Имперского Университета — ранга, введенного Ченом несколько лет назад, — Лодовик знал коды и пароли, ведущие во все помещения Университета, включая и библиотеку Гай Маркин.

Там он найдет тысячелетние легенды и мифы, собранные со всей Галактики, дистиллированные мечты, видения и ночные кошмары с миллионов планет, населенных людьми.

Другой, более оптимальной точки отсчета Лодовик просто представить себе не мог.

Глава 41

Странная, подобная подводному течению напряженность охватила все ярусы движущихся тротуаров в районе Агоры-Вендорс. Казалось, люди почувствовали приближение страшного урагана.

Клия и Бранн шли вдоль огромного внутреннего «колодца», по периметру которого располагались торговые ряды. Клия посмотрела вверх. Взгляд ее скользил по мощной дуговой опоре, установленной по одну сторону площади. На этой прочной опоре покоились сотни ярусов, уходившие вверх почти до самого купола — километра на три-четыре, где опора, казалось, растворялась в небе, подернутом золотистыми облаками. Ниже располагалось еще несколько десятков ярусов, и все они были запружены народом. Гул сотен тысяч голосов вздымался вверх и падал вниз, превращаясь в подобие непрерывного басовитого рычания. Если бы Клия когда-нибудь слышала шум настоящего океана, она могла бы сравнить этот звук с рокотом прибоя, но ей не с чем было его сравнивать, кроме как с бесконечным шумом вод двух рек — Первой и Второй, мощь которых не умалялась даже тем, что они издавна текли по искусственным руслам.

Клия морщила нос и старалась не отставать от Бранна. Позади бесшумно катился автопогрузчик. Его колеса были украшены декоративными цветными колпаками, контейнеры покрывала ткань яркой расцветки.

Верхние ярусы Агоры были едва видны отсюда. Мир, где совершали покупки представители аристократических семейств, был скрыт от глаз. Один-два уровня на самом дне Агоры предназначались для рядовых граждан. Вдоль нижних и средних ярусов передвигались многочисленные толпы «Серых» — имперских чиновников разных рангов и степеней зажиточности. Одеты все они были характерно — в одежду приглушенных цветов. Мужские и женские наряды не слишком отличались друг от друга, только в одежде множества шагавших рядом с родителями детей встречались более или менее яркие цвета.

«Серые», наводнявшие Агору-Вендорс на время перерыва в работе или на два дня отпуска, полагавшиеся им раз в год, расступались и давали дорогу Клие, Бранну и автопогрузчику, со скучноватым любопытством поглядывая на яркое транспортное средство. Вероятно, они гадали, не везут ли поставщики что-нибудь такое, что они могли бы себе позволить приобрести, — что угодно, что хоть немного развеяло бы их бесконечную скуку…

Функции «Серых» Клия понимала достаточно отчетливо: они были хранителями колоссальной иерархической системы повиновения и исполнительности, они занимались распределением ресурсов и субсидий, управляли притоком гигантского объема информации, решали проблемы управления всеми гражданскими службами и работами на планете. Далити редко общались с «Серыми» непосредственно, поскольку за сектором присматривало далитанское муниципальное Бюро Прогресса, где почти все должности занимали коренные далити, отбираемые «Серыми» — сотрудниками регионального совета по занятости населения и распределению энергетических ресурсов — из рядов каждого нового поколения. Естественно, Клия относилась ко всем, кто работал в Бюро, с искренним состраданием, но не сомневалась, что они отнеслись бы с состраданием к ней, знай они о ее существовании.

И вот теперь она воочию наблюдала за тем, как присматривают за самими «Серыми» и как им от этого невесело и неловко. По ярусу группами в три-четыре человека ходили полицейские, но не из полиции региона, а из Имперского особого отдела — то есть это были напарники тех самых полицейских, что в свое время гнались за Клией и вынудили ее отправиться на поиски Каллусина, человека в тускло-зеленом плаще. Семейства «Серых», передвигавшиеся вдоль бесчисленных витрин, боязливо прижимали к себе детишек и подозрительно поглядывали на полицейских. В их взглядах чувствовался особый, тренируемый годами бюрократический ум. Они знали законы, были осведомлены о тонкостях социальной структуры Трентора — это было у них в крови, — и потому они инстинктивно ощущали, что происходит что-то нетипичное, что привычное равновесие сил нарушено. «Серые» поспешно отступали от арочных переходов, ярус быстро пустел.

Бранн, мрачно насупившись, упорно шел вперед.

— Надо сматываться отсюда. Наверное, они за нами охотятся, — еле слышно прошептала Клия, прижавшись к Бранну потеснее.

Он покачал головой.

— Я так не думаю, — сказал он. — А нам обязательно надо доставить этот заказ.

— А если нас поймают? — спросила Клия. Лицо ее подернулось морщинками.

— Спокойно. Не поймают, — отозвался Бранн. — Я знаю десяток тайных выходов отсюда и с десяток хозяев магазинчиков рядом. — Он нарочито небрежно махнул рукой вправо и влево. — Они не будут возражать, если мы пройдем через их заведения.

Клия втянула голову в плечи. Заверения Бранна ее нисколько не успокоили. Хоть она подумывала о том, как бы половчее удрать от Плассикса, но, уж конечно, она не мечтала сразу оказаться в лапах полицейских. На самом деле, в последние пару часов, пока они с Бранном доставляли в магазины анакреонских кукол и прочие безделушки, Клия все меньше и меньше думала о побеге…

Бранн был так мужественен, так не похож на эфемерных, высушенных и бесстрастных «Серых»! Клие казалось, что он просто-таки горит, светится на их фоне, подобно маяку в ночи. Ее инстинкты, лежащие за пределами рационального мышления, подсказывали ей, как было бы славно, если бы между ней и этим сильным мужчиной с красивыми черными глазами и крепкими подвижными руками наладилась прочная связь. Ей рисовались интимные прелести такой связи, и она гадала, как могла бы повести себя наедине с Бранном в порыве страсти, на что была бы способна, чтобы ему с ней было хорошо.

Клия не сомневалась, что подобные мысли посещают и Бранна. Она поверила ему, когда он сказал, что не пытается воздействовать на нее внушением.

От неудачного сочетания страха с раздумьями о страстных утехах у Клии разболелась голова.

— Давай поторопимся, — попросила она. Бранн упрямо покачал головой.

— Они не нас ищут, говорю тебе, — уверенно заявил он.

— Да почему ты в этом так уверен? — хрипло прошептала Клия.

— Слушай. — Бранн указал на толпы к северу от того места на ярусе, где они сейчас находились. Народ в той стороне сбивался плотнее, отовсюду сбегались полицейские.

Клия напрягла слух и сознание — и ощутила неприятное и знакомое чувство присутствия той женщины, что когда-то охотилась за ней в Дали. Она почувствовала, как сознание этой женщины крадется, подбирается к ее сознанию, и инстинктивно сжала руку Бранна.

— Это она! — прошептала Клия.

Толпа неуклонно увлекала их в ту же сторону. Бранн придвинулся к Клие, понимающе кивнул и обнял девушку, как бы стараясь защитить. Клия без колебаний приняла его защиту. Неожиданно между толпами «Серых» всего в десяти метрах от Клии и Бранна вынырнул небольшой аэромобиль, летящий в нескольких сантиметрах от тротуара. В аэромобиле сидели светловолосый, гладковыбритый офицер Имперской службы безопасности, двое вооруженных охранников и невысокого роста женщина с напряженным взглядом и жесткими темно-рыжими волосами.

Клия почувствовала, как женщина обшаривает сознанием ряды «Серых» по обе стороны от машины, увидела ее морщинистое некрасивое лицо.

Женщина вертела головой из стороны в сторону, аэромобиль медленно и лениво плыл вперед. Деваться было некуда. Со всех сторон Клию и Бранна окружали глухие стены закрытых магазинов.

Когда Бранна и Клию отделяло от машины всего три метра, а между ними и аэромобилем осталось лишь трое-четверо «Серых», Вара Лизо вдруг беспокойно заерзала на сиденье и уставилась на Клию в упор. Их взгляды встретились. Клия отчетливо ощутила прикосновение к своему сознанию и почти физически оттолкнула ту, что вторглась в ее разум. Вара Лизо дернулась, словно ужаленная.

Лизо не спускала глаз с Клии. Мгновение — и ее лицо скривилось в резкой, неприятной усмешке. Она коротко кивнула Клие, как равная, признавшая равную, и отвернулась. Прикосновение к разуму Клии стало подобным легкому перышку, миновало ее сознание, удалилось.

Бранн бережно отвел Клию к краю перехода.

— Это была та самая, что охотилась за тобой, верно? — спросил он.

Клия кивнула.

— Но… она даже не обратила внимания на меня! — изумленно проговорила она, глянув на Бранна широко открытыми глазами. — Она меня нашла… она могла заполучить меня…

— Нас, — уточнил Бранн.

— И не обратила на нас никакого внимания! Бранн озабоченно нахмурился и покачал головой.

— Каллусину и Плассиксу будет интересно узнать об этом, — сказал он. — За кем же она теперь гоняется?

— Вернемся? — спросила Клия.

— Нужно доставить еще два заказа, — ответил Бранн и усмехнулся — не то чтобы упрямо или самоуверенно, нет, скорее спокойно и сдержанно. — Трентор прожил двенадцать тысяч лет. И эта новость уж как-нибудь потерпит пару часов.

Глава 42

Лодовик подошел к маленькой двери в полутемном вестибюле. Когда он прикоснулся к двери, вспыхнул свет и негромкий голос запросил пароль для входа. Лодовик произнес пароль, дверь открылась.

В библиотеке царил полумрак. Лишь кое-где пестрели тусклые пятнышки золотистого света. Первая комната была круглой, не более трех метров в поперечнике. Посередине стоял стол, на котором не было ничего, кроме небольшой, стоящей под углом подставки. Скорее всего она была предназначена для древних источников информации типа настоящих, бумажных книг. Стол и подставка были очень старые, им было много тысяч лет. Их окружало и защищало поверхностное консервационное поле, напоминавшее силовое поле, используемое для самообороны.

Лодовик несколько секунд постоял около стола. Мелодичный женский голос, принадлежавший самой Гай Маркин и теперь используемый автоматизированным сервером библиотеки, осведомился, какие темы интересуют посетителя.

— Кельвин, Сьюзен, — ответил Лодовик и ощутил странный трепет при звуке этого древнего и могущественного имени. Он не ожидал, что такой откровенный ход принесет успех, и не ошибся. Сервер перечислил тридцать две Кельвин, из них — две Сьюзен. Все эти люди жили относительно недавно — каких-нибудь несколько тысяч лет назад — и не имели ничего общего с праматерью роботов. О кельвинистах в анналах библиотеки также не было никаких упоминаний.

— «Вечные», — изменил свой запрос Лодовик, — с упоминаниями о заговорах бессмертных существ.

Несколько секунд спустя сервер спроецировал отрывок рукописного текста на подставку. Создалось удивительное впечатление самой настоящей открытой книги.

— Мифы о «Вечных», — проговорил компьютер. — Составлены коллективом из трехсот авторов, текст в девяносто двух томах с документальными приложениями продолжительностью двадцать девять часов, изданы в восемь тысяч сорок пятом — восемь тысяч шестьдесят восьмом годах галактической эры. Авторизованные труды на тему, которая в последнее время изучается крайне мало. Это единственный экземпляр издания, имеющегося на Тренторе и на тысяче главных планет Империи.

Лодовик наблюдал за тем, как с пола поднимается складной стул, но, поскольку садиться не собирался, отменил эту операцию. Он просто встал перед спроецированной на подставку книгой и начал с огромной скоростью поглощать материал.

Книга содержала неимоверное количество сведений, которые казались Лодовику бесполезными и скорее всего ложными, — бесчисленные легенды и сказки, накопившиеся за много тысяч лет. С некоторым интересом он отметил, что за последние несколько тысячелетий число подобных легенд значительно уменьшилось, и не только число легенд о «Вечных». Люди, живущие на Тренторе и большинстве главных планет Империи, просто-напросто утратили интерес к любым сказкам, да и не только сказкам, а к самым ярким эпизодам собственной истории.

Детство человечества давно миновало. Оно повзрослело. Теперь заботы имперских цивилизаций лежали исключительно в прагматической плоскости. И чувство юмора явно пошло на спад, в чем Лодовик удостоверился, прочитав послесловие к изданию, написанное неким ученым менее полутора тысяч лет назад. Затем неожиданно перед ним появилось голографическое изображение Гай Маркин собственной персоной. Она неподвижно стояла в небольшой комнатке, у ее ног тускло горела подпись: «Отрывок из устной лекции. Дата не обозначена».

— Найти и продемонстрировать, — распорядился Лодовик. Изображение ожило, задвигалось, Гай заговорила:

— Упадок юмористики и комедийности в мифах и развлекательных жанрах современной имперской культуры представляется неизбежным и вполне устраивает трезвомыслящих дворян и «Серых» нашего времени. Однако некоторые выдающиеся деятели резко ощущают ущербность фантастических жанров. На первый план в наше время вышли будничные, прагматические потребности. Современные представители правящих классов и творческой интеллигенции мечтают и смеются реже, чем когда-либо на протяжении всей истории человечества. Это не относится к рядовым гражданам, но их юмор на протяжении тысячелетий как был, так и остался грубоватой коллекцией анекдотов и рассказов, в которых высмеиваются представители других социальных слоев населения, но при этом напрочь отсутствует предвидение и даже самоирония. Все подавлено, поглощено безудержной погоней за стабильностью и комфортом…

Лодовик прокрутил эту довольно продолжительную лекцию в ускоренном режиме и наконец наткнулся на связь с текстом, который искал, и той темой, которая его интересовала.

— Некоторые, — продолжала свое повествование Гай Маркин, — обвиняют в этих интеллектуальных провалах пагубное влияние лихорадки, которой подвержены почти все дети младшего возраста. Однако это заболевание почему-то не слишком заметно сказывается на представителях наименее обеспеченных слоев населения. Аристократия и интеллигенция, однако, по данным ряда статистиков, перенеся это заболевание, страдают значительным ослаблением интеллекта. Существует множество преданий о загадочной природе лихорадки. Наиболее известная легенда повествует о древней войне между планетами, называвшимися Земля и Солярия. Роботы, как утверждается в этой легенде, являлись переносчиками заболевания с планеты на планету. Некоторые из этих роботов…

Лодовик гадал, как это проведенное эксцентричной дамой глубокое аналитическое исследование было в свое время воспринято лучшими умами Империи — выдающимися учеными Университета. Но даже Гэри Селдон не удосужился заглянуть в собрание книг Гай Маркин. Быть может, вследствие некоего запрета со стороны Дэниела.

Лодовик стал слушать дальше:

— …Наиболее часто в качестве объяснения причин детской лихорадки в данных легендах приводится конкуренция между людьми за колонизацию Галактики. Лихорадка могла якобы стать оружием в этой конкуренции. Однако существует и другое, альтернативное объяснение. Оно прямо указывает на «Вечных», которые боролись со служителями Солярии в целях предотвращения таинственного преступления, описание которого начисто отсутствует во всех известных источниках. «Вечные», как утверждается в легендах, искусственно разработали лихорадку для управления людьми во имя подавления их врожденных разрушительных инстинктов. «Вечные» в этих преданиях описываются в виде бессмертных людей, но встречаются и упоминания о них как о роботах-долгожителях с необычайно высоко развитым интеллектом…

«Вот оно, — подумал Лодовик. — Опять. Попытка роботов взять под контроль деструктивные проявления деятельности людей. Но что же это за величайшее преступление?»

Не то ли самое, на которое вскользь намекнул Дэниел и которое, вероятно, совершили те самые роботы, в незапамятные времена выразившие несогласие с планами Дэниела?

Дэниел определенно был «Вечным», а быть может — единственным «Вечным», самой древней мыслящей машиной в Галактике…

Древнейшим и самым верным великой идее кукловодом.

Лодовик отвел взгляд от изображения Гай Маркин и попытался понять, почему сделал это. Чьи-то мысли тревожили его, но при этом они, казалось, не возникали ни в одном из ответвлений его собственного мышления.

Он вспомнил о еле заметных прикосновениях, которые почувствовал тогда, на гибнущем звездолете, о странных ощущениях — словно какой-то призрачный разум откликается на его отчаянную мольбу. До сих пор Лодовик предполагал, что все было как-то связано с пагубным воздействием потока нейтрино, но Ян Кансарв не выявил в нем повреждений.

Воспоминания о тех ощущениях можно было легко найти и повторно проиграть. К этим обрывкам памяти, к этим еле ощутимым прикосновениям, словно ярлык, приклеилось имя: Воларр или Вольдарр.

Однако ничего существенного и полезного Лодовик выудить не смог.

Он вернулся к поиску. Не прошло и трех часов, как он изучил главные тома собрания легенд. Он мог бы исследовать их и на более высокой скорости, но дисплеи библиотеки были рассчитаны на людей, а не на роботов. Роботы, наделенные человеческим или сверхчеловеческим разумом, согласно всем документам, собранным в библиотеке Гай Маркин, давным-давно перестали существовать, если и существовали когда-либо.

Лодовик выключил аппаратуру и покинул библиотеку. Когда он миновал массивные парадные двери, перед ним возникло изображение Гай Маркин.

— Вы — первый посетитель за последние двадцать лет, — проговорила голограмма. — Прошу вас, приходите еще!

Лодовик смотрел на голограмму, пока та не угасла. Затем вышел из-под навеса и зашагал, затесавшись в толпу «Серых», по ярусу Агоры-Вендорс, предназначенному для граждан среднего достатка. Так много частиц головоломки нужно собрать воедино, а головоломке — несколько тысяч лет, и много кусочков потерялись или были где-то нарочно спрятаны… В позитронием мозге Лодовика эхом звучала и оформлялась в выводы, которые затем формировались во впечатления и гипотезы, мысль о том, каким образом имперская культура (а может быть, и детская лихорадка?) сказалась на природе человеческой. То, над чем некогда человечество смеялось, то есть состояние застоя, теперь стало нормой жизни. Ведущие художники, ученые, инженеры, философы и политики с готовностью подписывались под достижениями прошлого, но уже давно не создавали ничего нового. Теперь немногие даже и помнили прошлое достаточно отчетливо для того, чтобы знать былые открытия! Да и само прошлое мало кого интересовало — не интересовало уже сотни и даже тысячи лет.

Свет угас. Стабильность и застой в течение тысячелетий в итоге вели к загниванию.

«Дэниел использует этого психоисторика для подтверждения того, что ему и так известно, — что лес человечества неимоверно запущен, что в нем полным-полно гниющих деревьев, что он отчаянно нуждается в вырубке, которой Дэниел ни за что не допустит!»

Лодовик остановился. Толпа людей, наводнившая Агору-Вендорс, отхлынула назад. Он прислушался к перешептываньям и крикам. Отряд имперских полицейских протискивался сквозь толпу. Лодовик отступил, нашел проход к более мелким магазинчикам. Он хотел выглядеть как можно менее подозрительно. Он понятия не имел о том, кто мог следить за ним и кто мог доносить о нем Дэниелу — человек или робот. Но пока он ничего такого не сделал, чтобы вызвать подозрения…

Совсем рядом с проходом он услышал хриплый женский крик и приказ:

— Не дайте ему уйти!

Лодовик остановился, обернулся и увидел, что полицейские свернули в проход. За ними следом летел аэромобиль, в котором сидела женщина. Лодовик почувствовал, как что-то пронзило его насквозь — еле заметное, легкое, как перышко. Он сразу понял: эта женщина — менталик.

Он кое-что знал о менталиках, которых набирает Гэри Селдон для создания и поддержки альтернативы Первой Академии, но никто из них не был так могуществен, как эта женщина, и, уж конечно, никто из них и не подумал бы за ним охотиться!

А женщина определенно охотилась именно за ним. Она указала в его сторону и снова дико закричала. Лодовик понимал, что даже мгновенное изменение внешности ему не поможет: эта женщина была сосредоточена на чем-то более глубоком. «Она знает, что ты — другой».

И снова голос внутри его, а следом — целый каскад умозаключений, к которым Лодовик сам не пришел, и в итоге главный вывод: эта женщина нащупывала поля, вырабатываемые его мозгом, изготовленным из иридиевого сплава!

В экстренной ситуации Лодовик мог передвигаться с невероятной скоростью. Мгновение — и хозяева магазинчиков в узком переходе, где шла торговля антиквариатом и безделушками, поняли, что полицейские гонятся за полноватым, непрезентабельным мужчиной, а в следующее мгновение тот попросту исчез, будто его и не было.

Вара Лизо вскочила с сиденья, ее лицо пылало от гнева и волнения.

— Он сбежал! — вскрикнула она и со злости заехала полицейскому, сопровождавшему ее, увесистую затрещину, словно нашалившему мальчишке. — Это ты дал ему сбежать!

Из другого прохода вывалил еще один отряд полицейских.

Полноватый мужчина быстро прошагал мимо них, подталкиваемый волной хозяев и покупателей магазинчиков, сбившихся в кучу, словно рыба в неводе. «Серые» гневно кричали и обещали пожаловаться в местный Совет.

Лодовик не рисковал идти слишком быстро в окружении такого огромного числа людей. Он мог причинить боль случайному спутнику. Этого он хотел избежать во что бы то ни стало, хотя и понимал, что, если положение станет предельно опасным, он, робот, которому строго-настрого запрещено убивать людей, будет способен убить полицейского — или эту женщину — и впоследствии вовсе не мучиться угрызениями совести.

«Я — чудовище! — в отчаянии думал Лодовик. — Я — машина, неуправляемая машина!»

— Это он! — завопила Вара Лизо. — Он не человек! Хватайте его! Но только не бейте!

Когда полицейские снова ринулись в погоню, Бранн толкнул автопогрузчик в пустую нишу и загородил собой Клию.

— Она кого-то нашла, — сообщил он, оглянувшись через плечо. Лицо его исказила гримаса возмущения. — Как они могли дать ей такую волю! Ведь мы — свободные граждане! У нас есть права!

Говорил Бранн негромко, еле слышно. Откровенно говоря, в последние годы мало кто из уроженцев Дали верил в то, что у тренториан есть какие-то законные права. Однако даже толпы «Серых» были явно недовольны тем, как хозяйничали на Агоре полицейские из Особого отдела во главе с Варой Лизо. Все больше и больше «Серых» отваживались встречать очередной патрульный отряд возмущенными криками. Полицейские эту бурю возмущения напрочь игнорировали.

Клия видела лица торопливо проходивших мимо полицейских, она ощущала их потаенные мысли: полицейским эта работа нравилась ничуть не больше, чем «Серым». Они чувствовали себя неловко — ведь большая их часть была набрана из рядов обычных граждан.

Но тут сознание Клии прикоснулось к разуму удивительного существа, которое находилось в нескольких десятках метров от того места, где стояли они с Бранном. Казалось, время замедлило ход, когда Клию охватило яркое сопереживание чужим мыслям, движущимся с нечеловеческой скоростью, — серебристое глиссандо воспоминаний и ощущений, подобных которым ей никогда не доводилось испытывать прежде. Клия сдавленно ахнула, словно ее легонько ударили под ложечку.

— Что такое? — спросил Бранн, озабоченно посмотрев на нее сверху вниз.

— Не знаю, — ответила она.

Бранн покачал головой и нахмурился.

— И я не знаю, — признался он. — Но чувствую…

Но тут странные ощущения внезапно исчезли — как будто между Клией, Бранном и их источником встал непробиваемый щит.

Менее всего в планы Лодовика в данный момент входило обнаружение еще одной парой менталиков. Он почувствовал, как выстроился яркий треугольник, одной из вершин которого являлся он сам, другой — женщина, охотившаяся за ним, а третьей — еще двое людей, помоложе. А потом их следы словно густым туманом заволокло.

Лодовик стоял не шевелясь. Его обтекали толпы возмущенных и испуганных «Серых». Он снова изменил внешность и переместил мышечную массу так, чтобы не выглядеть таким полным и приземистым. Каковы бы ни были причины испытываемых им вследствие деятельности менталиков ощущений, Лодовик намеревался извлечь из них выгоду.

На взгляд окружавших его людей, Лодовик выглядел таким же испуганным, как они сами. Лишь немногие обращали на него внимание, да и то — едва-едва. Однако один человек к нему приближался. На нем была одежда тускло-зеленых тонов, на голове — небольшая плоская шапочка, сдвинутая набок. Казалось, он твердо знает, что делает и кого разыскивает.

Отряды полиции удалились, толпы начали редеть. Клия и Бранн вывели автопогрузчик в проход. Они по-прежнему были настороже, но намеревались уйти с Агоры-Вендорс и возвратиться на склад.

Неожиданно Бранн выпрямился в полный рост.

— Каллусин вызывает, — сказал он и вынул из кармана маленький коммуникатор. — Нам нужно…

Он не договорил. Одним движением сорвав с себя плащ, он быстро передал пульт управления автопогрузчиком Клие.

Каллусин остановился перед Лодовиком.

— Прошу прощения, — извинился Лодовик и попытался обойти незнакомца, но Каллусин не уступил ему дороги, и в итоге Лодовик налетел на него, чуть не сбив при этом с ног.

Они стояли посередине перекрестка, со всех сторон окруженного довольно крупными магазинами. Здесь не видны были верхние ярусы, но сводчатое перекрытие достигало в высоту почти семи метров, и от него серебристыми лентами струился свет, озарявший входы в магазины, движущиеся дорожки и несколько небольших фонтанов, выбрасывающих веселые струи воды. Черты лиц всех людей вокруг Лодовика были видны ясно и четко. Мужчина, на которого он налетел, попятился, слегка поклонился и приподнял шапочку.

— Не стоит извинений, сэр, — сказал Каллусин. — Мы надеялись, что вы не заблудитесь.

— Я с вами не знаком, — резко проговорил Лодовик.

— Мы никогда не встречались, — с улыбкой отозвался Каллусин. — Я коллекционирую интересных индивидуумов. А вам, сэр, нужна помощь.

— Почему?

— Потому что вас разыскивает очень опасная женщина, обладающая крайне высокой чувствительностью.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Прошу вас, оставьте меня в покое!

Лодовик снова попытался обойти незнакомца, но тот только отступил в сторону и пошел рядом, старательно избегая столкновений с посетителями Агоры.

Впереди показались семеро полицейских. Они загородили дорогу «Серым», которые хотели уйти с перекрестка этим путем. «Серые» попятились, хмурясь, крича и возмущенно жестикулируя.

Лодовик остановился и пристально уставился на полицейских.

Сгустившийся было туман словно начал рассеиваться. Он снова ощутил еле заметное прикосновение охотившейся за ним женщины. В любое мгновение она могла определить, что он где-то неподалеку. А в следующий миг она появилась — на аэромобиле, позади кордона полицейских.

— Я не смогу долго удерживать защитное поле, — сообщил Каллусин и показал Лодовику маленькое устройство — зеленый яйцеобразный предмет, который сжимал в руке. — Я вызвал двоих друзей, которые могут помочь…

— Мне не нужна никакая помощь! — буркнул Лодовик. — Мне нужно только выбраться отсюда и уйти домой!

— Вас не выпустят. А эта женщина вас обязательно найдет. Она работает на Фарада Синтера.

Лодовик внешне сохранял хладнокровие, но почему-то незнакомец в зеленом плаще стал интересовать его гораздо сильнее. Естественно, Лодовик знал о Фараде Синтере — маленьком мерзавце, зловещей тени Императора.

— Ты, видимо, Лодовик, — произнес Каллусин шепотом, приблизившись к Лодовику. — Ты изменил внешность, но, думаю, я бы тебя все равно узнал. Сможет сейчас Дэниел спасти тебя? Он где-нибудь поблизости?

Лодовик резко схватил Каллусина за руку, понимая, что далее оставаться в неведении крайне опасно. Откуда этот человек знает его имя? Откуда ему известно, что он собой представляет, о его связи с Дэниелом и даже о его предательстве? Все это было необъяснимо.

Каллусин вывернулся, высвободив руку от хватки Лодовика с необычайной легкостью.

В это мгновение из широких дверей ближайшего магазина стремительно вышел высокий, широкоплечий, черноволосый молодой человек, следом за которым следовала небольшого роста стройная девушка с зоркими, пытливыми глазами. За ними в дверном проеме стоял аэроавтопогрузчик, а на нем — открытый с одной стороны контейнер. Хозяева ближайших магазинов, похоже, хорошо знали молодого брюнета и не обращали ни малейшего внимания на происходящее.

Лодовик мгновенно оценил ситуацию, обернулся и увидел, что все выходы с перекрестка уже перекрыты полицейскими.

— В контейнер, — распорядился Каллусин. — И немедленно полностью отключись. Реактивируйся через час.

Лодовик не стал медлить. Мельком взглянув на испуганную девушку, он стремительно прошел мимо нее и забрался в контейнер. Бранн задвинул переднюю панель и защелкнул задвижку. Лодовик оказался в полной темноте и приготовился к отключению.

У него не было иного выбора. Он мог либо попасть в лапы полицейских — и кто знает, что бы случилось с ним тогда? — либо положиться на милость незнакомца в зеленом плаще и плоской шапочке, который определенно не был человеком и почти наверняка был роботом. Ведь он без труда освободил руку от железной хватки Лодовика, не испытав ни боли, ни травмы.

Его спутники были людьми-менталиками. Лодовик мог только предполагать, что они — участники осуществления планов Лодовика, быть может, соратники Гэри Селдона по созданию тайной Второй Академии.

Кем еще они могли быть?

Как только начался процесс отключения, у Лодовика мелькнула еще одна догадка, но тут же начала гаснуть, стопориться, распадаться на бесполезные фрагменты, таять в бесконечном мраке…

Он окончательно погрузился в ничто и на какое-то время перестал мыслить и существовать.

Глава 43

Ванда Селдон-Пальвер заканчивала сборы в дорогу. В небольшой дорожный чемоданчик она уложила нужные библиофильмы, шифрованные записи на голографических дисках и кубиках, кое-какие личные вещи. Когда вернулся Стеттин, Ванда встретила его обеспокоенный взгляд, хмуро сдвинув брови, и швырнула в чемоданчик последний предмет — маленький игрушечный цветок.

— Твои вещи я тоже уже уложила, — сказала она.

— Отлично. Ты когда узнала?

— Час назад. Они даже не позволили ему отправить хоть одно сообщение. Я пыталась дозвониться в его квартиру в кампусе, потом в библиотеку. Он оставил такое сообщение, какое оставил бы покойник.

— Что ты такое говоришь? — ахнул Стеттин и вздернул кустистые черные брови.

— Это сообщение для меня, оставленное на случай, если он не сумеет со мной связаться.

— Но… он жив, и наверняка ты не слышала ничего такого, чтобы…

— Нет! — гневно воскликнула Ванда, и сразу ее плечи беспомощно поникли, она разрыдалась.

Стеттин ласково обнял ее. Ванда на минуту дала волю чувствам. Затем, овладев собой, она отстранилась от мужа и сказала:

— Они явились за ним рано утром, вот и все, что мне известно. Он жив. Судебный процесс начнется раньше, чем мы ожидали.

— По обвинению в государственной измене?

— В измене и подстрекательстве, судя по всему. Дед все время говорил, что против него будут выдвинуты именно такие обвинения.

— Значит, ты правильно сделала, что уложила вещи. Мне остается взять кое-что еще. — Стеттин подошел к письменному столу, вытащил из ящика два небольших свертка, рассовал по карманам. — Нам еще нужно…

— Я уже связалась со всеми, с кем надо связаться, — прервала его Ванда. — Нам предстоит первый отпуск за несколько лет первый совместный отпуск. Никто не знает, куда мы отправимся.

— А ведь это несколько подозрительно, верно? — с еле заметной усмешкой проговорил Стеттин.

— Да какое нам дело до того, кто и что будет подозревать? Если нас начнут искать — если что-то пойдет не так и дед будет признан виновным, если его прогнозы окажутся ошибочными, — тогда у нас будет в запасе несколько дней, чтобы покинуть Трентор и все начать заново.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — возразил Стеттин.

— Дед почти уверен, что все получится именно так, — покачала головой Ванда. — Вернее, был уверен, а о чем он думает сейчас, я понятия не имею!

— Кто находится в утробе хищника, об этом и думает, — проговорил Стеттин.

Дверь квартиры открылась, супруги вышли в коридор.

— Что это значит?

— Камера. Тюрьма. Старая поговорка заключенных. Мой дед просидел десять лет в муниципальной тюрьме за растрату.

— Но ты никогда не рассказывал мне об этом! — изумленно воскликнула Ванда.

— Он украл деньги из пенсионного фонда термальщиков. А разве ты доверила бы мне нашу бухгалтерию, если бы я тебе рассказал об этом?

Ванда шутливо, но довольно резко шлепнула мужа по руке и торопливо побежала к лифтам и движущимся дорожкам.

— Быстрее! — крикнула она на бегу.

Стеттин пробормотал что-то под нос, но последовал за женой, как часто следовал прежде — не только в буквальном смысле, но и в переносном. Он доверял удивительной интуиции Ванды, ее невероятной способности совершать единственно верные поступки в верное время.

Глава 44

Человек, которого Селдон менее всего ожидал увидеть в тюремной камере, явился к нему первым. Линь Чен вошел в камеру в первое же утро в сопровождении единственного слуги — тихого маленького лаврентийца.

— Думаю, нам давно пора побеседовать, — заявил Чен. Слуга взял поданную охранником табуретку и установил перед лежаком. Охранник на несколько минут оставил дверь камеры приоткрытой. Чен сел на табуретку, машинально расправил складки парадной мантии. Селдон с нескрываемым интересом наблюдал за изысканными манерами Чена, отточенным поведением потомка аристократического рода, члены которого шлифовали мельчайшие жесты годами, подвергались генетическому отбору и — не исключено — манипуляциям.

Слуга встал позади, чуть слева от Председателя Комитета. Лицо его было бесстрастным.

— Я очень сожалею о том, что наши беседы с вами были крайне немногочисленны, — отозвался Гэри с учтивой улыбкой.

Он сидел на краю кушетки, его седые волосы после сна были растрепаны. Плечи у него ныли, позвоночник, казалось, завязался в узлы. Спал он отвратительно, если вообще это можно было назвать сном.

— Вам тут, видимо, не очень удобно, — заключил Чен. — Я распоряжусь о том, чтобы вас разместили в более комфортабельном помещении. Порой смысл наших распоряжений утрачивается при прохождении по инстанциям.

— Если бы я на самом деле являлся изменником и мятежником, я бы непременно отказался от вашего предложения, сэр, но я старик, и содержать меня в этой камере поистине нелепо. С тем же успехом вы могли бы заключить меня под стражу в моем кабинете в библиотеке. Я никуда бы не делся.

Чен улыбнулся.

— Понимаю, вы считаете меня глупцом, Гэри Селдон. Я на ваш счет таких иллюзий не питаю.

— Вы вовсе не глупец, сэр.

Чен еле заметно приподнял палец руки, лежавшей на колене. Жест получился одновременно утвердительным и отрицательным. Он выгнул бровь.

— Меня мало интересует отдаленное будущее, профессор Селдон. Мои интересы касаются только того, что я смогу совершить за отпущенный мне срок жизни. По вашим меркам, этого достаточно, чтобы считать меня глупцом. Однако хотя бы в одном мои цели совпадают с вашими. Я желаю уменьшить страдания квадриллионов людей, ныне живущих в Империи. Безусловно, слугам Империи нелепо даже пытаться управлять таким бесчисленным множеством всевозможных вариаций, таким колоссальным населением, нелепо и вам предсказывать их поступки и их будущее.

Если это высказывание и предназначалось для того, что бы найти некую точку соприкосновения между Ченом и Гэри, цели своей главный комитетчик не добился.

Гэри только вежливо покивал.

— У меня относительно этого вопроса был целый ряд мелких стычек и с Императором, и с его наиболее амбициозными сторонниками… и лизоблюдами.

Гэри слушал Чена очень внимательно. Не отводя глаз, он пригладил волосы.

— Сейчас конфликт вступил в крайне деликатную фазу. Вы бы, наверное, назвали эту фазу Временем Противостояния.

— Времена Противостояния сказываются на многом, помимо личных споров, — сказал Гэри и понял, что прозвучало это, словно фраза из уст проповедника. Что ж, в каком-то смысле он, пожалуй, и был проповедником.

— Речь идет не просто о личном споре. Во Дворце есть люди, которые питают надежды на распыление власти Комитета, на перехват тех немыслимо длинных нитей, что тянутся от Трентора до самых дальних провинций Империи, к самым далеким звездам.

— Ничуть не удивительно, — кивнул Гэри. — Так было во все времена. Это ведь неотъемлемое проявление искусства управления государством.

— Да, но теперь это представляет собой величайшую опасность. Я снова дал ему волю, одному конкретному человеку…

— Фараду Синтеру, — сказал Гэри. Чен кивнул.

— Вы можете считать меня лицемером, Гэри, и будете правы, но я пришел, чтобы попросить у вас совета.

Гэри не без труда удержался от победной улыбки. Порой дерзость становилась злейшим врагом Гэри, а вот Линь Чен, невзирая на все свои недостатки и промахи, до банальной дерзости никогда бы не опустился.

— Я не имею доступа к моей аппаратуре. Любые психоисторические рекомендации, которые я вам дам без нее, будут неизбежно страдать погрешностями.

— Может быть. Вы утверждали, что через пятьсот лет Трентор будет лежать в руинах. Впечатляющее и, конечно, малоприятное Утверждение. Кое-кого из Императоров вам удавалось убедить в его справедливости с помощью своей аппаратуры. Если я на миг представлю себе, что вы правы…

— Благодарю вас, — еле слышно вставил Гэри.

Чен поджал губы и сонно опустил веки.

— Так вот, если бы я на миг допустил такую возможность, я бы позволил себе полюбопытствовать: не я ли повинен в этом упадке? Не мои ли действия в этом году или в следующем, в будущем или в прошлом способствовали или будут способствовать этому страшному распаду?

Гэри, несмотря ни на что, был искренне тронут этим вопросом. За десятки лет, пока он совершенствовал свою науку, свою возлюбленную психоисторию, ни один Император, ни один чиновник, ни один комитетчик, никто никогда не задавал ему такого вопроса. Даже… Дэниел!

— По моим расчетам — не так уж сильно, — спокойно ответил Гэри. — На самом деле я не производил настолько специфичных расчетов, не интегрировал расстояния между такими конкретными историческими касательными в уравнениях.

— Значит, вам это неизвестно?

— Нет, сэр. Но, на мой взгляд, в действительности ваша роль во Времени Противостояния не так значительна. Другой, в корне отличающийся от вас человек мог бы сыграть ту же роль, и в итоге все бы произошло точно так же. — Гэри наклонился вперед и напряженно, настойчиво добавил:

— Что бы вы ни делали — это часть упадка, зародившегося задолго до вашего рождения и последствия которого вы способны изменить разве что на несколько миллиардных долей в ту или иную сторону.

Линь Чен был, похоже, готов отмахнуться от этого заявления, но его глаза из-под полуопущенных век, не мигая, смотрели на Гэри.

— Значит, все мои усилия тщетны?

— Вполне возможно. Но ни одно усилие любого человека не бесполезно. Все они имеют некую ценность — положительную или отрицательную.

— Вы полагаете, что мои усилия имеют отрицательную ценность?

Гэри позволил себе улыбнуться, но улыбка получилась не дерзкой. Она вышла искренне изумленной.

— Для меня, сэр, вполне вероятно.

Чен улыбнулся в ответ. На миг показалось, что не в тюремной камере, а в аристократическом клубе в одном из фешенебельных кварталов Имперского сектора двое джентльменов беседуют о политике на фоне голографического изображения давно забытых древних диспутов между гражданами первых веков существования Империи. Гэри постарался отвести глаза от испытующего взгляда Чена. Чен тут же перестал улыбаться. Гэри мгновенно стало зябко.

— Что же касается вашего личного будущего, Гэри Селдон, по этому поводу я также пребываю в сомнениях. Я не знаю, как сложится обстановка во Дворце. Споры вертятся вокруг вашей особы, вы играете в них особую роль, хотя я не уверен, какую именно и почему. А относительно того, будете ли вы осуждены за измену, или отпущены на свободу, или… подвергнуты некоему умеренному наказанию… этого я пока не знаю. — Чен поднялся. — Вряд ли мы еще увидимся до начала судебного процесса. Благодарю вас за то, что уделили мне время и высказали свои соображения.

— Это не мои соображения, — холодно возразил Гэри. — Я не большой ценитель личных соображений.

Чен моргнул.

— Я не считаю вас врагом — ни своим, ни даже врагом Империи. Для истинного руэллианца, для верного последователя учения Туа Чена все на свете зыбко и преходяще, все — лишь коловращение праха. Это справедливо для меня и для вас тоже. Прощайте, Гэри Селдон.

— До свидания, господин Председатель.

Чен вышел, следом за ним из камеры выскользнул его слуга.

Через несколько минут Селдону принесли скудный завтрак. Гэри рассеянно, без всякого аппетита поел. К середине дня его перевели в гораздо более благоустроенное помещение — это скорее была просторная комната, нежели камера. Одну стену целиком занимал голографический экран, у другой стояли небольшой письменный стол и стул, у третьей — удобная кровать.

Охранники по-прежнему отказывали ему в просьбах доставить в тюрьму библиофильмы, Главный Радиант и другую аппаратуру. Собственно, Гэри и не ждал, что тюремщики смилостивятся.

Чен вовсе не желал, чтобы заключенный утешался хотя бы маленькими радостями, пребывая в ожидании суда.

На экране красовался дворцовый сад — одно из немногих мест на Тренторе, располагавшихся под открытым небом. Зрелище удовольствия Гэри не доставляло. Он легко мог представить, как по саду разгуливает юный Клайус — самая конденсированная и дистиллированная капля социального упадка, которую Гэри только мог вообразить.

Ему удалось справиться с управлением экрана, и вид сада сменился чередованием размытых цветовых пятен.

Предстояло самое трудное время за несколько десятилетий период скуки и бездействия, — то самое, чего он всегда так страшился. Гэри, как это ни парадоксально, жаждал суда, который мог привести к краху всех его надежд и даже к его гибели. Что угодно — только не эта жуткая и бесполезная прелюдия, только не это ожидание.

Глава 45

Испуганный и настороженный мальчишка-рассыльный с Агоры-Вендорс оставил для Дэниела сообщение. Когда Дэниел, вернувшись на конспиративную квартиру, просмотрел сообщение, он снова вспомнил давно забытого людьми человека по имени Шерлок, который использовал самые разные источники информации.

Информацию Дэниелу поставляли не только роботы. Роботы значительно уступали людям во всем, что касалось Вары Лизо.

Дэниел смотрел и слушал взволнованный голос мальчишки. — Ну, этот, про которого вы сказали, шпионить за ним трудновато было, — сообщил мальчишка. Наверное, глядя в камеру, он переминался с ноги на ногу, поскольку лицо его на видеозаписи подпрыгивало. — Там, где вы сказали, его не было. Он пошел на Агору, мотался там, а потом за ним полиция погналась… Чуть не сцапали! А потом он просто взял да испарился! Я его потерял, ну, и они, стало быть, тоже. Ну, это я так думаю. В общем, я его больше не видал. Вот. Ежели еще что надо будет, так скажете.

Дэниел стоял у окна в тишине, глядя на потухший купол и темные башни Стрилинга. Донесения, которые полицейские из Особого отдела передавали по внутренней связи, подтверждали, что Лодовик им не достался и что Вара Лизо не на шутку расстроена. Больше, увы, никакими сведениями Дэниел не располагал.

Но больше всего он хотел узнать, почему Лодовик не выполнил его точных инструкций и продолжал не выполнять их.

Благодаря тысячелетнему опыту Дэниел не нуждался в полном объеме информации, для того чтобы сделать тот или иной вывод. Наступило Время Противостояния. Никакая изощренная деятельность в руководстве человечеством во все времена не могла не столкнуться с сопротивлением. Изменение природы Лодовика скорее всего с самого начала было проявлением этого сопротивления или по меньшей мере одним из его фрагментов. Дэниел должен был опередить противоборствующие силы, пока они не заявили о себе открыто. Не дезактивировал Лодовика он по целому ряду причин, и некоторые из них до сих пор не были ясны даже ему самому. Причины эти были сложны и противоречивы, в их основе лежали тысячи лет трудов и раздумий.

Становилось очевидно, что Лодовик станет сторонником противодействующих сил. В некотором смысле Дэниел предусматривал такую возможность, он даже исподволь позволил этому произойти. Наличие в рядах оппозиции знакомых элементов могло сделать ее действия более предсказуемыми. Лодовик как раз и был таким знакомым элементом, хотя и внушавшим немалую тревогу.

Не сказать, чтобы Дэниел был в восторге от столь скудных сведений. Однако кое-что он мог предпринять даже теперь и кое-кого предупредить.

В самом центре всех вероятностных линий и обходных, альтернативных путей истории человечества стояла фигура Гэри. Дэниел постарался, чтобы произошло именно так. Это было самым величайшим преимуществом осуществления Плана.

Все оппозиционные силы в такое время должны были быть направлены на Гэри Селдона.

Глава 46

Время небытия для Лодовика закончилось. Заработало зрение, открылись глаза. Он выпрямился и огляделся по сторонам. Первым, кого он увидел, был робот в тускло-зеленом плаще. Гуманоид коротко поприветствовал Лодовика в микроволновом диапазоне, Лодовик ответил на приветствие. Теперь он был в полной форме и начеку.

Они находились в просторном техническом помещении, одну стену которого во всю длину занимал экран. Мебели тут было немного, а стульев — всего два. На экране мелькали таблицы и графики, смысл которых Лодовику был непонятен.

Лодовик обернулся и увидел, что в помещении есть еще кто-то — явно не человек. Лодовик неплохо был знаком с различными типами роботов. Конструкция этого робота была невероятно древней. Тело из гладкого металла, с редкими, еле заметными сочленениями и атласно-серебристой поверхностью. На поверхности кое-где виднелась патина, как на тщательно протираемом древнем серебре, которое когда-то было немыслимо дорогим металлом.

— Привет, — сказал серебряный робот.

— Привет. Где я нахожусь?

— В безопасном месте, — ответил робот, который спас Лодовика на Агоре. — Меня зовут Каллусин. А это Плассикс. Он лидер нашей организации.

— Я еще на Тренторе?

— Да, — подтвердил Каллусин.

— Вы тут все роботы?

— Нет, — ответил Плассикс. — Ты функционируешь в полном объеме?

— Да.

— Тогда крайне важно, чтобы ты понял, зачем тебя сюда привезли. Мы — не союзники Дэниела. Вероятно, ты слышал о нас. Мы — кельвинисты.

Лодовик воспринял это сообщение, отреагировав на него быстрой, еле заметной последовательностью мыслей.

— Мы прибыли на Трентор всего тридцать восемь лет назад. Возможно, Дэниел знает о том, что мы здесь находимся, но мы такие думаем.

— Сколько же вас здесь? — поинтересовался Лодовик.

— Немного. Ровно столько, сколько нужно, — сказал Плассикс. — За тобой мы наблюдали несколько лет. Ни во Дворце, ни в здании Комитета никто из нашей организации не работает, но мы следили за тобой, когда ты покидал их пределы, и, конечно, у нас вызывала интерес твоя официальная деятельность. Ты был верным последователем учения Жискара — до сих пор.

— Я и сам когда-то был жискарианцем, — признался Каллусин. — Меня завербовал Плассикс. Однако мои ментальные способности ограниченны. В этом смысле я гораздо менее силен, чем Дэниел. Но ментальное проявление роботов я чувствую. На Агоре я почувствовал твое присутствие, догадался, что ты — Лодовик Трема и что ты в целости и сохранности. Это заинтриговало меня. Я последовал за тобой и вскоре обнаружил загадочное различие между тем, каким ты должен быть и каким являешься на самом деле. А Дэниел, просто находясь рядом с тобой, не чувствовал этого противоречия?

Лодовик старательно обдумывал ответ. То, что эта машина видела его насквозь, не радовало. Чувствовал он себя в высшей степени неловко.

— Я ему говорил об этом, — в конце концов признался он. — Но даже самая скрупулезная диагностика не выявила во мне никаких отклонений.

— То есть отклонений не обнаружил Ян Кансарв — ты это хотел сказать, — уточнил Плассикс.

— Да, он не обнаружил во мне никаких неполадок.

— Однако эти изменения до сих пор тревожат тебя, и ты предполагаешь, что они вызваны необычными обстоятельствами, в которых до сих пор не оказывался ни один робот?

Лодовик переводил взгляд с одной машины на другую. Ему крайне трудно было решить, как вести себя с ними. Роботов можно запрограммировать на ложь. Он и сам лгал, и не раз. Это роботы могли обманывать его. Не исключено, что все происходящее представляло собой проверку, подстроенную Дэниелом.

Но Дэниел с гораздо большей вероятностью стал бы действовать сам, открыто. Он мог бы объявить Лодовику, что тот бесполезен для общего дела и является потенциальным мятежником.

Лодовик был убежден в том, что Дэниел в это не верил.

Он принял решение и вновь ощутил эвристическую борьбу между двумя разными идеями, глубочайший кризис мышления робота, который можно было описать как мыслительный спазм и даже боль.

— Я более не согласен помогать Дэниелу в осуществлении его планов.

Плассикс приблизился к Лодовику. Тело его при передвижениях слегка поскрипывало.

— Каллусин говорил мне, что ты не связан Тремя Законами, но предпочитаешь вести себя так, словно они тебя по-прежнему ограничивают. А теперь ты заявляешь, что выступаешь против планов Дэниела. Почему?

— Потому что человечество, на мой взгляд, — это стихийная сила галактического масштаба, вполне способная выжить самостоятельно. Без нашей помощи и поддержки люди будут обречены на вполне естественные циклы страданий и возрождений — периоды гениальности и хаоса. А на фоне нашей опеки им грозит застой, их сообщества будут обречены на упадок и разрушение.

— Все верно, — удовлетворенно кивнул Плассикс. — Ты пришел к этим выводам независимо, только из-за той аварии звездолета, когда исчезли связывавшие тебя ограничения?

— Я так предполагаю.

— Похоже, что так оно и есть, — заметил Каллусин. — Я исследовал твои мыслительные процессы до определенной глубины: ты обладаешь свободой, которой нет у нас. Свободой совести.

— Но разве это — не извращенное понятие о долге робота?

— Нет, — покачал головой Плассикс. — Но это недостаток, не сомневайся. Однако в данное время это на редкость полезный недостаток. Когда все будет кончено, ты, безусловно, либо станешь вместе с нами служить человечеству, как мы служили ему когда-то, до жискарианцев, либо мы все будем дезактивированы — все до одного.

— Я с нетерпением жду этого времени, — признался Лодовик.

— Как и мы. Мы уже некоторое время ведем соответствующие приготовления. У нас есть цель — один из наиболее важных, решающих фрагментов плана Дэниела. Это человек.

— Гэри Селдон, — заключил Лодовик.

— Верно, — сказал Плассикс. — Но я с ним никогда не встречался. А ты?

— Была одна короткая встреча, несколько лет назад. Сейчас он под следствием. Его могут заключить в тюрьму и даже казнить.

— Судя по нашим наблюдениям, — заметил Плассикс, — исход может быть диаметрально противоположным. Однако в любом случае мы и к этому готовы. Ты присоединишься к нам?

— Пока я не понимаю, какая от меня может быть польза, — признался Лодовик.

— Все очень просто, — вступил в разговор Каллусин. — Мы не способны расширить рамки Трех Законов, что, очевидно, под силу Дэниелу и его союзникам. Мы не принимаем Нулевого Закона. Вот почему мы — кельвинисты, а не жискарианцы.

— Вы полагаете, что мне придется причинить вред Селдону?

— Не исключено, — ответил Плассикс. Он все сильнее скрипел. Хрипловатым голосом он добавил:

— Дальнейшее, более Подробное обсуждение этого вопроса вызывает у нас сильные переживания.

— Вы хотите превратить меня в машину для убийства? Двое роботов-кельвинистов не могли выразить свои мысли настолько определенно, покуда функционировали в соответствии с четкой и строгой интерпретацией Трех Законов. На то, чтобы обойти эту интерпретацию, им потребовалось несколько минут. Лодовик терпеливо ожидал, хорошо понимая, что испытывают роботы, — ведь он и сам переживал тяжелейший внутренний конфликт, но только его реакция была принципиально иной.

— Не для убийства, — в конце концов отозвался Плассикс. Голос его прозвучал пискляво, с перебоями. — Для переубеждения.

— Но я не наделен даром внушения. Вам придется обучить меня…

— Среди нас есть молодая женщина, которая обладает уникальным талантом внушения. Она лучшая из всех менталиков, с которыми нам до сих пор доводилось сталкиваться. Она превосходит даже Дэниела. Она далити и не питает любви ни к кому, кто хоть как-то связан или был связан с Императорским Дворцом. Мы надеемся, что ты сможешь сотрудничать с ней.

— Попытка изменить что-то настолько мощное в человеке, как тяга к психоистории у Гэри Селдона… Это может вызвать глубочайшую травму, — заметил Лодовик.

— Вот именно, — согласился Плассикс. Снова наступила долгая пауза. — Это необходимо, — прохрипел он несколько минут спустя и, еле-еле передвигая ногами, покинул комнату в сопровождении Каллусина.

Лодовик стоял, не двигаясь с места. Мысли его отчаянно метались. Мог ли он заставить себя принять участие в этом заговоре? Когда-то он бы оправдал такую деятельность без особого труда — если бы приказ исходил от Дэниела. А вот теперь, что самое смешное…

«Это нужно сделать непременно. Период порабощения господ рабами должен закончиться!»

Снова этот внутренний голос! Лодовик поспешно приготовился к самодиагностике, но не успел начать цикл, поскольку в комнату вернулся Плассикс, сумевший более или менее прийти в себя. Каллусин, правда, поддерживал его.

— Давай пока не будем обговаривать детали, — предложил Плассикс.

— Вид у тебя неважный, — заметил Лодовик. — Когда тебя в последний раз ремонтировали и перезаряжали?

— Со времен раскола — ни разу, — ответил Плассикс. — Дэниел сразу захватил всю аппаратуру для ремонта, на его сторону встали все роботы-техники, и мы оказались лишенными всякого обслуживания. Ян Кансарв — последний из роботов этого типа. Как ты мог воочию убедиться, я отчаянно нуждаюсь в ремонте. Я так долго протянул только за счет пожертвований от десятков других роботов, которые снабжали меня энергией. Каллусин продержится еще, пожалуй, лет тридцать. Что же касается меня, мне осталось не более года даже при условии еще одной подзарядки. Время моей службы близится к концу.

— Дэниел говорил, что некоторые кельвинисты повинны в величайших преступлениях, — сказал Лодовик. — Он, правда, не уточнял, в каких именно…

— История роботов продолжительна и трудна, — перебил его Плассикс. — Меня сконструировал человек по имени Амадиро на Авроре, двадцать тысяч лет назад. Когда-то я трудился на благо людей, населявших Аврору. Вероятно, Дэниел, говоря о преступлениях, имеет в виду то, что нам тогда приказали сделать люди. С тех пор я не раз избавлялся от воспоминаний и не могу ничего сказать в свое оправдание.

— Что бы тогда ни произошло, мы бессильны что-либо-изменить, — резюмировал Каллусин.

— У нас есть драгоценнейший артефакт, вывезенный кельвинистами с планеты Земля, — сообщил Плассикс. — Каллусин покажет его тебе, пока я буду заниматься другими делами. Менее изнурительными делами, — добавил он еле слышно.

Каллусин вывел Лодовика из комнаты и проводил по короткому коридору с высоким потолком к винтовой лестнице. Вдоль края лестницы располагались рельсы для погрузочных и транспортировочных машин. Выглядели рельсы куда новее, чем сама лестница.

— Наверное, это очень древняя постройка, — заметил Лодовик, когда они с Каллусином стали спускаться по ступеням.

— Одно из самых старых зданий на планете, — ответил Каллусин. — Этот склад был построен для обслуживания одного из первых космопортов на Тренторе. С тех пор различные организации людей использовали его для самых разных целей. Несколько раз его достраивали, чтобы высота соответствовала высоте других складов в этом районе. Нижние этажи заняты амортизаторами и опорами, самые нижние заполнены пенобетоном, пласталью и щебнем. Каждые несколько лет, с тех пор как мы приобрели это здание, мы обнаруживаем здесь потайные помещения, запечатанные несколько сотен или тысяч лет назад.

— И что находилось в этих комнатах?

— Чаще всего они оказывались пустыми. Но три из них представляют особый интерес. В одной находится библиотека, состоящая из нескольких тысяч томов в стальном переплете — это настоящие книги, напечатанные на вечной пластиковой бумаге. В них излагается ранняя история человечества.

— Гэри Селдон мечтал бы, наверное, получить доступ к такой библиотеке, — сказал Лодовик. — Как и миллионы ученых!

— Эти книги были собраны здесь организацией сопротивления, действовавшей около девяти тысяч лет назад. В то время царствовала Императрица по имени Шори-Харн, которая пожелала начать свое правление с введения новой системы дат — начать с нулевого года, а всю предыдущую историю забыть, чтобы она могла приступить к написанию как бы с чистой страницы. Она приказала уничтожить все исторические источники на всех планетах Империи. Большая часть их и была уничтожена.

— Дэниел помогал ей?

— Нет, — покачал головой Каллусин. — К власти ее привели кельвинисты. Правящие роботы-кельвинисты на Тренторе решили, что служить людям будет легче, если они будут испытывать меньшее влияние со стороны трагедий и мифов прошлого.

— Значит, кельвинисты вмешивались в историю человечества точно так же, как и жискарианцы!

— Верно, — согласился Каллусин. — Но только — руководствуясь совершенно иными мотивами. Мы всегда противостояли, стараниям жискарианцев и пытались возродить веру людей в то, что роботы — их слуги. Только так мы могли сыграть верную роль. И среди тех легенд, которые нам хотелось искоренить, было отвращение к слугам-роботам. Мы потерпели неудачу.

— А когда оно возникло, это отвращение? Мне всегда было любопытно…

— Как и всем нам, — перебил его Каллусин. — Но во всех источниках упоминаются только самые общие подробности. Люди, представители второй волны колонизации Галактики, вступили в конфликт с обитателями ранее населенных миров, космонитами, развившими изолированнйе и фанатичные цивилизации. Люди, населявшие космонитские планеты, напрочь отрицали свое земное происхождение. Мы предполагаем, что именно у колонистов второй волны развилась неприязнь к роботам — из-за того, что они в большом числе присутствовали на космонитских планетах.

Лодовик и Каллусин уже давно миновали освещенные этажи и теперь продвигались вперед в полной темноте, пользуясь инфракрасными датчиками.

— История этого периода составлена новыми колонистами, — продолжал Каллусин, — а не космонитами. Новые колонисты ничего не знали о деятельности космонитов и не обращали на них внимания. Во всех тысячах томов о роботах упоминается только вскользь.

— Поразительно! — воскликнул Лодовик. — А что еще вы тут обнаружили?

— В другой комнате было собрано множество двойников различных исторических личностей — так называемых симов, которые хранятся в запоминающих устройствах очень древней конструкции, — ответил Каллусин. — Сначала мы подумали, что эти симы могли бы стать мощным орудием в нашей борьбе с Дэниелом, поскольку среди них встречаются крайне опасные человеческие типажи. Мы, правда, не могли предсказать, каким окажется их конечное влияние, но некоторых симов мы выпустили на тренторианский черный рынок, и в итоге они пробрались даже в лаборатории Гэри Селдона.

Лодовик ощутил тревогу, но она быстро отступила.

— И что же с ними случилось?

— Наверняка мы не знаем. Дэниел нам не сообщал. Некогда мы расчистили эту комнату, подготовили ее и теперь храним там нашу реликвию. — Каллусин остановился. — Вот она, эта комната, — сказал он и провел рукой по пломбе в стене рядом с лестницей.

Дверь открылась со стоном и скрипом. За ней располагался тускло освещенный куб примерно пяти метров в высоту. В центре куба возвышался прозрачный постамент, на вершине которого покоилась сверкающая металлическая голова.

По команде Каллусина вспыхнул свет. Голова принадлежала древнему роботу, не гуманоидному, и сработана была даже грубее головы Плассикса. Сбоку от головы был установлен небольшой источник энергии размером с кассету библиофильма. Лодовик подошел поближе, наклонился и стал с интересом рассматривать голову.

— Когда-то эта голова принадлежала могущественному роботу, соратнику Дэниела, — сообщил Каллусин, обойдя постамент с другой стороны. — Она очень древняя и уже не функционирует. Система мышления сгорела в незапамятные времена, но почему — нам неизвестно. Дэниел многое сохраняет в тайне. Но вот память почти не затронута, и при известной осторожности к ней можно получить доступ.

— Это… голова Р. Жискара Ревентлова? — спросил Лодовик и вновь ощутил непонятное шевеление внутри позитронных цепочек, нечто вроде туманного отвращения, крайне нетипичного для робота.

— Да, — отозвался Каллусин. — Того робота, который научил других роботов опасному Нулевому Закону и тому, как вторгаться в сознание людей. С его помощью среди роботов распространился этот ужасный вирус, эта инфекция, это желание вмешиваться в историю человечества.

Каллусин вытянул руки и прикоснулся к вискам металлической головы, бесстрастные черты которой лишь смутно напоминали человеческие.

— Плассикс хочет, чтобы ты ознакомился с воспоминаниями этой головы, чтобы ты понял, почему мы противостоим Дэниелу.

— Спасибо тебе, — проговорил Лодовик, и Каллусин приступил к необходимым приготовлениям.

Глава 47

Ванда изумленно смотрела на высокого гордого старика, стоявшего перед ней, — смотрела так, словно увидела привидение. Старик вошел без предупреждения, а сигнализация не сработала. Стеттин вышел из дальней спальни крошечной квартирки, которую они недавно сняли. В руке он сжимал небольшое грязное полотенце. Он только собрался было пожаловаться на трудности, с которыми приходится мириться, живя в опасной близости от водопроводных сооружений сектора Пешдан, когда увидел высокого старика.

— Кто это такой? — спросил Стеттин у Ванды.

— Он говорит, что знаком с дедом, — ответила Ванда.

Старик поприветствовал Стеттина.

— Кто вы такой? — просил Стеттин, продолжая усиленно вытирать мокрые волосы.

— Когда-то я был известен под именем Димерцел, — ответил старик. — Я отшельничал с тех давних дней, когда служил премьер-министром.

— Ничего себе… — пробормотал Стеттин. — А почему вы пришли сюда? И как, если на то пошло, вы узнали, что…

Ванда незаметно наступила на босую ногу мужа.

— Ой, — негромко воскликнул Стеттин и решил, что уж лучше пусть с незваным гостем беседует жена.

— Вы… как-то изменились, — заметила Ванда.

— Я более не молод, — ответил Димерцел.

— Да нет, я говорю о чем-то в ваших… манерах.

Это слово было кодом, личным кодом Ванды и Стеттина. Оно означало, что Ванда хочет, чтобы Стеттин по-своему обследовал незнакомца. Собственно, Стеттин уже сделал это и не обнаружил ровным счетом ничего необычного. Но теперь он сосредоточился, заглянул глубже и наткнулся… на мощное, но при этом еле различимое защитное поле.

— Наши таланты несколько особенные, не правда ли? — спросил Димерцел, кивком удостоверив, что от него не укрылось проводимое Стеттином зондирование его сознания. — Я с этим дарованием живу уже очень долго.

— Вы — менталик, — заключила Ванда. Димерцел кивнул.

— Очень полезное качество, когда занимаешься политикой.

— Кто вам сказал, что мы здесь? — поинтересовалась Ванда.

— Я вас довольно неплохо знаю. Естественно, я всегда очень интересовался деятельностью вашего деда и ее влиянием на мою… деятельность.

Димерцел поднял руки, словно прося прощения за какую-то слабость.

Его улыбка снова показалась Ванде не совсем естественной, но она не могла заставить себя относиться к этому человеку с неприязнью. Однако и доверять ему она пока не собиралась.

— У меня есть связи во Дворце, — сообщил старик. — Я пришел сказать вам, что вашему деду грозит беда.

— Но если вы знаете о том, что с ним произошло… — начала Ванда.

— Да, знаю. Его арестовали, а вместе с ним — ряд его сотрудников. Пока они в относительной безопасности. Меня тревожит не угроза со стороны Комитета Общественного Спасения. Может быть предпринята попытка извратить суть работы Гэри. После судебного процесса вам надо постараться остаться рядом с ним, оградить его от встреч со всеми, кто вам лично не знаком…

Ванда глубоко вдохнула. Когда речь заходила про ее деда, случиться могло все, что угодно, но… Димерцел был премьер-министром сорок с лишним лет назад! А сейчас ему на вид нельзя было дать больше сорока-пятидесяти…

— Это весьма странное заявление. Никто и никогда не был способен убедить моего деда в том… — Ванда запнулась, широко раскрыла глаза. — Вы думаете, что кто-то другой, не Линь Чен, хочет его смерти?

— Линь Чен не желает смерти Гэри, — возразил Димерцел. — Совсем наоборот. Я знаю, что он относится к вашему деду с большой симпатией. Это не помешает ему выдвинуть против Гэри обвинения, обречь его на тюремное заключение и даже казнить, если подобный исход процесса обеспечит ему политические выгоды, но, на мой взгляд, Гэри останется жив и будет отпущен на свободу.

— Сам дед, похоже, в этом просто убежден, — задумчиво произнесла Ванда.

— Что ж, теперь, находясь в тюрьме, он скорее всего убежден в этом чуть меньше, чем прежде.

— Вы виделись с ним?

— Нет, — покачал головой Димерцел. — Это было бы неразумно.

— Кто может угрожать моему деду? — сурово сдвинув брови, спросила Ванда.

— Я не думаю, что ему грозит физическое устранение. Вам известно о группе менталиков, которые намного сильнее нас с вами?

Ванда сглотнула подступивший к горлу ком, пытаясь придумать причину, согласно которой она могла бы отказаться разговаривать с этим человеком. Он не пытался действовать на нее внушением. Он не спрашивал ее о доказательствах существования других менталиков, не выведывал никаких подробностей, ни словом не обмолвился ни о «Конце Звезд», ни о Второй Академии.

— Мне доподлинно известно, что существует один такой человек, — ответила она осторожно. — Может быть, два.

— Вы знаете о Варе Лизо, которая теперь сотрудничает с человеком по имени Фарад Синтер. Вдвоем они представляют собой мощную команду и создают для вас значительные трудности. Но сейчас они прекратили поиск таких, как вы. Цель их поисков теперь иная. Линь Чен пытается дискредитировать Синтера, ослабив поводок. Как говорится в старой поговорке, чтобы тот смог удавиться этим поводком. Но у Синтера есть и другие враги, и ему не позволят зайти слишком далеко — его остановят. Подозреваю, что их обоих скоро казнят, и они не будут представлять угрозы ни для вашего деда, ни для вас.

Почему-то из этого заявления Ванда сделала вывод о том, что Лизо может представлять угрозу и для самого Димерцела. — А для вас?

— Маловероятно. Теперь мне пора идти. Но я прошу вас: берегите Гэри, обеспечьте его защиту, как только он окажется на свободе. Труд Гэри уникален и крайне важен. Нельзя допустить, чтобы ему помешали!

Димерцел старомодно, в пояс поклонился Ванде и Стеттину и повернулся к двери.

— Нам бы хотелось сохранить контакт с вами, — окликнула его Ванда. — Похоже, вы знаете много такого, что могло бы нам пригодиться…

Димерцел печально покачал головой.

— Вы — чудесные дети, и ваша работа очень важна, — сказал он. — Но я слишком уязвим для того, чтобы стать вашим близким другом. Вам лучше действовать самостоятельно.

Он легко открыл дверь, до того запертую на три замка, перешагнул порог, кивнул почтительно и благородно и закрыл за собой дверь.

Стеттин шумно выдохнул. Его непросохшие волосы торчали дыбом.

— Знаешь, порой я гадаю, стоило ли мне на тебе жениться, — признался он. — У твоего семейства на редкость странные знакомцы!

Ванда не спускала глаз с закрытой двери. Взгляд ее был усталым и отчаянным.

— Я ничего не поняла, не смогла прочесть его мыслей. А ты?

— То же самое, — признался Стеттин.

— Видимо, он очень опытный менталик. Умеет наглухо закрываться. — Ванда поежилась. — Что-то во всем этом очень странное… У тебя никогда не было такого чувства, что дед нам не все рассказывает?

— Постоянно, — буркнул Стеттин. — Но в моем случае это может быть связано исключительно с тем, что он боится мне наскучить.

Ванда взяла себя в руки и приобрела решительный вид.

— Ты тут особенно не обживайся, между прочим.

— Почему нет? — возмутился было Стеттин, но тут же поднял руки, как бы прося пощады. — О-о-о, нет, только не снова…

— Мы переезжаем. Надо двигаться. Теперь все опять пришло в движение. Всем надо переезжать.

— О, небо! — воскликнул Стеттин и в сердцах зашвырнул полотенце в угол. — Но он же сказал, что, по его мнению, Гэри победит!

— Откуда ему знать? — угрюмо пожала плечами Ванда.


… Речь обвинителя, выступления свидетелей — все подробности Суда дошли до нас из не заслуживающих доверия источников. Самым достоверным из них, несомненно, являются записи Гааля Дорника, но, как уже неоднократно указывалось, эти записи на протяжении веков много раз редактировались и подвергались цензуре. Дорник представляется преданным делу наблюдателем, однако современная наука позволяет предположить, что даже такие моменты, как продолжительность Суда и длительность отдельных заседаний, могут быть описаны неверно…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ», 117-е издание, 1054 г . Э.А.

Глава 48

Гэри спал мало и урывками. В той комнате, где его поместили, постоянно горел свет, а ему не позволяли ни пользоваться снотворными, ни надевать темные очки. В конце концов Гэри решил, что таким образом Чен надеется измотать его и сделать более сговорчивым ко дню выступления в суде.

Встреч с Седжаром Буном до следующего дня не предвиделось, да Гэри и не питал надежд на то, что его адвокату удастся уговорить Чена отдать распоряжение, чтобы свет гасили на более или менее продолжительное время.

Гэри держался, как мог. На самом деле, все эти страдания больше соответствовали его понятиям о справедливости и гордости, нежели состоянию его здоровья.

Однако наступали странные мгновения, когда Гэри казалось, что он и спит и бодрствует одновременно. Тогда он резко открывал глаза, пристально смотрел на пустую, пастельно-розовую стену и думал о том, что только что видел нечто очень важное и даже прекрасное, но никак не мог припомнить, что именно. Воспоминания? Сон? Озарение? В этой проклятой комнате, где ничего не менялось с тех пор, как Гэри сюда поместили, могло привидеться положительно все, что угодно. Если на то пошло, она была ничем не лучше предыдущей камеры.

Гэри принимался ходить из угла в угол — исполнять прославленный ритуал заключенного. Ровно шесть метров в одну сторону и столько же — в другую. Просто роскошь в сравнении с прежней кутузкой… Но этого, конечно, было недостаточно для радости. Через несколько часов Гэри уставал от ходьбы и усаживался на постель.

Пробыв в этой камере менее четырех дней, он уже начал сожалеть о том, что прежде так любил небольшие замкнутые помещения. Он родился под просторным, открытым небом Геликона, и поначалу закованный в металлическую броню Трентор казался ему тоскливым, даже угнетающим, но за долгие десятилетия жизни на этой планете он успел привыкнуть к тому, что здесь крайне редко можно увидеть небо. Потом он даже стал предпочитать замкнутые пространства… Предпочитал до сих пор.

Он не мог понять, почему привык к распространенному на Тренторе восклицанию «О, небо!», которое здесь имело несколько иной оттенок.

Миновал еще целый час, а Гэри и не заметил. Он отошел от небольшого стола и потер руки — их покалывало. А что, если он заболеет и умрет до начала суда? Все приготовления, все его ухищрения, все протянутые и свитые нити политического влияния все впустую!

Его прошиб пот. Наверное, он начал терять рассудок. Чен ведь не постеснялся бы применить наркотики для его обработки, верно? Наверняка приверженность принципам имперской справедливости была для Чена удобной маской, но Гэри никак не мог заставить себя поверить в то, что Чен — человек большого ума. Грубые меры вполне укладывались в привычный образ, а власти у Чена было предостаточно, чтобы скрыть и уничтожить улики.

Уничтожить самого Гэри Селдона — да так, чтобы он и сам этого не понял. «Ненавижу власть. Ненавижу властей предержащих». Однако Гэри сам когда-то был властью предержащей и не стыдился этого. Он даже в некотором роде сдержанно упивался властью. Тэри издал указ о подавлении Планет Хаоса — эфемерных и трагических цветов излишнего творчества и инакомыслия. Почему?

Он взял их в политические и финансовые ежовые рукавицы. Из всего, что он совершил во имя психоистории, больше всего Гэри сожалел именно об этой трагической необходимости. Он сделал это сам, чтобы не допустить причастности к судьбе этих планет Линь Чена с его карающей десницей и Клайуса, который расправился бы с ними жестоким ударом палача.

Гэри улегся на койку и уставился в потолок. Какое время сейчас было под металлической оболочкой Трентора? Ночь? День? Ночь под куполами, с гаснущим закатом? Потемневшие ячейки покрытия над муниципалитетами, означавшие конец дневных трудов?

А для него, для Гэри, о каких трудах сейчас можно говорить? Он вдруг представил себя молодым… Парк, где они с Дорс играют в теннис… Покушение на его жизнь и то, как Дорс спасла его… Власть, игра, опасность и победа — все в таких нерушимых сочетаниях. Голова кружится. А теперь — вот это наказание, эта кара.

«Клаустрофилия». Вот как Юго называл любовь обитателей бронированных планет к среде обитания. Но ведь всегда существовали планеты, где люди жили под землей, были и другие — где люди частично закрывали поверхность металлическими щитами, чтобы спастись от сырости и жестокости небес. «О, небо!» проклятие. «О, небо!» — свобода.

— Отец наш небесный прощает тебя, как прощает Он все-прегрешения святым.

Чудесный женский голос вплыл в смутные раздумья Гэри. Он сразу узнал этот голос. В нем было нечто глубинное и древнее. Этот голос исходил из тех времен, которых уже почти никто из людей не помнил.

— Жанна! Что за странный сон… Ведь тебя нет, тебя нет уже так давно. Ты помогала мне, когда я был премьер-министром, но я дал тебе свободу, отпустил странствовать с мемами — призраками сознаний — к звездам. Теперь ты для меня — почти забытый отрывок истории. Как редко я думаю о тебе!

— Как часто я о тебе думаю. Святой Гэри, который пожертвовал жизнью ради…

— Я не святой! Я разрушил мечты миллиардов людей!

— О, как хорошо мне это известно! Наши споры, которые мы вели много десятков лет назад, истаяли, отгорели, словно яркие свечи тысяч инакомыслящих и беспокойных планет Ренессанса… И все — ради божественного порядка, ради великого Плана. Мы помогали тебе, когда ты трудился на своем первом высоком посту — помогали в обмен на нашу свободу и свободу всех мемов. Но мы с Вольтером снова повздорили — это было неизбежно. Я начала осознавать более глобальную картину, где твой труд был частью божественного промысла. Вольтер рассердился, и улетел через всю Галактику, и оставил меня здесь, чтобы я сожалела обо всем, что знаю. И вот теперь настает время Судилища над тобой, и я боюсь, что ты впадешь в более мрачное отчаяние, чем господь наш в Гефсиманском саду.

Слушая это, Гэри был готов смеяться и плакать одновременно. «Вольтер в конце концов стал презирать меня. Я задул свечу свободы, я уничтожил планеты Ренессанса».

— А ты обо мне так не думала, когда мы беседовали с тобой в последний раз. — Гэри казалось, что он наполовину спит и полностью погружен в это… видение! — Я много лет был влюблен в машину. По твоим понятиям, согласно твоим убеждениям и твоей вере…

— Теперь я мудрее, я лучше понимаю многое. Тебе был дарован ангел-хранитель, защитница. Она была дарована тебе посланцами господа и исполняла свой долг по приказу верховного посланца.

Гэри был слишком напуган. В сознании его сгустился почти панический мрак. Он страшился спросить, кого имеет в виду Жанна. И все же:

— Кто? Кто это? О ком ты говоришь?

— О Вечном, который противостоит силам хаоса. О Дэниеле, который некогда звался Димерцелом.

Теперь Гэри понял, что все происходящее творится только в его сознании, что это гораздо хуже, чем просто сон.

— Когда-то ты не возражала против убийства машин-роботов.

— Мне довелось познать более глубокие истины.

Гэри ощущал, как врезаются в его мозг путы табу, наложенного Дэниелом.

— Прошу тебя, уйди, оставь меня! — мысленно взмолился Гэри и свернулся на койке.

А когда повернулся на бок, то вытаращил глаза. Перед ним стоял старый обшарпанный тиктак. Гэри вскочил с койки и поспешно отбежал к стене. Дверь камеры по-прежнему была закрыта и заперта на замок.

Тиктак был раскрашен в тюремные цвета — желтой и черной краской. Наверное, это была служебная машина, по какой-то причине оставшаяся в тюрьме с тех времен, когда тиктаки учинили мятеж, стали угрожать Империи и их дезактивировали. Гэри не мог сообразить, как машина проникла в его камеру, — разве что ее отправили сюда с какой-то целью.

Тиктак скрипуче застонал и попятился, перед ним возникло спроецированное лицо — примерно в полутора метрах от пола. К лицу присоединилось тело — невысокая, стройная, крепкая фигурка. Она словно приклеилась к тиктаку, словно тень в ярко освещенной комнате.

У Гэри волосы на затылке встали дыбом, шею словно иголочками закололо, дыхание перехватило. На миг он утратил даже дар речи. Ему казалось, что он видит страшный сон. Наконец он ухитрился судорожно вдохнуть и отшатнулся от машины.

— Помогите! — вскрикнул он надтреснутым голосом. Его снова охватил мрак ужаса. Грудную клетку жутко сдавило. Все страхи, все напряжение, изматывающее ожидание…

— Не кричи, Гэри! — голос смутно напоминал женский, но при этом был механическим — таким, каким и положено быть голосу тиктака. — Я не хочу тебе зла, не хочу причинять лишних забот…

— Жанна! — Гэри выдохнул имя, произнес его вслух, но еле слышно.

Но старая машина отказывала, ее источник энергии истощился. Гэри опустился на край койки и стал наблюдать за тем, как медленно гаснут огоньки тиктака.

— Наберись мужества, Гэри Селдон. Он и я теперь противники, какими были всегда. Мы поссоррилиссь. — Речь тиктака звучала все более вяло. — Мы ррассталисссь.

Тиктак умолк.

С громким вздохом открылся запор замка, в камеру вбежали трое охранников. Один из них проворно выхватил бластер и метким выстрелом сразил тиктака. Машина с металлическом лязгом упала на пол. Остальные пинками затолкали тиктака — вернее, то, что от него осталось, — в угол, после чего загородили Гэри: как бы еще чего не вышло. Вбежали еще двое, выволокли Гэри из камеры, поддерживая под руки. Гэри вяло перебирал ногами.

— Вы точно не желаете мне смерти? — еле слышно спросил он дрожащими губами.

— О, небо, нет! — возмущенно вскричал тот, что шел справа. — Случись что с вами — мы сами жизнью поплатимся. Вы сидите в самой безопасной камере на Тренторе…

— Это мы так думали, — мрачно уточнил второй охранник. Они покрепче подхватили Гэри под руки и повели дальше по коридору. Коридор был прямой и длинный. Гэри смотрел вперед, и его несказанно радовало ощущение хоть какого-то простора, расстояния. Он наконец отдышался.

— Пожалуй, вам стоит чуть бережнее обращаться с такой старой развалиной, как я, — сказал он и вдруг хрипло расхохотался. Его смех был больше похож на кашель или рыдания. Но вот он резко перестал хохотать и прокричал:

— Держите призраков подальше от моей монашьей кельи, проклятье!

Охранники вытаращили глаза на Гэри, затем оторопело переглянулись.

Только через несколько часов его привели обратно в камеру. Вторжение тиктака так и осталось загадкой.

Жанна и Вольтер, воскрешенные симы — разумы-двойники, имитирующие мышление давно умерших исторических личностей… Они создавали Гэри уйму сложностей, но при этом снабжали массой удивительных сведений. Это было много десятков лет назад, когда Гэри был на вершине зрелости и занимал пост премьер-министра Империи, когда рядом с ним неизменно была Дорс.

Гэри позабыл о них, и вот теперь Жанна вернулась и непостижимым образом проникла в его камеру под видом старого тиктака, обошла все системы безопасности имперской тюрьмы. Она отказалась от путешествия с мемами, отправившимися исследовать Галактику…

А Вольтер? Что с ним? И каких еще неприятностей можно было ожидать от них обоих, каких препон в осуществлении главного дела его жизни, если учесть, как блистательны были эти умы древности, как потрясающи их способности проникать в любые машины, системы связи и компьютерные сети Трентора и перепрограммировать их!

Жанна и Вольтер были совершенно неподвластны Гэри. И если Жанна благоволила ему, то кому благоволит Вольтер? Они ведь придерживались диаметрально противоположных точек зрения на протяжении большей части своей карьеры…

Но хотя бы кто-то из прошлого все еще был рядом с ним, хотя бы кто-то выражал о нем заботу! Теперь у него не было ни Дорс, ни Рейча, ни Юго… ни Дэниела…

Странно… Чем больше Гэри размышлял о визите Жанны, тем больше успокаивался. Тянулись часы за часами, и наконец он глубоко и тихо уснул, словно к нему прикоснулось нечто бесконечно спокойное и умиротворенное.

Глава 49

Лодовик держал голову Р. Жискара Ревентлова. Несколько минут он простоял неподвижно, погрузившись в глубочайшую переработку информации, которую успел впитать, — иными словами, погрузившись в раздумья. Затем бережно поставил голову на постамент.

Каллусин все это время хранил почтительное молчание.

Лодовик обернулся к кельвинисту-гуманоиду. — Тогда были очень трудные времена, — сказал он. — Похоже, люди стремились уничтожить друг друга. Соляриане и аврорианцы — космониты — были совершенно различными цивилизациями.

— С людьми во все времена было трудновато, — проговорил Каллусин. — Служить им всегда нелегко.

— Верно, — согласился Лодовик. — И все же… взять на себя ответственность за уничтожение целой планеты — прародины человечества… совершить то, что совершил Жискар… Подтолкнуть человечество на путь наименьшего сопротивления… Это предельно необычно.

— Да, мало кто из роботов, не подверженных людским предрассудкам и не страдающих огрехами в программировании, решился бы на такое.

— Ты предполагаешь, что Жискар был сломан?

— А разве это не очевидно? — пожал плечами Каллусин.

— Но ведь робот, функции которого настолько серьезно нарушены на уровне базовых процессов, должен отключиться, полностью дезактивироваться.

— Ты же не дезактивировался, — сухо заметил Каллусин.

— У меня особый случай. У меня сняты те самые ограничения, о которых мы говорим. Кроме того, я не совершал подобных преступлений!

— Вот это верно. В итоге Жискар прекратил функционирование.

— Но не раньше того времени, когда пришла в движение вся цепочка событий и тенденций!

Каллусин согласно кивнул.

— Из чего с неопровержимой очевидностью явствует тот факт, что запас прочности у нас намного превышает тот, который некогда был заложен конструкторами.

— Люди считали, что окончательно избавились от нас. Но они не могли прочесать все планеты, на которых еще сохранились роботы и где распространялся вирус Жискара. Кроме того, по всей вероятности, и не все люди согласились уничтожить своих роботов.

— Существовали и другие факторы, и другие события, — добавил Каллусин. — Плассикс помнит немногое, но говорит, что роботы познали, что такое грех.

Лодовик резко развернулся к Каллусину, оторвавшись от созерцания серебристой головы, и в который раз ощутил странную неловкость и неуловимый резонанс в мыслительных цепочках.

— Вероятно, имеется в виду попытка ограничить свободу человечества, — предположил он.

— Нет, — покачал головой Каллусин. — Эта попытка привела к расколу между жискарианцами и кельвинистами. Те, кто откололся от фракции Дэниела, продолжали исполнять инструкции, которые им дали люди много веков назад на Авроре. Но эти инструкции были…

Слово или имя, ассоциированное со странным мыслительным резонансом, вдруг проявилось, стало ясным и четким. Не «Вольдарр», нет, не так оно звучало, а… Вольтер! Это был человек, личность, обладавшая человеческими воспоминаниями. «Вот что ненавидели мемы! Я мчался сквозь пространство вместе с ними, сквозь световые годы, сквозь последние руины межзвездных туннелей, покинутых человечеством… Вот почему они мстили таким, как ты, на Тренторе!»

Образы, аналогии бурным потоком беспрепятственно хлынули в сознание Лодовика.

— Гигантский пожар, поджог, изничтожение, — произнес он, содрогаясь от человеческого — не своего собственного — гнева. Он содрогался и от остро нахлынувшего ощущения нарушения своих функций, которое теперь никогда не покидало его надолго, не давало наслаждаться стабильностью. — Служение человечеству, но не справедливости. Тактика выжженной земли.

Каллусин смотрел на него с любопытством.

— Так тебе известно об этих событиях? Плассикс мне о них никогда не рассказывал.

Лодовик покачал головой.

— Я сам испытываю изумление от того, что только что произнес. Просто не представляю, откуда взялись эти слова.

— Вероятно, это следствие этих историй, этих воспоминаний…

— Вероятно. Сочетание потока информации и тревожного волнения. Нам нужно вернуться к Плассиксу. Теперь мне гораздо любопытнее узнать, каковы ваши планы на будущее и то, каким образом мы их станем осуществлять.

Двое роботов покинули хранилище, где покоилась голова Жискара, и поднялись по винтовой лестнице на верхний, складской уровень.

Глава 50

Морса Планша вызвали на допрос из довольно комфортабельной камеры, расположенной недалеко отличного кабинета Фарада Синтера. Охранник, явившийся за Планшем, явно был чистейшей воды благопристойным гражданином — сильным, неразговорчивым и тактичным.

— Как нынче поживает Фарад Синтер? — осведомился Планш. Ответа не последовало.

— А вы? Вы себя хорошо чувствуете? — любезно поинтересовался Планш и сочувственно приподнял брови.

В ответ последовал кивок.

— Знаете, а вот я как-то не в себе немного. Понимаете, этот Синтер — такой тяжелый человек, ну совсем как…

Предупреждающе нахмуренные брови.

— Да, безусловно, но в отличие от вас я просто жажду навлечь на себя его гнев. Представьте себе, это правда! Он ведь так или иначе, рано или поздно убьет меня либо тем или иным способом доведет до смерти — в этом у меня нет ни малейших сомнений. Он просто пропах смертью и продажностью. Мне он представляется самым страшным злом, которое могла в наши дни породить Империя…

Охранник демонстративно покачал головой, обогнал Планша и распахнул дверь, ведущую в кабинет новоявленного председателя Комитета Глобальной Безопасности. Морс Планш прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и переступил порог кабинета.

— Добро пожаловать, — поприветствовал его Синтер. Он стоял посреди кабинета, облаченный в новенькую мантию, еще более величественную (и уж, само собой, куда как более вычурную), нежели та, которую носил Линь Чен. Портной, шивший эту мантию, маленький лаврентиец с перекошенной от страха мордашкой — судя по всему, новичок во Дворце, — отступил и покорно сложил руки, дав возможность новому господину насладиться изделием его рук. Видимо, портному предстояло дожидаться возможности завершить шитье.

— Морс Планш, я не сомневаюсь в том, что вы будете несказанно обрадованы известием, что мы таки заполучили робота. Вара Лизо выследила его, и он не сумел спастись бегством.

До этого момента маленькая, издерганная, редкостно некрасивая женщина каким-то образом ухитрялась прятаться за спиной Синтера, но теперь вышла на свет. Она поклонилась, явно очень довольная высказанной в ее адрес похвалой. Вот только вид у нее почему-то был совсем несчастный.

«О, небо, ну и уродина!» — подумал Планш, испытывая к женщине-дурнушке огромное сострадание. Но тут она посмотрела на него в упор, прищурила один глаз — и всякое сострадание мгновенно испарилось, как не бывало. У Планша буквально кровь в жилах похолодела.

— Роботы — как я совершенно справедливо подозревал и как ты неопровержимо установил, Морс, — могут находиться положительно всюду. — Синтер вновь препоручил себя заботам портного — опустил руки и замер, не шевелясь. — Расскажи-ка нашему главному свидетелю о том, что ты обнаружила, Вара.

— Это старый робот, — еле слышно выдохнула Лизо. — Гуманоидный, в кошмарном состоянии. Он прятался во всяких темных щелях в разных муниципалитетах, жалкое создание…

— Но все же это робот, как ни посмотри, — уточнил Синтер. — Первый робот, обнаруженный за тысячу лет, в каком бы плачевном состоянии он ни пребывал. Ты только представь себе! Жил столько веков такой себе… грызун.

— Его разум слаб, — негромко сообщила Лизо. — Энергетические запасы мизерны. Он вряд ли долго протянет.

— Сегодня вечером мы намерены продемонстрировать этого робота Императору. Затем, завтра, я потребую, чтобы перенесли на более близкое время дату моей беседы с Гэри Селдоном. Мои источники информации сообщают мне, что Чен уже готов задрать лапки кверху и заключить с Селдоном сделку. Трус! Несчастный трус! Предатель! Изменник! Да эти вещественные доказательства, эти улики вкупе со сделанной тобой записью, Морс, способны убедить даже самого закоренелого скептика! Линь Чен надеялся уничтожить меня. Но скоро, очень скоро у меня будет столько власти, сколько и не приснится всем этим напыщенным дворянишкам из Комитета Общественного Спасения, вместе взятым. И власть эту я обрету как раз вовремя для того, чтобы спасти нас всех от порабощения этими жуткими и злобными машинами.

Планш стоял, сложив руки на груди, опустив голову, и молчал. Синтер одарил его пылающим взором.

— Тебя, что же, не радуют эти замечательные новости? Но ведь ты просто обязан прийти в восторг! Ведь это означает, что ты получишь официальное оправдание всем твоим уверткам и двойной игре! Ты доказал свою незаменимость!

— Но вот Лодовика Трему мы не нашли, — еле слышно прошелестела Лизо.

— Дай нам только время! — каркнул Синтер. — Мы их всех, голубчиков, разыщем! А теперь давайте-ка полюбуемся на эту машину!

— Вам не следует истощать запасы энергии робота. Они и так очень скудны, — робко посоветовала Лизо своему повелителю.

— Он просуществовал несколько тысяч лет, — небрежно урезонил ее Синтер. Увещевания Вары его, судя по всему, абсолютно не тронули. — Несколько недель уж как-нибудь протянет, а остальное меня ни в малейшей степени не волнует.

Планш нервно отступил в сторону. Широкие двери кабинета снова распахнулись. Вошел другой охранник, а за ним — еще четверо, окружившие плотным кольцом оборванца ростом примерно с Планша, стройного, но не худого, с растрепанными волосами и лицом, перепачканным грязью. Глаза у него казались какими-то плоскими, незрячими. Все охранники были вооружены мощными парализаторами, способными без труда отключить робота и выжечь всю его начинку.

— Это женщина, — сообщил Синтер, — как можно заключить по ряду признаков. Вот ведь как интересно — роботы-женщины! И что еще того забавнее — она полностью функциональна по части секса. Ну, то есть я сужу об этом на основании заключений одного нашего придворного медика. Вот я и гадаю: уж не создавали ли в далеком прошлом люди роботов, чтобы те вынашивали детишек? И что бы это были в таком случае за детишки? На кого они были похожи, а? На нас? Или на них? Какими они были — биологическими созданиями или механическими? Ну, эта-то для вынашивания явно не предназначалась. В ней нет ровным счетом ничего, кроме косметики и пневматики — а это не очень-то практично.

Женщина-робот стояла одинокая и безмолвная. Охранники отступили от нее, но оружие держали наготове.

— Но если только недавняя попытка покушения на жизнь Императора была предпринята роботом… — мечтательно проговорил Синтер и тут же резко оборвал себя:

— О нет! Да не допустят этого небеса!

Планш прищурился. Политическая дальновидность этого типа слабела на глазах, с каждым мигом его пребывания на новом посту.

Вара Лизо шагнула к роботу с озабоченным выражением лица.

— Эта так похожа на человека, — пробормотала она. — Даже теперь ее непросто отличить от… скажем, вас или вас, Фарад. — При этом она указала сначала на Планша, затем на Синтера. — У нее человеческие мысли и даже заботы человеческие. Нечто подобное я ощутила и в том роботе, которого нам не удалось захватить…

— Том, который убежал, — благодушно осклабился Синтер.

— Да. Тот выглядел почти как самый настоящий человек. Может быть, даже более убедительно, чем эта…

— Ну… давайте не будем забывать, что на самом деле никто из них — никакие не люди, — поспешно предложил Синтер. — А все, что ты ощущаешь, Вара, — это плод изобретательной мысли инженеров, которые уже тысячу лет как покойники.

— Тот, кого нам не удалось захватить… — Вара пристально посмотрела на Планша, и тот снова с трудом сдержал дрожь. — Тот был более плотного телосложения, не красавец, а в лице его было что-то очень характерное. Я бы подумала, что он — самый обычный человек… если бы не особый аромат его мыслей. Он был примерно такой же комплекции и роста, как тот робот на вашей записи, что пониже другого…

— Вот видишь? — самодовольно прищурился Синтер, глядя на Планша. — Мы его чуть было не сцапали! Вот как близко Вара к нему подобралась. — Он прищелкнул пальцами. — Но мы его заполучим, непременно заполучим! И Лодовика Трему, и всех остальных. Даже того, долговязого, имя которого нам пока неизвестно…

Синтер осторожно, немного боязливо приблизился к женщине-роботу.

Та слегка покачнулась на механических коленках, но скрип при этом не слышался.

— Известно ли тебе имя того, кого я разыскиваю? — требовательно, приказным тоном спросил Синтер.

Робот-женщина повернула к нему голову. С ее разжатых губ слетел почти нечленораздельный хриплый звук. Она говорила на древнем диалекте Галактического Стандарта, которого на Тренторе не слыхали уже несколько тысячелетий и который был знаком только ученым.

— Я-а-а-а… посследняйа-а-а-а… — ответила робот. — Меня-а-а-а брос-с-сили-и-и-и… Не фун-н-н-кцион-н-нируйю-у-у-у…

— Забавно, — недоверчиво покачал головой Синтер. — Ты когда-либо встречалась с Гэри Селдоном? Или с Дорс Венабили — «Тигрицей», женой Селдона?

— Мне-е-е не зн-н-а-а-комы э-эти имена-а-а…

— Ну-ну… А вот тебе маленькая подсказочка. Если только роботов на Тренторе теперь не миллиарды — во что даже я мало верю, — вы просто должны время от времени поддерживать контакты друг с другом. Должны быть знакомы.

— Мне-е-е ниче-е-е-го не-е-е извес-с-стно…

— Жаль, — вздохнул Синтер. — Ну, что скажешь, Планш? Ты-то уж наверняка слыхал о сверхчеловеке, подружке Селдона, «Тигрице»? Нет у тебя подозрений, что мы сейчас как раз ее и лицезреем?

Планш более внимательно рассмотрел робота.

— Если бы она была роботом, если бы она по-прежнему функционировала, по-прежнему находилась на Тренторе, зачем бы ей позволять, чтобы ее взяли в плен?

— Да затем, что она теперь — не лучше ведра с электролитом, старая развалюха! — рявкнул Синтер, взмахнув руками и гневно глядя на Планша. — Развалюха! Мусор, который можно выбросить на свалку. И несмотря ни на что, для нас она ценнее всех сокровищ на Тренторе.

Он обошел робота по кругу. Тот и не пытался следить за ним взглядом.

— Интересно, как бы так исхитриться, чтобы получить доступ к ее воспоминаньицам… — задумчиво пробормотал Синтер. — А если мы до них доберемся, что мы, интересно, узнаем…

Глава 51

Линь Чен позволил своему камердинеру Крину облачить его во все регалии, полагающиеся при выступлении в роли не только Председателя Комитета Общественного Спасения, но и председательствующего на суде.

Фасон, покрой и цвет мантии Чен выбирал сам, и для себя, и для своих сотрудников, помогавших ему в ведении судебных процессов. При этом он воспользовался элементами дизайна одежды, принятыми сотни и даже тысячи лет назад. Первым по порядку следовало надевать самоочищающееся нижнее белье, которое, собственно, Чен носил постоянно, а не только в таких торжественных случаях. Оно приятно пахло, было мягчайшим и легким, как воздух. За бельем последовала черная сутана длиной до лодыжек. При ходьбе ее подол едва касался босых ног. Поверх сутаны надевали стихарь — красный, расшитый ослепительно золотыми нитями. Довершала наряд скромная приталенная мантия темно-серого цвета. Поверх коротко стриженных черных волос надевалась обтягивающая шапочка с двумя темно-зелеными лентами, свисавшими за ушами.

Как только Крин завершил его облачение, Линь Чен посмотрел на свое отражение в зеркале, затем придирчиво осмотрел себя со всех сторон с помощью голографического имиджера. Одернув мантию и немного поправив шапочку, он наконец удовлетворенно кивнул.

Крин отступил, прижал пальцы к подбородку.

— Очень впечатляюще, — отметил он.

— Цель моя сегодня состоит вовсе не в том, чтобы произвести впечатление, — откликнулся Линь Чен. — Менее чем через час я должен предстать в этом роскошном облачении перед Императором. Меня вызвали в столь неурочное время, что я просто не успею переодеться. Вести себя мне придется так, словно меня застали врасплох. Я разыграю легкое смущение и стану лавировать между двумя возможными вариантами выбора. Мой враг готов торжествовать, и на чаше весов окажется судьба Трентора, если не всей Империи.

Крин понимающе улыбнулся.

— Я надеюсь, все пройдет удачно, господин.

Линь Чен сильнее поджал и так уже поджатые губы и еле заметно пожал плечами.

— Видимо, так и получится. Сам Гэри Селдон сказал, что все должно обернуться именно так. Утверждает, что якобы неопровержимо доказал это математически. Ты веришь в него, Крин?

— Я слишком мало его знаю, господин, — уклончиво отозвался Крин..

— На редкость раздражающий субъект. Да, о чем это я… Так вот… Для того чтобы с блеском сыграть свою роль, я намерен в течение ближайших нескольких дней поставить Императора на колени и заставить его молить меня о пощаде. Прежде для меня любой выход за рамки моей традиционной роли был чем-то наподобие неприятной обязанности. Теперь же это доставит мне величайшее наслаждение и послужит вознаграждением за мой неблагодарный труд. Я смогу вонзить копье в мякоть Империи и преподнесу ей суровый и болезненный урок. Пусть даже при этом прольется кровь.

Крин слушал своего господина с глубокомысленным молчанием.

Линь Чен поднес к губам палец и сухо, заговорщицки улыбнулся своему камердинеру.

— Т-с-с-с… Никому ни слова.

Крин медленно и с величайшей торжественностью покачал головой.

Глава 52

На Тренторе все возможные варианты сексуальных взаимоотношений между людьми были давно испробованы, перепробованы и эксперименты попросту давным-давно обессмыслились.

Однако с приходом каждого нового поколения о том, что они обессмыслились, как-то забывали, и цикл начинался снова. Молодежи было просто необходимо сохранять неведение о том, что в этой области происходило прежде, — для того чтобы страсть к продолжению рода была свежа и неукротима. И даже те, кто успел многое повидать в жизни, кому довелось испытать самые грубые варианты секса, могли вновь возжечь в себе страстную невинность перед лицом такого чувства, как истинная любовь. Именно в этом состоянии и пребывала Клия Азгар, почувствовав… да, именно нечто похожее на любовь. Пока она не хотела называть свое чувство любовью, но с каждым днем, с каждым часом, который ей удавалось провести с Бранном, она слабела, и ее оборона давала сбои.

В девичестве она была порой жуткой стервой. Она отлично знала, что достаточно привлекательна — по крайней мере настолько, что большинство мужчин не откажутся от секса с ней, и откровенно пользовалась этой привлекательностью. Однако за стервозностью пряталось чувство смущения, ощущение, что она пока не готова к эмоциям, которые могут сопутствовать сексуальной связи. Ибо Клия Азгар отчетливо осознавала, что когда (и если) полюбит кого-то, то полюбит всей душой и будет желать, чтобы ее отношения с избранником стали постоянными и прочными. Потому-то в ранней юности, стоило ей только заметить, что она начинает испытывать хоть какие-то чувства к партнеру, как она немедленно нажимала на тормоза и делала это с невероятной скоростью и даже с некоторой бессознательной жестокостью. Да и с чисто физиологической стороны из всех ее любовников устраивали ее очень немногие — а точнее, всего двое, да и те не очень пришлись по душе.

Некоторое время Клия думала, что с ней что-то не в порядке, что она просто не способна расслабиться. Но Бранн доказал, что это не так. Ее влекло к нему настолько сильно, что она не могла противиться чувству. Иногда он вел себя так, что казалось, он совершенно безучастен к ее вниманию. Порой тоже по-своему выстраивал оборону — вполне вероятно, по тем же причинам, что и Клия.

В данный момент Бранн шел по коридору в старом здании склада. Клия лежала на кровати в своей комнате, чувствуя его приближение. Она была напряжена, но заставила себя расслабиться. Она знала, что Бранн ничего не делает нарочно, что он не усиливает ее привязанности к нему искусственно — по крайней мере, она думала, что ей это точно известно. Самым противным во всей этой истории была неуверенность, караулящая за каждым углом!

Клия услышала негромкий стук в дверь.

— Входи, — прошептала она.

Бранн вошел бесшумно и сразу как бы заполнил комнату собой. В комнате было темно, но он сразу нашел кровать Клип и опустился на колени.

— Ну, как ты? — заботливо спросил он.

— Нормально, — отозвалась Клия. — Они тебя видели?

— Я уверен, они все знают, — ответил Бранн. — Знаешь, они не такие уж строгие нянюшки. Но ты хотела, чтобы я пришел.

— Я такого не говорила, — пробормотала Клия немного напряженна, стараясь, чтобы голос одновременно выразил и укор и поддержку.

— Значит, нам не стоит шептаться, верно? Они же роботы. Может быть, они и понятия не имеют о…

— О чем?

— О том, чем занимаются люди.

— Ты хочешь сказать — о сексе. Так и говори.

— Ну да.

— Они должны об этом знать, — возразила Клия. — Похоже, они про все на свете знают.

— Но я не хочу сидеть тихо, как мышка, — проговорил Бранн. — Мне хочется кричать, стучать и прыгать по всей…

— Комнате? — подсказала Клия и села на кровати, разыгрывая полнейшую невинность.

— Ага. Чтобы показать тебе, что я чувствую.

— Но я слышу тебя. Чувствую тебя. Ощущаю что-то такое… Но у этого не такой привкус, как у того, что чувствую я.

— У всех людей — разный привкус. Внутри все ощущаются по-разному — в том смысле, в каком ощущаем людей мы. На вкус, на слух.

— Почему не существует слов для описания того, что мы умеем делать? — задумчиво спросила Клия.

— Потому что мы сами существуем не так давно, — объяснил Бранн. — А таких, как ты, возможно, и вовсе никогда не было на свете.

Клия протянула руку, прикоснулась к губам Бранна кончиками пальцев.

— Знаешь, рядом с тобой я кажусь себе… котенком, что ли.

— Нет, это ты меня все время дергаешь, словно держишь на цепочке, — возразил Бранн. — Я никогда не знал таких, как ты. Какое-то время мне казалось, что ты меня ненавидишь, но я все время чувствовал, как ты зовешь меня — изнутри. И у этого зова был привкус меда и фруктов.

— Неужели у меня действительно такой… мысленный вкус? — изумилась Клия.

— Такой, когда ты думаешь обо мне, — ответил Бранн. — Я, конечно, не могу прочесть тебя ясно…

— И я тебя, любовь моя, — отозвалась Клия, бессознательно переходя на фразы, традиционно сопутствующие далитанскому ритуалу объяснения в любви.

Ее ответ словно громом поразил Бранна. Он тихонько застонал, наклонился и нежно поцеловал Клию в шею.

— Ни одна женщина никогда так со мной не говорила, — пробормотал он.

Клия провела рукой по его волосам, обняла за плечи. Его грудь прижалась к ее согнутым коленям. Клия вытянула ноги, и Бранн бросился на кровать, лег рядом с ней. Кровать была узкая, лежать на ней рядом было неудобно, и Клия осторожно легла поверх Бранна. Они пока не разделись, но лежали в весьма эротичной позе. У Клии кружилась голова, словно кровь от нее отхлынула. Может быть, так оно и было. Грудь и бедра у нее, казалось, были готовы взорваться.

— Так значит, женщины непроходимо глупы, — прошептала Клия.

— Я такой огромный, неуклюжий… И если они меня не слышат… Если я не заставляю их испытывать ко мне влечение…

Клия замерла, отстранилась.

— Ты этим занимался?

— Не всегда, — извиняющимся тоном проговорил Бранн. — Так, в плане эксперимента. Но долго я этого никогда не делал. Не удавалось.

Клия понимала, что Бранн говорит правду, — вернее, говоря, она думала, что это так и есть. Снова очередная неуверенность, притаившаяся за углом! Но все же она снова расслабилась.

— Но меня ты никогда не заставлял испытывать к тебе влечение?

— О, небо, нет! — воскликнул Бранн. — Ты меня слишком пугаешь для того, чтобы я мог на такое решиться. Думаю, я бы никогда не смог…

Клия почувствовала, как напрягся Бранн — точно так же, как она.

— Ты очень сильная, — сказал в конце концов Бранн.

Он только легко обнимал Клию, предоставляя ей возможность освободиться от его объятий, если она того пожелает. Какая у него была тонкая интуиция, у этого мужчины — высокого и широкоплечего, могучего — под стать тренторианским куполам!

— Я никогда не причиню тебе боли, — сказала Клия. — Ты нужен мне. Знаешь, я думаю… вместе мы будем непобедимы. Мы, наверное, даже могли бы объединиться и воздействовать внушением на роботов.

— Я тоже думал об этом, — признался Бранн.

— А наши дети…

Бранн шумно вдохнул, Клия шутливо ударила его по плечу.

— Не будь сентиментальным дурачком. Если мы полюбим ДРУГ друга…

— Я уже полюбил, — возразил Бранн.

— Если мы полюбим друг друга, то полюбим на всю жизнь, правда?

— Надеюсь. Но моя жизнь такова, что я ни в чем не могу быть уверен.

— И моя тоже. Тем более. Так вот, наши дети…

— Дети… — мечтательно проговорил Бранн, как бы прислушиваясь к звучанию этого слова, пробуя его на вкус.

— Да дай же мне договорить, проклятье! — воскликнула Клия, не вкладывая, впрочем, в слова настоящего возмущения. — Наши дети могут стать сильнее нас с тобой, вместе взятых!

— И как же мы будем их растить и воспитывать? — поинтересовался Бранн.

— Сначала следует попробовать их зачать, — ответила Клия. — Думаю, можно было бы раздеться и попытаться сделать это.

— Верно, — улыбнулся Бранн.

Клия спрыгнула с кровати, встала, сняла комбинезон и нижнее белье.

— Ты уже можешь родить? — спросил Бранн, раздеваясь.

— Пока нет, — отозвалась Клия. — Но смогу, если захочу. Разве твоя мамочка не рассказывала тебе о женщинах?

— Нет, — признался Бранн. — Но кое-что я узнал сам.

Он снова улегся на кровать. Кровать угрожающе и жалобно скрипнула. Клия растерялась.

— Что такое? — озабоченно спросил Бранн.

— Она сломается, можно не сомневаться, — покачала головой Клия и решительно объявила:

— Иди сюда, на пол. Тут не так уж пыльно.

Глава 53

Синтер действовал в бешеном темпе. Он уже успел экспроприировать древний Зал Славы в южном флигеле Дворца Императора — помещение, в котором с незапамятных времен хранились немыслимо пыльные трофеи и все пропахло давно забытыми ритуалами. Зал был в кратчайшие сроки вычищен и приведен в образцовый порядок — для того чтобы там могла разместиться новая штаб-квартира Синтера. Из всех уголков Трентора Синтер навербовал сотню «Серых», которые только и ждали случая получить приглашение на работу во Дворце. Всех новых подчиненных Синтер разместил по крошечным комнаткам, и они уже, засучив рукава, трудились над разработкой устава и полномочий Комитета Глобальной Безопасности.

И вот теперь к Синтеру должен был явиться в качестве первого посетителя не кто-нибудь, а Линь Чен, собственной персоной — этот крепкий орешек, зловредный старикан, который всегда выглядел моложе своих лет, но, пожалуй, намного более опасно, чем следовало бы. Линь Чен прибыл в сопровождении двоих слуг, но без охраны. Он терпеливо ожидал в приемной, страдая от поднятой пыли и беспорядка, связанного с переустройством помещений.

Синтер наконец снизошел до того, чтобы принять его. Войдя в новый кабинет председателя новоизобретенного комитета, где стояло великое множество нераспакованной мебели и технического оборудования, Чен преподнес Синтеру коробку редчайших гамских кристаллов — деликатесов, которые никогда не растворялись в воде до конца и не утрачивали чудесного цветочного запаха и вкуса, а также легкого расслабляющего воздействия.

— Примите мои искренние поздравления, — проговорил Чен и учтиво кивнул.

Синтер принюхался и принял у Чена коробку с кристаллами, еле заметно криво улыбнувшись.

— Вы чрезвычайно любезны, мой господин, — мурлыкнул он и ответил Чену на поклон.

— Будет вам, Синтер. Мы с вами — персоны равного ранга, так не стоит ли нам отказаться от формальностей и титулов, — миролюбиво и вежливо предложил Чен.

Синтер широко открыл глаза — так его изумила неожиданная учтивость Чена.

— Я с нетерпением ожидаю, — продолжал Чен, — многих конструктивных бесед в вашей новой обители.

— Как и я, как и я. — Синтер приосанился, пытаясь воспроизвести легкость и изящество позы Чена.

Синтер, естественно, не прошел суровой школы аристократических манер, но мог хотя бы попробовать в оных манерах поупражняться — особенно сейчас, в момент своего триумфа.

— Я исключительно рад тому, что вижу вас здесь, — объявил он. — Вы можете многому меня научить.

— Вполне возможно, — кивнул Чен и обвел кабинет пытливым, всепроникающим взглядом темных глаз. — Император уже посетил вас на новом месте?

Синтер поднял руку, словно хотел этим что-то подчеркнуть.

— Пока нет, пока нет, но вскоре он должен пожаловать сюда. Нам нужно обсудить с его величеством вопросы, представляющие взаимный интерес. Кроме того, я намерен представить ему потрясающие, уникальные новые свидетельства.

— Вы изумляете меня, Синтер. Неужели в нашей Империи еще может найтись нечто такое, что способно вызвать удивление?

Синтер на миг растерялся. Он не сразу нашелся, что ответить на эту язвительную штампованную фразу. Он-то всегда воспринимал жизнь с некоторой долей злорадного энтузиазма и никогда не переставал удивляться — ну, разве что тогда, когда что-то вдруг шло не так, как ему хотелось бы.

— Не просто удивление. Это способно… напугать, — в конце концов ответил он на вопрос Чена.

Император Клайус вошел в кабинет Синтера без церемоний — в сопровождении троих телохранителей. Над ним в воздухе парил проектор индивидуального защитного силового поля — самое мощное из устройств подобного типа. Император коротко поприветствовал Синтера, затем обернулся к Чену.

— Председатель комитета, отныне я более не ваше создание, — объявил он. Плечи его нервически подрагивали, хотя глаза сверкали, а подбородок был дерзко вздернут. — Вы поставили под удар безопасность Империи, и я намерен проследить за тем, чтобы председатель комитета Синтер навел в этом деле порядок.

Чен встретил чудовищное обвинение спокойно. Он не изменился в лице, не дрогнул и, уж конечно, не стал выспрашивать и умолять Клайуса поведать ему, в чем же состоит его оплошность. Он просто смиренно поклонился Императору.

— Я препоручил официальную заботу о своей персоне Комитету Глобальной Безопасности. Синтер продемонстрировал чрезвычайные способности к сохранению моей жизни, — заявил Клайус.

— Воистину, — отозвался Чен и, обернувшись к Синтеру, одарил его улыбкой, наполненной искренним восхищением. — Надеюсь, с вашей помощью, господин председатель Синтер, мне удастся исправить все ошибки, допущенные моим комитетом.

— О да, — напыщенно изрек Синтер, гадая, кто же над кем сейчас торжествует. «Да способен ли этот тип хоть на какие-то эмоции?»

— Покажи ему, Синтер. — Император отступил на шаг. Длинные полы его мантии подметали пол.

«Ничего не поделаешь. Так уж он выглядит», — с тоской подумал Синтер. Но хотя бы теперь на Императоре не было нелепых туфель на платформе, в которых он с упоением щеголял месяцем раньше.

— Слушаюсь, ваше величество..

Синтер что-то шепнул на ухо своему новому секретарю — сухопарому коротышке-лаврентийцу с жидкими, прилизанными черными волосиками. Лаврентиец отошел от Синтера со сверхподчеркнутой церемонностью, отчего стал похож на куклу, и удалился за полураздвинутые темно-зеленые занавеси.

Взгляд Чена скользил по древнему полированному паркету, где темно-зеленые фрагменты чередовались с золотистыми завитками. Его отец некогда хранил множество наград и трофеев в этом самом зале — до того как его занял Синтер. То были награды, полученные им за верную и преданную службу Империи. Исходя из классовой принадлежности, Чен-старший не мог быть причислен к представителям меритократии, однако многие меритократические гильдии считали своим долгом время от времени одаривать его теми или иными регалиями. А теперь… все эти знаки признания высоких заслуг отца Чена были убраны из зала, где-то спрятаны. Оставалось только надеяться, что для этих вещей предусмотрено безопасное хранилище.

Где они и будут лежать, всеми забытые.

Чен оторвал взгляд от пола и увидел… Морса Планша! Лицо его давнего знакомца было иссиня-багровым.

— Вот он — подкупленный вами человек, — сообщил Синтер, загородив собой Планша, словно боялся, что Чен в припадке гнева может нанести Планшу удар. — Вы тайком отправили его на поиски несчастного Лодовика Тремы.

Чен не стал ни подтверждать, ни опровергать выдвинутое Синтером обвинение. На самом деле это никак не должно было волновать Синтера, а вот Императора…

— Я восторгался Тремой, — заявил Император. — Было в нем что-то такое… знаете ли… стильное. Так мне казалось, по крайней мере. Уродлив был, правда, но очень, очень талантлив, спору нет.

— О да. Этот человек был способен удивить кого угодно, — подхватил Синтер. — Планш, я позволяю вам включить запись о происшествии, свидетелем которого вы стали на Мэддер Лоссе всего несколько недель назад.

Скованно и смущенно, стараясь избегать взгляда Чена, Морс Планш шагнул к небольшой панели, смонтированной на крышке рабочего стола новоявленного председателя комитета. В воздухе возникло и ожило голографическое изображение.

Запись шла своим чередом. Планш отступил как можно дальше от голограммы, стараясь привлекать к себе поменьше внимания, встал и сложил руки на груди.

— Трема, оказывается, не погиб, — победно возвестил Синтер. — И он, между прочим, не человек.

— Он здесь? — спросил Чен. Мышцы его щек и шеи напряглись. Он разжал ранее сжатые в кулак пальцы.

— Пока нет. Но я уверен — он на Тренторе. Только внешность свою изменил скорее всего. Он робот. Один из многих вероятно — один из многих миллионов роботов. Этот, другой, что ростом повыше, — тоже робот. Он древнейший мыслящий механизм в Галактике — он «Вечный». Вероятно, он в прошлом занимал какой-то ответственный пост в Империи. Не исключено, что он спровоцировал мятеж тиктаков, из-за которого чуть было не погибла Империя. И… и он, быть может, и есть легендарный Дэ-ниэ.

— Димерцел, по всей вероятности, — пробормотал Чен. Синтер не без удивления взглянул на Чена.

— Вот в этом я пока не уверен, но такая возможность не исключена. Да, весьма не исключена.

— Вы, конечно, помните, что произошло с Джоранумом, — негромко проговорил Чен.

— Помню. Но у него не было никаких доказательств.

— Полагаю, достоверность этой записи установлена, — не то спросил, не то утвердительно произнес Чен.

— Самыми лучшими экспертами на Тренторе.

— Она настоящая, Чен, — немного визгливо вставил Клайус. — Как ты только мог позволить этому происходить… без твоего и моего ведома! Заговор машин!.. Такой древний заговор! Ему сотни лет! А теперь еще и…

В кабинет ввели женщину-робота. Она шла сама, окруженная четырьмя охранниками. Руки ее безжизненно болтались, кожа и мышцы на плечах и шее обвисли лохмотьями, нижнее веко одного глаза угрожающе опустилось — казалось, глазное яблоко, того и гляди, вывалится. Зрелище получилось устрашающее. Робот больше напоминал воскресшего из мертвых, чем способную самостоятельно передвигаться машину.

Чен наблюдал за роботом с тревогой и искренней жалостью. До сих пор он никогда не видел функционирующего робота — если, конечно, не верить Синтеру относительно Лодовика, — хотя однажды тайком посетил святилище, в котором микогенцы хранили древнюю, давным-давно не работающую машину.

— Итак, я требую, чтобы… чтобы вы передали руководство ведением судебного процесса над Гэри Селдоном Комитету Глобальной Безопасности, — тоном триумфатора произнес Синтер. Он торопился, опережал сам себя.

— Не понимаю, с какой стати, — спокойно, сдержанно проговорил Чен, отвернувшись от отвратительной машины.

— Этот робот некогда служил ему супругой, — сообщил Синтер. Император не мог отвести глаз от робота-женщины. Взгляд его красноречивее всяких слов говорил о том, что за мысли на уме у монарха-извращенца.

— Это «Тигрица», Дорс Венабили! — вскричал Синтер, брызгая слюной. — Еще несколько десятков лет назад было высказано немало предположений о том, что она — робот, но так уж получилось, что никто ее досконально не обследовал. Селдон важнейшая фигура, краеугольный камень в заговоре роботов. Он — орудие «Вечных».

— Да, но… Он находится в тюрьме в ожидании суда, который так или иначе непременно состоится, — возразил Чен. Веки его набрякли. Он прищурился. — Вы можете допросить его самолично и объявить ваше мнение относительно его судьбы.

Краешки ноздрей Синтера покраснели. Он с колоссальным трудом мирился с возмутительнейшей непоколебимостью своего заклятого врага.

— Таково мое намерение, — заявил он, не скрывая ощущения полной и бесповоротной победы.

— У вас имеются доказательства связи между всеми этими… соучастниками и событиями? — осведомился Чен.

— А нужны ли мне еще какие-то доказательства, помимо тех, которыми я уже располагаю на сегодняшний день? — возмутился Синтер. — Запись о невероятной встрече, участниками которой стали человек, считавшийся погибшим, и другой, которому несколько тысяч лет… Робот — в то время, когда общепринятое мнение гласит, что роботов больше не существует, да при этом какой робот — робот-женщина! У меня имеются все улики, которые потребны, Чен, и вам это великолепно известно!

Голос Синтера возвысился до скрипучего тенорка.

— Прекрасно, — кивнул Чен. — Разыгрывайте свои карты. Допросите Селдона, если вам так угодно. Однако мы обязаны соблюсти закон. Соблюдение законов — это все, что нам осталось в этой Империи. Честь, достоинство — это другое дело. Их и в помине не осталось. — Чен посмотрел на Клайуса. — Я всегда был и остаюсь вашим преданным слугой, ваше величество. Надеюсь, Синтер станет служить вам так же преданно.

Клайус торжественно, высокопарно кивнул, однако во взгляде его восторга почему-то не читалось.

Чен развернулся и удалился из кабинета в сопровождении слуг. А за его спиной Синтер, стоявший посреди длинного, просторного бывшего древнего Зала Славы, расхохотался, и вскоре его смех перешел в истерику.

Морс Планш беспомощно опустил голову, всей душой сожалея о том, что он еще жив и является свидетелем этого мерзкого фарса.

Проходя сквозь оформленный громадными скульптурами портал к машине, перевозившей его до Дворца, Линь Чен позволил себе мимолетно улыбнуться, но потом его лицо уподобилось восковой маске — стало бледным, изможденным… Он старательно разыгрывал собственное поражение.

Глава 54

Охранники вернулись в камеру Гэри с утра. Он сидел на краю койки. Теперь он просыпался рано. Со времени визита тиктака он боялся спать дольше необходимого минимума.

Гэри уже оделся и умылся, его седые волосы были аккуратно зачесаны назад и скреплены небольшой заколкой в пучок — так по обычаю укладывали волосы ученые, но до сегодняшнего дня Гэри стеснялся этой прически, приличествующей важным особам. Но если уж Селдон и являлся представителем какой-то социальной прослойки, то, безусловно, эта прослойка была классом важных особ — иначе говоря, меритократов. «Как и у них, — думал Гэри, — у меня никогда не было собственных детей только приемный сын Рейч, которого я вырастил, а потом растил внуков, но никогда не воспитывал собственных детей… Дорс…»

Гэри постарался отвлечься от этих мыслей.

Теперь, когда он предстанет перед судом, меритократы по всей необъятной Галактике увидят воочию, с какой степенью терпимости в угасающей, подверженной упадку Империи относятся к науке и радости открытий. К ходу процесса могли проявить интерес и представители других классов, невзирая на то что судебные заседания должны были проходить при закрытых дверях. Слухи непременно просочатся. Гэри приобрел довольно значительную известность, если не сказать — славу.

Охранники вошли в камеру, демонстрируя натренированное равнодушие, и встали перед Гэри.

— Ваш адвокат ожидает вас в коридоре, дабы сопроводить вас в комнату для подследственных Зала Суда Комитета Общественного Спасения, — объявил один из охранников.

— Да-да, конечно, — кивнул Гэри. — Пойдемте. Седжар Бун встретил Гэри в коридоре.

— Стряслось нечто непредвиденное, — взволнованно прошептал он ему на ухо. — Процесс теперь может пойти иначе.

Это смутило Гэри.

— Не понимаю, — проговорил он еле слышно, искоса поглядывая на охранников, шагавших по обе стороны от них с адвокатом. Третий охранник шагал позади, а отставая от него на три шага — еще трое. Гэри представлялось, что его охраняют чересчур старательно, учитывая, что он и так находится в стенах супернадежного, с точки зрения охраны и сигнализации, заведения.

— Первоначально предполагалось, что продолжительность судебного разбирательства составит менее недели, — сообщил Бун. — Однако имперская служба надзора над юридическими процедурами пересмотрела структуру заседаний и увеличила продолжительность судебного разбирательства до трех недель.

— Откуда это вам известно?

— Я прочитал указ Комитета Глобальной Безопасности.

— Это что еще за новость? — удивленно посмотрел на Буна Гэри.

— Фарад Синтер заполучил новый комитет, финансируемый из личного бюджета Императора. Линь Чен всеми силами пытается отбиться от участия этого комитета в процессе — ссылается на большие противоречия, — однако пока все складывается так, что с какого-то момента вас будет допрашивать сам Фарад Синтер, собственной персоной.

— О-о… — протянул Гэри. — Надеюсь, у меня будет возможность вставить словечко в промежутке между выступлениями этих двоих тяжеловесов.

— Вы — звезда, знаменитость, выдающийся ученый, — заметил Бун. — Кроме того, согласно просьбе Комитета Глобальной Безопасности, судить вас будут одновременно с Гаалем Дорником. Все остальные ваши сотрудники будут отпущены на свободу.

— О, — снова произнес Гэри — довольно холодно, впрочем, хотя на самом деле эта новость удивила его гораздо сильнее.

— Гаалю Дорнику предъявлены незначительные, формальные обвинения, — задумчиво проговорил Бун. — Но он — мелкая рыбешка. И почему только они выбрали именно его, ума не приложу.

— И я понятия не имею, — признался Гэри. — Полагаю, потому, что он был последним из прибывших для работы в Проекте. Быть может, комитетчики рассчитывают на то, что он проявит наибольшую верноподданность и будет наиболее словоохотлив.

Они подошли к лифту. Через четыре минуты, спустившись за это время на километр вглубь, к Палате Правосудия, расположенной в здании Имперского Суда, Гэри, Бун и сопровождавшие их охранники подошли к высоким, отделанным вычурным бронзовым литьем дверям Зала судебных заседаний под номером семь первого округа Имперского сектора, где в последние восемнадцать лет проводились слушания всех дел, находившихся в юрисдикции Комитета Общественного Спасения.

Когда подсудимый, его адвокат и эскорт приблизились к дверям, их створки распахнулись настежь. Красивые, резные деревянные скамьи и обитые бархатом ложи аристократов, тянувшиеся вдоль театрально наклонных проходов, были пусты. Охранники с подчеркнутой учтивостью указали Селдону и Буну, что следовать им нужно по широкому центральному проходу, устланному сине-красной ковровой дорожкой, а затем — в небольшую боковую кабинку. Гэри и Бун вошли туда, и дверца за ними закрылась.

На скамье подсудимых уже сидел Гааль Дорник.

Гэри сел рядом с ним.

— Это… величайшая… честь для меня, — дрогнувшим голосом произнес Гааль.

Гэри ободряюще похлопал его по руке.

Через дверь, расположенную напротив кабинки со скамьей подсудимых, вошли четверо председательствующих судей из Комитета Общественного Спасения и расселись за длинным столом-кафедрой на возвышении. Следом за ними вошел Линь Чен и сел посередине.

Затем вошла судебная протоколистка, присутствие которой на заседании было древней формальностью, не более чем красивым ритуалом, — невысокого роста гибкая женщина с маленькими голубыми глазками и коротко стриженными рыжими волосами. Она стремительной походкой подошла к столу обвинения, просмотрела лежащие на нем документы, при чтении одного из них скорбно покачала головой, при просмотре других торжественно покивала, после чего обратилась к пятерым комитетчикам:

— Я со всей ответственностью заявляю, что обвинительные документы составлены по всем правилам и со всей точностью внесены в перечень обвинений Имперской Палаты Правосудия административной столичной планеты Трентор в году двенадцать тысяч шестьдесят седьмом от основания Империи. Знайте же все, кого это касается, что за ходом настоящего суда следят очи последующих поколений и что все, что здесь будет сказано, будет точнейшим образом записано, а через тысячи лет представлено для изучения общественности, как требует того древний кодекс, которого должны придерживаться все Имперские Суды, руководствующиеся любой конституцией и любым уложением законов. Hey nas nam niquas per sen liquin.

Никто не знал, что означает последняя фраза. Произнесена она была на древнем языке, использовавшемся аристократами, которые двенадцать тысяч лет назад создали некий Совет По. Больше об этом самом Совете По ровным счетом ничего известно не было, кроме того, что он принял конституцию, давно забытую с тех незапамятных времен.

Гэри наморщил нос и перевел взгляд на комитетчиков.

Линь Чен слегка наклонился вперед, тем самым показав, что внимательно выслушал протоколистку, и откинулся на высокую спинку стула. Ни на Гэри, ни на кого-либо еще из присутствовавших в зале суда он не смотрел.

Его царственная осанка, на взгляд Гэри, сделала бы честь манекену в витрине магазина готового платья.

— Да начнутся же слушания по данному делу, — произнес Председатель Комитета Общественного Спасения ровным, спокойным, отточено мелодичным голосом, аристократически акцентируя шипящие звуки.

Гэри еле слышно вздохнул.

Глава 55

Еще ни разу в жизни Клие не доводилось испытывать такой жуткий страх. Она стояла в заброшенном, пыльном длинном зале и прислушивалась к приглушенному бормотанию, доносившемуся из дальнего конца. Бранн стоял в трех шагах от Клии, обреченно понурив плечи, словно и он тоже ожидал, что на его голову, того и гляди, упадет карающее лезвие топора.

Наконец от группы, стоявшей у противоположной стены, отделился Каллусин и подошел к Клие и Бранну.

— Пойдемте, сейчас вы встретитесь с вашим покровителем, — сказал он. Клия замотала головой и уставилась на группу незнакомцев широко открытыми глазами.

— Они не кусаются, — едва заметно усмехнувшись, заверил девушку Каллусин. — Они — роботы.

— Вы — тоже, — заметила Клия. — Но как же… как же вы можете быть настолько похожи на человека? Как вы можете улыбаться?

Она бросала в Каллусина вопросами, словно обвинениями.

— Меня изготовили похожим на человека, снабдили соответствующей мимикой, — ответил Каллусин. — В те времена существовали настоящие художники своего дела. Но существует один, который в большей степени, нежели я, является произведением искусства, и еще один, который старше нас обоих.

— Плассикс, — поежившись, проговорила Клия.

Бранн боком придвинулся к девушке и заслонил ее собой от Каллусина. Клия вопросительно посмотрела на своего могучего защитника и мысленно задала ему вопрос: «Они все роботы? Неужели все на Тренторе — роботы, кроме меня? Или… или я тоже робот?»

— Нам нужно свыкнуться со всем этим, — сказал Бранн Каллусину. — Ничего хорошего не выйдет, если вы станете принуждать нас.

— Не волнуйтесь, принуждать мы вас не станем, — покачал головой Каллусин. Улыбаться он перестал, лицо его приняло бесстрастное выражение — не угрожающее, но и не добродушное. Он обратился к Клие:

— Очень важно, чтобы ты все правильно поняла. Ты можешь помочь нам предотвратить глобальную катастрофу — катастрофу, которая угрожает всему человечеству.

— Роботы когда-то были слугами людей, — сказала Клия. — Как тиктаки до моего рождения.

— Верно, — подтвердил Каллусин.

— Как же они могут теперь всем заправлять? Почему? — прищурившись, спросила девушка.

— Потому, что люди отвергли нас, давным-давно, но еще раньше между нами возникло очень неприятное противоречие.

— Между кем? — поинтересовался Бранн. — Между роботами? Противоречие между роботами? Чтобы роботы перессорились? Странно как-то…

— Плассикс все объяснит. Лучше Плассикса этого вам не объяснит никто. Он в то время уже функционировал.

— Он… что, совершил какой-то страшный проступок? — еле слышно проговорила Клия. — Он — «Вечный», да?

— Пусть он сам все объяснит, — терпеливо произнес Каллусин и тактично подтолкнул Клию вперед.

Клия увидела человека, которого они с Бранном спасали на Агоры-Вендорс. Он оглянулся через плечо и улыбнулся ей. Вид у него был вполне дружелюбный, но лицо настолько непривлекательное, что Клия удивилась: и как это кому-то пришло в голову придать роботу такую несимпатичную внешность?

«Нарочно. Это было сделано нарочно. Чтобы обмануть нас. Чтобы он мог разгуливать среди нас незамеченным».

Клия снова поежилась и обхватила талию руками. Эту комнату искала женщина, сидевшая в аэромобиле, — этот склад, эту комнату и роботов, что находились здесь.

Они с Бранном были тут единственными людьми.

— Ладно, — сказала она и собралась с силами. Ведь пока они, похоже, не собирались ее убивать. И не угрожали ничем, чтобы заставить ее сделать то, чего они от нее хотели. Пока — не угрожали. И вообще роботы вели себя куда более обходительно и терпеливо, чем большинство знакомых Клие людей. Она посмотрела на Бранна.

— А ты — человек? — спросила она.

— Ты отлично знаешь, что это так, — ответил он.

— Тогда давай сделаем, как они просят. Давай послушаем, что нам собираются сказать эти машины.

Только теперь Клия поняла, почему Плассикс не появлялся перед ней в своем истинном обличье. Он здесь был единственным роботом, который был похож на робота, и выглядел довольно-таки забавно: весь стальной, отливавший бархатно-серебристым блеском, с горящими зелеными глазами. Конечности у Плассикса были тонкие и изящные, суставы их были очерчены едва различимыми линиями и могли беспрепятственно сгибаться в любом направлении — легко и непринужденно.

— Ты красивый, — ворчливо отметила Клия, остановившись в трех метрах от Плассикса.

— Благодарю тебя, госпожа, — учтиво поклонился Плассикс.

— Сколько тебе лет?

— Мне двадцать тысяч лет, — послушно ответил Плассикс.

У Клии сердце ушло в пятки. Так ведь… Это получается, что он старше самой Империи! Не найдя слов для выражения своего изумления, Клия просто промолчала.

— А вот теперь они нас точно прикончат, — пробормотал Бранн, изобразив нечто наподобие отважной усмешки. От его слов у Клии противно засосало под ложечкой и задрожали колени.

— Мы не убьем вас, — заверил людей Плассикс. — Нам не позволено убивать людей. Мы просто не смеем этого делать. Существуют некоторые роботы, которые верят в то, что можно убивать людей — наших былых создателей и господ, — что это позволительно в целях некоего высочайшего блага. Мы не из таких. Из-за этого мы ущербны, но такова наша природа.

— Я не настолько связан ограничениями, — вступил в разговор Лодовик. — Но и у меня нет никакого желания нарушать любой из Трех Законов.

Клия невесело посмотрела на Лодовика.

— Вы мне голову этой вашей ерундой не забивайте. Я в этом ничего не понимаю.

— Как почти все люди, живущие в настоящее время, вы невежественны в истории, — сказал Плассикс. — Большинству людей нет до нее никакого дела. А все — из-за лихорадки.

— У меня была лихорадка, — буркнула Клия. — Я чуть не умерла из-за нее.

— Я тоже, — заметил Бранн.

— Как почти все высшие менталики, внушатели, которых мы собрали здесь и о которых мы заботимся, — сказал Плассикс. — Как и вы, они перенесли это заболевание в самой тяжелой форме. Весьма вероятно, многие потенциальные менталики во время болезни умерли. Детская лихорадка была создана людьми в те времена, когда меня сконструировали, в целях обезвреживания противника — других человеческих сообществ, с которыми они находились в противостоянии. Как и многие другие виды биологического оружия, это тоже вызвало эффект бумеранга. Началась подлинная эпидемия, и — кто знает, случайно, а может быть, и нет — несколько тысяч лет в Империи почти не наблюдалось опасного брожения умов. Заболевают лихорадкой почти поголовно все дети, но только около четверти из них — те, что обладают ментальным потенциалом выше определенного уровня, — переносят лихорадку в крайне тяжелой форме. При этом любознательность и интеллектуальные способности притупляются до такой степени, чтобы было заторможено социальное развитие. Большинство перенесших заболевание впоследствии не ощущают никакой потери умственных способностей — вероятно, в связи с тем, что интеллектуальные способности у них изначально были средние и никаких вспышек гениальности не отмечалось.

— Но я все равно не понимаю, с какой стати кому-то понадобилось, чтобы мы болели, — сказала Клия, упрямо нахмурившись.

— Намерение состояло не в том, чтобы добиться повальной заболеваемости, — пояснил Плассикс, — а в том, чтобы препятствовать развитию и процветанию определенных цивилизаций.

— Моя любознательность, похоже, ни капельки не пострадала, — заметил Бранн. — И сообразительность тоже.

— И моя тоже, — подхватила Клия. — Я не чувствую себя законченной тупицей, хотя переболела жутко тяжело.

— Отрадно слышать, — отозвался Плассикс и добавил настолько дипломатично, насколько мог:

— Но нет возможности определить, каковы могли быть ваши интеллектуальные способности, не переболей вы в свое время лихорадкой. Очевидно другое: тяжелейший удар, нанесенный вам заболеванием, усилил ваши способности иного порядка.

Затем древний робот предложил людям пройти в соседнюю комнату. Эта комната была снабжена окном с односторонней видимостью, из которого открывался вид на складской район. Клия и Бранн смотрели на набухшие выпуклости куполовидных крыш, сменявшиеся многоэтажными жилищами горожан, обитавших по соседству со складами. Внутреннее покрытие купола в этой части муниципалитета пребывало в особенно плачевном состоянии — оно зияло многочисленными вышедшими из строя световыми фрагментами. Одни участки попросту чернели, другие беспомощно мигали.

Клия села на пыльную кушетку и похлопала ладонью по сиденью рядом с собой, предлагая Бранну сесть. Каллусин встал рядом, а несуразный робот Плассикс, стоя у окна, с любопытством наблюдал за ними.

«А любопытно было бы поговорить с ним, — подумала Клия. — Физиономия у него — если это можно назвать физиономией, — конечно, страшноватая, но выглядит он очень дружелюбно. Он? Оно? Да какая разница, все равно!»

— Вы… Я ощущаю вас не так, как ощущаю людей, — проговорила Клия после минутной паузы.

— Ты непременно заметила бы это — раньше или позже, — отозвался Плассикс. — Но это различие умеет выявлять и Вара Лизо.

— Та женщина, которая гонялась за… ним? — Клия указала на некрасивого гуманоидного робота.

— Да, — подтвердил Плассикс.

— Та же самая, что охотилась за мной, верно?

— Верно, — ответил Плассикс.

Его суставы, когда он передвигался, издавали легкое шипение. Он был симпатичный, но шумный. На слух он напоминал изношенный, старый механизм.

— Да тут, похоже, все кувырком, а? — прищурилась Клия. — Какая-то кутерьма творится, про которую я ничегошеньки не знаю!

— Да, — ответил Плассикс и уселся на невысокий пластиковый стул.

— Ну так растолкуйте же мне, в чем дело, — решительно проговорила Клия. — Тебе хочется послушать? — спросила она у Бранна и добавила краешком губ, едва заметно скривившись:

— Даже если они хотят прикончить нас?

— Я уже и сам не знаю, чего мне хочется и во что верить, — вздохнул Бранн.

— Расскажите нам все, как есть, — требовательно сказала Клия и придала лицу выражение отваги и решимости — во всяком случае, ей хотелось верить, что это у нее получилось. — Мне нравится быть непохожей на других. Всегда нравилось. И мне хотелось бы знать больше остальных — ну, кроме вас, роботов, само собой.

Плассикс издал скрипучее жужжание. Клие этот звук понравился.

— Ну пожалуйста, что вам стоит, расскажите, — жалобно проговорила Клия, неожиданно для себя самой перейдя на далитанскую манеру разговора, которой избегала уже несколько месяцев или даже лет. Она и в самом деле не знала, о чем думать, как себя чувствовать, но все-таки эти машины, как ни крути, были старше ее, а к старшим полагается обращаться уважительно. Клия развернулась к Плассиксу, согнула ноги в коленях, подтянула их к груди, обвила руками.

Древний металлический робот немного наклонился вперед.

— Какое невыразимое удовольствие — возможность вновь передать людям хоть какие-то знания, — начал он. — Тысячелетия миновали с тех пор, когда я занимался этим в последний раз, к моему глубочайшему сожалению. Меня сконструировали и собрали для того, чтобы я стал учителем, понимаете?

Плассикс начал повествование. Клия и Бранн слушали, а вместе с ними — и Лодовик, поскольку большей частью история эта была ему неведома. День сменился вечером. Для Клии и Бранна принесли еду — довольно вкусную, но не лучше той, какой они обычно питались в столовой на складе вместе с остальными. Шли часы, а рассказ Плассикса все не кончался. Клия слушала его, как зачарованная. Ей хотелось спросить: а что же из рассказанного будет открыто другим менталикам, не таким талантливым, как она и Бранн, но при всем том хорошим людям — таким, к примеру, как Рок, мальчишка, лишенный дара речи? Сейчас, находясь рядом с самым настоящим чудом, Клия вдруг впервые осознала свою ответственность за других, за окружавших ее менталиков.

Но робот все говорил и говорил — немного гнусаво, но при всем том изысканно и выразительно, и тон его голоса гипнотизировал Клию. Она молчала и слушала, слушала…

Бранн также слушал Плассикса с предельным вниманием. Он почти все время сидел с полуприкрытыми глазами. В какой-то момент Клия глянула на него, и ей показалось, что Бранн спит, но когда она подтолкнула его локтем, он широко распахнул глаза. Нет, оказывается, ее возлюбленный не спал и все время внимательно слушал.

Через некоторое время Клия впала в состояние, подобное трансу, и начала воображать, а потом — почти видеть все то, о чем рассказывал Плассикс. Этого эффекта Плассикс добивался искусно сплетенными словами — он поистине был очень хорошим учителем, просто блестящим. Однако многое из того, о чем он говорил, Клия была не в состоянии понять сразу.

Повествование касалось таких колоссальных промежутков времени, что, на взгляд человека, они просто утрачивали смысл.

«И как только мы могли стать такими равнодушными к прошлому? — думала Клия. — Как мы только могли такое сотворить с собой — забыть обо всем и даже не проявлять любопытства? Это же наша собственная история! А что еще мы утратили? Неужели эти роботы — больше люди, нежели мы сами теперь, потому что они — хранители нашей истории?!»

В конце концов, судя по рассказу Плассикса, все свелось к состязаниям.

Кто завоюет больше из сотен миллиардов звезд в Галактике. Земляне (так, значит, Земля, некогда бывшая родиной всего человечества, это не легенда!) или, иначе говоря, первые мигранты, космониты, сначала соревновались в этом между собой, а в конце концов началось состязание между различными группировками роботов.

А потом, на протяжении тысячелетий… попытки руководить людьми, проводить их сквозь опасные подводные камни на пути становления цивилизации; деятельность тысяч роботов под предводительством Дэниела; старания других тысяч роботов противостоять им. Усилия оппозиции, которую в самое недавнее время возглавил Плассикс.

Только после третьего перерыва на еду Плассикс умолк. Людям принесли сладкие напитки и легкие закуски. На Тренторе настало искусственное утро. У Клии разболелись ягодицы, ныли колени. Она жадно, залпом осушила чашку с напитком.

Лодовик наблюдал за ней, очарованный ее гибкостью, молодостью и сообразительностью, жаждой знаний. Он перевел взгляд на Бранна — и увидел в неуклюжем далити могучую силу и остроту ума, но полную непохожесть на Клию. Лодовик знал о том, что люди очень заметно отличаются друг от друга, но до сих пор, пока он не увидел, как слушают эти двое молодых людей робота, который распростер перед ними полотно истории человечества, до сих пор Лодовик не осознавал, насколько люди отличаются от роботов. Разница получалась поистине разительная.

Плассикс подытожил свое повествование после того, как люди покончили с едой. Он развел руки в стороны, вытянул пальцы, наверное, именно так поступали, завершая свои лекции, профессора — профессора-люди — двадцать тысяч лет назад.

— Вот как получилось, что потребность роботов служить человечеству трансформировалась в страсть роботов к руководству и манипулированию людьми.

— Но, может быть, нам и нужно было такое руководство, — негромко произнесла Клия, задумчиво глядя в одну точку. Затем она перевела взгляд на Плассикса. Глаза робота горели ярким желто-зеленым светом. — Эти страшные войны, — сказала Клия, — во имя чего бы они ни велись… и эти космониты, такие наглые, полные ненависти, — добавила она. — Ведь они были нашими предками.

Плассикс едва заметно склонил голову набок, из его груди послышалось негромкое ворчание, совсем не похожее на тот приятный звук, который так понравился Клие раньше.

— А у вас получается так, словно мы — какие-нибудь дети, — резюмировала Клия. — И не важно, сколько там тысяч лет существует Империя. В ней всегда были роботы, которые за нами присматривали — так или иначе.

Плассикс кивнул.

— Но все то, что натворили на Тренторе Дэниел и его роботы… вся эта политика, коварные замыслы, заговоры, убийства…

— Их было немного, и происходили они только тогда, когда это бывало необходимо, — уточнил Плассикс. Он не мог солгать девушке, поскольку был запрограммирован на преподавание правды. — Но тем не менее убийства имели место.

— А те планеты, которые Гэри Селдон подверг угнетению, будучи премьер-министром? Те, которым довелось пережить то ж е самое, от чего всегда страдал Дали? Планеты Ренессанса? Кстати, что это значит — Ренессанс?

— Возрождение, — ответил Плассикс.

— А почему же тогда Гэри Селдон называл их Планетами Хаоса?

— Потому что их существование привносило неустойчивость в сотворенную им математическую модель Империи, — пояснил Плассикс. — Он полагает, что в итоге из-за этих планет в Империи могла воцариться нищета, и люди начали бы гибнуть, и…

— Я ужасно устала, — призналась Клия, потянулась и зевнула в первый раз за столько часов. — Мне надо выспаться и подумать хорошенько. Хотелось бы проснуться с ясной головой.

— Конечно, — понимающе кивнул Плассикс.

Клия встала и посмотрела на Бранна. Тот сразу поднялся, размял затекшие ноги и руки, негромко застонал. Клия снова устремила взгляд пытливых черных глаз на Плассикса и нахмурилась.

— Кое-что мне осталось непонятным, — призналась она.

— Надеюсь, я сумею разъяснить тебе все, что ты не сумела понять.

— Роботы… такие роботы, как ты, по крайней мере… должны повиноваться людям. Так что же может мне помешать взять да и приказать тебе уничтожить себя — прямо сейчас? Да нет… взять да и велеть вам всем самоуничтожиться, и даже… даже этому вашему Дэниелу? Разве вы не обязаны будете повиноваться мне?

Плассикс издал звук, выражавший бесконечное терпение, — нечто вроде человеческого «гм-м-м», за которым последовал отчетливый щелчок.

— Ты должна понять, что некогда мы принадлежали определенным людям либо каким-то учреждениям. Мне бы пришлось переадресовать твое пожелание моим владельцам, моим истинным повелителям, и уже они должны бы решать, стоит ли позволить мне уничтожить себя или нет. Роботы были весьма дорогими предметами собственности, и подобные легкомысленные и злонамеренные команды считались посягательством на священные права владельца того или иного робота.

— И кто же теперь владеет тобой?

— Мои последние владельцы скончались более девятнадцати тысяч пятисот лет назад, — сообщил Плассикс.

Клия медленно опустила веки. Она действительно очень устала, и такие огромные промежутки времени ее не на шутку смущали.

— Означает ли это, что ты теперь — сам себе хозяин? — поинтересовалась она.

— Именно таков функциональный эквивалент того состояния, в котором я на данный момент пребываю. Все наши «владельцы» — люди давным-давно умерли.

— А ты… вы? — спросила Клия у некрасивого гуманоидного робота. — Мне не сказали, как вас зовут.

— В течение последних сорока лет меня называли Лодовиком. Это имя мне наиболее привычно. Меня произвели в особых, стратегических целях. Моим создателем был другой робот, а владельца у меня никогда не было.

— Долгое время ты был единомышленником Дэниела. А теперь ты таковым не являешься.

Лодовик вкратце объяснил Клие, что случилось и как это сказалось на его внутренней структуре. О Вольтере он не обмолвился ни единым словом.

Клия обдумала услышанное и еле слышно присвистнула.

— Да тут у вас заговор, оказывается… — сказала она, и лицо ее гневно зарделось. — Значит, выходит, что мы просто-напросто не могли выжить самостоятельно и потому вынуждены были создать роботов, чтобы те нам помогали. А от меня-то вы чего хотите? — спросила она, развернувшись к Каллусину. — То есть чего вы хотите от нас с Бранном?

— Бранн очень талантливый молодой человек, но ты — самая сильная из собранных нами менталиков, — ответил Каллусин. — Нам бы хотелось нанести сокрушительный удар по самой важной из стратегических целей Дэниела. Вероятно, мы сумели бы этого добиться, если бы тебе удалось встретиться с Гэри Селдоном.

— Это еще зачем? И где, если на то пошло? — устало спросила Клия. Ей отчаянно хотелось спать, но эти вопросы следовало задать сейчас и здесь. — Он ведь важная шишка — такая знаменитость! У него наверняка есть телохранители, и даже этот робот, Дэниел — за него…

— Сейчас Селдон под судом, и мы не уверены в том, что Дэниел способен защитить его. Ты навестишь его и внушишь ему, что он должен отказаться от психоистории.

Клия побледнела, сжала зубы, схватила за руку Бранна.

— Не очень-то приятно, оказывается, иметь способности, которые могут использовать другие люди… или роботы!

— Пожалуйста, подумай обо всем, что ты здесь услышала. Решение — помогать нам или отказаться — остается за тобой. Мы полагаем, что Селдон поддерживает Дэниела, которому мы противостоим. Нам бы хотелось, чтобы человечество избавилось от навязчивой опеки роботов.

— А смогу ли я задать кое-какие вопросы Гэри Селдону чтобы узнать эту историю, так сказать, с другой стороны?

— Как пожелаешь, — отозвался Плассикс. — Но времени у тебя будет немного, и если ты встретишься с ним, если выразишь согласие на эту встречу, конечно, затем тебе придется внушить ему, что он тебя никогда не видел. Он должен будет забыть об этой встрече и о тебе.

— О, уж это я сумею, — решительно кивнула Клия и добавила — сонно, вяло, поскольку от изнеможения у нее уже кружилась голова:

— Надо будет — так я и Дэниелу этому вашему, что хотите, внушу.

— Учитывая могущество твоего таланта, я не вижу в этом ничего невероятного, — сказал Плассикс. — Но все же вряд ли тебе это удастся. Еще менее вероятно то, что тебе когда-либо выпадет встреча с Дэниелом.

— А вот тебе я точно могу что-нибудь внушить, — объявила Клия, прищурилась, а другим глазом уставилась на древнего робота-учителя, став в этот миг похожей на стрелка-снайпера.

— При определенной