Страхи академии (fb2)


Настройки текста:



Грегори Бенфорд Страхи академии
(Основание-8)

Грегу Биру и Дэвиду Брину, товарищам по путешествиям в неведомых морях

ВСТРЕЧА

Р. Дэниел Оливо был совсем не похож на Ито Димерцела. Эту роль он уже давно отыграл.

Дорс Венабили и не ожидала иного, и все равно ей было немного не по себе. Она знала, что за прошедшие тысячелетия он множество раз менял и кожу, и облик, и всю внешнюю оболочку целиком.

Дорс внимательно разглядывала его, стоя в тесной захламленной каморке, в двух секторах от Университета. Чтобы добраться сюда, ей пришлось прибегнуть к длинному запутанному, сложному маршруту, а само место встречи было надежно защищено самыми современными охранными приспособлениями. Роботы сейчас вне закона. И уже не одно тысячелетие им приходилось скрываться, держаться в тени из-за этого табу. Оливо был наставником и опекуном Дорс, но даже с ним она виделась очень и очень редко.

Дорс — робот в облике человека — ощущала почти священный трепет, глядя на стоящее перед ней ужасно древнее, наполовину металлическое создание. Ее наставнику было уже около двадцати тысяч лет. И хотя он мог, конечно же, выглядеть, как человек, ему никогда по-настоящему не хотелось стать человеком. Он был неизмеримо выше этого, по крайней мере, сейчас.

И хотя Дорс уже давно благополучно изображала из себя человека, сейчас ее пробирала нервная дрожь от одного напоминания о том, что она есть на самом деле.

— Последнее время Гэри уделяют слишком много внимания…

— Согласен. Ты боишься, что тебя вычислят?

— Современные системы детекторов такие чувствительные! Он кивнул:

— Твои страхи оправданны.

— Мне нужна помощь, чтобы защищать Гэри.

— Если рядом с ним будет еще кто-нибудь из нас, это только увеличит опасность.

— Да, я, конечно, понимаю, но все же…

Оливо подошел поближе и положил руку ей на плечо. Дорс смахнула с ресниц слезы и посмотрела в лицо своему наставнику. Он давным-давно в совершенстве отработал такие незначительные мелочи, как, например, плавное движение адамова яблока при глотании. Но сегодня наставник не утруждал себя лишними внешними эффектами и избегал любых ненужных движений. Редкая возможность хоть ненадолго избавиться от мелких, но досадных элементов маскировки явно доставляла ему удовольствие.

— Я все время боюсь, — призналась Дорс.

— Так и должно быть. Ему все время угрожает опасность. Но ты создана так, чтобы лучше всего действовать именно в особо опасных условиях.

— Да, я, конечно, знаю свои технические характеристики, и все же… Возьмем хотя бы твое последнее продвижение — из-за которого Гэри попал в высшие круги имперской политики. Согласись, моя задача из-за этого усложнилась неизмеримо.

— Так необходимо.

— Но это может отвлечь его от главной работы, от психоистории.

Оливо медленно покачал головой:

— Сомневаюсь. Гэри относится ко вполне определенному типу людей — он очень обязательный. Однажды он заметил: «Гений делает то, что должен делать, а человек талантливый — то, что может». Кстати, себя самого он считает просто талантливым человеком.

Дорс грустно улыбнулась.

— Но ведь на самом деле он — гений.

— И, как все гении, Гэри уникален и неповторим. Среди людей встречаются редкие исключения из общей массы ничем не примечательных личностей. Такие люди появляются согласно закону эволюции, и именно они — основа самой эволюции, хотя сами они, как правило, этого не сознают.

— А мы?

— Законы эволюции не властны над теми, кто живет вечно. Во всяком случае, если они и оказывают на нас какое-то влияние, изменения еще не успели проявиться: слишком мало времени прошло. Зато мы можем изменять себя сами — и постоянно это делаем.

— И еще — люди жестоки.

— Нас мало, а их — много. И в каждом из них живут глубинные животные инстинкты, которых нам никогда не постичь, как бы мы ни старались.

— В первую очередь меня заботит Гэри.

— А Империя — где-то на втором плане? — с едва заметной улыбкой уточнил Оливо. — Моя же забота — только Империя, до тех пор пока она охраняет и защищает человечество.

— От кого?

— От самого человечества. Не забывай, Дорс, сейчас — Переломная Эра, наступление которой мы предвидели давным-давно. Я бы сказал, это самый критический период всей истории.

— Термины мне известны, но в чем их смысл? Разве у нас есть теория истории?

В первый раз на лице Дэниела Оливо появилось хоть какое-то выражение — выражение печали и сожаления.

— Мы не можем разработать адекватную теорию истории человечества. Для этого нужно гораздо лучше понимать людей.

— Но хоть что-то у нас есть?..

— Несколько иной подход к изучению и оценке человечества: прежняя точка зрения безнадежно устарела и больше ни на что не годна. Поэтому мы и поддерживаем величайшее из творений человечества — Империю.

— А я и не знала…

— Тебе просто не нужно было знать. Теперь нам нужен более глубокий взгляд на человечество, глубинный. Вот почему для нас так важен Гэри.

Дорс вздохнула. Ее разбирало непонятное беспокойство, но причину этого беспокойства она пока не могла определить.

— А эта старая, прежняя теория… Наша прежняя теория. Если верить этой теории, у человечества сейчас должна появиться психоистория, так?

— Вот именно. Мы знаем это — хотя наша теория весьма примитивна. Большего знать мы просто не можем.

— Чтобы знать больше, нам нужен Гэри?

— Увы, да.

ЧАСТЬ 1 МИНИСТР-МАТЕМАТИК

ГЭРИ СЕЛДОН — …хотя биография Селдона, написанная Гаалем Дорником, является лучшим из существующих жизнеописаний великого ученого, ей не стоит полностью доверять в том, что касается прихода Селдона к власти. Дорник впервые встретился с Селдоном, еще будучи молодым, всего за два года до смерти великого математика. Но уже тогда фигуру этого выдающегося человека окружал таинственный ореол сплетен и даже легенд, относящихся в основном к тому периоду, когда Селдон был одним из деятелей высших политических кругов приходящей в упадок Империи.

Как случилось, что Селдон оказался единственным ученым-математиком за всю историю галактики, которому удалось пробиться к вершинам имперской власти, — это и по сей день остается неразрешимой загадкой для всех исследователей. Селдон не проявлял никаких признаков стремления к власти, создавая свою новую науку, «историю», предназначенную не просто для того, чтобы представить и понять события прошлого, а скорее для того, чтобы можно было предсказывать будущее. Как заметил однажды сам Селдон в разговоре с Дорником, больше всего на свете он желал бы «предвидеть определенные варианты будущего».

Нет никаких сомнений, что таинственный конец Ито Димерцела как премьер-министра Империи стал первым актом в этой грандиозной пьесе. Клеон немедленно обратился к Селдону, и это косвенно свидетельствует о том, что Димерцел сам тщательно подобрал себе преемника. Но почему он избрал именно Селдона ? Историки расходятся во мнениях относительно мотивов, которыми руководствовались основные действующие лица в это критическое время. Империя как раз вступила в период сложных проблем и начала распадаться — возникло то, что Селдон именовал «мирами хаоса». Каким образом Селдон искусно справлялся со множеством могущественных политических противников — заметим, что какие-либо сведения о наличии у него опыта работы на политической арене отсутствуют, — и как ему удавалось при этом оставаться деятельным ученым и исследователем…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

(Все представленные здесь выдержки из «Галактической Энциклопедии» приводятся по тексту сто шестнадцатого издания, которое вышло в тысяча двадцатом году Академической Эры в издательстве компании «Галактическая Энциклопедия», Терминус, и печатаются с разрешения издателей.)

Глава 1

Гэри Селдон размышлял о том, что у него достаточно врагов, чтобы придумать ему кличку, но слишком мало друзей, которые могли бы использовать ее при обращении.

В бурлящей толпе ощущалась враждебность. Прогулка от дома до места службы по широким площадям Университета оказалась не слишком приятной.

— Ох, не любят они меня! — сказал Гэри своей спутнице.

Дорс Венабили легко поспевала за ним, подлаживаясь к его широкому шагу. Она тоже вглядывалась в лица людей, толпившихся на улицах.

— Я не чувствую никакой опасности, — заметила она.

— Только не забивай, пожалуйста, свою прелестную головку мыслями о наемных убийцах… по крайней мере, прямо сейчас, хорошо?

— Что-то ты сегодня больно веселый.

— Терпеть не могу эти охранные экраны! Да и кто их любит? Имперские гвардейцы окружали Гэри и Дорс со всех сторон, выстроившись в боевой порядок, который их капитан называл «периметром безопасности». У некоторых были при себе генераторы защитного поля, способного отразить удар даже самого мощного оружия. Да и прочие гвардейцы выглядели не менее грозно, даже безо всяких генераторов.

Яркие красно-синие мундиры гвардейцев были хорошо заметны в толпе и позволяли легко проследить за перемещением «периметра безопасности», окружающего Гэри Селдона, который медленно шел через главную площадь университетского городка. В тех местах, где народ толпился слишком плотно, могучие гвардейцы просто расталкивали толпу. Это заставляло Гэри Селдона чувствовать себя ужасно неуютно. Гвардейцы не отличались особой вежливостью и так-том, а Стрилинг — это, в конце концов, тихий и спокойный уголок, где люди занимаются наукой. По крайней мере, он должен был быть таким.

Дорс, стараясь хоть немного подбодрить Гэри, дружески похлопала его по руке.

— Ты же понимаешь, премьер-министр не может просто так пойти куда-нибудь прогуляться, без…

— Но я не премьер-министр!

— Император назначил тебя премьер-министром, и для людей этого вполне достаточно.

— Но Верховный Совет еще не заседал. И пока на нем не утвердят…

— Твои друзья, конечно же, рассчитывают на лучшее, — спокойно заметила Дорс.

— Это они-то мои друзья? — Гэри с подозрением оглядел окружавшую их толпу.

— Видишь, они улыбаются.

Люди и вправду улыбались, глядя на него. Кто-то крикнул:

— Да здравствует министр-профессор! Многие засмеялись и весело подхватили крик.

— Это что, у меня теперь такое прозвище? — спросил Гэри.

— Да, и, по-моему, не такое уж оно и плохое.

— А почему они тут так толпятся?

— Людей притягивает власть.

— Пока что я всего лишь профессор! Дорс лукаво усмехнулась.

— Было такое изречение у древних: «В такие времена в людских душах возгорается пламя», — сказала она.

— У тебя, наверное, на любой случай припасено какое-нибудь изречение древних.

— И что тут удивительного? Я же историк по профессии. Из толпы снова раздался крик:

— Эге-гей, министр-математик! Гэри сказал:

— Ну вот, еще кличка. И, — по-моему, ничуть не лучше прежней.

— А ты привыкай. Тебя и похуже могут назвать.

Они как раз проходили мимо огромного фонтана на площади. Глядя на величественные арки водяных струй, вздымающиеся ввысь, Гэри ненадолго почувствовал облегчение. За серебристыми потоками воды не было видно толпящихся на площади людей, и Гэри на мгновение представил, что снова вернулся к прежней, простой и понятной жизни, к тем временам, когда он был счастлив. В те счастливые дни его занимала только наука — психоистория, да еще внутренние университетские проблемы. И этот уютный маленький мирок исчез из жизни Гэри Селдона, может быть, навсегда, в ту минуту, когда Клеон решил сделать его фигурой в имперской политике.

Фонтан был великолепен, хотя и напоминал Гэри о безбрежных просторах, сокрытых за такими вот простыми вещами. Упругие струи воды стремительно взлетали ввысь и свободно ниспадали в чашу фонтана, их легкий полет длился всего несколько мгновений. А воды Трентора медленно и неторопливо катили вниз по мрачным темным каналам, проложенным во чреве города древними инженерами. Запутанный лабиринт артерий со свежей, чистой водой и вен сточной канализации сдвоенными линиями соединял множество сосудов и резервуаров, сотворенных в глубокой древности. Эти животворящие струи омывали всю планету, протекали сквозь бесчисленные триллионы человеческих глоток и почек, они смывали людские грехи, окропляли брызгами свадьбы и рождения, уносили с собой кровь убитых и последние выделения несчастных, бьющихся в предсмертной агонии. Эти воды вечно текли в полуночном мраке оков — стен подземных каналов, не ведая чистой радости вольного неба над собою, им никогда не суждено было освободиться из цепкой хватки человеческих рук.

Воды Трентора были вечными пленниками. Гэри Селдон тоже.

Гэри и Дорс, в сопровождении охранников-гвардейцев, добрались до Отделения Математики и поднялись наверх. Дорс взошла на площадку подъемника вслед за Гэри, легкий ветерок разметал ее роскошные волосы — надо сказать, картина получилась весьма достойная внимания. Бдительные имперские гвардейцы тоже поднялись на площадку, но держались немного поодаль, настороженно озирая окрестности.

Как и каждый день за последнюю неделю, Гэри снова попробовал договориться с капитаном гвардейцев:

— Послушайте, ведь вовсе не обязательно держать здесь целую дюжину солдат…

— Убедительно вас прошу, уважаемый господин академик, предоставьте решать это мне.

Гэри Селдон досадливо поморщился — договориться с капитаном снова не получилось. Он приметил, что один из молодых гвардейцев не сводит глаз с Дорс, рабочий костюм которой скорее подчеркивал, чем скрывал ее прелестную фигуру. Непонятно почему — словно что-то дернуло его за язык, — Гэри резко заметил:

— Тогда позаботьтесь, пожалуйста, чтобы ваши люди смотрели только туда, куда им положено!

Капитан удивленно поднял брови. Но, проследив за взглядом Селдона, он тотчас же подошел к излишне любопытному гвардейцу и строго его отчитал. Гэри почувствовал мимолетную вспышку удовлетворения. Проходя к двери его кабинета, Дорс сказала:

— Я постараюсь одеваться поскромнее.

— Нет-нет, не надо. Это все глупости. Я не должен позволять таким пустякам отвлекать меня от дела.

На губах Дорс расцвела обворожительная улыбка:

— Честно говоря, мне это даже нравится.

— Нравится? Тебе нравится, когда я веду себя так по-дурацки? — удивился Гэри.

— Нравится, когда ты меня защищаешь.

Много лет назад Ито Димерцел поручил Дорс приглядывать за Гэри Селдоном, охранять его от опасностей. Гэри знал, что она свыклась с ролью защитницы, и даже не думал, что это положение пробуждает в душе Дорс глубинные противоречия: ведь она все-таки женщина. Дорс была совершенно самостоятельной и уверенной в себе, но некоторые особенности ее положения плохо сочетались с ролью персонального телохранителя — например, то, что Гэри Селдону она была еще и женой.

— Надо бы мне защищать тебя чаще, — с теплотой в голосе сказал он.

И все-таки душу Селдона точил червячок вины перед бедолагами-гвардейцами. Нет, конечно же, это не ему пришло в голову приставить их к самому себе для охраны — таково было повеление Клеона. И гвардейцы, несомненно, с гораздо большей радостью доблестно сражались бы где-нибудь в другом месте, спасая Империю и пожиная заслуженные лавры.

Они прошли через просторный, с высоким куполообразным потолком вестибюль Отделения Математики. Гэри дружелюбно кивал служащим. Дорс сразу направилась в свой собственный кабинет, а Селдон быстренько натянул рабочий костюм — так животное спешит укрыться в родной норе. Переодевшись, Гэри упал в кресло на воздушной подушке и расслабился, не обращая внимания на срочное голографическое послание, которое висело в метре от него.

Сигнал предохранителя убрал голограмму, когда в кабинет по соединительному электростатическому порталу вошел Юго Амариль. Этот массивный суперсовременный портал тоже появился здесь благодаря заботам Имперской службы безопасности, по приказу Клеона. Сотрудники спецслужбы растыкали повсюду, где только могли, эти генераторы, мерцающее поле которых отключало или выводило из строя любые разновидности оружия. В воздухе постоянно ощущался резкий, назойливый запах озона — еще одно досадное напоминание о реальности, одно из неизбежных неудобств жизни политика. На широком лице Юго сияла радостная улыбка.

— Мы получили новые результаты.

— Ну, порадуй меня, расскажи что-нибудь хорошее.

Юго уселся на край широкого стола Гэри и принялся покачивать ногой.

— Хороший математический расчет всегда правдив и прекрасен.

— Конечно. Но только он вовсе не обязательно должен быть правдивым в том смысле, который вкладывают в это слово обычные люди. Наши расчеты не могут рассказать ничего нового ни о чем, что существует в реальном мире.

— Когда ты так говоришь, мне кажется, что я — простой инженеришка.

Гэри улыбнулся.

— А ты и был им когда-то, помнишь?

— Только не я!

— Понятное дело, ты не прочь избавиться от этого воспоминания, вроде как от горячего пирожка, а?

Гэри Селдон познакомился с Юго совершенно случайно, восемь лет назад, когда только-только прибыл на Трентор. Они с Дорс как раз скрывались от агентов Империи. После часового разговора Гэри понял, что Юго Амариль — настоящий гений трансрепрезентативного анализа, только не распознанный и потому толком не обученный. У Юго был просто дар свыше, он и сам не знал цены той легкости, с которой он обращался с цифрами. И с тех самых пор Гэри и Юго работали вместе. Сам Гэри искренне считал, что у Юго Амариля он научился гораздо большему, чем у кого бы то ни было.

— Ха! — Юго поднял свои огромные лапы и трижды хлопнул в ладоши, в далитанской манере одобряя удачную шутку. — Ты можешь сколько угодно ворчать, сокрушаясь о мерзкой, грязной… короче, о «настоящей» работе, но пока я работаю в таком вот чистеньком, уютном кабинете, я чувствую себя все равно как в земном раю.

— Боюсь, мне придется перекинуть на тебя большую часть основной работы, — Гэри осторожно забросил ноги на крышку стола. Такие поступки всегда выглядели в его исполнении небрежностью и нарочитостью, хотя вины Гэри в том вовсе не было. Ему оставалось только завидовать грубоватым, но непринужденным манерам Юго.

— Это из-за министерского портфеля?

— Все гораздо хуже, чем я думал. Мне придется снова встретиться с Императором.

— Клеон хочет, чтобы министром был ты. Наверно, ему нравится твой орлиный профиль.

— Надо же, Дорс тоже так думает! А по-моему, тут дело скорее в моей несравненной улыбке. Но как бы то ни было, он меня не получит.

— Получит-получит!

— Если он заставит меня принять пост министра, а министр из меня получится никудышный — да Клеон тогда сам меня пристрелит!

Юго медленно покачал головой.

— Ты заблуждаешься. Отставных премьер-министров обычно сперва судят, а потом только казнят.

— Ты снова разговаривал с Дорс?

— Ну, она же историк…

— Да, а мы — психоисторики. Мы должны научиться отыскивать предсказуемое! — Гэри в возмущении взмахнул руками. — Ну почему никто не придает этому никакого значения?!

— Да потому, что никто из власть имущих не видит, какая может быть с этого польза.

— И никогда не увидят! Если люди решат, что мы в самом деле умеем предвидеть будущее, нам никогда не отвязаться от политиков.

— А мы и так уже влезли в политику, тебе не кажется? — резонно заметил Юго.

— Дружище, что мне больше всего в тебе нравится, так это твоя жуткая привычка спокойно говорить мне правду в лицо.

— При этом мне удается вовремя ввернуть на место твои вывихнутые мозги. Не бойся, я всегда рад тебе помочь.

Гэри тяжко вздохнул.

— Если бы в математике что-то значили накачанные мускулы, тебе бы просто равных не было.

Юго отмахнулся:

— Да брось ты! Ты у нас — главный. На тебе все держится. Идеи из тебя просто валом валят.

— Ага, только к этому сундуку с идеями надо еще подыскать ключик.

— Идеи — дело тонкое. Не кисни, все будет как надо.

— Я никогда не мог полностью посвятить себя психоистории!

— А когда станешь премьер-министром?..

— Будет еще хуже! Психоистория станет…

— Да ничем она без тебя не станет, пойми ты, чудак-человек!

— Нет, Юго, наша наука не сможет не развиваться. Я не такой самовлюбленный болван, и никогда не поверю, что все зависит только от меня одного,

— Но это так.

— Ерунда! Ведь есть же ты, Имперские Советники, персонал.

— В придачу нужен еще толковый руководитель. Умный и думающий руководитель.

— Ну, я смогу, наверное, часть времени выделять для работы с вами…

Гэри оглядел свой удобный, просторный кабинет, и сердце его пронзила острая боль: он не сможет больше проводить здесь все дни за работой, в окружении своих инструментов, своих книг, своих друзей. Когда он станет премьер-министром, у него будет в распоряжении целый дворец, правда, небольшой, но Гэри Селдону этот дворец казался пустой, никчемной причудой.

Юго насмешливо улыбнулся и заметил:

— Знаешь, обычно рабочий день премьер-министров загружен по самое никуда…

— Да знаю я, знаю… Но, может, все-таки как-нибудь получится…

В метре перед ним ярко вспыхнула рамка голограммы. Голопроектор в кабинете Гэри был настроен так, чтобы пропускать без задержки только самые важные и срочные сообщения. Гэри хлопнул ладонью по клавише на столе, и вокруг голографической рамки вспыхнула еще одна, ярко-красная — включился фильтр учтивости, а значит, теперь собеседник мог видеть только голову и плечи Селдона.

— Слушаю вас, — сказал Гэри.

В рамке голопроектора, на голубом фоне появилась личная секретарша Клеона, одетая в элегантный красный костюм.

— Вас вызывает Император, — сообщила секретарша.

— О, большая честь для меня. Когда же?

Девушка пустилась в разъяснения, а Гэри про себя порадовался, что догадался включить фильтр. Этот кабинет как нельзя лучше отражал все особенности его личности, а Гэри Селдон не желал представать перед посторонними тем, кем он был на самом деле, — безумным профессором. Кроме того, программа фильтра учтивости включала в себя набор основных поз и жестов, которые транслировались автоматически и прекрасно помогали скрывать при разговоре его истинные мысли и чувства.

— Прекрасно, значит, через два часа. Я непременно приду, — сказал Гэри, вежливо склонив голову.

Фильтр в точности передал на проектор в Императорском Дворце это его движение, приличествующее при обращении к приближенным Императора.

— Пропади ты пропадом! — в сердцах воскликнул Гэри, стукнув кулаком по клавише проектора. Голоизображение померкло. — Весь день к чертям под хвост!

— Что ты имеешь в виду?

— Снова неприятности. Каждый раз, как я встречаюсь с Клеоном, на меня валятся очередные неприятности.

— Ну, послушай, может, это как раз шанс все исправить…

— Какой там к черту шанс! Я хочу всего только, чтобы меня оставили в покое!

— Но должность премьер-министра…

— Слушай, ты! Сам будь премьер-министром! Я с удовольствием согласился бы стать специалистом по расчетам, изменить имя… — Гэри запнулся и резко, невесело рассмеялся. — Но и этого мне не дано! Проклятье!

— Послушай, Гэри, тебе надо что-то сделать с твоим настроением. Или ты собираешься явиться на прием к Императору и сердито ворчать, брызжа слюной?

— М-м-м-м… Да нет, что ты! Ну ладно, развесели меня, что ли? Ты, сдается мне, что-то там болтал про хорошие новости, а? Выкладывай, что там у тебя.

— Я раскопал кое-кого из древних деятелей…

— Правда? А я думал, они у нас под запретом.

— Ну да, — Юго загадочно улыбнулся. — Но законы срабатывают далеко не всегда.

— Они правда такие древние? Надо просчитать их психоисторическую значимость. Наверно, эти личности относятся к ранней Империи?

Юго хмыкнул.

— Ни за что не догадаешься! Они — из доимперского периода.

— Из доимперского?.. Это невозможно. Так не бывает.

— И все же я их вытащил. Целенькими!

— Ну, и кто они такие?

— Какие-то древние знаменитости. Правда, я пока толком не знаю, что они там такого наворотили.

— А какое положение они занимали в обществе? Ведь из-за чего-то их записали.

Юго пожал плечами.

— Понятия не имею. Параллельных исторических записей я не нашел.

— А запись достоверная? Не подделка?

— Скорее всего, они настоящие. Записано на каких-то древних компьютерных языках, на жутко примитивном оборудовании. Трудно сказать что-то наверняка.

— Но ведь тогда… Значит, это симы?

— Можно сказать и так. Не исключено, что они построены на записанной основе, которой прибавили чуточку объемности.

— И ты попробуешь привести их в чувство?

— Могу, конечно, но придется повозиться. Надо будет перебрать языки записи данных. Ну, ты в курсе, что это малость того, не совсем э-э-э…

— Незаконно? Да, это прямое нарушение Кодекса Чувствительности.

— Ага. Те парни, у которых я это выделил, — они с той планеты Нового Возрождения, короче, с Сарка. Они говорят, у них сейчас никто не обращает внимания на заплесневевшие старые кодексы.

— Что ж, на этот раз нам тоже придется закрыть глаза на кое-какие стародавние запреты.

— Слушаюсь, сэр! — Юго улыбнулся. — Эта парочка личностей — древнейшая изо всех, какие когда-либо были обнаружены.

— Но как ты сумел?.. — Гэри не стал договаривать, в расчете на то, что Юго и сам запросто подберет с десяток сомнительных окончаний фразы из своей богатой коллекции далитанских поговорок.

— Ну, пришлось кое-кого… э-э-э… как бы сказать? В общем, подмазать…

— Я так и думал. Что ж, наверное, даже лучше, что я не знаю всех подробностей.

— Точно. Премьер-министру нельзя влезать в темные делишки.

— Не называй меня так!

— Да-да, конечно, ты всего-навсего старикан-профессор, работающий по контракту. Который, кстати, запросто может опоздать на встречу с Императором, если не поторопится.

Глава 2

Шагая по дорожке Императорских Садов, Гэри как никогда страстно желал, чтобы Дорс была рядом. Она ведь предостерегала его сегодня, будто почувствовав, что Клеон снова обратит внимание на Гэри Селдона.

— Они просто с ума там все посходили, — она говорила спокойно, ровным голосом. — Эти господа придворные все со странностями, так что Император на их фоне запросто может позволить себе всякие чудачества.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — ответил тогда Гэри.

— Да ну? А вот Дадриан Фругальский, к примеру, всегда мочился только в Императорских Садах, — рассказала Дорс. — И он разрешил делать то же самое государственным служащим, сказав при этом, что так его подчиненные помогут уменьшить бессмысленный расход воды на полив.

Вспомнив этот разговор, Гэри с трудом удержался от смеха ведь дворцовые служащие, несомненно, внимательно следили сейчас за каждым его движением. Чтобы вернуться к обычной степенности, Гэри полюбовался причудливыми высоченными деревьями, оформленными в спиндлерианском стиле, господствовавшем три тысячи лет назад. Гэри остро чувствовал неодолимую притягательность естественной красоты живой природы, несмотря на то что долгие годы его жизни были похоронены в глубинах Трентора. Зеленые сокровища Императорских Садов вздымались ввысь, ветви деревьев тянулись к ослепительно сияющему солнцу, словно поднятые руки. Императорские Сады были единственным открытым солнцу местом на планете, и здесь Гэри Селдон всегда вспоминал о Геликоне, где началась его жизнь.

Гэри был смышленым, мечтательным парнишкой из небогатого рабочего района на Геликоне. Работа на полях или на фабрике была несложной и не требовала особых умственных усилий, так что юный мечтатель запросто справлялся с делами и при этом мог сколько угодно предаваться заумным размышлениям об отвлеченных понятиях. И прежде чем экзамены Гражданской Службы навсегда изменили его жизнь, Гэри успел за работой придумать и доказать для себя несколько простых теорем из теории чисел — как же ему потом было обидно, когда он узнал, что эти теоремы уже давным-давно известны! Укладываясь спать, юный Гэри Селдон размышлял о плоскостях и векторах, и пытался представить себе измерения, которых могло быть больше, чем три, и вслушивался в далекий рев драконов, спускавшихся с горных склонов в поисках добычи. Сотворенные древними биоинженерами для каких-то таинственных целей — возможно, для охоты, — эти существа превратились в кровожадных чудовищ. Гэри уже много, много лет не видел ни одного дракона…

Дикие просторы Геликона — вот куда стремился дух Гэри Селдона. Но судьбе было угодно запереть его в стальных стенах Трентора.

Гэри обернулся, и его гвардейцы-охранники, решив, что их подзывают, поспешили к нему.

— Нет, — сказал Гэри, замахав руками (последние дни ему так часто приходилось отсылать бдительных гвардейцев, что это стало почти привычкой). Черт, даже в Императорских Садах они ведут себя так, словно любой садовник может оказаться наемным убийцей!

Гэри решил пойти пешком, вместо того чтобы просто подняться на гравитационном лифте внутри Дворца, потому что любил зеленые сады больше всего на свете. Вдалеке, в туманной дымке, стена деревьев терялась в поднебесной вышине, вознесенная на такую высоту усилиями генной инженерии. За кронами деревьев не было видно стальных защитных сооружений Трен-тора. На всей планете было одно-единственное место, где человек чувствовал себя почти как на открытом пространстве, снаружи. Императорские Сады.

«Какая самонадеянность! — думал Гэри. — Определять все сотворенное по отношению к двери, за которой сидит человечество».

Когда Гэри перешел с устланной специальным покрытием садовой дорожки на тропинку, под подошвами его туфель захрустел гравий. Где-то вдали, за стеной деревьев, в небо поднимался столб черного дыма. Гэри замедлил шаги и присмотрелся, прикидывая, что это может гореть. Наверное, произошел какой-то крупный несчастный случай.

Проходя между высокими неопантеистическими колоннами, Гэри явственно ощутил, какое здесь все значительное и величественное. Дворцовые слуги с поклоном пригласили его войти, его гвардейцы-охранники подтянулись поближе, и вся их небольшая процессия прошествовала по длинным коридорам Императорского Дворца к Залу Аудиенций. Повсюду громоздились бесчисленные образцы произведений искусства, собранные во дворце за многие тысячелетия. Картины, скульптуры словно соперничали друг с другом за право на внимание ныне живущих людей, которое продлевало жизнь им самим.

Тяжелая длань Империи покровительствовала по большей части строгому и немного казенному стилю. В Империи высоко ценились стабильность и надежность прошлого, и эту величественную монументальность как раз и выражало дворцовое искусство — отчасти в ущерб привлекательности. Императоры предпочитали строгие прямые линии стенных панелей и дорожек, правильные параболы и дуги струй пурпурной воды в фонтанах, классические колонны и высокие арки. Повсюду в изобилии были расставлены героические скульптуры. Благородные лики великих взирали в необозримые дали. Картины грандиозных сражений застыли в самые трагические, переломные мгновения, запечатленные в сверкающем камне и голокристаллах.

Все исключительно благопристойно и напрочь лишено даже намека на загадку или хотя бы легкого отпечатка вызова и непокорности. Никакого новомодного бунтарского искусства увольте, как можно! В местах, которые мог посетить Император, «волнительное» строжайшим образом пресекалось. Отвергая все неприятное, овеянное дыханием реальной человеческой жизни, искусство Империи достигло последней стадии застоя, сделалось безвкусным и пресным.

Гэри сильнее других страдал от этой пустоты и бездушности. На двадцати пяти миллионах населенных планет галактики каких только стилей не встречалось, но все причуды меркли перед Империей, искусство которой выросло исключительно на неприятии жизни.

На тех планетах, которые Гэри называл «мирами хаоса», изо всех сил рвался к признанию горделивый и самодовольный авангардизм. Его адепты пытались представить прекрасными страсть к страху и насилию и отвратительный гротеск. Авангардисты вовсю играли масштабом, превозносили резкие диспропорции и скатологию, диссонанс и возмутительные несоответствия.

Обе крайности никаких добрых чувств у Гэри Селдона не вызывали. В них не было и тени свежей, живой радости.

Стена с треском растаяла в воздухе, и Гэри Селдон с сопровождающими вошли в Зал Аудиенций. Дворцовая прислуга мгновенно исчезла, охранники-гвардейцы замерли за спиной, и Гэри внезапно оказался один. Он пошел по устеленному мягким ковром полу. В этом зале его со всех сторон окружали причудливые излишества барокко — выпуклые орнаменты, сложно переплетенные узоры на панелях и карнизах.

Тишина. Ну, конечно же, Император никогда и никого не должен ждать. В этой мрачной комнате ни единый звук не отдавался эхом, словно сами стены поглощали слова, сказанные в Зале Аудиенций.

Собственно, так и было на самом деле. Несомненно, беседы в Императорском Дворце слышало не так уж много ушей. А желающих подслушать было полным-полно во всей Галактике.

Свет, движение. Откуда-то сверху в гравитационной колонне опустился Клеон.

— О, Гэри! Очень хорошо, что вы смогли прийти. Поскольку отказ от встречи с Императором практически всегда грозил ослушнику строгой карой, Гэри с трудом подавил мрачную улыбку.

— Это большая честь для меня, сир!

— Проходите, садитесь.

Тяжеловесный, упитанный Клеон двигался несколько неуклюже. Ходили слухи, что его легендарный аппетит в последнее время разросся так, что с ним не справлялись ни императорские повара, ни врачи.

— Нам надо очень многое обсудить.

Мягкое сияние, которое постоянно озаряло фигуру Клеона, придавало Императору значительность. Благодаря этому сияющему нимбу Клеон резко выделялся на фоне царившего в Зале Аудиенций полумрака. Встроенные системы наблюдения Зала Аудиенций прослеживали направление взгляда Императора и прибавляли свет в тех местах, куда владыка устремлял свой царственный взор; освещение делалось ярче совсем чуть-чуть, мягко и ненавязчиво, но легкое прикосновение взора Императора озаряло все, на что он обращал внимание. Приглашенные на аудиенцию и не замечали этого, прием воздействовал на подсознание, внушая почтение и благоговейный трепет перед Владыкой. И хотя Гэри прекрасно это знал, психологический трюк все равно сработал. Клеон выглядел поистине величественным, царственным.

— Боюсь, нам придется преодолеть некоторые препятствия, — сказал Клеон.

— Уверен, сир, нет ничего такого, с чем вы не могли бы справиться.

Клеон устало покачал головой.

— Ну, хоть вы не начинайте, пожалуйста, распространяться о моей великой силе. Некоторые… м-м-м… детали, — Клеон произнес последнее слово с холодным презрением, — мешают вашему назначению на пост.

— Понимаю, — ответил Гэри ровным, спокойным голосом, но сердце его подпрыгнуло и забилось сильнее.

— Не расстраивайтесь. Я в самом деле хочу, чтобы моим премьер-министром были именно вы.

— Да, сир.

— Но, несмотря на всеобщую убежденность в обратном, я все же не волен поступать, как мне заблагорассудится.

— Я понимаю, что есть множество других людей, которые гораздо лучше меня подходят для этой должности…

— Это они так считают.

— …Они лучше образованны, подготовлены…

— И понятия не имеют о психоистории.

— Димерцел слишком преувеличивал значение этой науки.

— Какая нелепость! Он сам посоветовал мне избрать премьер-министром вас, — заметил Император.

— Вы не хуже меня знаете, что он был утомлен, измучен непосильной ношей, и не лучшим образом…

— Его суждения многие десятилетия оставались безупречными, — Клеон посмотрел Селдону прямо в глаза. — Вы знаете, некоторые считают, что вы пытаетесь уклониться от назначения вас премьер-министром.

— Нет, сир, однако…

— Люди — и мужчины, и женщины, если уж на то пошло — и ради гораздо меньшего готовы были пойти на убийство.

— И бывали убиты сами, едва получив желаемое. Клеон рассмеялся.

— Метко подмечено. Некоторые премьер-министры и впрямь иногда забывались, считая себя незаменимыми, и начинали плести заговоры против своего Императора… Но давайте не будем сейчас обсуждать эти досадные исключения из общего правила.

Гэри припомнил, как Димерцел однажды сказал: «Следующие один за другим кризисы достигли той точки, когда следование Трем Законам роботехники просто парализует меня». Димерцел не мог найти выход из сложившейся ситуации, поскольку хороших решений просто не оставалось. Даже те решения, которые, на первый взгляд, казались более или менее приемлемыми, все равно повредили бы кому-нибудь, и очень сильно.

Именно поэтому Димерцел, существо с высочайшим интеллектом, скрывающийся от закона человекообразный робот, так неожиданно оставил политическую арену. Но что мог сделать Гэри?

— Я, конечно же, приму этот пост, если это необходимо, — спокойно сказал Гэри.

— Да, это необходимо. Но вы, наверное, хотели сказать: «если это возможно»? Большинство в Верховном Совете против вашей кандидатуры. Они настаивают на открытом обсуждении.

Гэри насторожился и нахмурил брови.

— Это значит, мне придется выступать перед ними?

— …и на голосовании.

— Я и не думал, что Совет может решиться на открытое вмешательство.

— А вы почитайте Кодекс Законов. У них действительно есть такое право. Обычно Совет не прибегает к нему, полагаясь на высшую мудрость Императора, — Клеон коротко и невесело усмехнулся. — Но не на этот раз.

— Если вам так будет проще, я могу не являться на обсуждение…

— Не говорите глупостей! Я желаю, чтобы вы выступили против них.

— Но я понятия не имею, как это делается…

— Я разузнаю, куда ветер дует, а вы посоветуете мне, как лучше ответить. Разумное разделение труда — что может быть проще?

— М-м-м…

Димерцел как-то сказал: «Если он будет уверен, что на его вопрос у тебя есть психоисторический ответ, он окажет тебе всяческую поддержку в твоих начинаниях, и, таким образом, ты станешь прекрасным премьер-министром». Сейчас, наедине с августейшей особой, то, о чем говорил Димерцел, почему-то не казалось Селдону очевидным и несомненным. Скорее уж наоборот.

— Нам придется прибегнуть к каким-нибудь уловкам и уклониться от открытого противостояния, — сказал Император.

— Не имею ни малейшего представления, как это сделать, — признался Гэри.

— Естественно, вы этого не знаете. Зато я знаю. А вы — вы можете представить Империю и всю ее историю в виде непрерывной спирали. Вы знаете теорию!

Клеону явно нравилось властвовать. А Гэри все отчетливей понимал, что ему властвовать не нравится. Став премьер-министром, он будет вершить судьбы многих миллионов людей. А такая перспектива страшила даже самого Димерцела.

«Все дело в Нулевом Законе…» — сказал Димерцел, .когда они с Гэри виделись в последний раз. Нулевой Закон устанавливает, что благополучие человечества в целом превыше благополучия каждого человека в отдельности. А Первый Закон роботехники в полном чтении звучит так: «Робот не может причинить человеку вред или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред, за исключением тех случаев, когда это противоречит Нулевому Закону». Все понятно, но как Гэри справится с работой, которая оказалась не по силам даже Ито Димерцелу? Гэри сообразил, что молчит слишком долго, а Император ждет ответа. Что же сказать?

— М-м-м… А кто выступает против меня?

— Несколько фракций Совета, объединившихся в поддержку Бетана Ламерка.

— И что их не устраивает?

К удивлению Гэри, Император в ответ сердечно рассмеялся.

— Им не нравится, что вы — не Бетан Ламерк.

— А вы не можете просто…

— Отклонить кандидатуру, которая устраивает Совет? Договориться с Ламерком? Подкупить его?

— Я не посмел бы даже предположить, сир, что вы можете пойти на такую низость…

— Ах, Гэри, я непременно пошел бы на такую «низость», как вы говорите. Но загвоздка в самом Ламерке. Он слишком заламывает цены. Я просто не могу согласиться.

— Он требует какого-то высокого поста?

— Да, и еще — кое-каких владений. Например — Зону. Отдать целую Зону Галактики во владение одному человеку?..

— Да, ставки высоки… — Император вздохнул. — Сейчас мы не настолько богаты, чтобы разбрасываться жирными кусками. А в правление Флетча Неистового целые Зоны Галактики отдавались всего лишь за место в Совете.

— А фракция роялистов, ваша прямая поддержка, — они не могут как-нибудь обыграть Ламерка?

— Вам и в самом деле следует уделять больше внимания последним веяниям в политике, Селдон. Хотя вы, наверное, настолько глубоко погружены в историю, что современные мелочи кажутся вам слишком простыми, незначительными?

Сам Гэри считал, что он если и погружен с головой в какую-нибудь науку — так это в математику. А исторические параллели выстраивали скорее Дорс и Юго.

— Непременно займусь этим, сир. Но что же роялисты?..

— Они потеряли далити, а потому не в состоянии создать сколько-нибудь влиятельную коалицию.

— Выходит, далити так сильны?

— На их стороне — популярность в широких кругах народа, а кроме того, их довольно много.

— Я и не подозревал, что они настолько могучи. Мой ближайший помощник, Юго…

— Да, я знаю, он — из Дали. Приглядывайте за ним. Гэри от удивления моргнул.

— Да, Юго, конечно же, убежденный далити, это правда. Но он абсолютно лоялен, он прекрасный, почти гениальный математик. А откуда вы…

— Предварительная проверка, — Клеон взмахнул рукой, как бы отметая незначащий вопрос. — Я же должен знать, кто окружает моего премьер-министра.

Гэри не понравилось, что Император изучает его, словно под микроскопом, но он сумел сохранить бесстрастное выражение лица.

— Юго предан мне.

— Я знаю, как вы познакомились, как вытащили его из грязи и помогли проскочить мимо фильтров Гражданской Службы. Очень благородно с вашей стороны. Но я не преувеличиваю, когда говорю, что множество людей всегда готовы подхватить лихорадочные излияния далити. А это грозит нам переменой представительства секторов в Верховном Совете и даже в Малом Совете. А потому… — Клеон поднял палец, призывая к вниманию. — А потому приглядывайте за ним.

— Слушаюсь, сир.

Клеон, конечно же, поднимает много шума из ничего, и к Юго эти подозрения не имеют никакого отношения — но вряд ли стоит сейчас спорить с Императором.

— В этот… э-э-э… переходный период вам, Гэри, придется быть осмотрительным, как жене Императора.

Гэри припомнил, что означает это древнее выражение: по какой бы грязи ни ходила жена (или жены — в зависимости от обычаев, бытовавших в ту или иную эпоху) Императора, ее одежды непременно должны всегда оставаться чистыми, как первый снег. Причем это выражение употребляли даже тогда, когда Император был стопроцентно гомосексуален и даже когда на императорском троне сидела Императрица.

— Да, сир. Э-э-э… переходный период?..

Клеон рассеянным, устремленным в невидимые дали взором оглядел величественные нагромождения архитектурных украшений, терявшиеся в полумраке Зала Аудиенций. И Гэри понял, что беседа, наконец, подошла к тому, ради чего, собственно, его сюда и вызывали.

— Ваше назначение на пост откладывается на некоторое время — пока не разрешатся все недоразумения в Верховном Совете. Но я хотел бы получить ваш совет… — сказал Император.

— Без передачи мне власти…

— В общем-то, да.

Гэри не почувствовал ни малейшей досады или разочарования.

— Значит, мне можно пока остаться в своем университетском кабинете?

— Полагаю, ваш переезд сюда был бы несколько преждевременным, — согласился Император.

— Прекрасно! А как насчет этих гвардейцев-охранников?..

— Они останутся при вас. Трентор — более опасное место, чем кажется университетским профессорам.

Гэри вздохнул, не скрывая разочарования.

— Да, сир.

Клеон наклонился, желая сесть, и подлетевшее аэрокресло тотчас приняло его в свои объятия.

— А теперь — я хочу узнать ваше мнение о Ренегатуме.

— Э-э-э… О Ренегатуме?

Клеон впервые за все время беседы по-настоящему удивился. Вы что, ничего не слышали? Но все только о нем и говорят!

— Видите ли, я немного выпал из общего потока информации…

— Ренегатум — это сообщество ренегатов, отступников. Они убивают и разрушают.

— Ради чего?

— Ради удовольствия! — Клеон со злостью стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла, а кресло в ответ принялось массировать ему спину — так уж оно было устроено. — Последнее их выступление — так ренегаты выражают «презрение к обществу» — произошло совсем недавно. Выходка женщины по имени Катонин. Она пробралась в галерею искусств Императорского Дворца, подожгла несколько картин тысячелетней давности и убила двух хранителей галереи. После чего эта Катонин тихо и мирно сдалась прибывшим по тревоге гвардейцам.

— Вы собираетесь ее казнить?

— Обязательно. Суд очень быстро признал ее виновной — она сама призналась в содеянном.

— Сразу призналась, сама?

— На месте.

Признания с небольшой помощью сотрудников Имперской службы безопасности давно вошли в легенду. Телесные воздействия — дело несложное, но Имперская служба безопасности умеет работать и с психикой подозреваемых — не менее профессионально и результативно.

— Если дела обстоят так, как вы говорите, то налицо — тяжкое преступление против Империи.

— Ну да, тот старый закон о злостном вандализме, — согласился Император.

И наказание — смертная казнь и еще особые пытки…

— Просто смерти недостаточно! Во всяком случае, когда в преступлении замешаны ренегаты. Вот почему я и решил обратиться к своему психоисторику, — заключил Император.

— Вы хотите, чтобы я…

— Подбросили мне идею. Эти люди, ренегаты, заявляют, что стремятся уничтожить существующий закон и все такое… в общем, понятно. Но своими преступлениями они приобретают до неприличия широкую, всепланетную известность: имена негодяев, уничтожавших драгоценные памятники искусства тысячелетней давности, знает буквально каждый! Они сходят в могилы, став знаменитыми. Все наши психологи считают, что это и есть истинная мотивация их преступлений. Я могу их уничтожить, но ренегатам нет до этого дела — посмертная слава им все равно обеспечена.

— Хм-м… — промычал озадаченный Гэри. Он совершенно точно знал, что никогда не сможет полностью понять таких людей.

— Итак, мне нужен ваш совет — как психоисторика, — напомнил Император.

Сама проблема очень заинтересовала Гэри, но никакие стоящие мысли на ум пока не приходили. Он давным-давно приучился не сосредотачиваться на немедленном решении важных вопросов, обычно ему требовалось просто подождать, пока ответ сам не выскользнет из глубин подсознания. Чтобы выиграть нужное время, Гэри спросил:

— Сир, вы заметили дым за вашими садами?

— Дым? Нет, — Клеон сделал знак невидимым наблюдателям, и тотчас же у дальней стены Зала Аудиенций вспыхнул яркий свет. Огромное пространство заполнилось голографическим изображением Императорских Садов. Столб густого черного дыма еще больше вырос. Клубы дыма извивались на фоне серого неба, словно маслянистая черная змея.

Раздался ровный, лишенный всякой интонации голос:

— Авария в жилых районах. Это досадное недоразумение произошло вследствие заговора механиков.

— Саботаж техников? — О таком Гэри уже был наслышан. Клеон встал с кресла и подошел поближе к голограмме.

— Да, похоже на то. Еще одна шайка недовольных. Непонятно из каких соображений механики вдруг сделались заговорщиками. Нет, вы только посмотрите на это! Сколько уровней уничтожено?

— Пожар распространился на двенадцать уровней, — ответил механический голос. — По данным службы безопасности, потери составляют четыреста тридцать семь человек погибших и восемьдесят четыре — пропавших без вести.

— Какие потери в имперских войсках? — спросил Клеон.

— Минимальные. Несколько солдат пострадали при усмирении взбунтовавшихся механиков.

— Так, понятно. В самом деле потери невелики. — Клеон вплотную подошел к голограмме. Объектив телекамеры скользнул вниз, в глубину выгоревшей ямы. Края шахты напоминали обгоревший дочерна слоеный пирог, на всех уровнях-этажах бушевало пламя, металл конструкций оплавился и растрескался от жара. То тут, то там вспыхивали снопы голубоватых искр от короткого замыкания в электропроводке. Пожарные команды трудились на износ, заливая горящие этажи потоками воды, но пока их усилия не увенчались заметным успехом.

Потом голопроектор показал вид издалека — с орбитальной наблюдательной станции. Наблюдательная программа работала идеально, показывая Императору всю широту своих возможностей. Гэри подумал, что наблюдателям не так уж часто выпадает случай выслужиться перед Императором. Клеон Спокойный — таким не очень лестным прозвищем наградили нынешнего Императора — был совершенно безразличен к большинству страстей, волнующих человечество.

Единственным ярко-зеленым пятном на всей планете были Императорские Сады. Свежая зелень Садов отчетливо выделялась на сером и буро-коричневом фоне кровель и поверхностных агроплантаций. От полюса к полюсу через всю планету тянулись угольно-черные пластины солнечных батарей и серо-стальные конструкции перекрытий. Ледовые шапки с полюсов были давным-давно растоплены, и все воды морей Трентора собраны в подземных цистернах.

На Тренторе проживало около сорока миллиардов человек — в едином всепланетном мегаполисе, погруженном в землю на глубину не менее километра. Запрятанные в безопасных, хорошо защищенных подземных камерах, эти миллиарды давно привыкли к тесноте и искусственному воздуху и панически боялись открытых пространств, к которым в принципе можно было подняться на обычном лифте.

Объектив проектора снова вернулся вниз, в глубину выгоревшей ямы. Гэри различил в голограмме маленькие скрюченные , фигурки людей, которые погибли, не сумев убежать от смертоносного пламени. Сотни погибших… У Гэри похолодело в животе. При такой скученности населения любая катастрофа всегда уносит огромное количество жизней.

И все же, подсчитал Гэри, на один квадратный километр площади должно приходиться около сотни людей. Но люди расселяются не равномерно. Они предпочитают тесниться в особо престижных районах — но только из прихоти, не по необходимости. В цистернах глубоко под землей довольно воды, в огромных подземных пещерах работают автоматизированные заводы, фабрики и шахты, в других подземельях выращивают сырье, из которого изготавливают пищевые продукты — и для всего этого почти не требуется непосредственного участия людей, человеческий труд не используется практически нигде. Общий контроль над автоматическими механизмами лежит на плечах механиков и техников. И вот теперь эти самые техники превратили в кромешный ад огромный кусок запутанного подземного лабиринта — Трен-тора. И Клеон, вне себя от злости, наблюдает чудовищную картину бедствия, смотрит, как огненные зубы пожирают один за другим целые кварталы жилых уровней.

Голопроектор бесстрастно передавал страшные картины: извивающиеся в предсмертных корчах человеческие фигурки, охваченные оранжевыми языками пламени. «Ведь это же настоящие живые люди, а не цифры статистического отчета», — напомнил себе Гэри. Ему сделалось дурно от этой мысли, к горлу подкатил ком. Правитель, облеченный огромной властью, должен уметь игнорировать боль и смерть. Но сможет ли он, Гэри Селдон, когда-нибудь этому научиться?

— Вот вам еще одна загадка, мой дорогой Селдон, — неожиданно сказал Клеон. — Почему техники устроили это широкомасштабное «недоразумение», как выразился мой советник? А?

— Я не…

— Но этому должно быть определенное психоисторическое объяснение!

— Вероятно, истинная причина этого феномена скрыта за внешними проявлениями…

— Так проработайте этот вопрос! Выясните эту причину!

— О, да, конечно, сир.

Гэри знал уже достаточно. Теперь он просто смотрел, как мрачный Император в полном молчании расхаживает перед огромной, во всю стену, картиной страшной кровавой бойни. Гэри подумалось, что, наверное, Император потому обычно так спокоен, что за свою жизнь успел повидать слишком много ужасных картин. И по сравнению с тем, что он видел, бледнеют даже самые страшные кошмары. Печальная мысль: неужели и с наивным, простодушным Гэри Селдоном когда-нибудь произойдет то же самое?

Клеон, по-видимому, придумал, что предпринять. Не прошло и нескольких минут, как Император отвернулся от голограммы, взмахнул рукой, и картина исчезла. Под сводчатым потолком Зала Аудиенций зазвучала приятная тихая музыка, стало заметно светлее. Появились слуги, принесли напитки и закуски. Слуга предложил Селдону стимулятор. Гэри отказался. Ему не по душе были внезапные стремительные перемены настроения. Однако при дворе Императора это, по всей видимости, было обычным делом.

Тут Гэри вдруг понял, что уже несколько минут какая-то мысль не дает ему покоя. А поскольку Император молчал, Гэри счел возможным, наконец, высказать то, что его беспокоило. И когда Клеон взял стимулятор, Гэри нерешительно заговорил:

— Э-э-э… Сир? Я…

— Да? Нюхнешь разок?..

— Нет, благодарю вас, сир. Я… Я поразмыслил о ренегатах и этой женщине, Катонин.

— О, ради бога, к чему это сейчас?.. Не забивайте себе голову ерундой, Гэри, расслабьтесь немного.

— Сир, а представьте, что будет, если уничтожить ее личность? Рука Императора застыла на полпути, не донеся стимулятор до носа.

— То есть?

— Эти люди стремятся умереть, чтобы таким образом привлечь к себе внимание и, если можно так сказать, заполучить бессмертную славу. Они, по-видимому, считают, что будут жить и после смерти, в людской молве. Так отнимите у них эту славу! Не допустите, чтобы стали известны их настоящие имена. Сделайте так, чтобы их никто не знал. И пусть во всех официальных документах их именуют какими-нибудь безличными псевдонимами, притом обидными. Клеон нахмурился.

— Псевдонимами?..

— Например, пусть эту женщину, Катонин, назовут Сумасшедшей номер один. А следующего такого ренегата — Сумасшедший номер два. Прикажите своей Императорской властью ни в коем случае не именовать, к примеру, эту Катонин как-то иначе. И тогда она как личность навсегда исчезнет из истории. И не получит никакой посмертной известности.

Клеон просиял.

— Прекрасная мысль! Так и сделаем. Я не просто лишу их жизни, я могу уничтожить их личности!

Гэри спокойно улыбался, наблюдая, как Клеон вызвал секретаря и продиктовал ему набросок нового Императорского Указа. Гэри искренне надеялся, что уловка сработает. Но в любом случае ему удалось главное — он соскочил с крючка. Клеон, похоже, даже не заметил, что такое решение проблемы не имеет ничего общего с психоисторией.

Довольный собой и жизнью, Гэри принялся за еду. Деликатесы были поистине бесподобны.

Клеон снова повернулся к нему.

— Господин премьер-министр, я хочу, чтобы вы встретились с кое-какими людьми, — сказал Император. — Они, несомненно, окажутся полезными — даже математику.

— Я польщен, мой Император…

Дорс не раз читала ему нравоучения: что надо говорить, когда тебе кажется, что сказать нечего. И вот Гэри воспользовался одной из ее подсказок:

— Все, что может принести пользу людям…

— Ах, да, люди… — промурлыкал Император. — Я столько о них слышал, вы не представляете…

Тут Гэри сообразил, что Клеону по долгу службы всю жизнь приходится выслушивать напыщенные патетические речи.

— Прошу прощения, сир, я…

— Ничего, вы как раз напомнили мне о результатах опроса, который проводили мои специалисты по Трентору. — Клеон взял пирожное из рук прислужницы вполовину меньше его ростом. — Они спрашивали: «Какова, по вашему мнению, причина безразличия и отсутствия интереса к политике среди широких масс населения Трентора?» И знаете, что отвечало подавляющее большинство опрошенных? «Не знаю и знать не хочу» и «мне все равно».

Только когда Клеон рассмеялся, Гэри понял, что это была шутка.

Глава 3

Когда он проснулся, в его голове роились всяческие идеи.

Гэри научился лежать спокойно, лицом вниз, в тончайшей паутине силовых пучков электростатического поля, которое окутывало его голову и шею, сохраняя оптимальную кривизну изгиба позвоночника… научился полностью расслабляться… в таком состоянии легкие мимолетные мысли могли течь спокойным и свободным потоком, сливаться вместе, соединяться и перемешиваться, разделяться на фрагменты…

Он научился этому приему, когда работал над своей диссертацией. Так получалось, что за ночь сна его подсознание выполняло большую часть работы, и утром ему оставалось только проснуться и подвести итоги. Но эти мельчайшие крупинки мыслей лучше всего собирались в чудесном решете полудремы.

Гэри резко поднялся в постели и быстро сделал три короткие пометки на ближнем к нему краю стола. Эти наброски он позже занесет в свой главный компьютер, который стоит в кабинете, — но только когда до него доберется.

Дорс сладко потянулась.

— У-у-у-у… Великий мыслитель не ведает сна…

Гэри сидел, отрешенно уставившись куда-то невидящим взглядом, и промычал в ответ что-то нечленораздельное.

— Эй, перед завтраком хорошо бы подумать немного о нуждах плоти…

— Послушай, мне тут в голову пришла одна идея… Что ты скажешь о…

— Господин профессор Селдон, я не создана для того, чтобы обсуждать ваши мудрые идеи!

Гэри, наконец, очнулся, вышел из транса. Дорс откинула одеяла, и его взору предстали прекрасные длинные, стройные ноги… Тело Дорс было сотворено сильным и быстрым, но эти качества прекрасно сочетались с женственностью форм, к гладкой коже было так приятно прикасаться, она была так упруга и податлива… Гэри мгновенно оставил свои мудреные раздумья и переключился на…

— Ну да, конечно, нужды плоти… Ты создана совсем для других целей…

— Попроси какого-нибудь ученого лингвиста, чтобы он точно объяснил тебе значение этого слова.

В шутливой потасовке, которая последовала за этими словами, нашлось место и смеху, и нежности, и внезапным вспышкам страстного влечения, но самое замечательное — пока длилась эта веселая возня, Гэри совершенно некогда было думать. Он понимал, что именно этого ему и не хватало, что напряжению, не оставлявшему его последние несколько дней, просто необходима была разрядка, — а Дорс понимала это, наверное, еще лучше.

От блаженной расслабленности их отвлекли приятные запахи кофе и горячего завтрака, доставленных автоматами. По экрану, встроенному в дальнюю стену, побежали колонки новостей. Гэри постарался не обращать внимания на большую часть сообщений. Дорс уселась на кровати и стала расчесывать волосы, сосредоточенно глядя в стену.

— Похоже, дело завязло в Верховном Совете… — сказала она. — Они даже отвлеклись от извечного поиска финансов и спорят теперь о суверенитете секторов. Если далити…

— Стой, погоди! Я ничего не желаю об этом слышать, пока мой завтрак не переварится.

— Но ведь ты просто обязан быть в курсе событий!

— Нет, пока не обязан.

— Ты знаешь, я не допущу, чтобы ты делал что-то опасное… Так вот, невнимание — это, по-моему, большая глупость с твоей стороны.

— Интриги, перетасовки в Совете, кто наверху, кто внизу — нет уж, увольте! Меня интересуют только факты.

— Так ты у нас любитель фактов, да?

— Безусловно.

— Факты иногда бывают очень неприятными…

— А иногда факты — это все, что у нас есть, — Гэри с минуту подумал, потом добавил:

— Факты и любовь.

— Любовь — тоже факт.

— Моя — да. Но не ослабевающий веками интерес людей к так называемым любовным историям позволяет предположить, что для большинства людей любовь — не факт, а мечта.

— Это всего лишь предположение — гипотеза, как говорите вы, математики, — заметила Дорс.

— Обоснованная гипотеза. И, если уж точно придерживаться терминов, то это все же предположение.

— Ой, не надо, пожалуйста, этих уточнений!

Гэри быстро склонился к Дорс, обхватил ее руками и с заметным усилием (которое ему не удалось скрыть, как он ни старался) поднял.

— Но вот это — это самый что ни на есть настоящий факт!

— Ах, Гэри! — Дорс обняла мужа и наградила страстным поцелуем. — В мужчинах столько безрассудства…

Поглощение пищи доставляло Гэри множество самих разнообразных приятных ощущений. Он вырос на ферме и с детства привык к плотным, вкусным завтракам. Дорс же питалась весьма умеренно. Она утверждала, что у нее только два кумира — физические упражнения и Гэри Селдон, и первое необходимо для того, чтоб поддерживать себя в форме ради второго. Гэри щелкнул переключателем, и на его половине стенной панели высветилась подборка последних городских новостей. Гэри интересовало, как общественность относится к скандалам в Верховном Совете.

Будучи математиком, Гэри Селдон обычно любил вникать в подробности. Но, минут пять послушав новости, он в раздражении хлопнул ладонью по столу.

— Эти люди определенно растеряли последние остатки здравого смысла! Никакой премьер-министр не сможет уберечь их от их собственной непроходимой наивности!

— Моя задача — уберечь тебя от них, — вставила Дорс. Гэри отключил свое головидео и посмотрел на то, что изучала Дорс, — роскошную трехмерную диаграмму фракций и группировок в Верховном Совете. Яркими красными линиями были выделены те фракции, что пользовались влиянием и поддержкой в Малом Совете, представлявшем собой разворошенное змеиное гнездо.

— Ты ведь не думаешь, что эта штука с премьер-министром может в самом деле сработать? — спросил Гэри.

— Вообще-то, по-моему… может.

— Но они совершенно правы, я недостаточно квалифицирован для этой работы.

— А Клеон?

— Ну, его с детства воспитывали как раз для того, чтобы он делал то, что делает.

— Ты уклоняешься от ответа.

— Вот именно… — Гэри расправился с бифштексом и принялся за пышный омлет. Вчера он на всю ночь оставил включенным электростимулятор для мышц и здорово проголодался. Из-за стимулятора и еще из-за приятной склонности Дорс заменять утреннюю зарядку сексом.

— Надеюсь, твоя нынешняя стратегия — наилучшая, — задумчиво сказала Дорс. — Ты — математик, ученый, парящий в заоблачных высотах своей науки… далеко-далеко от всех мелочных мирских склок и дрязг.

— Совершенно верно. Никто не станет резать глотку человеку, у которого нет никакой реальной власти.

— Однако человека, который стоит у кого-нибудь на пути к обретению этой самой власти, непременно захотят «убрать».

Гэри ужасно не хотелось в такую рань думать о подобных гнусностях. И он полностью переключил свое внимание на омлет. Все вкусовые особенности блюд были тщательно просчитаны и подогнаны под его, Гэри, личные предпочтения в еде, поэтому совсем не думалось о том, что всю пищу кухонная машина производит из продуктов, выращенных на подземных гидропонных фабриках. Яйца, из которых был сделан этот роскошный омлет, никогда не бывали в утробе курицы. Мясо получалось сразу таким, как он ел, — без намека на шкуру, кости, прожилки и жир. Морковь росла без пучка ненужных листьев на верхушке. Пищевые машины были почти совершенны в воспроизведении вкусовых качеств продукта, однако сотворить настоящую живую морковку им было не под силу. Но для Гэри было важно только одно: омлет ему нравился. А мелкие подробности — вроде того, соответствует ли он омлету из настоящих яиц, поджаренному настоящим поваром, — не имели никакого значения. Главное, чтобы было вкусно.

Тут Гэри заметил, что Дорс уже какое-то время говорит об интригах в Верховном Совете, а он пропускает ее слова мимо ушей. Дорс давала рекомендации, как лучше всего обходиться с надоедливыми репортерами, как отвечать на телефонные звонки, и еще кучу всего в том же роде. Сейчас все только и знают, что дают ему советы…

Гэри покончил с завтраком, выпил чашечку кофе и почувствовал, что, наконец, готов начать новый рабочий день — как математик, а не как министр.

— Почему-то вспомнилось, что любила повторять моя матушка. Знаешь, как насмешить Бога?

Дорс запнулась на полуслове и в недоумении уставилась на мужа широко раскрытыми глазами.

— Как — что? А, это такая шутка?

— Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Дорс рассмеялась.

За дверью их, как всегда, поджидали гвардейцы спецслужбы. Гэри казалось, что в их постоянном присутствии нет никакой необходимости — вполне достаточно одной Дорс. Но он все равно не сумел бы убедить в этом Имперскую службу безопасности. На верхних и нижних этажах тоже дежурили имперские гвардейцы, обеспечивая всестороннюю непробиваемую защиту от всяческих неожиданностей. Проходя по улицам университетского городка, Гэри то и дело кивками здоровался со знакомыми, но присутствие гвардейцев удерживало людей на расстоянии, так что невозможно было даже перекинуться с друзьями парой слов.

У Гэри было немало важных дел в Отделении Математики, но он, повинуясь инстинкту, в первую очередь взялся за расчеты. Не отвлекаясь ни на что другое, Гэри просмотрел то, что записал ночью в блокнот, который держал на прикроватном столике, и погрузился в размышления. С отсутствующим видом он сидел и вычерчивал пальцем в воздухе какие-то бессмысленные фигурки, которые больше всего напоминали кастрюлю. Так он просидел больше часа.

Когда Гэри Селдону было лет десять, школьные учителя вдалбливали ему в голову, что математика — это всего лишь умение ловко обращаться с определенными, известными простыми величинами. Что-то вроде искусства быстро и верно подсчитывать деньги. Надо только выучить зависимости и теоремы — и соединить их вместе.

Не сразу, ой как не сразу сумел он подняться до того, чтобы различить сложные взаимосвязи между отдельными математическими дисциплинами. Величественные кружевные арки мостов уводили от ровных долин топологии в причудливую путаницу дифференциалов или от кропотливо прорисованного изящества теории чисел в зыбучие пески комбинаторного анализа. И только тогда Гэри стал воспринимать математику как огромный мир, существующий в сознании, мир, по которому можно путешествовать, который можно исследовать.

И чтобы изучать безбрежные просторы этого мира, Гэри погружался в размышления и работал в особом, «мыслительном» режиме… Это был поток непрерывного течения мыслей, когда Гэри мог полностью сосредоточиться на интересующем его вопросе, мысленно выделить проблему, закрепить ее, словно мушку в куске янтаря, и рассматривать со всех сторон, пока она не раскроет свои секреты.

Телефонные звонки, люди, политика — все это принадлежало реальному времени и тормозило отлаженную машину мыслей Гэри Селдона, безжалостно расхищало его «мыслительное» время. А потому с утра Гэри обычно предоставлял разбираться с реальным миром Юго, Дорс и прочим.

Но сегодня утром именно Юго вывел его из блаженной сосредоточенности. Защитное поле двери затрещало, в комнату проскользнул Юго и сказал:

— Я только на пару секунд… Посмотри, как тебе эти бумаги — в порядке?

Они с Юго осуществляли свои разработки по психоистории под безобидным прикрытием и регулярно публиковали результаты научных исследований в области нелинейного анализа «социальных узлов и противоречий» — почтенной и скучной отрасли истории. Эти работы были посвящены анализу социальных подгрупп и фракций на Тренторе или, реже, на других планетах.

Собственно, все эти исследования были необходимы для психоистории — из них складывались части математических выражений, которые Юго упорно именовал «уравнениями Селдона». Самого Гэри название немного раздражало: он очень старался, чтобы его имя никак не связывалось с этой теорией.

И хотя редкий час его жизни обходился без размышлений о психоистории, Гэри старался не смешивать науку и собственное мировоззрение. Ничто, свойственное какой бы то ни было конкретной личности, не может описать все многообразие великого и ужасного, святого и гнусного, что появилось за тысячелетия истории человечества. Один человек просто не сможет вместить в себя все это.

Юго включил голопроектор, и перед Гэри Селдоном высветились стройные линии графиков с текстовыми расшифровками.

— Посмотри, я по всем параметрам проанализировал кризис далити. Чисто и точно, как ты любишь.

— М-м-м… А что за кризис далити? Юго искренне изумился.

— Да ведь мы же не представлены в Совете, как должно!

— Но ты живешь в Университетском секторе, а не в Дали?

— Кто родился далити — тот останется им навсегда. Ты и сам точно так же думаешь про свой родной Геликол, разве нет?

— Геликон. Я так понимаю, вам недостаточно мест в Малом Совете?

— В Верховном тоже!

— Согласно Кодексу…

— Он безнадежно устарел!

— Далити представлены в Советах пропорционально…

— А наши соседи, ратаннанцы и квиппонцы, сговорились и вместе под нас подкапываются.

— Ты о чем?

— Множество далити живут в других секторах. И они не имеют представительства в Советах.

— Ты говоришь о нашем Университетском…

— Послушай, Гэри, ты же геликонец! Неужели не понимаешь? Множество секторов, и в них — миллионы далити, не представленные в правительстве, сообразил? Дали — не просто сектор. Далити — это отдельный народ.

— В Кодексе есть положения, рассчитанные на то, чтобы гражданские права отдельных народностей и этнических групп не ущемлялись…

— Они не срабатывают.

Глаза у Юго разгорелись, на скулах вздулись желваки. По напряженному выражению лица Гэри понял, что для Юго гражданские права далити — тема крайне важная и вряд ли он в состоянии спокойно рассуждать. Селдон кое-что понимал в медленно назревающих кризисах законодательств. Кодекс Законов мог удерживать равновесие сил на протяжении многих тысячелетий, но только при своевременном введении в него необходимых поправок и дополнений. Похоже, и сейчас понадобится что-то подобное.

— Да, мы с тобой уже обсуждали эту тему. Так что ты там вычислил?

— Смотри, я провел социофакторный анализ, и…

У Юго было врожденное интуитивное чутье на нелинейные закономерности. Гэри всегда нравилось смотреть, как его помощник, увлеченно размахивая в воздухе своими крупными руками, выхватывает самую суть проблемы и отбрасывает все побочное, несущественное, обращает в прах все возражения. А его расчеты и вправду были хороши, разве что чуточку страдали упрощенностью.

Научные работы на тему «социальных узлов и противоречий» обычно не вызывали интереса у аудитории. И многие математики считали автора этих работ подающим надежды молодым человеком, которому не суждено в полной мере раскрыть свои дарования. Гэри Селдона такое отношение вполне устраивало. Правда, некоторые коллеги-математики подозревали, что на самом деле Селдон скрывает истинные результаты своих исследований. С этими коллегами Гэри был любезен и обходителен, но ни единым намеком не подтверждал их догадки.

— …так что мы имеем назревшее противоречие в Дали — это точно, я уверен на все сто, — закончил Юго.

— Это очевидно — то же самое твердят во всех выпусках новостей.

— Да, но я математически доказал, что кризис действительно назрел.

Гэри постарался сохранить на лице серьезное выражение. Все-таки Юго серьезно работал над этой проблемой.

— Ты проанализировал только один, основной, фактор. Но на это социальное противоречие влияют и другие факторы, а ты не вводишь их в уравнение, — спокойно заметил Гэри.

— Ну, да, конечно, только все кругом и так прекрасно знают, что…

— То, что все и так прекрасно знают, не нуждается в особых доказательствах. Конечно, если это соответствует действительности.

На лице Юго отразилась целая гамма чувств: удивление, решимость, гнев, обида, растерянность.

— Гэри, ты считаешь, что далитанские требования несправедливы?

— Справедливы. — На самом-то деле Гэри совершенно не волновали проблемы далити, но было бы глупо говорить это вслух. — Послушай, работа стоящая. Так что давай, публикуй.

— Но, Гэри, эти три основных уравнения по противоречию — они ведь твои.

— Вовсе не обязательно об этом упоминать.

— Ну да, как и раньше. Только я все равно укажу тебя как соавтора.

Гэри нахмурился было, но решил, что на этот раз правильнее будет согласиться: Юго нужна моральная поддержка.

— Хорошо, делай, как знаешь.

Юго принялся обсуждать подробности публикации, и Гэри слушал, рассматривая вереницу голографических таблиц и уравнений. Условная схема, изображающая тренторианскую демократию, таблицы зависимостей социальной напряженности, вся методика целиком… Немного скучно. Но вполне убедительно Для тех, кто подозревает, что Селдон утаивает основные результаты своих исследований — тем более что он и вправду их утаивает.

Гэри вздохнул. Дали — настоящий гнойный нарыв в тренторианской политике. Далити на Тренторе отражали, как зеркало, всю культуру галактической Зоны Дали. У каждой крупной галактической Зоны был на Тренторе свой собственный сектор, через который и осуществлялись мелкие и крупные политические интриги и махинации.

Но все, что касалось Дали, вместе взятое, было сущим пустяком по сравнению с тем, что хотел исследовать Гэри Селдон, — мелочью, простой и заурядной. То уравнение социального противоречия, с помощью которого Юго проанализировал представительство секторов в Верховном Совете, гораздо хуже отражало глобальные закономерности на Тренторе.

Весь Трентор целиком — мир, измененный человеком, приспособленный для нужд людей, со всеми его замысловатыми взаимоотношениями, бессмысленными случайностями, совмещением несовместимого, тонкими, едва различимыми зависимостями и закономерностями… Уравнения Гэри Селдона до сих пор были достаточно совершенными, чтобы описать эту раковину с плотно стиснутыми створками: внутри нее варились, как в адском котле, жизни и судьбы сорока миллиардов людей.

А со всей Империей дело обстояло еще хуже!

Люди, сталкиваясь с чем-то сложным и непонятным, стараются найти выход из трудного положения. При этом они склонны приводить сложное к простому. Они выискивают простые решения, придумывая что-то на ходу или прибегая к общеизвестным, не раз оправдывавшим себя правилам поведения в похожей ситуации. И так — до тех пор, пока не наткнутся на нагромождение сложностей, на стену, слишком прочную, чтобы ее можно было пробить, слишком высокую, чтобы на нее можно было вскарабкаться.

Там-то они и застревают. Продвижение вперед заканчивается. И начинаются бесконечные обсуждения, закулисные склоки, нарастает всеобщее раздражение — а в финале все выливается в рискованную авантюру.

Империя, состоящая из двадцати пяти миллионов населенных миров, — это проблема. Даже осознать эту проблему — гораздо сложнее, чем разобраться во всей остальной части Вселенной, хотя бы потому, что в остальной части Вселенной нет галактик, населенных людьми. Беспорядочные перемещения звезд и газов — просто детские игрушки по сравнению с причудливыми движениями людских масс.

Временами Гэри делалось не по себе от сознания глобальности задач, которые он ставил перед собой. Хватило бы и одного Трентора, его восьмисот секторов с сорока миллиардами населения. Где уж тут замахиваться на всю Империю, с двадцатью пятью миллионами планет, на каждой из которых живет в среднем около четырех миллиардов! Это же более сотни квадрильонов живых душ!

Отдельные миры связаны между собой тонкой сетью гиперпространственных тоннелей — это, по крайней мере, упрощает некоторые экономические вопросы. Но информация, распространяющаяся через гиперпространственные тоннели, то есть быстрее скорости света, чистая энергия с нулевой массой — расходится по всей Галактике, неся с собой волны дестабилизации. Какой-нибудь фермер с Окатуна узнает о том, что где-то на другом конце галактической Спирали свергнуто правительство, всего через несколько часов после того, как запеклась кровь на плитах дворцовых коридоров.

Каким же должно быть уравнение, чтобы описать все это?

Совершенно очевидно, что галактическая Империя недоступна пониманию любого человеческого или компьютерного интеллекта. Здесь может сработать только серия обобщающих закономерности уравнений, которые не прослеживают каждую отдельно взятую подробность.

А это означает, что отдельная личность — ничто в сравнении с тем, что по-настоящему стоит изучать. Для хода истории даже миллион человек не более значимы, чем одна дождевая капля, упавшая в озеро.

Гэри вдруг особенно остро ощутил, насколько правильно он поступает, храня психоисторию в тайне. Как, интересно, люди отнеслись бы к тому, что он считает их ничего не значащими, если бы об этом узнали?

— Гэри, Гэри!..

Снова он задумался! Юго все еще у него в кабинете.

— Извини, я немного отвлекся. Размышлял…

— Научная конференция, Гэри.

— Какая конференция?

— Ты назначил на сегодня научную конференцию.

— О, нет, только не это! — Гэри еще не дошел и до середины расчетов. — Можно ее отменить или перенести?..

— Это для всего-то Отделения Математики? Они уже ждут. Гэри обреченно поплелся вслед за Юго в конференц-зал.

Места во всех трех ярусах зала заседаний были уже заполнены. Сейчас в Отделении Математики, которое всегда считалось высококлассным и престижным благодаря личному патронажу Императора Клеона, собрались, пожалуй, лучшие из лучших умов Трентора — хотя как можно найти мерило уму? Здесь были специалисты по множеству математических дисциплин, в том числе и таких, само назначение которых Гэри Селдон едва мог себе представить.

Гэри занял свое место на возвышении в самом центре зала. Математики любят геометрические параллели, которые отражают взаимоотношения в реальном мире. А потому заслуженные профессора сидели на круглом возвышении в центре зала, в мягких аэрокреслах с удобными подлокотниками.

Вокруг центрального возвышения, несколькими ступенями ниже, кольцом располагались кресла адъюнкт-профессоров тоже людей почтенных, с достаточно высоким положением в научном мире, но еще не достигших высшей точки в своей карьере. Кресла у адъюнкт-профессоров были тоже удобны, хоть и лишены индивидуального компьютерного и голографического оборудования.

Еще ниже, практически на полу конференц-зала, безо всяких возвышений, полукруглыми рядами стояли простые стулья для профессоров, не занимающих в настоящее время официальных должностей. Более почетными считались места, расположенные ближе к центру зала. А позади профессорских стульев стояли вдоль стен обыкновенные длинные скамейки, вообще лишенные какого бы то ни было компьютерного обеспечения — скамейки для инструкторов и ассистентов. На одной такой скамейке пристроился и Юго Амариль. Он сидел, неловко ссутулившись, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

Гэри находил то возмутительным, то забавным — в зависимости от настроения, — что Юго, один из наиболее ценных научных работников Отделения Математики, занимает столь низкое положение в университетской иерархии. Однако за то, что психоисторию приходилось держать в тайне, следовало расплачиваться. Стараясь хоть как-то возместить Юго этот вынужденный недостаток признания, Гэри предоставил ему роскошный просторный кабинет для работы и прочие мелкие привилегии. Самого же Юго, казалось, не особенно волновало несоответствие его заслуг положению в обществе — ему ведь и так посчастливилось подняться по служебной лестнице гораздо выше, чем он когда-либо мечтал. И к тому же — минуя обязательные экзамены Гражданской Службы.

Сегодня настроение у Гэри было хорошее, и он решил, что небольшое озорство ему простят.

— Благодарю вас, коллеги, за то, что вы так дружно пришли на эту конференцию. Нам нужно обсудить немало важных административных вопросов. Юго?

В зале зашептались. Юго удивленно вскинул брови, но быстро совладал с собой и прошел из задних рядов к возвышению, с которого обычно выступали докладчики.

Ему уже приходилось вести кафедральные собрания и научные конференции, хотя как сотрудник кафедры он только сообщал о них, назначал время проведения и утверждал повестку дня.

Гэри знал, что многие считают его сильной личностью уже за то, что он всегда глубоко вникает в суть вопросов, которые обсуждаются на этих собраниях. Таково было довольно распространенное мнение, общеизвестное, но ошибочное. Гэри обнаружил, что, председательствуя на собраниях, он обычно несколько отступает от своей обычной точки зрения. Оказалось, для того, чтобы в зале разгорелась оживленная дискуссия, ему надо в какой-то момент просто сделаться незаметным — молча сидеть в своем кресле и слушать, делая заметки по ходу обсуждения, и высказываться только по ключевым вопросам.

Много лет назад Юго поинтересовался, зачем он это делает, но тогда Гэри только отмахнулся и ушел от прямого ответа. «Я не лидер», — только и сказал он. Юго тогда посмотрел на него как-то странно, словно говоря: «А кто же тогда, интересно?»

Гэри улыбнулся своим мыслям. Некоторые профессора, из сидевших на самых почетных местах, тихонько переговаривались между собой, поглядывая на него. Юго тем временем огласил повестку дня. Говорил он быстро, сильным, хорошо поставленным голосом.

Гэри откинулся на спинку кресла и наблюдал, как на лицах его достопочтенных коллег проявляется с трудом скрываемое раздражение. Они морщили носы и кривили губы, слыша резкий далитанский акцент Юго. Кто-то шепнул на ухо соседу: «Далити!» — а тот ответил: «Просто возмутительно!»

Да, надо-таки время от времени «давать им доброго пинка», как называл это его отец. И Юго это тоже пойдет на пользу. Пусть прочувствует, каково оно — управляться с целым Отделением научных работников.

И вообще, работа премьер-министра наверняка окажется куда хуже этой. И ему может понадобиться заместитель.

Глава 4

— Нам скоро выходить, — сказал Гэри, делая пометки в блокноте.

— Скоро? Но до начала приема еще уйма времени, — Дорс аккуратно разгладила складки на платье и критически оглядела свое отражение в зеркале.

— Я хочу немного прогуляться по пути.

— Ты не забыл — прием будет в секторе Дали, — напомнила Дорс.

— Да, забавно.

Она не без усилия стянула с себя узкое, облегающее фигуру платье и сказала:

— Какая досада, что сейчас в моде именно это! Оно мне не идет.

— Ну так надень что-нибудь другое.

— Дорогой, это твой первый выход в высшее общество по делам Империи. Ты должен выглядеть наилучшим образом.

— Это надо понимать так: я должен позаботиться о том, чтобы ты выглядела наилучшим образом, сопровождая меня на этот прием в высшем обществе.

— А что? Тебе-то самому достаточно надеть парадную форму университетского профессора.

— То есть то, что требуется. Я хочу показать всем, что я и в самом деле всего лишь университетский профессор.

Дорс еще какое-то время возилась со своим платьем, потом сказала:

— А знаешь, некоторым мужчинам нравится смотреть, как их жены наряжаются…

Гэри оторвался от своих записей и проследил, как Дорс заканчивает облачаться в очередное облегающее одеяние — на этот раз в костюм янтарного цвета с голубой отделкой.

— Надеюсь, ты не хочешь, чтобы у меня помутилось в голове от возбуждения и чтобы мне пришлось терзаться все время, пока мы будем на приеме?

Дорс скорчила озорную рожицу.

— Представь себе, именно этого я и добиваюсь!

Гэри откинулся на спинку кресла и театрально вздохнул.

— Математика — вот моя прекрасная леди. Она не так требовательна, как другие.

Дорс тотчас же запустила в него туфлей, промахнувшись всего на пару сантиметров. Гэри только улыбнулся.

— Тише, тише!.. А то наши бравые гвардейцы-охранники прибегут меня спасать.

Дорс — она как раз добавляла к своему наряду последние штрихи — удивленно оглянулась на мужа и сказала:

— Дорогой, ты сегодня еще больше рассеян, чем обычно.

— Так всегда бывает, когда я применяю свои исследования к реальным закоулкам и трещинам жизни.

— Снова твой извечный вопрос? Что на самом деле важно для истории?

— Я бы предпочел знать, что на самом деле для нее не важно.

— По-моему, обычного глобально-исторического подхода, с экономикой, политикой и всем остальным, недостаточно.

Гэри оторвался от своих записей и внимательно посмотрел на жену.

— Некоторые историки считают, что необходимо изучить и вычислить мелкие правила и закономерности общества для того, чтобы понимать глобальные исторические законы, которые заставляют их работать.

Дорс недоверчиво скривила губы.

— Я знакома с этими исследованиями. Маленькие правила и большие законы. А как насчет упрощений? Может быть, большие законы как раз и сводятся к этим самым маленьким правилам?

— Нет, определенно нет.

— Пример, пожалуйста!

Гэри собрался снова погрузиться в размышления, но от Дорс было не так-то просто отвязаться. Она ткнула его под ребра и повторила:

— Пример!

— Ну, ладно. Вот, к примеру, правило: «Если тебе попадется что-нибудь, что тебе нравится, покупай это в таком количестве, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь, потому что это наверняка сразу же перестанут производить».

— Ерунда какая! Ты шутишь?

— В каждой шутке только доля шутки, Дорс. Дело и в самом деле обстоит так.

— Ладно. И ты всегда следуешь своему правилу?

— Неукоснительно.

— Не верю!

— А ты вспомни, что ты увидела, когда первый раз заглянула в мой платяной шкаф?

Глаза у Дорс изумленно расширились. Потом она улыбнулась, вспомнив. Она тогда из любопытства открыла большую, но непрочную на вид дверь, за которой обнаружилась гардеробная. На ровных рядах полок лежала одежда, аккуратно рассортированная по виду и цвету. Тогда Дорс несказанно изумилась и воскликнула:

— Шесть синих костюмов… Не меньше дюжины пар туфель, и все — черные… А рубашки!.. Белые, оливкового цвета, несколько красных. Рубашек здесь целый склад — штук пятьдесят. Так много — и все одинаковые.

А Гэри сказал:

— Зато все они такие, как мне нравится. И по утрам мне никогда не нужно думать, что надеть. Я просто выбираю любую, наугад.

— А я думала, ты каждый день носишь одно и то же…

— Одно и то же? Ты хочешь сказать, я хожу грязным? — возмутился Гэри.

— И правда, если бы ты не переодевался…

— Теперь убедилась, что я каждый день одеваюсь в чистое? — рассмеялся Гэри, вспомнив в подробностях тот день. — А вообще я хожу в одинаковой одежде потому, что она мне нравится. И, заметь, сейчас такую не найдешь ни в одном магазине.

Дорс просмотрела вещи на полках и согласилась.

— И верно… Такое не носят — и не выпускают — уже как минимум четыре сезона.

— Вот, видишь? Правило действует.

— Я за неделю двадцать один раз выбираю, во что одеться. А тебе и выбирать не нужно.

— Ты не следуешь правилу.

— И давно ты так подбираешь одежду?

— С тех пор, как впервые заметил, как много времени у меня уходит на раздумья: что сегодня надеть. А того, что мне хотелось надеть, я зачастую не мог отыскать на магазинных полках. Тогда я вывел эту закономерность, обобщил две проблемы и нашел решение для обеих.

— Не перестаю тебе изумляться.

— Просто я привык мыслить системно.

— Ты просто одержимый!

— Это суждение, но не диагноз.

— Ты милый. Немного сумасшедший, но милый. А может, одного без другого просто не бывает.

— Это что, тоже правило? Дорс нежно его поцеловала.

— Да, профессор.

Неизбежный эскорт гвардейцев окружил Гэри и Дорс, едва они показались из своих покоев. Но супруги уже приучили гвардейцев оставлять их наедине хотя бы в кабине гравиподъемника.

На самом деле устройство гравиподъемника не имело никакого отношения к чудесам гравитации, он был детищем развитой физики электромагнетизма. Гэри кожей ощущал, как частицы тысяч и тысяч электростатических полей поддерживают их в полете сквозь причудливую карусель переменных токов. Гэри чувствовал, как электрические поля играют в развевающихся волосах, осторожно прикасаются к телу — словно передают его одно другому из рук в руки, поддерживая и мягко перемещая вверх вдоль желоба, созданного конфигурацией полей подъемника.

Когда они вышли из кабины подъемника тринадцатью этажами выше, Дорс провела по волосам программируемой расческой. Приборчик пощелкал и покорно уложил волосы Дорс в изящную модную прическу.

Они вышли на широкую пешеходную улицу, вдоль которой длинными рядами выстроились магазины. Гэри нравилось бывать в местах, где открывался обзор На сотню метров вперед и назад, — в «просторных», по тренторианским меркам, местах.

Движение на этой улице было быстрым, поскольку боковые улицы отсутствовали. Скоростная самодвижущаяся дорожка-эскалатор протянулась посередине улицы. Гэри и Дорс медленно прогуливались пешком вдоль вереницы магазинов, разглядывая витрины.

Чтобы уйти в сторону, нужно было просто спуститься или подняться на один уровень, а там встать на самодвижущуюся дорожку или вызвать платформу роботакси. По обе стороны улицы самодвижущаяся дорожка бежала в противоположную сторону. При отсутствии перекрестков и поворотов дорожные происшествия были крайне редким явлением. Многие вообще ходили только пешком — ради тренировки либо ради того, чтобы в полной мере прочувствовать невыразимое, пьянящее ощущение восторженного веселья от созерцания Трентора. Люди, приезжающие на Трентор, желали постоянно, ежеминутно видеть слияние и борьбу идей и культур всего человечества, все спады и подъемы цивилизации. Гэри тоже не избежал этого, хотя в чрезмерной дозе подобные переживания утрачивали остроту.

Пешеходы, запрудившие бульвары и шестиугольные парковые зоны, были наряжены в одежды всех двадцати пяти миллионов миров Империи. Гэри увидел своеобразные «кожаные» костюмы из шкур животных (которые, наверное, даже отдаленно не походили на мифическую лошадь). Вот мимо прошествовал мужчина в обтягивающих штанах с разрезами до самых бедер; разрезы обнажали кожу с ярко-синими полосами. Приземистая женщина щеголяла в корсаже необычной формы: два лица с открытыми ртами, из которых выглядывали обнаженные груди с сосками цвета слоновой кости. Гэри даже оглянулся и присмотрелся повнимательнее, чтобы убедиться, что все это — не настоящее. Громко переговариваясь и хихикая, прошли несколько девиц в возмутительно коротких, расшитых яркими блестками шикарных курточках. Какой-то ребенок — а может, это был нормальный взрослый, обитатель мира с высокой гравитацией? — развлекался игрой на светогитаре, беспорядочно тренькая лазерными струнами.

Эскорт имперских гвардейцев развернулся веером вокруг подопечных. Их капитан подошел к Гэри и сказал:

— Прошу прощения, господин академик, но в таком месте мы не можем гарантировать вам безопасность.

— Капитан, все это обыкновенные люди, а не какие-то наемные убийцы. Никто не мог заранее знать, что я здесь окажусь.

— Император приказал вас защищать, и мы выполняем Его приказ.

— Ничего, с непосредственной угрозой я справлюсь, — резко ответила Дорс. — И я сумею защитить его, смею вас уверить.

Губы капитана страдальчески изогнулись, но он, выдержав небольшую паузу, ответил:

— Я кое-что слышал о вас, леди. И все же…

— Прикажите своим солдатам проверять детекторами и другие уровни. Нас могут засечь сверху или снизу.

— О… Да, мэм, — и капитан отошел к своим гвардейцам. Они прошли вдоль причудливого нагромождения ажурных стен дворца Фархагала. Этот легендарный богач древности свято верил, что, пока строительство его дворца не завершится, будет длиться и его собственная жизнь. И когда сооружение очередной пристройки близилось к концу, Фархагал приказывал начать следующий этаж. Со временем каждый свободный уголок, каждая ровная площадка первоначального, достаточно простого по форме здания были облеплены нескончаемой вереницей пристроенных в невообразимом беспорядке комнат, галерей, ажурных переходов, мостиков, арок, беседок и подвесных садиков. И когда суеверного Фархагала настигло «завершение» — попросту говоря, когда он умер, — дворец так и остался недостроенным, поскольку наследники Фархагала передрались из-за дележа законной добычи — наследства — и растащили все деньги, оставшиеся от богатого родственника. А дворец пришел в запустение и вскоре превратился в зловонную грязную клоаку, куда заглядывали только грабители да неосторожные случайные путники. Гвардейцы-охранники подошли ближе, а капитан настоял, чтобы Гэри с Дорс встали на робоплатформу. Гэри смирил свое недовольство и согласился. Тем более что Дорс вся подобралась и настороженно поглядывала по сторонам — ее тоже что-то беспокоило. Кортеж безмолвно преодолевал путаницу темных коридоров дворца. В переходах такси дважды делало остановки. Когда платформа останавливалась и на станциях включалось яркое освещение, Гэри видел полчища разбегающихся по углам крыс. Он молча указал на них Дорс.

— Фу, гадость какая! — передернула плечами Дорс. — Уж хотя бы в самом-то центре Империи можно было избавиться от этих мерзких тварей!

— В наши времена — вряд ли, — сказал Гэри, а сам подумал, что крысы тут были, наверное, даже в дни расцвета Империи. Крысам нет дела до величия.

— Наверное, эти грызуны — извечные спутники человечества, — мрачно сказала Дорс. — Нет ни единой планеты, где не было бы крыс.

— В этих тоннелях робоплатформы обычно пролетают на такой большой скорости, что крыс иногда засасывает в воздухозаборники двигателей.

Дорс нахмурилась и сказала:

— Но это же опасно! Из-за этого может быть поврежден двигатель… случится авария…

— Крысам тоже приходится несладко.

Они проехали через сектор, жители которого питали непреодолимое отвращение к солнечному свету, даже в том блеклом виде, в котором свет проникал сюда сквозь верхние уровни по специальным каналам. Дорс пояснила, что исторически такое отношение сложилось из-за боязни солнечной радиации, но, как видно, страхи укрепились в человеческом сознании гораздо глубже, чем того требовала забота о здоровье.

Их робоплатформа замедлила движение, пролетая вдоль высокого круто изогнутого моста-арки над площадью, заполненной народом. Здесь не было никакого естественного освещения, только искусственное фосфорическое сияние. Сектор официально именовался Каланстрамонией, но здешних жителей называли не иначе как «привидениями». Они редко покидали границы своего сектора, и их бледные до белизны лица резко выделялись в любой толпе. Глядя на них с высоты моста, Гэри подумал, что эти люди ужасно напоминают кучу противных белых червяков, копошащихся в груде гнилого мяса.

Нынешний Зональный Имперский прием должен был состояться под куполом величественного здания в Юлианском секторе. Гэри и Дорс вошли в вестибюль в сопровождении своих гвардейцев, которые тотчас же отошли в сторону, и их сменила пятерка мужчин и женщин в простых, не привлекающих внимания деловых костюмах. Эти люди поклонились Гэри и растворились в толпе, стали прохаживаться по широкому вестибюлю и оживленно беседовать между собой, словно никогда не имели никакого отношения к Гэри Селдону.

Женщина, дежурившая у парадного входа, сделала все возможное, чтобы привлечь внимание присутствующих к прибытию Селдона, — хотя самому Гэри Селдону меньше всего хотелось внимания. Однако едва он вошел, музыка в зале сперва поутихла, а потом разлилась сложной композицией из гимна Академии и Геликонской симфонии. Лица всех присутствующих немедленно обратились к новому гостю. Протокольная команда подхватила эстафетную палочку, и Гэри с почетом проводили на балкон. А Гэри оставалось только радоваться возможности посмотреть на представление со стороны.

С балкона под самым куполом зала открывался поистине потрясающий вид. Лестница спускалась вниз бесконечной спиралью. Нижние ярусы были так далеко, что Гэри едва мог различить ступеньки переходов и ровные площадки. Эту грандиозную лестницу посетили миллиарды зрителей, в том числе — как заботливо сообщил ему провожатый — и девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят семь самоубийц (их тщательно подсчитывали в течение многих столетий).

— Сейчас, когда количество самоубийств на лестнице приблизилось к миллиону, — увлеченно продолжал гид свой рассказ, — попытки самоубийства случаются практически каждый час. Вот, к примеру, совсем недавно поймали человека, который явился в специальном голокостюме, запрограммированном после сильного удара высветить надпись «Я — миллионный». И знаете, они такие настойчивые! — закончил свое повествование гид — как показалось Гэри, с легким оттенком гордости за великую лестницу.

— Да, самоубийство — это, наверное, самое крайнее выражение недовольства собой, — заметил Гэри, стараясь отделаться от навязчивого сопровождающего.

Гид кивнул с важным видом, ничуть не смутившись, и добавил:

— Кроме того, здесь они получают хоть какое-то вознаграждение. Так сказать, утешительный приз.

У протокольной команды весь грандиозный план приема был заранее расписан до малейших подробностей. Встретить господина А, поприветствовать господина Б, кивнуть господину В…

— Пожалуйста, избегайте затрагивать в разговорах кризис в Юденской Зоне, — убедительно попросил Гэри Селдона один из распорядителей приема.

С легкостью исполню, подумал Гэри — он понятия не имел ни о каком таком кризисе.

Закуски для возбуждения аппетита были просто великолепны, последовавший за ними обед — тоже выше всяких похвал (если только качество обеда не было заслугой аппетитных закусок). Покончив с едой, Гэри выкурил немного стимулятора, принесенного великолепно одетой официанткой.

— На этом приеме тебе не придется делать ничего особенного. Просто кивай, улыбайся и соглашайся с тем, что говорят собеседники, — сказала Дорс, когда минули первые полчаса.

— Ужасно соблазнительно только этим и заниматься, — прошептал Гэри ей на ухо, когда они прошли мимо распорядителя и направились к группе зональных деятелей. Казалось, воздух в огромном зале дрожал от напряжения — собравшиеся здесь люди вовсю плели интриги, вели деловые переговоры и заключали сделки.

Прибытие Императора было обставлено с неизменной пышностью и великолепием. Согласно древней традиции, он прибыл на час позже гостей и, по тому же неписаному старинному закону, должен был рано покинуть зал, прежде чем первый из гостей собрался бы уходить. Гэри задумался: не хотелось ли Императору когда-нибудь задержаться? Ведь его уход мог прийтись как раз посередине важного и интересного разговора? Но Клеона с детства прекрасно выучили искусству быть Императором, так что такая возможность, наверное, даже не приходила ему в голову. Клеон сердечно поприветствовал Гэри, поцеловал руку Дорс, а потом, спустя всего пару минут, казалось, совсем утратил к ним интерес, перейдя вместе со своим эскортом к очередной группе людей, на лицах которых застыло нетерпеливое ожидание.

Следующая группа гостей, к которой приблизился Гэри Селдон, была определенно не такой, как все прочие. Здесь не было привычной смеси из дипломатов, аристократов и их телохранителей в одинаково-неприметных коричневых костюмах. Девушка из протокольной команды, сопровождавшая Селдона, сказала, что это все — «птицы высокого полета», очень влиятельные люди.

В центре группы — и в центре внимания — был высокий, крупный мужчина. Окружающие не сводили с него глаз и внимательно прислушивались к каждому его слову. Девушка-сопровождающая хотела было пройти мимо, но Гэри остановил ее.

— Скажите, этот человек…

— Бетан Ламерк, сэр.

— Он здорово умеет привлекать внимание толпы.

— Безусловно, сэр. Вы хотите, чтобы вас официально представили?

— Нет, не нужно. Я просто послушаю.

Это была очень удачная идея — присмотреться повнимательней к своему противнику, пока тот не знает, что за ним наблюдают. Этой уловке Гэри выучился от своего отца, задолго до того, как сделал первые шаги в изучении математической диалектики. Правда, этот прием не спас его отца, зато прекрасно срабатывал в более спокойных условиях Академии.

Густые черные волосы Бетана Ламерка спускались почти до самых бровей, пряди длинной челки доходили по бокам до уголков глаз, охватывая верх лица, словно клешня краба. Глубоко посаженные большие глаза, окруженные сеткой морщин, ярко и живо поблескивали. Тонкий и длинный нос как будто указывал на самую примечательную деталь лица достопочтенного господина Ламерка — рот, составленный из двух совершенно разных половинок. Полная нижняя губа изгибалась, словно в искренней, щедрой улыбке. А верхняя губа, тонкая и нервная, надменно кривилась уголками книзу и говорила исключительно о склонности к глумливым, презрительным насмешкам. Внимательному наблюдателю вскоре становилось ясно, что верхняя губа в любое мгновение может взять власть над нижней, резко и внезапно переменив весь смысл сказанного, — и от этого господин Ламерк производил не очень благоприятное впечатление. Правда, вряд ли можно было как-то поправить дело, даже если бы господин Ламерк обратил внимание на эту особенность своей мимики.

А Гэри вскоре понял, что Ламерк о ней прекрасно знает.

Ламерк как раз высказывался по поводу некоторых подробностей межзонального торгового конфликта в боковой ветви спирали Ориона — этот вопрос в последнее время горячо обсуждался в Верховном Совете. Гэри нисколько не интересовался торговлей и воспринимал ее исключительно как одну из переменных в стохастических уравнениях, а потому он просто слушал, как этот человек говорит.

Чтобы подчеркнуть значимость своих слов, Бетан Ламерк повышал голос и вскидывал над головой руки с раскрытыми ладонями. После чего, уже завладев вниманием слушателей, Ламерк понижал голос и опускал руки до уровня груди, разведя их немного в стороны. Когда его богатый обертонами, хорошо поставленный голос начинал звучать глубже и искренней, Ламерк выбрасывал руки вперед. Потом, когда голос снова становился громче, кисти Ламерка поднимались выше, на уровень плеч, и начинали вертеться клубочком — тема усложнилась, а потому публике отдавался бессловесный приказ слушать внимательнее.

Ламерк постоянно удерживал прочную зрительную связь с аудиторией; его внимательный, напористый взгляд все время перемещался по кругу слушателей, от одного лица к другому. Последнее веское замечание, немного юмора, легкая улыбка — несомненно, похвала самому себе — и небольшая пауза перед новой темой.

На этот раз Ламерк закончил свой монолог словами:

— …а сейчас некоторым слова «Пакс Империум» — «Ради мира в Империи» — больше всего напоминают «Такс Империум» — имперские налоги… Верно я говорю? — и тут взгляд Ламерка наткнулся на Гэри Селдона. Политик на мгновение нахмурил брови, потом воскликнул:

— О! Кого я вижу! Академик Селдон! Добро пожаловать. А я как раз гадал, когда же мы с вами встретимся.

— Прошу вас, не стоит ради меня прерывать вашу… э-э-э… проповедь.

В ответ на это замечание в толпе слушателей раздались смешки и хихиканье. Гэри Селдон понял, что некоторые члены Верховного Совета чувствуют себя весьма задетыми, если публично намекнуть на их склонность к нравоучениям. И добавил:

— Продолжайте, пожалуйста. Мне ваша лекция показалась Довольно любопытной.

— Ну, что вы, это ужасно скучная тема — особенно по сравнению с вашей математикой, — добродушно заметил Ламерк.

— Мне жаль вас огорчать, но, боюсь, математика еще более скучна, чем межзональная торговля, — не замедлил вернуть любезность Гэри Селдон.

Слушатели снова засмеялись, хотя на этот раз Гэри не совсем понял почему.

— Я всего лишь пытаюсь примирить различные фракции, — сердечно признался Ламерк. — Знаете, люди порой относятся к деньгам, словно к какому-нибудь божеству.

В толпе одобрительно закивали, на лицах слушателей, обращенных к Ламерку, вновь появились благожелательные улыбки. Была очередь Гэри:

— Какое счастье, что в геометрии нет никаких сект и фракций!

— Все мы стараемся, как можем, делать все лучшее для Империи, господин академик.

— Говорят, лучшее — враг хорошего. Вы так не считаете?

— Так, значит, вы, господин академик, намереваетесь применить свою математическую логику к нашим проблемам в Верховном Совете? — Голос Ламерка звучал по-прежнему дружелюбно, однако взгляд сделался холодным и пронзительным. — Если учесть, что вы вскоре можете стать министром…

— К сожалению, законы математики слишком точны и определенны, чтобы их можно было применить к реальности. И, соответственно, если переносить их в реальность, они, увы, перестают быть точными.

Ламерк окинул взглядом собравшихся слушателей, которых стало значительно больше, чем в начале разговора. Дорс крепко сжала руку мужа, и по силе пожатия Гэри понял, что эта перепалка каким-то образом превратилась в нечто крайне важное. Он, правда, не мог пока понять, почему это случилось, но времени на отвлеченные раздумья просто не было.

Ход Ламерка:

— Но тогда, выходит, эта ваша психоистория, о которой столько судачат, вовсе ни на что не годна?

— Для вас — да, сэр, — спокойно ответил Селдон.

Глаза Ламерка расширились от нахлынувших чувств, но на лице все еще держалась широкая радушная улыбка.

— Что, слишком заумно для простых смертных?

— Просто психоистория еще не вполне приспособлена к практическому использованию. Боюсь, мне пока не удалось постичь ее логику.

Ламерк усмехнулся, подмигнул слушателям и насмешливо сказал:

— Вот человек, который мыслит логично! Какой поразительный контраст с реальным миром!

Шутку встретили дружным смехом. Гэри не мог придумать, что бы ответить. Он огляделся вокруг, заметил, как один из его охранников остановил какого-то человека и проверил содержимое его карманов, а потом отпустил.

— Видите ли, дорогой господин академик, мы в Верховном Совете просто не можем себе позволить тратить время на бесполезные теории. — Ламерк выдержал эффектную паузу, словно это была не приватная беседа в кулуарах на приеме, а, по меньшей мере, предвыборная речь с высокой трибуны. — Мы обязаны быть справедливыми и беспристрастными… а иногда, господа, нам приходится быть безжалостными.

Гэри вздернул бровь.

— Мой отец поговаривал: «Тот, кто всегда справедлив, — безжалостный человек. А тот, кто всегда благоразумен, — ужасно скучный человек».

Слушатели испустили дружный многоголосый вздох, и Гэри понял, что сумел сравнять счет в странном словесном поединке. Во взгляде Ламерка он прочел тому подтверждение.

— Ну, мы в Верховном Совете стараемся делать все возможное, все, что от нас зависит… Несомненно, нам не помешает помощь со стороны ученейших людей Империи. Наверное, мне нужно будет как-нибудь прочитать одну из ваших книг, господин академик, — Ламерк приподнял брови и глянул на слушателей. — Если, конечно, я смогу в ней что-то понять.

Гэри пожал плечами:

— Я перешлю вам свою монографию по запредельным вычислениям в геометрии.

— Впечатляющее название, — заметил Ламерк, обращаясь в основном к тем, кто собрался послушать.

— Знаете, книги — они как люди. Очень немногие по-настоящему чего-то стоят, а остальные просто теряются в бесконечном множестве.

— И к какой же половине вы предпочли бы отнести себя? — Ламерк расставил очередную ловушку.

— К тем, что теряются в бесконечном множестве. Тогда, по крайней мере, мне не пришлось бы присутствовать на стольких приемах.

К немалому удивлению Гэри, эта реплика вызвала бурю веселья у слушателей.

Ламерк сказал:

— О, я не сомневаюсь, что Император не допустит, чтобы вы переутомились от излишнего общения с публикой. Но вас непременно станут приглашать во множество разных мест. И вам придется отточить свой язычок, господин академик.

— На этот счет у моего батюшки тоже была подходящая присказка. «Остроумие — все равно что бритва. И скорее всех порежется при бритье тот, кто допускает, чтобы его бритва затупилась».

А еще его отец говорил, что, если мастер-брадобрей теряет самообладание, к нему перестают ходить бриться. Гэри вспомнил об этом только сейчас — но было слишком поздно. Он вдруг сообразил, что Бетан Ламерк славится своими меткими шутками на выступлениях в Верховном Совете. Это был его профессиональный почерк, его марка. И вот здесь, сейчас, Ламерк проиграл в игре, в которой считался большим мастером.

Щеки Бетана Ламерка задрожали, побелевшие губы сжались в тонкую линию. Все черты его лица непроизвольно передернулись, выражая откровенную неприязнь. Ламерк помолчал и вдруг нарочито громко и грубо расхохотался.

Толпа любопытных слушателей замерла в молчании. Что-то произошло.

— Господа, академику Селдону нужно встретиться еще со многими другими людьми, — вмешалась девушка, сопровождавшая Селдона на приеме. В гробовой тишине ее голос прозвучал неестественно громко.

Гэри, пожимая руки и говоря ничего не значащие любезности, позволил увести себя куда подальше.

Глава 5

Чтобы успокоиться, Гэри выкурил еще немного стимулятора. Так уж получилось, что нервное возбуждение охватило его уже после того, как закончилась словесная дуэль. Когда Гэри и его сопровождающие уходили, Ламерк стоял и смотрел им вслед, и во взоре его кипели злоба и ярость.

— Я присмотрю за ним, — сказала Дорс. — А ты пожинай лавры славы.

Гэри старался изо всех сил. Ему редко приходилось встречаться сразу с таким большим количеством людей, и Гэри ради собственного удобства держался так, как привык, изображая из себя вежливого наблюдателя. Нельзя сказать, что светские разговоры требовали слишком больших умственных усилий. Здесь от него не требовалось почти ничего, кроме теплой, дружеской улыбки.

В этом приеме отражалось все внутреннее устройство тренторианского общества. И Гэри Селдон даже улавливал время от времени проявление некоторых социальных законов в действии.

Один из прежних Императоров, дед Клеона, возродил к жизни многие древние имперские традиции. Согласно одной из них, на любом значительном Императорском приеме должны были присутствовать представители всех пяти социальных классов Трентора. Клеон всегда тщательно соблюдал ее — как будто это могло повысить его популярность. Гэри предпочитал держать свои сомнения при себе.

Совершенно очевидно, что на вершине классовой пирамиды находилось дворянство — потомственная аристократия. Выше всех, само собой, стоял Клеон, Император. За ним по мере убывания значимости шли герцоги Секторов, принцы Ветвей Спирали, патриции, и так далее, вплоть до мелкопоместных баронов, про которых Гэри знал еще на Геликоне.

Работая в поле, юный Гэри Селдон видел иногда, как проносились над ним роскошные летучие экипажи местных аристократов. У каждого из них был в наследственном владении участок земли — как правило, не очень обширный, такой, чтобы можно было пересечь из конца в конец за день полета на легком флаере. Для того, кто родился дворянином, вся жизнь сводилась к извечной Большой Игре — безжалостной борьбе за то, чтобы урвать кусок состояния богатого благородного соседа, за то, чтобы повысить свое положение в обществе за счет политических союзов и устроить как можно выгоднее брачные контракты своих многочисленных потомков.

Гэри насмешливо фыркнул, для приличия притворившись, что подавился дымом стима. Он изучал сообщения антропологов с тысяч Падших Миров — с планет, по тем или иным причинам на длительный срок оказавшихся в изоляции. Имперская цивилизация в этих мирах уступила место более примитивным, грубым формам общественной организации. И Гэри знал, что пирамидальное устройство общества — самая естественная и распространенная модель. Даже когда планета деградировала настолько, что возвращалась к простейшим техникам земледелия и ручной обработке металлов, в общественном устройстве все равно четко прослеживалась та же пирамида. Люди не могли обойтись без деления на слуг и господ.

Нескончаемое соперничество аристократических семейств стало первой и простейшей из психоисторических моделей, которые построил Гэри Селдон. В основу этой первой модели легли базовая теория соперничества и генеалогический отбор. А потом, в порыве вдохновения, Гэри поместил эти составляющие в уравнение, которое описывает закономерности сползания песчинок вниз по склону дюны. И оказалось, что уравнение очень точно объясняет внезапные общественные сдвиги — соскальзывание по социальной пирамиде.

С возвышением и упадком знатных родов происходит в точности то же самое, что и с песчинками на склоне дюны. Долгий, плавный подъем — и внезапный резкий спад.

Гэри оглядел собравшихся, взглядом выхватывая из толпы тех, кто принадлежал ко второму классу, меритократии — своего рода аристократии духа, практически равной по значению первой: люди, добившиеся высокого положения в обществе своими собственными заслугами.

Как глава Отделения важнейшего Имперского Университета, Гэри Селдон и сам принадлежал к меритократам, он был чем-то вроде лорда в иерархии, положение в которой определялось не правом рождения, а личными достижениями. У «аристократов по заслугам» были совершенно иные цели и устремления, чем у потомственного дворянства. Здесь мало кого волновала проблема генеалогии, настолько каждый был занят работой в своей области знания. Потомственные аристократы стремились занять как можно более высокое положение в служебной пирамиде имперского правительства, а аристократы духа считали более важным обладание реальной властью.

«Ах, если бы только Клеон прочил меня на какую-нибудь должность помельче», — думал Гэри. Например, на должность заместителя министра или какого-нибудь советника. Со временем Гэри сумел бы с ней управиться, а если бы и запорол работу, то все, что ему грозило бы в таком случае, — это отставка. Так или иначе, через пару лет он оказался бы в привычном и уютном университетском окружении. Советников министров не казнят. По крайней мере, не за несоответствие должности.

А еще советникам министров не давит на душу непосильное бремя власти — ответственность за жизни миллиардов людей.

Дорс заметила, что Гэри снова погрузился в раздумья и отрешился от окружающей действительности. Она действовала мягко, но настойчиво, и Гэри пришлось перепробовать кучу аппетитных лакомств и побеседовать со множеством людей.

Представителей потомственного дворянства легко было отличить в любой толпе по роскошным претенциозным одеяниям. А ведущие ученые, экономисты, генералы и прочие меритократы предпочитали носить форменные одежды своей профессии.

«А ведь я в какой-то степени сделал политическую заявку», — сообразил Гэри. Надев профессорскую мантию, он тем самым как бы намекнул всем присутствующим, что впервые за сорок лет премьер-министром может стать не потомственный дворянин.

Не то чтобы он намеревался произвести именно такое впечатление… Гэри хотелось верить, что все произошло совершенно случайно.

Невзирая на официальный правительственный курс на возрождение старинных традиций, представители остальных трех классов на этом приеме были практически не заметны. Слуги одевались в неброские серые и коричневые костюмы, которые, на первый взгляд, казались совершенно одинаковыми. Они редко заговаривали с кем-то первыми. Как правило, они крутились возле какого-нибудь аристократа и подсказывали ему сведения или даже обороты речи, которые их шикарно наряженный компаньон потом использовал в спорах. Аристократы не блистали хорошим образованием, особенно в области математики. Кое-кто не умел даже выполнить простейшего сложения и вычитания. Это — удел машин.

Гэри пришлось призвать на помощь всю свою наблюдательность, чтобы высмотреть среди гостей представителей четвертого класса — бюрократов, «Серых». На фоне остальных гостей они выглядели как воробьи среди павлинов.

А ведь «Серые» составляют около одной шестой населения Трентора… Отобранные по системе тестов Гражданской Службы, они прибывали на планету-столицу из самых удаленных закоулков Империи, жили строгой, почти монашеской жизнью, проходя курс обучения, а потом отправлялись обратно, продолжать служение в родных мирах. Постоянно сменяясь, служители в сером проходили через Трентор, как река сквозь проточный водоем. О них редко вспоминали, хотя они были повсюду, такие же обыкновенные, неприметные и непременные, как серые стальные стены Трентора.

Гэри подумалось, что такой могла быть и его собственная жизнь. Этим способом выбирались из грязи многие смышленые ребята, которых Гэри знал на Геликоне. Только вот Гэри сумел пробиться сквозь бюрократические преграды и попал сразу в Академию — он мог играючи решать простые тензорные уравнения восьмого уровня. Ему было тогда десять лет.

Древние руэллианские традиции провозглашали: гражданин — наивысший класс из всех существующих. Теоретически подразумевалось, что даже сам Император делит верховную власть со всеми прочими гражданами Империи.

Однако самый многочисленный социальный класс Империи был представлен на подобных приемах в основном слугами, которые разносили по залу еду и напитки и были еще более незаметными, чем «Серые». Большую часть населения Трентора составляли простые рабочие, торговцы, техники из всех восьми сотен секторов планеты-столицы — и никому из них просто не было места на таких пышных сборищах. В традиционном перечне классов они не значились вообще.

Что же касается эксцентриков, деятелей искусства — последнего, пятого традиционного класса Империи, — то уж их-то как раз очень трудно было не заметить. Музыканты и жонглеры давали представления по всему залу, развлекая благородных гостей. Представители этого класса были самыми малочисленными, зато бросались в глаза в любом обществе.

Сейчас центром внимания публики был воздушный скульптор, расположивший свою переносную мастерскую у стены. Дорс подтолкнула мужа, и Гэри присмотрелся к скульптору повнимательнее. Он слышал об этом новом течении в искусстве — создании скульптур в воздухе. «Статуи» делались из окрашенного в разные цвета дыма, который скульптор быстро выдыхал тщательно отмеренными порциями. Жутковатые, похожие на привидения из сказок, причудливые фигуры плавали в воздухе прямо над изумленными зрителями, постепенно спускаясь к самому полу. Некоторые представляли собой карикатуры на заносчивое дворянство, в точности копируя их чрезмерно пышные, крикливые наряды и вычурные позы.

Гэри эти воздушные фигуры показались довольно занятными, только вот… слишком уж быстро они распадались на бесформенные облачка дыма, слишком быстро таяли в воздухе, не оставляя после себя ничего стоящего. Ничего, кроме обрывков воспоминаний.

— Это все нынешняя мода, — услышал Гэри замечание одно-то из стоявших неподалеку гостей. — Поговаривают, скульптор прибыл прямиком из Сарка.

— Из мира Возрождения? — недоверчиво переспросил его сосед, широко раскрыв глаза. — Вам не кажется, что это немного неуместно? Кто его сюда пригласил?

— Говорят, приглашение исходило от самого Императора. Гэри нахмурил брови. Сарк… Оттуда были доставлены и симуляторы личностей… «Мир Возрождения, надо же!» — раздраженно пробормотал он, осознав наконец, что именно не понравилось ему в призрачных фигурах — их мимолетность, эфемерность. Исчезая в хаосе, превращаясь в ничто, они олицетворяли собой неотвратимость краха всего, что существует в мире.

Гэри еще смотрел в сторону скульптора, когда тот выпустил в воздух очередную живописную карикатурную композицию. Первая фигура была сделана из дыма насыщенного темно-красного цвета, и Гэри не мог догадаться, кого она изображает, пока Дорс не ткнула его локтем под ребра и не сказала, смеясь:

— Да это же ты!

Гэри сумел удержаться и не разинул рот от удивления, лихорадочно соображая, какие политические последствия может повлечь за собой подобная демонстрация. Но тут скульптор выпустил второе облако дыма, и бледно-голубые потоки сложились в легко узнаваемую карикатурную копию Бетана Ламерка с гневно сведенными к переносице густыми бровями. Призрачные фигуры висели в воздухе одна напротив другой, Селдон улыбался, а Ламерк хмурился.

И этот призрачный Ламерк выглядел полным дураком, с выпученными глазами и сжатыми в узкую щелочку губами.

— Кажется, нам самое время вежливо покинуть зал, — тихонько проговорила девушка, которая сопровождала Гэри Селдона и его супругу.

Академик с облегчением согласился.

Когда они вернулись домой, Гэри пребывал в полной уверенности, что распустил язык на приеме исключительно по той простой причине, что немного перебрал стима. Человек, который так лихо отбрил известного своим остроумием Ламерка, ни капельки не походил на рассудительного, неспешного в речах и суждениях Гэри Селдона. Ученый решил, что впредь будет осторожнее со стимуляторами.

А Дорс только головой качала.

— Это был ты, и никто другой. Просто на этот раз проявилась та часть твоей натуры, которая до сих пор не находила выхода.

Глава 6

— Приемы устраивают для того, чтобы люди могли как следует отдохнуть и повеселиться, — изрек Юго, сдвигая к Гэри чашечку кофе по гладкой крышке стола, сделанной из полированного красного дерева.

— Возможно, но только не этот, — отозвался Гэри.

— Блестящие, могущественные господа, великолепные женщины… и толпы остроумных подхалимов. Честно говоря, я бы держался от всего этого подальше.

— Мне тяжело видеть, что при всей огромной власти, которой наделены эти люди, никому из них, кажется, совершенно нет дела до того, что Империя неотвратимо клонится к упадку.

— Была такая древняя поговорка…

— «Пир во время чумы». И еще — что-то об игре на скрипке во время пожара в Риме. Дорс мне говорила. По ее словам, эти поговорки относятся еще к доимперским временам, а Рим — это какая-то древняя Зона с претензией на величие. Вспомнил еще одну поговорку о нем — «Все дороги ведут в Рим».

— Никогда не слышал об этом Риме.

— Я тоже. Но подобная напыщенность и самодовольство извечны и неистребимы. Хотя в ретроспективе они кажутся просто смешными.

Юго принялся беспокойно расхаживать по кабинету Гэри Селдона.

— Так значит, они ни о чем не задумываются?

— Они воспринимают Империю лишь как арену для политических игр.

В Империи уже были отдельные планеты, Зоны и даже целые ветви галактической спирали, которые начали скатываться к нищете и убожеству. Однако, если задуматься, гораздо хуже было то, что все более распространенными становились бесцельное, пустое времяпрепровождение и вульгарные увеселения. Средства массовой информации были переполнены бессмысленной развлекательной ерундой. Повсюду входил в моду стиль Нового Возрождения, пришедший из хаотических миров вроде Сарка.

Гэри Селдон ценил в традициях Империи строгость и самообладание, утонченность и изысканность манер, тонкое обаяние, интеллигентность, талант… даже романтическое очарование, наконец. Его родной Геликон был всего лишь третьеразрядной сельскохозяйственной планеткой, но и там понимали разницу между шелком и домотканой холстиной.

— И что говорят наши политики? — Юго присел на краешек стола, стараясь не вдавить случайно кнопки контрольной панели, вделанные в дерево. Чашка кофе, которую он принес, была только предлогом — на самом деле Юго пришел набраться сплетен и слухов высшего общества. Гэри с улыбкой подумал: «Люди находят удовольствие в некоторых сторонах существования иерархии, и не важно, сознают это они сами или нет».

— Они надеются на новомодное движение за возрождение морали — вроде подновленных старых имперских традиций. Которое, как говорят, должно подстегнуть Зоны.

— Хм-м-м… И как ты думаешь — сработает?

— Этого хватит ненадолго.

Идеология — слишком непрочный цемент. Даже религиозного пыла недостаточно, чтобы надолго скрепить Империю в единое целое. И та, и другая силы способны повлиять на настроения в Империи, но обе они не устоят против гораздо более мощного, основополагающего фактора — экономики.

— А что поговаривают о войне в Зоне Ориона?

— О ней никто даже не упомянул.

— Как ты думаешь, правильно ли мы позиционируем войну в наших уравнениях? — У Юго был настоящий дар — он очень часто без малейших намеков угадывал то, что больше всего беспокоило Гэри Селдона.

— Нет. В истории войне уделяется слишком много внимания. Безусловно, война нередко выступает на первый план — и это не удивительно, ведь никто не станет читать прекрасные стихи, когда рядом гремят выстрелы. Но дело в том, что выстрелы в войне — далеко не главное. Проходит время, и война начинает вплотную затрагивать интересы тех, кто обычно обеспечивает нормальную жизнь. Рабочие, инженеры, мелкие торговцы не получают от войны никакой прибыли. Так, но почему же тогда войны разгораются и поныне, невзирая на противодействие всей экономической машины Империи?

— Войны — это мелочь. Но мы с тобой упускаем что-то крайне важное — я чувствую.

Юго даже немного обиделся:

— При обосновании моделей мы учитываем практически все исторические сведения, которые добывает Дорс. И они вполне надежны.

— Я в этом и не сомневаюсь. Однако…

— Послушай, у нас под рукой целых двенадцать тысячелетий подлинных исторических событий. Наша модель построена на них!

— У меня такое ощущение, что то, что мы упускаем, — не незначительная подробность.

Большинство крушений государств происходило по вполне объяснимым и понятным причинам. В древности, во времена становления Империи, повсеместно зарождались и вскоре исчезали мелкие суверенные державы. И в судьбах их было очень много сходства.

Раз за разом звездные королевства рушились под гнетом чрезмерных налогов. Чаще всего эти налоги уходили на содержание наемных армий, купленных для защиты от соседних держав либо для поддержания независимости от крепнущей Империи. Но какими бы ни были причины избыточного налогообложения, этот подход всегда приводил к одному и тому же: крупные города планеты пустели, жители переселялись в «тихую сельскую местность», скрываясь от сборщиков налогов.

Но по какой причине они делали это так стихийно, произвольно, но слаженно?

— Люди! — внезапно сказал Гэри. — Вот что мы упускаем.

— В смысле?! Ты же сам доказал, что индивидуальность ничего не значит для истории — помнишь, редукционистская теорема сведения высшего к низшему?

— И я по-прежнему так считаю: отдельный человек для истории — ничто. Но люди — это совсем другое дело. Наши парные уравнения объясняют их поведение в массе, однако мы пока не знаем, что именно ими движет.

— Все заложено в самих данных, которые мы анализируем.

— Может, да, а может, и нет. Что, если бы мы были гигантскими пауками, а не потомками приматов? Как ты думаешь, была бы тогда психоистория точно такой же, как сейчас, или другой, а?

Юго нахмурился.

— Ну, ладно… Если данные для анализа останутся прежними…

— Данные по торговле, войнам, демографической статистике? Ты полагаешь, это не имело бы значения, если бы мы изучали не людей, а гигантских паукообразных?

Юго покачал головой, на лице его появилось угрюмое, мрачное выражение — он не желал признавать, что из-за какой-то мелочи многолетняя работа может оказаться бессмысленной и бесполезной.

— Да нет, без этого никак не обойтись…

— Вот ты, Юго, пришел сюда, чтобы разузнать, о чем богатые и знатные болтают на своих вечеринках. И как, скажи, пожалуйста, это отражено в наших уравнениях?

Юго недовольно скривился.

— При чем здесь я? Я не имею никакого значения.

— Это кто так считает?

— Ну, история…

— История написана победителями — и это правда. Но каким образом великим генералам удается заставить людей маршировать через замерзающую грязь — когда они не желают маршировать?!

— Этого никто не знает.

— А нам нужно знать. Вернее — это нужно для уравнений.

— Но как мы узнаем?

— Спроси что полегче.

— Обратимся к историкам?

Гэри рассмеялся. Он полностью разделял презрительное отношение своей жены, Дорс, к большинству ее коллег. Последнее время при изучении прошлого историки чаще руководствовались личными предпочтениями, чем историческими фактами.

Когда-то Гэри думал, что история складывается лишь из бесконечного копания в стародавних, заплесневевших файлах. К тому же, если бы Дорс показала ему, как отыскивать нужные сведения — то ли в старинных закодированных ферритовых цилиндрах, то ли в полимерных блоках или спиралях, — тогда у него появилась бы прочная основа для исторической математики. Разве Дорс и ее коллеги не добавляли всякий раз по кирпичику знаний к непрерывно растущему зданию истории?

Однако в нынешние времена у историков вошло в моду переделывать прошлое, представлять его в том или ином — какой больше нравится — виде. Появились целые группы историков, выступавших против античности, против «их» истории в противоположность «нашей». И вот, откуда ни возьмись, во множестве стали возникать нужные дополнения и исправления. Так называемые «спиралоцентристы» отстаивали мнение, что действие исторических сил распространяется вдоль ветвей галактической спирали, от центра к периферии. А просто «центристы» утверждали, что истинный источник всех тенденций, направлений, течений, какие только есть в истории, и даже эволюции вообще — это Центр Галактики. «Технократы» противостояли «натуралистам», которые полагали, что врожденные человеческие качества претерпевают неестественные изменения.

В мириадах фактов и мелких подробностей специалист мог увидеть, как тенденции и веяния современной политики зеркально отражаются в прошлом. Но настоящее все время менялось, разрушение и преобразование продолжались непрерывно. И казалось, что этот процесс невозможно рассматривать вне истории как таковой — а ведь это на редкость ненадежная основа, особенно если учесть, сколько чудовищных пробелов встречается в исторических хрониках. Для Гэри Селдона история представлялась скорее предпосылкой, чем основой. Неоспоримого, безусловного прошлого не существует.

Если что и сдерживало центробежные силы относительности в истории, так это довольно широкие рамки всеобщего согласия: «позвольте мне придерживаться своего мнения, и я позволю вам остаться при вашем». Как бы то ни было, большинство людей считали, что Империя — это благо. Что долгие периоды спокойной жизни — это золотые века Империи, потому как перемены всегда обходятся недешево. И когда нужно выбирать среди множества претендентов, каждый из которых настаивает на первостепенной важности именно своей родословной, нужно выяснить, кто и что сделал для человечества.

Но на этом согласие заканчивалось. Не существовало общепринятого мнения относительно того, к чему идет человечество — или, в частности, Империя. Гэри даже подозревал, что даже сам этот вопрос отступал на задний план и превращался в перепалку историков, потому что большинство их просто боялись заглядывать в будущее. Они чувствовали в глубине души, что там, впереди, за горизонтом, Империю может поджидать не просто очередной спад-подъем. Там может скрываться и полное крушение.

— Так что же нам делать?..

Гэри сообразил, что Юго уже не первый раз повторяет этот вопрос. Ну вот, снова он отрешился от действительности, погрузившись в свои мечтания.

— Я… Честно говоря, даже не знаю.

— Может, добавить еще одну логическую структуру для основных инстинктов?

Гэри покачал головой.

— Люди — больше, чем животные, они не всегда подчиняются инстинктам. Но они действительно могут вести себя, как стадо — возможно, как стадо приматов.

— И что… Нам придется с этим разбираться? — обреченно спросил Юго.

Гэри развел руками.

— Признаться, да. Я чувствую, что эта логическая линия к чему-то приведет, но к чему — сказать пока не в силах.

Юго кивнул и улыбнулся.

— Это станет ясно, когда все будет готово.

— Спасибо, Юго. Я знаю, что я далеко не самый удобный сотрудник. Я слишком подвержен переменам настроения.

— Да все нормально, Гэри. Ты в порядке. Просто почаще думай вслух — вот и все. Идет?

— Иногда я не вполне уверен, что вообще о чем-то думаю…

— Давай, я покажу тебе, что у меня получилось. Последние!

Юго любил похвастаться своими достижениями, и Гэри пересел, пропустив его к контрольной панели своего головидео. В воздухе вспыхнуло многоцветное переплетение графиков и диаграмм. Уравнения материализовались в трехмерном пространстве, каждый показатель был выделен отдельным цветовым кодом.

Их оказалось так много! Они напомнили Гэри огромную стаю птиц, рассевшихся на длинной прибрежной полосе.

Психоистория в основе своей — это громадная подборка взаимозависимых закономерностей, уравнений, описывающих все перемены в истории. Невозможно было изменить что-нибудь одно в этих уравнениях так, чтобы это не отразилось на всех остальных. К примеру, изменится количество населения — и сразу же меняется оживленность торговли, и разновидности развлечений, и общественная мораль, и нормы сексуальных отношений, и еще сотни других факторов.

Несомненно, какие-то факторы были маловажными и незначительными, только вот — какие именно? История — это бездонная бочка, битком набитая всяческими фактами и фактиками, бессмысленными, если нет способа отсеивать из общей каши то, что действительно заслуживает внимания. А потому первейшая задача любой теории истории — выявить глубинные, скрытые изменения и закономерности.

— Класс ретроспективного описания — «престо»! — Юго изящно взмахнул рукой, указав на висящие в воздухе выстроенные в сложном порядке трехмерные графические изображения. — Экономические показатели, целые семейства переменных, множество работ.

— За какой период?

— От третьего до седьмого тысячелетия Галактической Эры.

Многомерные плоскости, которыми изображались изменения в экономике, были похожи на перекрученные сосуды, наполненные взбитой, переливающейся жидкостью. Желтые, янтарные, ярко-алые потоки струились в воздухе, медленно перетекая один в другой, плавно огибая друг друга или пронзая насквозь. Медленное, размеренное движение этих причудливых струй походило на удивительный колдовской танец. Гэри всегда изумлялся, наблюдая, как прекрасное рождается из такой неподходящей среды, как математика. Юго собрал воедино сложнейшие, трудные для понимания эконометрические величины, и вот, описанные на протяжении многих веков, они предстали в облике изысканных, причудливых узоров.

— На удивление удачное, гармоничное сочетание, — признал Гэри. Желтые струи исторических сведений были очень четко отграничены от всех остальных разноцветных потоков, которые осторожно огибали желтое, отыскивая для себя свободные промежутки и дополнительные уровни. — И сохраняется на протяжении более четырех тысячелетий! А поправки на бесконечность?

— Их полностью нивелирует новая программа ренормализации.

— Чудесно! И ведь исторические данные по середине Галактической Эры наиболее полные и точные, так?

— Ага. Политики влезли уже после седьмого тысячелетия. Дорс помогла мне разобрать эту свалку, мы вместе отсеяли мусор.

Гэри услаждал свой взор созерцанием изысканной гармонии цветовых потоков, похожих на переливы старинного вина в сообщающихся сосудах причудливой формы.

Психоисторические категории всегда строго соответствовали друг другу. История же вовсе не была твердой, устоявшейся системой фактов, ее нельзя было сравнить с прочным стальным мостом, протянувшимся через тысячелетия — скорее она напоминала подвесной веревочный мостик, который раскачивался и прогибался при каждом шаге. И все это находило отражение в уравнениях и закономерностях — постоянные колебания, небольшие отклонения и даже грубые несоответствия, вплоть до неопределенных бесконечностей. А поскольку ничто в реальности не может тянуться бесконечно, в уравнения приходилось вводить ограничивающие поправки. Гэри и Юго многие годы бились над тем, чтобы отследить и отсечь эти предательские бесконечности. И, может быть, уже почти достигли цели.

— Как выглядят эти уравнения, если их просто прогнать дальше, за седьмое тысячелетие? — спросил Гэри.

— Начинают быстро накапливаться отклонения, — признался Юго.

Петли обратной связи были далеко не новым явлением. Гэри знал общую теорему, невообразимо древнюю: если все отклонения в системе строго взаимосвязаны ч взаимно уравновешены и есть возможность произвольно, определенно и существенно изменять один из параметров, это означает, что соответственно можно опосредованно влиять и на все остальные составляющие системы. Систему можно вывести к заранее заданному состоянию посредством мириадов заложенных в ней петель обратной связи. Уравновешенная система реагирует на внешние воздействия гармонично — за счет устойчивых внутренних связей. Она получает приказ от самой себя — и исполняет его.

Но история, конечно же, не выполняет ничьих приказов. Однако за такие долгие промежутки времени, как, скажем, четыре тысячелетия, каким-то образом включаются закономерности, которые уравновешивают все отклонения. И психоистория способна прочесть эти закономерности и восстановить исторические события в ретроспективе — другими словами, как бы «предсказать» прошлое.

В по-настоящему сложных системах механизмы саморегулирования настолько запутаны, что даже не доступны человеческому пониманию, — они выходят за пределы восприятия человеческого мозга, и — это самое существенное — их даже незачем понимать.

Но если что-то в системе начинает барахлить, давать сбои тогда кто-то должен покопаться в ее внутренностях и разобраться, что там не так.

— Есть какие-нибудь мысли? Предложения? Юго пожал плечами.

— Вот, посмотри-ка сюда.

Разноцветные потоки струились и перетекали, словно вдоль стен причудливо изогнутых сосудов, и Гэри заметил, что возле «стенок» они как бы взвихряются. В этих завихрениях проявились дополнительные искривления ярко расцвеченных потоков данных. Красно-оранжевые струи поля вероятностей пошли волнами, распространяя вокруг, по соседним слоям, пурпурные колебания. Волны расходились в разные стороны, и вот уже вся голограмма оказалась покрыта рябью, правильный и стройный рисунок сломался, превратился в хаотичное смешение цветных водоворотов.

— Уравнения выдохлись, — заметил Гэри.

— Ага. Слишком большой отрезок времени, — откликнулся Юго. — Протяженность больших циклов — около ста двадцати пяти лет. Но если сгладить отклонения на события, которые длятся менее восьмидесяти лет, мы получаем точную и устойчивую модель. Смотри дальше.

Гэри проследил взглядом за турбулентными завихрениями, которые превратились в настоящий ураган в многоцветном океане. — Таким образом сводятся на нет все проблемы с так называемыми «различиями поколений» — это Дорс их так называет. Я могу, к примеру, взять Зоны, в которых целенаправленно увеличивают продолжительность человеческой жизни. Я пытаюсь выстроить уравнение на будущий промежуток времени — но у меня не хватает данных. Как быть? Тогда я рассматриваю историю в целом, и оказывается, что такие культуры долго просто не удерживаются.

— Ты уверен? Я бы предположил, что увеличение предельной продолжительности жизни может внести больше определенности в общую картину.

— Не скажи! Я проверял: когда средняя продолжительность жизни увеличивается настолько, что достигает длительности большого социального цикла — то есть примерно ста десяти стандартных лет, — нестабильность только возрастает. И целые планеты увязают в войнах, экономических депрессиях, всеобщих социальных беспорядках.

Гэри нахмурился.

— Это явление — оно было где-нибудь описано?

— Не думаю.

— Ты полагаешь, именно поэтому человечество не может перешагнуть порог долгожительства? Потому что из-за этого разрушается само общество и приостанавливается прогресс?

— Ну да.

На губах Юго появилась тонкая, немного насмешливая улыбка, по которой Гэри тотчас же определил, что его молодой коллега чрезвычайно гордится своим открытием.

— Нарастание нестабильности, которое неизбежно приводит к… к полному хаосу! — Как раз это и была та глобальная проблема, с которой они никак не могли совладать. Гэри сделалось дурно. — Черт побери!

Юго скривил губы.

— По этой теме, босс, не могу вам сообщить ничего нового.

— Ничего, разберемся, — уверенно сказал Гэри, хотя на самом деле никакой особой уверенности не ощущал. — Ты неплохо поработал. Главное, помни — Империи строятся не за один день.

— Вот уж точно, да только, похоже, рушатся они гораздо быстрее.

Так, невзначай разговор коснулся той глубоко запрятанной причины, которая заставляла их заниматься психоисторией тревожное предчувствие того, что Империя по никому не известной причине клонится к упадку, если не к полному краху. На этот счет существовало множество самых разных теорий, но ни одна из них не казалась достаточно обоснованной. Гэри надеялся, что добьется успеха. Однако дело продвигалось возмутительно медленно.

Юго сделался угрюмым и мрачным. Гэри встал, подошел к нему и дружески похлопал по плечу.

— Выше нос, дружище! Опубликуй то, что у тебя получилось.

— Как можно?! Мы же должны держать исследования по психоистории в тайне.

— А ты просто сделай подборку данных и опубликуй в журнале, посвященном аналитической истории. Посоветуйся с Дорс — она поможет выбрать подходящий журнал.

Юго мгновенно просветлел, оживился.

— Я все напишу, потом покажу тебе…

— Нет, не стоит. Я тут ни при чем, это полностью твои разработки.

— Эй, погоди, ведь это ты показал мне, как проводить анализ, где…

— Это — твои разработки. Опубликуй их.

— Ну, хорошо… Ладно…

Гэри не стал обращать внимание Юго на то, что сейчас любая публикация под именем Гэри Селдона неминуемо привлекли бы к себе всеобщее пристальное внимание. И кое-кто мог бы догадаться, что за простой статьей о влиянии продолжительности жизни на общественную нестабильность кроется невообразимо более важная научная теория… Нет уж, Гэри сейчас лучше не высовываться вообще.

Когда Юго ушел к себе, Гэри еще некоторое время сидел и разглядывал ураганные волны, сотрясающие океан разноцветных потоков, зависший в воздухе над его столом. Потом его взгляд упал на небольшую изящную керамическую табличку, подарок Дорс, с его любимым изречением:

«Минимальная сила, приложенная в переломный момент истории к верно выбранной точке опоры, откроет путь к дальнему видению. Преследуйте только те из ближайших целей, которые ведут к самым далеким перспективам».

Это была цитата из семнадцатого стиха Оракула Императора Камбла Девятого.

— А как быть, если дальних перспектив вообще не существует? — пробормотал Гэри себе под нос и принялся за работу.

Глава 7

На следующий день Гэри Селдон получил урок имперской политики в действии.

— Ты что, не знал, что вас снимают на видео? — спросил Юго.

Трехмерный видеопроектор был включен, и там как раз показывали во всех подробностях пикировку с Бетаном Ламерком. Гэри пришлось укрыться в Университете, потому что имперские гвардейцы не справлялись с толпами, рвущимися в личные апартаменты Селдона. Когда задержали группу людей, пристраивавших аппаратуру для подслушивания тремя ярусами выше комнат Селдона, пришлось даже вызвать подкрепление из дворцовых казарм. И Гэри с Дорс даже на гравиподъемнике ехали под наблюдением эскорта охранников.

— Нет, не знал. Понимаешь, там было столько народу… — Гэри вспомнил, как один из его охранников обыскал какого-то человека, а потом отпустил. Но трехмерные видеокамеры и акустические микрофоны бывают такими маленькими, что какой-нибудь упорный представитель прессы запросто мог спрятать их под обычной одеждой. Кстати, наемные убийцы тоже использовали такое же миниатюрное, но от этого не менее смертоносное снаряжение. Правда, его телохранители умели отличать одно от другого.

Юго со своим далитанским здравомыслием посоветовал:

— Ты бы все-таки дослушал до конца, тебе ж потом все равно, как ни крути, а придется играть в эти игры.

— Я высоко ценю твою заботу, — сухо ответил Гэри. Дорс провела пальцем по губам.

— А по-моему, ты прекрасно справился… — сказала она.

— Я не желаю, чтобы люди считали, что я чуть ли не стер в порошок признанного лидера Верховного Совета! — с чувством сказал Гэри.

— Послушай, но ведь ты именно это и сделал, — заметил Юго.

— Может, и так, но тогда мне казалось, что я всего лишь вежливо… отшучивался, — холодно сказал Гэри.

То, что показывали по видео, напоминало скорее молниеносный словесный пинг-понг, в котором вместо легких шариков летали бритвенные лезвия.

— Но ты обошел его буквально на каждом ходе, — заметила Дорс.

— Да ведь я даже не чувствовал к нему неприязни! Он сделал много хорошего для Империи… — Гэри замолчал, задумался. — Я тогда просто… развлекался.

— А может, у тебя талант? — сказала Дорс. — Этого еще не хватало!

— Не думаю, что у тебя есть выбор, — сказал Юго. — Ты у нас теперь сделался жутко знаменитым.

— Слава — это совокупность недоразумений вокруг известной личности, — изрекла Дорс.

Гэри улыбнулся:

— Верно подмечено.

— Это сказал Эльдониан Старший, Император, который жил и правил дольше всех прочих. И единственный во всей своей династии умер от старости.

— Возьми на заметку, Гэри, — сказал Юго. — Теперь о тебе пойдут всякие слухи, сплетни, придуманные «правдивые» истории…

Гэри решительно покачал головой.

— Нет, ни за что! Послушайте, мы не можем допустить, чтобы посторонние мелочи отвлекали нас от работы. Юго, что там с контрабандными моделями личностей, которые ты вроде как «приобрел»?

— Они у меня.

— Адаптированные к нашим машинам? И они заработают?

— Ну да, только эти штуки занимают чертову уйму места и пойдут только при огромном объеме машинной памяти. Так что я их заполучил, но для того, чтобы их запустить, нам нужна очень мощная сеть компьютеров — а у нас такой нет.

Дорс нахмурилась.

— Не нравится мне все это… Это же на самом деле не просто модели личностей — это симуляторы!

Гэри кивнул.

— Мы ведь проводим исследования, а не пытаемся создать суперрасу.

Дорс встала и нервно зашагала по кабинету.

— Самые древние из морально-этических запретов относятся к симуляторам. Даже моделирование личностей — и то подчиняется крайне строгим законам и ограничениям!

— Да, конечно — период древней истории. Однако…

— Доисторический! — поправила Дорс. Ее ноздри трепетали от возбуждения. — Эти запреты появились так давно, что не сохранилось никаких записей, которые объяснили бы, откуда они взялись. Несомненно, это были какие-то чудовищные эксперименты, которые проводились еще до Темных Веков.

— А это что еще такое? — спросил Юго.

— Долгий период времени — насколько долгий, мы не можем точно определить, но наверняка не менее нескольких тысячелетий, — который предшествовал созданию Империи.

— Ты что, про Землю? — В голосе Юго явственно звучало сомнение.

— Земля как таковая — скорее легенда, чем исторический факт. Но в целом — да, корни этих запретов кроются в невообразимо давних временах.

— Понимаешь, те симы, что я добыл, они совершенно безопасны. Они и понятия не имеют о нашем времени, — сказал Юго. — Один из них, к примеру, — религиозный фанатик, и о его религии я никогда ничего не слышал. Так что они не представляют опасности ни для кого, кроме, может быть, самих себя.

Дорс с подозрением посмотрела на Юго.

— Если они такие никчемные, как ты говоришь, то для чего они могут нам пригодиться? Почему ты счел их достойными внимания?

— Потому что у обоих — точно вычисленные психоисторические индексы. Когда мы строим уравнения, то основываемся на базовом человеческом восприятии. И если у нас будет доисторический мозг, пусть симулированный, мы сможем с его помощью заполнить пробелы в уравнениях с известными коэффициентами.

Дорс с сомнением фыркнула.

— Я мало что понимаю в математике, но одно я знаю наверняка: симы опасны!

— Послушай, никакой здравомыслящий современный человек не поверит в эту ерунду! — сказал Юго. — Математики из века в век используют псевдосимы в работе. А тиктаки…

— Но и то, и другое — это ведь неполные личности, так? — настойчиво спросила Дорс.

— Ну, да вообще-то, но…

— Мы можем влезть в очень, очень крупные неприятности, если эти твои симы окажутся более разумными, более развитыми, чем допустимо.

Юго широко улыбнулся, махнул рукой, словно отгоняя прочь возможные беды, и широко улыбнулся.

— Да ладно, Дорс, брось. Все под контролем. И вообще, чтоб вы знали, я уже уладил проблему с нехваткой объема машинной памяти и все такое, и, более того… Я нашел нам прикрытие под это дело!

Брови Гэри изогнулись в немом вопросе.

— И что за прикрытие?

— Я нашел покупателей на этих симов. Нашел тех, кто согласен их раскрутить, покрыть все расходы, включая преимущественное право на распространение. Они собираются использовать их в коммерческих целях.

— Но — кто? — в один голос спросили Гэри и Дорс.

— «Технокомпания»! — заявил Юго, донельзя довольный собой.

Как видно, Гэри это название не говорило ровным счетом ничего. А Дорс нахмурила брови, словно копаясь в далеких закоулках памяти, и спустя некоторое время сказала:

— Эта фирма занимается разнообразными компьютерными системами.

— Правильно. Одна из лучших. Они хотят запустить в продажу старые симы в качестве развлекательных программ.

— Никогда о них не слышал, — признался Гэри. Юго в удивлении потряс головой.

— Ну, ты даешь, Гэри! А тебе не мешало бы следить за событиями.

— А я и не пытаюсь. Я предпочитаю их предвидеть.

— Мне не нравится идея привлечь к работе посторонних, — сказала Дорс. — И, кстати, Юго, что ты там говорил про оплату всего этого удовольствия?

Юго просиял.

— Они оплачивают лицензионные права. А я все это устроил.

— Мы сможем как-нибудь повлиять на то, как они распорядятся симами? — продолжала расспросы Дорс.

— А зачем? — оправдывался Юго. — Они все равно станут использовать симов исключительно для рекламных роликов или еще чего-то в том же духе. Подумай сама, какой толк может быть от симов, которых вряд ли кто сможет хотя бы понять!

— Мне это не нравится. Не говоря уже о коммерческой стороне дела… даже просто вернуть к жизни старинные симуляторы — очень рискованно. Откровенное и явное нарушение закона…

— Эй, послушай, все это в прошлом! Народ спокойно воспринимает тех же тиктаков, а они век от века становятся все разумнее.

Тиктаки — разумные машины с крайне низкими умственными способностями. За тем, чтобы мыслительные способности тиктаков не превышали уровня, определенного древними Законами Кодирования, следили строго и неукоснительно. Гэри всегда подозревал, что эти Законы создали древние, настоящие роботы, чтобы царство искусственного интеллекта не могло породить слишком специализированные, непредсказуемые образцы.

Настоящие роботы, такие, как, к примеру, Р. Дэниел Оливо, всегда оставались отстраненными, рассудительными и предусмотрительными. Но в условиях нарастания напряженности буквально во всех уголках Империи традиционные кибернетические методы перестали срабатывать. Как, впрочем, и все остальное.

Дорс перестала расхаживать по кабинету.

— Я — против. Мы должны прекратить — пока не поздно. Юго поднялся, встал напротив нее.

— Ты же сама помогла мне отыскать этих симов! А теперь ты…

— Сперва я не придала этому должного внимания, — она говорила твердо и решительно.

Гэри раздумывал — почему она принимает это так близко к сердцу? Что-то крылось за ее беспокойством, только что? Он спокойно сказал:

— Я не вижу причины отказываться от реального продвижения в одной из боковых ветвей нашего исследования. И нам действительно необходима более мощная компьютерная база.

У Дорс даже губы задрожали от возмущения, но она ничего не сказала. Гэри никак не мог понять, почему она так решительно настроена против симов.

— Ты обычно не слишком-то обращаешь внимание на условности и приличия, — добавил он.

Дорс язвительно заметила:

— Обычно ты не бываешь кандидатом в премьер-министры.

— Я не допущу, чтобы это как-то повредило нашим исследованиям, — решительно сказал Гэри. — Понятно?

Дорс молча кивнула. Гэри вдруг показалось, что он ведет себя, как самодур и тиран. Что ж, у людей, которые одновременно и сотрудники, и любовники, неизбежно возникают подобные недоразумения. Обычно Гэри и Дорс успешно обходили подводные камни. Почему же на этот раз она так неуступчива?

Все трое снова взялись за психоисторию, но вскоре Дорс напомнила, что Гэри предстоит еще одна деловая встреча.

— Она из моего исторического отдела. Я просила ее просмотреть тенденции в тренторианских закономерностях за последние десять тысячелетий.

— О, хорошо. Спасибо. Пригласи ее, пожалуй.

Сильвин Торанакс оказалась сногсшибательно красивой молодой девушкой. Она вошла с целым ящиком старинных информационных пирамидок.

— Я отыскала это в библиотеке чуть ли не на противоположной стороне планеты, — объяснила она.

Гэри взял одну пирамидку.

— Никогда таких не видел! Они все в пыли…

— Представляете, на некоторых нет даже библиотечных номеров! Я попыталась раскодировать несколько штук, на пробу, и они все оказались вполне читабельными, целыми. Нужна только матрица-переводчик.

— Хм-м-м… А мы можем прочитать что-нибудь прямо сейчас? — спросил Гэри. Ему всегда нравился таинственный привкус старинных технологий, оставшихся от давно ушедших простых культур.

Девушка кивнула.

— Я знаю, как действуют селдоновские уравнения приведения. Надо произвести математическое сравнение и вычислить необходимые коэффициенты.

.Гэри недовольно скривил губы.

— Это не мои уравнения. Это результат работы многих исследователей…

— Ну да, ну да, господин академик. Все прекрасно знают, что это вы придумали и объяснили, как их построить.

Гэри нахмурился — его раздражало такое отношение, — но мадемуазель Торанакс принялась рассказывать, как работают пирамидки, и Юго с живым интересом включился в обсуждение. Не стоит зацикливаться на обидах. Вскоре Юго и девушка ушли, и Гэри смог заняться привычной академической работой.

На головидео высветился его сегодняшний распорядок дня:

Связаться с теми, кто будет выступать на Симпозиуме; уговорить недовольных;

Набросать список кандидатов в Советники Императора;

Прочитать студентам тезисы — но прежде проверить их и пропустить через программу логического отсеивания.

Он записывал только самые важные дела. И потому, лишь когда в его кабинет лично явился директор-канцлер Университета, Гэри вспомнил, что обещал еще выступить с лекцией. Канцлер тонко, чуть насмешливо улыбался поджатыми губами, во взгляде его светились осторожность и ум прирожденного ученого.

— Вы… переоденетесь? — с намеком спросил он.

Гэри быстренько достал из платяного шкафа, вделанного в стену кабинета, просторную профессорскую мантию с пышными рукавами, и переоделся в смежной комнате. Секретарша вручила ему многофункциональный голокуб, и все вместе спешно покинули кабинет. Гэри и директор пересекли университетскую площадь, гвардейцы-охранники, не скрываясь, вышагивали впереди и сзади. Вокруг тотчас же собралась толпа прилично одетых людей с трехмерными видеокамерами, они снимали Селдона с директором в окружении имперских гвардейцев, стараясь взять панораму пошире, чтобы показать во всей красе желто-голубые переплетающиеся символы Стрилингского Университета.

— Вы получали какие-нибудь известия от Ламерка?

— Что вы скажете по поводу далити?

— Как вы относитесь к новому главе администрации сектора? Ваше мнение о том, что он — трисексуал?

— Что вы думаете о последних медицинских сводках? Введет ли Император обязательные физические упражнения для тренториан?

— Не будем обращать на них внимания, — сказал Гэри канцлеру.

Тот улыбнулся и помахал рукой репортерам. — Они всего лишь выполняют свою работу.

— А что там было про физические упражнения? — спросил Гэри.

— Последние исследования показали, что электростимуляция во время сна не так хороша для развития мускулатуры, как старые добрые физические упражнения.

— Ничего удивительного, — заметил Гэри. В детстве он работал на полях, и ему никогда не нравилась идея пахать еще и во время сна.

Толпа репортеров сжималась все теснее, они непрерывно выкрикивали вопросы.

— Как отнесся Император к вашей беседе с Ламерком?

— Правда ли, что ваша жена не хочет, чтобы вы становились премьер-министром?

— А что Димерцел? Где он сейчас?

— Что вы скажете о межзональных конфликтах? Согласится ли Император пойти на компромисс?

Одна женщина-репортер прорвалась совсем близко.

— Как вы лично занимаетесь физическими упражнениями? Гэри сдержанно улыбнулся и ответил:

— Умеренно.

Вряд ли до репортерши дошла скрытая шутка — она смотрела на Гэри совершенно непонимающим взглядом.

Когда они вошли в Большой Зал, Гэри вовремя вспомнил о голокубе и передал его секретарю-организатору: несколько трехмерных иллюстраций всегда помогали оживить обсуждение.

— Как много народу, — заметил Гэри, обращаясь к директору, когда они прошли наверх, в ложу докладчиков, и заняли свои места.

— Посещение таких лекций обязательно. Все слушатели Университета сейчас должны быть здесь. — Канцлер окинул взглядом переполненный, гудящий зал. — Надеюсь, мы неплохо здесь смотримся — для тех репортеров, что снаружи.

Гэри лукаво улыбнулся.

— Интересно, как вам удается добиться такой посещаемости?

— За каждым студентом закреплено личное кресло. Когда они занимают свои места, их присутствие автоматически отмечают — если личный код соответствует номеру места.

— Столько хлопот — и только для того, чтобы заставить людей ходить на лекции…

— Это их обязанность! К тому же все делается исключительно ради их собственной пользы. И нашей.

— Они же взрослые люди — иначе кто бы разрешил им изучать такие сложные науки? Пусть они сами решают, что для них лучше.

Директор плотно сжал губы и приступил к церемонии открытия. Он представил Гэри, тот поднялся. Лекцию Селдон начал так:

— Сейчас, когда всех официально пересчитали, я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли меня послушать, и объявляю, что на этом моя лекция официально закончена.

По рядам прокатился шепот удивления. Гэри окинул взглядом зал и выждал, пока шум уляжется. А потом спокойно продолжил:

— Я не люблю выступать перед теми, у кого нет иного выбора, кроме как слушать меня. Сейчас я сяду, и те, кому не интересна моя лекция, могут с чистой совестью удалиться.

Он сел. Аудитория бушевала. Несколько человек поднялись и направились к выходу. Их буквально освистали те, кто остался. Тогда Гэри встал и еще раз настойчиво повторил, что все, кто хочет уйти, свободны.

А потом начал лекцию — не перед полным залом, зато теперь он говорил только для тех, кого по-настоящему волновало… будущее математики. Он говорил о вечном. Не о катящейся к закату Империи, а о бесконечной, полной тайн и загадок прекрасной науке — математике.

Глава 8

Женщина из Министерства Культуры говорила, глядя себе на кончик носа:

— Ваша группа, конечно же, непременно должна с нами сотрудничать.

Гэри недоверчиво покачал головой.

— Но… с какой стати?

Она одернула форменную одежду и заерзала в гостевом кресле кабинета Гэри Селдона.

— Это программа первоочередной важности. Все математики просто обязаны подчиняться Благим Заветам.

— Мы совершенно не приспособлены для того, чтобы войти в состав…

— Мне понятны ваши сомнения. Однако мы в Министерстве полагаем, что именно эта чувственная симфония — то, чего недостает, чтобы э-э-э… оживить вид искусства, который пока переживает нечто вроде застоя.

— Я так не считаю.

Женщина из Министерства откровенно возмутилась и заулыбалась неестественной, натянутой улыбкой.

— В нашем представлении этот новый вид чувственной симфонии, для которого математики — все равно что художники, сможет преобразить саму основу мышления, точно так же, как концепция Эвклида или бесконечный ряд теоретических подделок. Ее нужно преломить сквозь художественное мироощущение, некий особый фильтр…

— Какой именно?

— Компьютерный фильтр, который отбирает самое важное, концептуальное в широчайшем ряду чувственных ощущений.

Гэри вздохнул.

— Понимаю.

Эта дама облечена властью, и ему придется ее выслушать. Его исследования в области психоистории строго засекречены, и он может заниматься психоисторией исключительно благодаря милости Императора. Но Математическое Отделение Университета не имеет права игнорировать Благие Заветы и их последователей вроде вот этой дамочки, что явилась в его кабинет. От благотворительности так просто не отмахнешься. Увы.

Исследовательские институты вовсе не были тихими пристанищами чистого пытливого разума — любое дело в них было непримиримым соперничеством, борьбой за первенство, бесконечным тяжелым марафоном. Ученые, исследователи — все они проводили долгие часы в напряженных трудах, у большинства были проблемы со здоровьем, неустроенная семейная жизнь и — как результат — высокие выплаты по бракоразводным контрактам. Мало у кого были дети… Ученые чуть ли не зубами выгрызали каждый новый результат, жили в бесконечной погоне за новыми публикациями в научных журналах, жертвовали всем, чтобы увеличить количество печатных работ, а следовательно — и свой вес в ученом мире. Все что угодно — лишь бы толще становилась кипа листов, подписанных их именем.

Чтобы получить одобрение Имперской администрации, нужно было соблюсти кучу формальностей. Это называлось «наполнить содержанием внешнюю форму». Гэри прекрасно знал невообразимую путаницу перекрестных вопросов, на которые приходилось отвечать ученому, прежде чем браться за разработки. Нужно было предоставить администрации подробные тезисы и анализ вида и «содержания» научных разработок. Представить доказательства необходимости исследования, показать практические выгоды от его результатов, обосновать научную новизну и полезность… Объяснить, почему для научной работы нужны именно такие лабораторное оборудование и компьютерное обеспечение, и можно ли обойтись уже имеющимися в наличии ресурсами, если их как-то подновить или переоборудовать… Да еще и осветить философское значение предполагаемой научной работы.

Пирамида власти в научном мире гарантировала, что на долю самых заслуженных и именитых ученых, как правило, приходилось наименьшее количество новых научных разработок. Вместо этого они занимались организационными вопросами и играли в бесконечные игры — в благотворительность. А «Серые» неукоснительно следили за тем, чтобы ни одна разработка не осталась непроверенной. В результате примерно десятая часть «благотворительных» заявок получала гранты на разработку из государственных фондов, и, как правило, только после двух-трехлетней задержки, а выделенной суммы чаще всего не хватало и на половину запланированных работ.

Самое скверное, что, кроме этих несусветных предварительных формальностей, существовала еще и специальная премия тому, кто докажет необоснованность выдачи гранта на любую из заявленных разработок. И потому, чтобы заявка прошла наверняка, ученым приходилось выполнять большую часть работы прежде, чем писать заявку на выделение гранта. Так они подстраховывались от возможных «дыр», которые смогут найти рецензенты в заявленной разработке, старались заранее отсечь боковые, неперспективные ответвления в будущем исследовании.

В результате все исследования, одобренные администрацией, оказывались в основном хорошо продуманными заранее, и результат их был вполне предсказуем. И, казалось, никто даже не замечал, что при таком подходе уничтожается самое главное и ценное для настоящего ученого-исследователя — непередаваемый восторг от постижения неведомого.

— Я… побеседую с коллегами из моего Отделения, — сказал Гэри, и подумал: «Правдивее было бы сказать — прикажу им сделать это. Но любой имеет право хотя бы пытаться быть вежливым».

Едва дама из Министерства покинула кабинет, ворвались Дорс и Юго.

— Я не стану с этим работать! — сверкая глазами, выкрикнула Дорс.

Гэри изучил два массивных блока, которые казались высеченными из камня. Правда, они, наверное, были не слишком тяжелыми — Юго легко держал оба блока на раскрытых ладонях.

— Это те самые симы? — спросил Гэри.

— В ферритовых корпусах, — с достоинством пояснил Юго. — Их раскопали в куче хлама на планете Сарк.

— Это там проповедуют так называемое Новое Возрождение?

— Ага, они там все вконец свихнутые. Но я оттягал у них симы — вот так-то. Их только что доставили с почтой, на скачковом экспрессе. Дамочка, что мне их сдала, — зовут ее Бута Фирникс — так вот, она хочет с тобой поговорить.

— Я же сказал, чтобы ты меня не впутывал!

— Такой был уговор — беседа с тобой тет-а-тет. Гэри встревожился.

— Она что, ради этого приехала аж сюда?

— Да нет, что ты! Но они оплатили прямой канал для разговора. Она как раз на линии, ждет. Я ее соединил — а тебе осталось только подключиться к монитору.

У Гэри возникло ощущение, что его только что втянули в рискованную авантюру, которая здорово расходилась с его обычной осторожностью. Канал прямой связи с Трентором стоил невообразимо дорого, потому что пространственно-временные тоннели центра Империи были до невозможности перегружены. И тратить огромную сумму для простой приватной беседы казалось Гэри верхом мотовства. И если эта дамочка Фирникс выкладывает такие деньги всего лишь за то, чтобы поболтать ни о чем с обычным математиком…

«Господи, избавь меня от сумасшедших фанатиков…» — подумал Гэри и сказал:

— Ладно, я поговорю с ней.

Бута Фирникс оказалась высокой ясноглазой женщиной. На ее губах расцвела искренняя улыбка, едва трехмерное головидео спроецировало изображение в кабинет Селдона.

— Профессор Селдон! Я счастлива, что ваши сотрудники проявляют живой интерес к нашему Новому Возрождению.

— Я полагаю, разговор связан со старинными симулятора-ми, — впервые в жизни Гэри был донельзя рад неизбежной двухсекундной задержке при трансляции. От Трентора до ближайшего входа в пространственно-временной тоннель было около одной световой секунды, и, очевидно, от Сарка — столько же.

— О, конечно! Мы обнаружили настоящие древние архивы. И вы сами убедитесь, что наше прогрессивное движение способно пробиться сквозь устаревшие запреты и барьеры на пути к развитию.

— Я лишь надеюсь, что исследование даст интересные результаты, — вежливо заметил Гэри. И как он мог допустить, чтобы Юго втравил его в такое?

— У вас глаза полезут на лоб, доктор Селдон! — Бута Фирникс отступила в сторону, и голопроектор передал изображение огромного склада, заполненного сваленными в беспорядке старинными информационными керамическими блоками. — Это поможет нам сорвать все покровы с древних тайн доимперского периода истории и легендарной Земли — тайны тайн!

— Я… э-э-э… я счастлив буду ознакомиться с результатами ваших исследований.

— Вы непременно должны приехать сюда лично и посмотреть на все своими глазами! Для такого ученого-математика, как вы, это просто уникальное поле деятельности. Наше Возрождение — тот прогрессивный шаг вперед, который так нужен молодым, полным сил планетам. Пообещайте, что вы посетите наш мир — с официальным визитом! Можем ли мы на это рассчитывать?

Никаких сомнений, женщина хочет заинтересовать будущего премьер-министра Империи. Осознав это, Гэри постарался как можно решительнее от нее отделаться.

Выждав, когда ее изображение погаснет в воздухе, Гэри наградил Юго свирепым взглядом.

— Эй, Гэри, послушай! Я заключил для нас очень выгодную сделку, потому и позволил ей чуточку поторговаться с тобой, а? — оправдывался Юго, примирительно разводя руками.

— А это не такая уж мелочь, как может показаться, не считаешь? — спросил Гэри, хмурясь. Потом он протянул руку и осторожно дотронулся до ферритового блока. Блок оказался на удивление прохладным. Внутри оболочки угадывался таинственный темный лабиринт пространственной решетки и неверные отблески отраженного от незаметных граней света, похожие на путаницу скоростных магистралей большого города в ночной темноте.

— Конечно, ты можешь поручить кое-кому из далити разобраться с этим вопросом… — с уверенной и лукавой улыбкой сказал Юго.

Гэри усмехнулся.

— Не думаю, что мне стоит знать подробности…

— Ты не должен ничего такого знать — как премьер-министр! — решительно сказала Дорс.

— Я — не премьер-министр!

— Но можешь им стать — и очень скоро! Эта возня с симуляторами — слишком опасная авантюра! А ты еще и разговаривал по прямому каналу с Сарком! Ужасно неосмотрительно! Я категорически отказываюсь работать с симами!

Юго сказал как можно мягче:

— Но никто тебя и не заставляет.

Гэри провел ладонью по прохладной, гладкой поверхности ферритового блока, взвесил в руке — он и вправду оказался довольно легким — и взял у Юго оба блока. Положил на стол.

— Насколько они древние? Юго ответил:

— Саркиане говорили, что толком не знают, но на самом деле этим штукам не меньше…

Дорс внезапно бросилась вперед, схватила в каждую руку по блоку, мгновенно развернулась лицом к дальней стене и изо всех сил ударила блоки один о другой. Раздался взрыв. Обломки феррита разлетелись во все стороны, но большей частью попали в стену и не причинили существенного вреда. Мелкие осколки и ферритовая пыль запорошили Гэри лицо.

Дорс приняла на себя всю энергию взрыва, вырвавшуюся из ферритовых оболочек, когда были разрушены структуры внутренних лабиринтов.

В кабинете повисла зловещая тишина. Дорс повернулась к Гэри и Юго и выпрямилась, упрямо вздернув подбородок. Она с ног до головы была покрыта серой ферритовой пылью, из пораненных ладоней и царапины на щеке текла кровь.

— Я обязана заботиться о твоей безопасности, — твердо сказала Дорс, глядя Гэри в глаза.

Юго, медленно подбирая слова, проговорил:

— Да уж, ты доказала это очень… впечатляюще.

— Я должна была защитить тебя от потенциальной угрозы…

— И поэтому ты уничтожила древние артефакты? — резко спросил Гэри.

— Практически без разрушений. Ты не подвергался никакому риску. И я действительно считаю, что эта авантюра с Сарком…

— Да знаю я, знаю… — Гэри примирительно поднял руки раскрытыми ладонями вперед.

Вчера вечером, когда Гэри вернулся после своего нашумевшего выступления на приеме, у Дорс внезапно испортилось настроение, она стала мрачной и задумчивой. Постель их тоже походила скорее на ледяное поле битвы, чем на ложе нежных супругов, — а Дорс так и не призналась, что ее так раздражает и тревожит. Гэри догадывался, из-за чего Дорс не находит себе покоя, однако он и предположить не мог, что ее беспокойство зашло так далеко.

«Семейная жизнь — это путешествие по неизведанным землям, которым нет конца», — со вздохом подумал Гэри.

— Мне придется внести поправки в определение риска, — сказал он Дорс, глядя на разгром, который она учинила в его кабинете. — Ты будешь защищать меня только тогда, когда дело касается очевидной физической опасности. Повторяю: физической. Понятно?

— Я должна полагаться на собственное суждение…

— Нет! Исследуя эти саркианские симуляторы, мы могли получить бесценные сведения об очень древних, практически не изученных, неизвестных временах. Это могло как-то сказаться на психоистории.

Гэри задумался: не получила ли она этот приказ от Оливо? Ну почему эти роботы так упорно навязывают свою заботу?

— Когда ты непосредственно подвергаешься опасности…

— Оставь, пожалуйста, право решать, что делать, — и психоисторию — мне!

Дорс вдруг быстро-быстро заморгала, прикусила губу, потом открыла было рот… но ничего не сказала, только молча кивнула. Гэри тяжело вздохнул.

Тут в кабинет ворвался секретарь Гэри и гвардейцы-охранники, и неловкая пауза потонула в потоке беспорядочных объяснений. Глядя прямо в глаза капитану гвардейцев, Гэри без малейших угрызений совести сообщил, что ферритовые блоки каким-то образом упали один на другой, и удар, вероятно, пришелся на скрытый дефект конструкции или слабое место защитных оболочек.

Гэри говорил уверенно, менторским тоном, который прекрасно освоил за долгие годы преподавания, и вкладывал в слова весь свой профессорский авторитет. Он объяснил, что эти оболочки — весьма тонкие структуры, которые сдерживают высокое напряжение заключенных в них множественных микроскопических блоков информации.

К счастью, капитан только глянул на него, потом — на разгромленную комнату, и сказал:

— Я не должен был допустить, чтобы здесь находились старинные технические приборы, которые могут взрываться.

— В этом нет вашей вины, — успокоил его Гэри. — Это я велел принести их.

Было бы сказано еще немало слов, и не только слов, но в это мгновение раздался звонок вызова головидеофона. Появилось изображение личного секретаря Императора, и прежде чем женщина успела что-то сказать, Гэри хлопнул рукой по кнопке фильтра учтивости. Разгромленный кабинет Император не увидит. Почти сразу из облака белого тумана появилось изображение Клеона.

— У меня плохие новости, — без всякого предисловия, даже не поздоровавшись, начал Император.

— Печально слышать, — сдержанно ответил Гэри.

Он включил стандартное оформление передаваемой картинки — чтобы Клеон не заметил ферритовую пыль, облепившую Гэри с ног до головы. Вокруг голограммы засветилась красная рамка — значит, перед Клеоном выступал сейчас степенный и солидный профессор Селдон, выражение лица и жесты которого повторяли настоящего Гэри.

— Верховный Совет плотно застрял на обсуждении вопроса о представительстве, — Клеон в раздражении пожевал губы. — И пока они с этим не разберутся, ни о каком назначении премьер-министра не может быть и речи.

— Понятно. А… о каком представительстве идет речь? Клеон от удивления даже моргнул.

— Вы что, не в курсе?

— Накопилось так много работы по Университету… Клеон легкомысленно пожал плечами.

— Конечно, конечно, вам надо все подготовить, прежде чем сдать университетские дела. Ну, быстро ничего не делается, так что можете пока не спешить. Далити подняли на дыбы Малый Галактический Совет. Они требуют больше голосов — на Тренторе и на всей этой чертовой спирали! А Ламерк выступил против них в Верховном Совете. Пока никто ни на что не раскачался.

— Ясно.

— Так что нам придется подождать, пока Верховный Совет сможет заняться чем-то другим. Процедурные вопросы о представительстве имеют приоритет даже перед назначением премьер-министра.

— Да, конечно.

— Чертовы законы! — взорвался Клеон. — Я должен иметь право получить то, что мне нужно!

— Совершенно с вами согласен, — сказал Гэри, а сам подумал: «Только пусть это буду не я».

— Ну, утешьтесь хотя бы тем, что услышали новость от меня лично.

— Я высоко ценю ваше доверие, сир.

— Я хочу кое-что обсудить с вами, это касается психоистории. Я сейчас занят, но — мы скоро увидимся.

— Да, сир.

Клеон оборвал связь, даже не попрощавшись. Гэри с облегчением вздохнул. И радостно выкрикнул, вскинув руки над головой:

— Я свободен!

Имперские гвардейцы уставились на него в недоумении. Гэри сразу опомнился и снова увидел свой стол, и полки, и стены — испещренные пятнами черной ферритовой пыли. И все равно любимый кабинет был для него настоящим раем по сравнению с чужой роскошью и великолепием Императорского Дворца.

Глава 9

— Прогулка!.. Это прекрасная идея, хотя бы потому, что можно на время выбраться из Университета, — сказал Юго.

— И то правда, — согласился Гэри.

Они вошли на станцию гравиподъемника в сопровождении непременных гвардейцев, которые старательно делали вид, что прогуливаются тут совершенно случайно. Гэри подумал, что они так же незаметны, как пауки на тарелке с едой.

Если бы они остались на территории Стрилинга, до Гэри могли добраться члены Верховного Совета; представители прессы тоже были вполне способны прорваться в Отделение Математики, и, наконец, по кабинетному головидеофону к нему в любое мгновение мог нагрянуть Клеон. А во время прогулки ничего такого не случится.

— Следующая платформа будет через две с половиной минуты, — сообщил Юго, воспользовавшись встроенным в сетчатку датчиком — для этого ему надо было только скосить глаза резко влево. Гэри не нравились подобные технические устройства, но они и в самом деле облегчали жизнь — например, когда надо прочитать что-то на расстоянии, а руки заняты, — как на этот раз Юго прочитал расписание движения платформ. В руках у Юго были две тяжелые сумки. Когда Гэри предложил помочь их донести, Юго отказался, сказав, что в сумках — «семейные драгоценности», которые требуют крайне бережного обращения.

Не замедляя шага, они прошли через оптический контрольный пост, который автоматически указал им места, взял плату за проезд и отрегулировал мощность платформы в соответствии с возросшей массой. Гэри был немного рассеян, задумавшись о каких-то отвлеченных математических идеях, а потому резкий рывок гравиплатформы вниз оказался для него неожиданностью.

— О-о-оп! — вскрикнул он, вцепляясь в подлокотники кресла. Внезапное свободное падение кого угодно выведет даже из глубочайшей медитации. Гэри задумался было, как давно выработался у человека этот защитный инстинкт, но вскоре отвлекся на Юго, который увлеченно расписывал далитанский район, где они собирались пообедать.

— Ты раздумывал о политических проблемах?

— О представительстве, хочешь сказать? Мне нет никакого дела до междоусобной грызни, до всяческих фракций, партий и тому подобного. И как математик я не могу постичь смысл этой головоломки.

— А мне — так все совершенно ясно, — сказал Юго с легким, но отчетливо заметным раздражением в голосе. — Далити слишком долго оставались не у дел, не получали того, что причитается им по праву.

— Потому что у них право голоса только по одному сектору?

— Да! А нас в одном только Дали — четыреста миллионов!

— А в других местах — гораздо больше?..

— Чертовски верно сказано! В среднем по Трентору далити представлены в правительстве только на ноль целых шестьдесят восемь сотых по сравнению со всеми прочими.

— А если рассчитывать по всей Галактике…

— Выходит та же самая чертовщина! Да, конечно, у нас есть своя собственная Зона, но мы отрезаны от всего, кроме Малого Совета.

Едва речь заходила о дискриминации Дали, Юго моментально превращался из приятного и веселого спутника в мрачного жалобщика и спорщика. А Гэри не хотелось, чтобы прогулка прошла в спорах и пререканиях.

— Со статистикой нужно обращаться очень осторожно, Юго, — сказал он. — Вспомни хотя бы классическую шутку о трех статистиках, которые охотились на уток.

— Что за шутка? И что за охота?

— Утки — это водоплавающие птицы, они водятся на некоторых планетах. Так вот, на охоте один статистик выстрелил — и попал на метр выше утки. Второй выстрелил — и попал на метр ниже. А третий радостно заорал: «Мы в нее попали!»

Юго рассмеялся, но не слишком искренне. А Гэри старался следовать совету Дорс — обходиться с людьми, больше полагаясь на юмор, чем на логику и убеждение. По словам Императора, после достопамятного разговора с Ламерком общественное мнение и даже Верховный Совет склонились на сторону Селдона.

Но сама Дорс, как видно, была невосприимчива ни к шуткам, ни к логике. После ее выходки с ферритовыми блоками в семейных отношениях появилась заметная напряженность. Именно поэтому Гэри так охотно принял предложение Юго провести день за пределами Университета. Дорс не могла пойти с ними, потому что у нее в этот день было еще два занятия со студентами. Она поворчала, конечно, но все же согласилась, что имперские гвардейцы в случае чего сумеют защитить Гэри от опасности. Если, конечно, он не вздумает вытворить какую-нибудь «глупость».

А Юго не унимался:

— Ну, ладно. Но согласись, что законодательство — тоже против нас.

— На сегодня Дали — самый крупный сектор. Подожди немного — и увидишь, что со временем все наладится.

— Ничего не выйдет! Нас со всех сторон ограничивают запретами.

Гэри терпеть не мог логики политических требований, которые всегда, так или иначе, замыкались в круг, — а потому он попытался воззвать к математической стороне натуры Юго.

— Все законодательные процедуры крайне уязвимы в вопросах контроля над запретами — разве не так? Предположим, в суде заседает одиннадцать присяжных. В таком случае объединенная группа из шести человек получает полный контроль над практически всеми решениями суда. Эти шестеро могут тайно встретиться и договориться о совместных действиях — так, чтобы решения соответствовали пожеланиям каждого из них, шестерых. А потом они выступят как единый блок, и их мнение автоматически станет мнением всех одиннадцати судей.

Юго в раздражении скривил губы.

— Одиннадцать судей Верховного Трибунала — ты их имеешь в виду?

— Вовсе не обязательно. Это общая закономерность. Она соблюдается и при меньшем числе выборки. К примеру, предположим, что четверо членов Верховного Трибунала тайно встретились и уговорились действовать заодно. Так вот, эти четверо могут выступить как единый блок в обычном «заговоре шестерых» — и опять-таки этот блок определит решение всех одиннадцати.

— Проклятье! Дело куда хуже, чем я думал! — мрачно сказал Юго.

— Я считаю, что любое ограниченное число представителей власти в принципе подвержено коррупции. Это общая закономерность, которая соблюдается при любом представительстве.

Юго кивнул и принялся, к огромному неудовольствию Гэри, перечислять обиды и унижения, которые пришлось претерпеть далити от высоких чинов в Трибунале, в обоих Советах — Верховном и Малом, в Совете Директоров…

Нескончаемые и неизбежные издержки любой руководящей должности. Выслушивать все — скука смертная!

Гэри заметил, что его собственный образ мыслей гораздо живее лихорадочных подсчетов Юго, но при этом и гораздо спокойнее коварного интриганства Ламерка. И как, интересно, можно надеяться, что он, Селдон, справится с работой премьер-министра? Неужели Император этого не понимает?

Гэри придал лицу привычное выражение вежливого интереса, а сам полностью отдался созерцанию стенных экранов. Их платформа все еще неслась вниз по величественному изгибу гравитационного тоннеля.

Эта часть тоннеля как нельзя лучше соответствовала своему названию. Собственно, большая часть дальних маршрутов на Тренторе проходила не на поверхности планеты, а в ее толще. Гравиплатформа стремительно летела вперед и вниз, исключительно под действием гравитации, а магнитные поля примерно в палец толщиной удерживали платформу от столкновения со стенами тоннеля. Они падали в вакууме, в кромешной темноте, поэтому в стенах платформы не было никаких окон. А видеоизображения на стенных экранах успокаивали любые страхи, которые могло вызвать падение.

Высокоразвитые технологии — тщательно отрегулированные, простые в применении и обслуживании, надежные. Если можно так сказать — классические: результат так же предсказуем, как, например, удар молотка, и так же очевиден, как, скажем, трехмерное видео. Пользователи обучены применению этих технологий, технологии отработаны до тонкостей.

Мимо промелькнул лесной массив. На Тренторе многие жили в окружении лесов, гор и облаков, как давным-давно жили все люди. Только эти леса и горы были не настоящие. Гэри вдруг подумалось: «Да мы же сейчас — самые настоящие дикари!» Люди опутали Трентор лабиринтом подземных тоннелей — а всякому, кто путешествует по этим тоннелям, кажется, что он гуляет в парке. Технологии вступают в дело только тогда, когда возникает нужда в грубой силе, — и к ним обращаются, словно к волшебным духам.

— Слушай, ничего, если я отключу эту ерунду? — Вопрос Юго пробился сквозь призрачную дымку раздумий, окутавшую Гэри.

— Ты о деревьях?

— Ну да, панораму отключу, а?

Гэри кивнул, Юго без малейшего сожаления — скорее наоборот — щелкнул выключателем, и видеоэкраны погасли. Большинство тренториан испытывали страх перед большими открытыми пространствами, настолько сильный, что они чувствовали себя неуютно, даже просто видя изображение открытых просторов.

Но вот платформа достигла нужного уровня, падение закончилось, и они начали подниматься наверх. Возросшая сила тяжести вдавила Гэри в кресло, которое мягко спружинило, выравнивая давление. Гэри знал, что платформа движется с огромной скоростью, но внутри это никак не ощущалось. Легкие колебания электромагнитного поля незаметно для пассажиров сглаживали ускорение. На это расходовалось некоторое количество энергии, но в целом путешествия по гравитоннелям были очень экономичны: электромагнитные поля подпитывались энергией гравитации при спуске платформ, и эта же энергия расходовалась при подъеме.

Пока платформа двигалась по Кармондианскому сектору, имперские гвардейцы придвинулись ближе к Селдону. Этот район был далеко не такой престижный, как Стрилинг. Обшивки зданий здесь почти не было, экраны заполняло изображение внутренних структур: петли и жгуты опорных канатов, воздушные перегородки, парящие в воздухе корпуса работающих волокон — мышечных и металлических. Но на фоне этой индустриальной картины бушевали беспокойные толпы: люди толкались, распихивали друг друга локтями, раздраженно отмахивались друг от друга; людской водоворот бурлил, словно яростный морской прибой.

По главной улице района сплошным потоком катились велосипедисты, тащившие за собой прицепы с грузами. Узкие велотележки, почти прижимающиеся друг к другу на дороге, были битком набиты всякими покупками — продуктами, разнообразными коробками, громоздкими вещами. А на пешеходных дорожках теснились суетливые, спешащие по своим делам местные жители. Вдоль дороги расположилось бесчисленное множество крошечных ресторанчиков — просто кухоньки, окруженные легкими столиками и стульчиками. Ресторанчики размещались где попало, зачастую прямо на пешеходной части улицы. Там же, на улице, работали и цирюльники, а пока они обрабатывали, так сказать, верхнюю часть клиента, многочисленные нищие попрошайки терлись в ногах у клиентов в надежде на подаяние.

— Как тут… шумно, — дипломатично заметил Гэри, когда до них донеслись пряные запахи далитанской стряпни.

— Ага! Тебе что, не нравится?

— Признаться, я был уверен, что попрошайничество и торговля на улицах запрещены указом предыдущего Императора.

— Точно! — Юго усмехнулся. — Только с далити такие фокусы не проходят. Чтоб ты знал, наши люди уже сейчас составляют большую часть населения этого сектора. Пойдем, мне охота малость перекусить.

Было еще рано, но они пообедали в маленьком ресторанчике, где ели стоя, а в зале витали умопомрачительные ароматы готовящейся пищи. Гэри попробовал «бомбер», который проскользнул ему в глотку и взорвался облаком терпкого и резкого вкуса, происхождение которого Гэри так и не смог определить. После того, как обжигающая острота блюда перестала ощущаться, во рту еще долго сохранялся особенный горько-сладкий привкус. Гвардейцы-охранники изводились от беспокойства и явно чувствовали себя не в своей тарелке, стоя кольцом вокруг ресторанчика, прямо на улице, посреди раздражительной, суетливой толпы. Имперские гвардейцы привыкли к более изысканному окружению.

— Да, тут и впрямь жизнь бьет ключом, — заметил Юго. Он снова вел себя, как в те дни, когда был простым рабочим, и не стеснялся говорить с набитым едой ртом.

— У далити просто дар захватывать чужие территории, — осторожно заметил Гэри.

Из-за высокого уровня рождаемости далити быстро распространялись по другим секторам, а поскольку они всегда поддерживали связь с сородичами, то и на новых местах вели ту же беспокойную, хлопотливую жизнь, что и в Дали. Гэри нравилось трудолюбие и жизнерадостность далити, их неуемная энергия это напоминало ему о жизни в немногочисленных, маленьких городках на его родном Геликоне.

Гэри Селдон представлял себе внутреннюю структуру Трен-тора как отражение всей Империи в целом. Он сумел построить эту модель, полагаясь в основном на природную мудрость, научиться которой невозможно. К примеру, большинство экономистов рассматривали деньги просто как вид собственности неколебимую основу, от которой напрямую зависело влияние и вес в обществе. Но, на его взгляд, деньги были очень переменчивой величиной: они очень быстро просачивались сквозь все возможные дыры, мгновенно переходили из рук в руки сразу же по заключении сделки. Имперские аналитики делали большую ошибку, не учитывая при статистических подсчетах эту изменчивость денег.

Когда с едой было покончено, Юго потащил Гэри гулять по пешеходной части улицы. Они влились в поток прохожих и сразу же попали в водоворот звуков, запахов и напористой энергии. Ни о каком регулировании движения здесь не было и речи. Вместо того чтобы четко распределить улицы по направлению пассажире-и грузопотоков, в этом квартале все шли и ехали, куда кому вздумается. Улицы пересекались под разными углами, поворачивали в самых неожиданных местах, иногда на перекрестках сливались сразу по несколько улиц. Юго, похоже, воспринимал эту путаницу совершенно спокойно и вообще чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Они проходили мимо домов, едва не задевая стены, и никак не могли отыскать проход к самодвижущейся дорожке. Гвардейцы держались позади плотным полукольцом. Гэри чувствовал себя так, словно попал в самое сердце хаоса. Со всех сторон их окутывал дым и испарения потных тел, и от смеси противных едких запахов Гэри чуть не стошнило.

Тут капитан гвардейцев крикнул:

— Немедленно остановитесь! — и приказал своим людям приготовить анаморфин.

Гвардейцы мгновенно взяли оружие на изготовку.

Дым поднимался вверх и постепенно рассеивался. Сквозь мутную пелену Гэри увидел впереди плотную стену людей, которые быстро приближались к их маленькой группе. Люди появлялись из боковых улиц, выбегали из ближайших домов, и, казалось, все устремлялись именно к нему. Гвардейцы окружили Гэри и начали стрелять в толпу. Несколько человек упало. Капитан тем временем размахнулся и бросил канистру, из которой вырвалось облако газа. Капитан все прекрасно рассчитал — потоки воздуха понесли клубы газа прямо на толпу, а гвардейцы и Селдон остались невредимыми.

Но оказалось, что простым слезоточивым газом толпу не остановить. Две женщины кинулись на Гэри, размахивая булыжниками, вывернутыми из мостовой, третья сжимала в руке острый нож. Капитан пронзил ее дротиком. Подбежали другие далити и навалились на гвардейцев. Гэри наконец-то разобрал, что они выкрикивают: беспорядочные ругательства в адрес тиктаков.

Это показалось ему настолько бессмысленным, что поначалу Гэри даже подумал, что ослышался. Гэри отвлекся, раздумывая, при чем тут тиктаки? — а когда снова обратил внимание на разбушевавшуюся толпу, увидел, что капитан уже лежит на земле, а к нему самому рвется человек с ножом.

Конечно, разгадывать, при чем тут тиктаки, было занимательно — но времени на раздумья не оставалось, и Гэри просто отскочил в сторону и крепко пнул напавшего парня под коленку.

Ему в плечо угодила бутылка — больно! Бутылка упала на мостовую и разлетелась на осколки. Совсем рядом какой-то мужчина раскручивал над головой цепь, целя в Гэри. Раз — и цепь пронеслась в нескольких сантиметрах от головы Селдона. Тот успел вовремя пригнуться, а потом резко бросился вперед и своим весом сбил человека с цепью на землю. Они покатились по тротуару, колотя и пиная друг друга, сшибли еще двоих — и вот уже вокруг Гэри образовалась целая куча яростно орущих, потных тел, которые месили друг друга чем попало и как попало. В этой потасовке Гэри весьма чувствительно получил коленом в живот.

Он откатился в сторону, жадно хватая ртом воздух. В паре шагов от него один человек приканчивал другого, ловко орудуя длинным кривым ножом.

Удар, толчок, еще удар. Гэри задыхался, происходящее потрясло его до глубины души, все вокруг двигались неестественно, как при замедленной съемке. Гэри сознавал, что нужно действовать быстро и решительно — другого выхода не оставалось. Но то, что творилось вокруг, было настолько нереальным и ужасным…

…И вот Гэри уже стоял, не помня, как и что он делал перед этим, и изо всех сил колотил какого-то типа, который, судя по всему, не мылся по меньшей мере несколько недель.

Потом немытого драчуна отнесло вбок нахлынувшей толпой.

Еще один провал в памяти — и вот уже Гэри стоит, со всех сторон окруженный имперскими гвардейцами. На улице тут и там валяются безжизненные тела. Кто-то стонет, сжимая окровавленную голову. Слышны выстрелы, звуки тупых ударов, крики…

Гэри некогда было соображать, какое оружие применили имперские гвардейцы. Он и Юго оказались в стороне от поля битвы. Все происходящее представлялось ему как обрывки трехмерной видеокартины, которая то гасла, то снова вспыхивала перед глазами.

Капитан гвардейцев настаивал на том, чтобы немедленно вернуться в Университет.

— А еще лучше — во Дворец!

— Это все не из-за нас… — сказал Гэри, когда они добрались до самодвижущейся дорожки.

— Не уверен, сэр, — только и сказал капитан.

Глава 10

Гэри решительно отмел предложение прервать прогулку. Разборка в Кармондианском квартале началась из-за тиктаков это совершенно очевидно.

— Наверное, кто-то додумался накрутить далити, что это мы подговорили чертовых тиктаков взбунтоваться, — сказал Юго. — Естественно, наши возмутились — а потом все как-то вышло из-под контроля.

Все, кто окружал Гэри, были вне себя от возбуждения, лица их пылали, глаза метали молнии. Неожиданно Гэри вспомнилось, как его отец говаривал: «Никогда нельзя недооценивать скуку — люди из-за нее таких делов могут натворить!»

Людям свойственно развеивать скуку посредством активных действий, зачастую внезапных и непредсказуемых. Гэри вспомнил двух женщин, которые, не помня себя, колотили хрупкого, смертельно бледного «призрака», пинали его, словно бездушную грушу в спортзале. Только из-за того, что незнакомый человек избегал солнечного света, его тотчас же сочли ненавистным чужаком, а значит — врагом, тем, кто стоит по другую сторону поля в этой жестокой игре.

Для человека убийство — одна из самых древних, первобытных потребностей. Даже утонченно цивилизованные люди в приступе гнева испытывают желание убить. Но почти всем удается справиться с искушением — и спасибо на том. Цивилизация защищает человечество от грубой силы природы и от необузданных первобытных инстинктов.

И это — один из ключевых факторов, который никогда не берут в расчет ни экономисты со своим приростом капитала, ни теоретики-политиканы со своими вопросами представительства, ни социологи, занятые подсчетами показателей безопасности.

— Я обязательно учту этот фактор, — пробормотал Гэри себе под нос.

— Что учтешь, а? — резко спросил Юго, который до сих пор дрожал от возбуждения.

— Такие важные вопросы, как убийство. Мы все увязывали с тренторианской экономикой и политикой, но есть еще кое-что, крайне важное, — и я убежден, что сегодняшняя уличная драка по большому счету — значащее событие.

— Мы учтем его — в статистике преступности.

— Нет, я о другом. Мы должны учесть непреодолимые желания, сильные влечения — вот что. Мы должны выяснить, каким образом и до какой степени они определяют глубинные течения в человеческой культуре. На Тренторе это особенно ярко выражено: гигантская планета, плотно закрытая бочка, в которой закупорено сорок миллиардов людей. Ты же знаешь, наши расчеты неполны — потому что наши психоисторические уравнения пока не вполне соответствуют истинной картине мира.

Юго нахмурился.

— Может, в этом что-то и есть… Но нам нужно больше данных.

Гэри захлестнуло давно и хорошо знакомое чувство досады.

— Нет! Я чувствую, что это так! Есть что-то крайне важное — и мы все время упускаем это важное из виду.

Юго с сомнением посмотрел на него, пожал плечами. Тут они подъехали к перекрестку — диску из нескольких концентрических самодвижущихся дорожек. Юго и Гэри перебрались на более медленную дорожку, а потом вышли на широкую площадь. Ее окружали потрясающие воображение своим великолепием грандиозные здания со стройными колоннами, уходящими ввысь. Вверху, над колоннами, располагались офисы владельцев. Солнечный свет отражался от скульптурных фасадов зданий, внешний вид которых без всяких слов свидетельствовал о богатстве и могуществе. Здесь размещался главный офис «Технокомпании».

Они вошли в приемную, с великолепием и роскошью которой не могло сравниться ни одно помещение Университета.

— Недурственная комнатка, — заметил Юго и покачал головой.

Ничего удивительного. Техники за пределами Университета зарабатывали, как правило, гораздо больше, чем университетские, и могли позволить себе подобную роскошь. Гэри Селдона это никогда особенно не волновало. Чем больше Империя клонилась к упадку, тем скорее отношение к Университету как цитадели высокой науки сходило на нет — и Гэри не собирался демонстрировать несуществующий достаток и изобилие, особенно перед Императором, который был в курсе реальной ситуации.

Представители «Технокомпании» обращались друг к другу и к посетителям уважительно и вообще производили приятное впечатление. Когда все расселись вокруг большого стола из полированного искусственного дерева, Гэри предоставил Юго разбираться с делами и вести переговоры. Сам он никак не мог успокоиться после пережитого всплеска жестокости. Гэри, как обычно, отрешился от всего, что его окружало, и погрузился в размышления о новом возможном кирпичике психоистории.

Теоретические науки всегда развивались в непосредственной связи и зависимости от технологий, накопления капитала и трудовых ресурсов, но все же самым мощным двигателем научного прогресса оставалась тяга к новым знаниям. Примерно половина прироста экономики приходилась на повышение качества информации, которое воплощалось в более совершенных машинах и развитых, эффективных технологиях.

И совершенно ясно, что именно на этом застопорилось развитие Империи. Новейшие научные открытия слишком медленно воплощались в жизнь. Имперские университеты готовили хороших инженеров, но не готовили изобретателей. В Империи было полным-полно хороших научных работников, но очень и очень мало настоящих ученых-исследователей. Такое положение сохранялось уже долгое время, и с каждым годом отрицательные последствия приумножались.

Гэри пришло на ум, что Империя смогла продержаться так долго только благодаря деятельности свободных предпринимателей, вроде вот этой «Технокомпании». Но свободные предприниматели — все равно что дикие цветы, и очень часто их походя растаптывал безжалостный сапог великой имперской политики, предрассудков и узости мышления.

Неожиданно Гэри оторвали от раздумий. Кто-то из сидевших за столом обратился непосредственно к нему:

— Доктор Селдон!

Гэри кивнул.

— Можно ли считать, что вы также одобряете это? — Э-э-э… простите, что именно?

— Использование этих штук, — пояснил Юго, выкладывая на стол два переносных контейнера. Он расстегнул застежки контейнеров, и взору всех присутствующих открылись два ферритовых блока с информацией.

— Это саркианские симы, господа.

Гэри чуть не вскрикнул от изумления.

— Но разве Дорс не…

— Не разбила их? Она думает, что разбила. Понимаешь, я тогда принес в твой кабинет старые, ненужные ферритовые блоки. В них не было ничего ценного.

— Так ты знал, что она попытается…

— Я очень ценю и уважаю эту даму — она такая сильная, такая решительная… — Юго пожал плечами. — И я подумал, что по такому случаю она вполне может… немножко расстроиться.

Гэри улыбнулся. Он только сейчас понял, как сильно озлился на Дорс. И теперь этот гнев растворился в искреннем, радостном смехе.

— Вот здорово! Жена она мне или нет — всему должен быть предел.

Гэри хохотал так, что из глаз брызнули слезы. Сидящие за столом заразились его весельем, и под этот дружный, радостный смех Гэри понял, что давно уже ему не было так хорошо. На время все докучливые университетские проблемы, грядущее министерское кресло и все прочее показалось далеким и незначительным.

— Так значит, мы можем считать, что получили ваше одобрение, доктор Селдон? На использование этих симов? — снова спросил молодой человек, сидевший рядом с Гэри.

— Конечно, конечно, хотя я бы предпочел сохранить в тайне мой интерес к этим… исследованиям. Возможно ли это, господин… э-э-э?..

— Марк Хофти. Для нас большая честь, сэр, что вы уделяете этому проекту часть своего драгоценного времени. И я сделаю все, что в моих силах…

— Я тоже! — молодая женщина, сидевшая по другую сторону от Гэри, поднялась и представилась:

— Сибил.

Гэри пожал руки обоим. Они казались достаточно грамотными специалистами, умелыми и преданными своей работе. Гэри очень удивился тому, с каким почтением они к нему относятся, — в конце концов, он ведь всего-навсего обычный математик, точно такой же, как они сами.

И Гэри снова рассмеялся, искренне и добродушно. Просто он вдруг представил, какое лицо будет у Дорс, если ей рассказать, что на самом деле произошло с симами.

ЧАСТЬ 2 РОЗА И СКАЛЬПЕЛЬ

КОМПЬЮТЕРНЫЙ ОБРАЗ — …совершенно ясно, что за исключением некоторых редких случаев древнее табу на высокоразвитый искусственный интеллект неукоснительно соблюдалось в Империи на протяжении длительного периода истории. Эта особенность общественного мнения, несомненно, являлась отражением трагических происшествий с искусственными разумными созданиями, случавшихся еще в доимперский период. Сохранились записи, свидетельствующие о ранних нарушениях этого табу посредством создания компьютерных программ с самосознанием, в том числе — неких «симов», или «самоорганизующихся симуляторов». Очевидно, люди доисторического периода находили удовольствие в воссоздании выдающихся личностей собственного прошлого. Возможно, они делали это для каких-то практических целей, или ради развлечения, или же для каких-то исследований. Известно, что ни одного такого «сима» не сохранилось до наших времен, но считается, что каждый из них был поистине выдающимся произведением искусства.

Были распространены мрачные слухи, что предполагаемые создания с высокоразвитым искусственным интеллектом вселяются в тела подходящих людей. Однако в Империи были широко распространены механические приспособления с низким искусственным интеллектом — так называемые «тиктаки», которые заведомо не способны были сравниться с людьми в умственных способностях и могли выполнять только простую, нередко неприятную работу…

ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

(Все представленные здесь выдержки из «Галактической Энциклопедии» приводятся по тексту сто шестнадцатого издания, которое вышло в тысяча двадцатом году Академической Эры в издательстве компании «Галактическая Энциклопедия», Терминус, и печатаются с разрешения издателей.)

Глава 1

Жанна д’Арк проснулась внутри странного янтарного сна. Свежий ветер ласкал ее кожу, до ее слуха доносились какие-то странные звуки. Она начала слышать прежде, чем открыла глаза и увидела…

…и внезапно обнаружила, что сидит на улице. Она могла чувствовать сразу только что-то одно — как будто какая-то часть внутри нее все время вела строгий подсчет.

Мягкий, чистый воздух. Круглый гладкий стол — прямо перед ней.

Она сидела на непонятном белом стуле. Стул этот был совершенно не таким, как в доме ее отца в Домреми — там все стулья были целиком вырезаны из дерева. А эти… податливая белая поверхность мягко пружинила, принимая форму тела Жанны, словно обнимая. Жанна порозовела от смущения.

Незнакомцы… Один, второй, третий… Они подмигивали Жанне, когда она на них смотрела.

Незнакомцы двигались. Какие странные люди! Жанна не могла отличить мужчин от женщин — за исключением тех, чьи штаны или сорочки плотно облегали выступающие интимные части тела. Зрелище было похлеще, чем случалось видеть в Шиноне, при развращенном дворе Великого и Истинного короля.

Разговоры. Странные незнакомцы, как видно, не обращали на Жанну никакого внимания, хотя она совершенно ясно слышала, как они переговариваются между собой — точно так же, как иногда разговаривали между собой ее голоса. Жанна слушала их недолго — лишь до тех пор, пока не убедилась, что эти люди ни словом не обмолвились о благочестии Франции — а следовательно, ничего стоящего в их речах и быть не может, и слушать их не стоит.

Звуки. Они исходили откуда-то снаружи. Это было похоже на грохот железной реки самодвижущихся карет. Сперва Жанна очень удивилась — но почему-то эмоции быстро развеялись, угасли.

Долгий взгляд, далеко-далеко…

Жемчужная мгла скрывала далекие шпили цвета слоновой кости. В этом густом тумане очертания шпилей походили на оплавленные верхушки церквей.

Что же это за место такое?

Наверное, это видение, ниспосланное ее возлюбленными голосами. Но может ли подобное видение быть святым?

Вон тот человек, что сидит за соседним столиком, — ну никак не ангел, несомненно. Он ест яичницу-болтунью, причем через соломинку.

А эти женщины — просто отвратительное, безвкусное, развратное изобилие мясистых грудей, бедер и ляжек, бесстыдно выставленных напоказ! Они пили красное вино из необыкновенных прозрачных бокалов, подобных которым Жанна не видела даже при королевском дворе.

Эти странные люди, похоже, питались летающими в зале облачками вязкого, но нежного, полупрозрачного тумана. Одно такое облачко как раз проплывало мимо Жанны. От него приятно пахло жареной говядиной под луарским соусом. Жанна вдохнула дымок — и неожиданно ощутила, что как будто попробовала кусочек сочного, вкусного мяса.

Неужели это — небеса? И здесь можно насыщаться, не трудясь в поте, лица своего?

Но нет! Последний приют душ не может быть таким… таким плотским. И таким возмутительно волнующим. И таким непристойным, приводящим в смущение.

Некоторые люди держали во рту тонкие палочки с огоньком на конце и время от времени выпускали изо рта дым — это настораживало. При виде плавающих вокруг клубов дыма сердце Жанны сжалось и тревожно забилось — хотя запаха дыма не чувствовалось и жар огня не выжигал ей глаза и не сушил гортань.

«Огонь, огонь! — думала Жанна, и сердце ее бешено колотилось, едва не выпрыгивая из груди. — Что это было?..»

Она увидела странное создание, с ног до головы закованное в подобие пластинчатых доспехов, — это создание катило перед собой тележку с едой и напитками, и определенно направлялось к Жанне. «Яд! Несомненно, подосланный врагами, предателями Франции!» — метнулась мысль в сознании Жанны, и рука девушки тотчас же потянулась к верному мечу.

— Через минутку я подойду и к вам, — сказало закованное в доспехи создание, катя свою тележку мимо Жанны, дальше, к другому столику. — У меня всего четыре руки, я не могу успеть ко всем сразу. Имейте же терпение!

«Выходит, это таверна», — подумала Жанна. Какая-то странная таверна, хоть здесь и не видно входа в жилые комнаты. И еще… Жанна только сейчас вспомнила. Да, правильно, она должна здесь с кем-то встретиться… С неким джентльменом?

Верно. С вон тем джентльменом — высоким, костлявым пожилым мужчиной. Он гораздо старше Жака Дарка, ее отца. И он единственный в этом странном месте, кроме нее, кто выглядит почти нормально.

Что-то в его одежде напоминало пышных щеголей, каких Жанна видела при дворе Великого и Истинного короля Карла. Снежная белизна завитых в густые кудряшки волос этого господина резко контрастировала с темно-фиолетовой лентой, повязанной на шее. На нем были узкие ярко-красные бархатные панталоны до колен, длинный камзол из коричневого атласа с цветной вышивкой, из рукавов выглядывали пышные кружевные манжеты, на ногах — белые чулки и изящные замшевые туфли.

«Глупый, надутый индюк-аристократ», — подумала Жанна. Придворный хлыщ, который привык разъезжать в каретах и не умеет даже прилично держаться на коне, не говоря уже о том, чтобы сражаться в священном бою за веру.

Но долг есть долг. Король Карл повелел ей идти вперед — и она пойдет вперед!

Жанна поднялась со своего места. Боевые доспехи вдруг показались ей непривычно легкими. Она почти не чувствовала веса толстых кожаных пластин, прикрывавших тело и спереди, и сзади, и веса прочных железных наручей, которые защищали руки до локтей и не мешали свободно управляться с мечом. Никто из присутствующих не обратил ни малейшего внимания на поскрипывание кожи и легкое бряцание металла.

— Это вы — тот господин, с которым я должна встретиться?

Мсье Аруэ?

— Не называйте меня так! — фыркнул нарядный господин. — Аруэ — так звали моего отца. Это имя косного ханжи — а я вовсе не ханжа. Меня уже давным-давно так не зовут.

При ближайшем рассмотрении господин уже не казался древним стариком. Жанну ввели в заблуждение его белоснежные волосы, которые оказались накладными, притом густо напудренными, а фиолетовая лента у шеи удерживала парик на месте.

— И как же мне вас называть? — Жанна удержалась от того, чтобы выразить свои чувства грубыми словами, которым она выучилась у товарищей по оружию. Демоны ада подзуживали ее, заставляя эти слова дрожать на кончике языка, но Жанна все же превозмогла искушение и смолчала.

— Я — поэт, драматург, историк. — Напудренный господин наклонился вперед, лукаво подмигнул Жанне и прошептал:

— Меня называют Вольтером. Я — вольнодумец. Король философов.

— Кроме Небесного Владыки и Его Сына, я называю королем лишь одного человека. Карла Седьмого из дома Валуа. И я буду называть вас Аруэ до тех пор, пока мой царственный господин не велит мне называть вас иначе.

— Милая моя pucelle [1] , твой Карл давно мертв.

— Ложь!

Господин в парике взглянул за окно, на повозки, беззвучно влекомые незримыми силами вдоль дороги.

— Присаживайся… присаживайся и успокойся. Не только Карл — еще и многое, многое другое безвозвратно кануло в прошлое. Сядь. И позволь мне подозвать вон того забавного официанта.

— Вы знаете меня? — По велению голосов Жанна отреклась от имени, данного ей отцом, и стала зваться " La Pucelle ", Девой.

— Да, я хорошо тебя знаю. Во-первых, ты жила за несколько столетий до меня, и я написал о тебе пьесу. Кроме того, у меня сохранились весьма любопытные воспоминания о беседах с тобой в неком своеобразном месте… — он нахмурил брови и покачал головой. — Кроме моего костюма — он великолепен, не правда ли? — ты здесь единственное, что мне знакомо. Ты и еще эта улица. Однако должен признаться, что ты выглядишь гораздо моложе, чем я себе представлял. А улица… она, похоже, гораздо шире той, что была раньше. И у них, наконец, дошли руки ее как следует вымостить.

— Я… Я не понимаю…

Пожилой господин указал на вывеску с названием гостиницы: «Aux Deux Magots» [2] .

— Мадемуазель Лекуврер — знаменитая актриса, более известная как моя любовница… — Вольтер подмигнул. — Ты краснеешь — как это мило!

— Я совершенно ничего не знаю о таких вещах! — с гордостью заявила Жанна. — Я — Дева!

Вольтер сморщил нос.

— Никак не могу уразуметь — почему люди так гордятся столь неестественным состоянием?

— А я представить себе не могу, почему вы так одеты.

— Услышь вас мой портной, он бы смертельно обиделся. Однако позволь обратить твое внимание, милая моя Дева, что не я, а как раз ты, упорствуя в своем желании одеваться, как мужчина, лишаешь почтенное общество одного из самых пристойных и невинных удовольствий.

— За свое упорство я заплатила сполна, — отрезала Жанна, вспомнив, что епископы проклинали ее за ношение мужской одежды так же яростно и непримиримо, как и за ее святые голоса.

Можно подумать, в неудобном и громоздком наряде, приличествующем ее полу, Жанна смогла бы победить под Орлеаном проклятого герцога-предателя, продавшегося англичанам! Или повести три тысячи рыцарей в бой при Жарго, и Менге-на-Луаре, и Божанси!.. В то лето победоносных сражений она, ведомая своими голосами, все сделала совершенно правильно.

Жанна смахнула с ресниц нежданно набежавшие слезы. Воспоминания…

Поражение… Восстали кровавые, мрачные воспоминания о проигранных битвах, о том, как утихли ее святые голоса, а ненавистные враги-англичане и продавшиеся им предатели становились все сильнее.

— Не расстраивайся, прошу тебя. Это совершенно ни к чему, — сказал мсье Аруэ, ласково поглаживая Жанну по стальному наколеннику. — И хотя лично мне не очень нравится твой нынешний костюм, я буду до самой смерти отстаивать твое право одеваться так, как тебе нравится. Или раздеваться, — он с улыбкой взглянул на полупрозрачное одеяние сидевшей неподалеку дамы — владелицы этого заведения.

— Мсье…

— В конце концов Париж все еще не утратил вкуса к пышному убранству. Бледный божественный цветок, ты со мной согласна?

— Нет. Не согласна. Нет добродетели более достойной, чем целомудрие, и в женщине, и в мужчине. Наш Господь целомудрен, как и святые угодники, и добрые священнослужители.

— Священники — целомудренны?! — У Вольтера глаза чуть на лоб не вылезли — так он удивился. — Бедняжка, тебе не довелось побывать в той школе, куда в детстве меня определил отец. Тогда ты узнала бы об иезуитах столько всего интересного — и ты знала бы, что они, нимало не смущаясь, ежедневно нарушают чуть ли не все свои священные обеты.

— О, нет, я не могу поверить!..

— А что ты скажешь о нем? — Вольтер указал направо, на четверорукое металлическое существо на колесиках, катившее к ним тележку с едой и напитками, — Несомненно, это создание целомудренно. Но можно ли из-за одного этого считать, что оно добродетельно?

— Христианский мир, сама Франция, держатся на…

— Если бы целомудрие было столь распространено во Франции, как проповедуют священники и как полагаешь ты, — тогда наша нация просто вымерла бы!

Металлическое создание на колесиках подъехало к их столику и остановилось. На груди у него были выбиты буквы и цифры, которые, вероятно, обозначали его имя: Официант-213-ADM. Приятным низким голосом, ничуть не хуже, чем у любого мужчины, Официант сказал:

— Собираетесь на костюмированный бал-маскарад, да? Надеюсь, вы не опоздаете из-за того, что я немного задержался. У наших механических работников сейчас небольшая запарка — так много посетителей!

Он бросил взгляд на другого тиктака, высокую стройную женщину с убранными в сетку густыми светлыми волосами, на вид почти неотличимую от человека. Кто это? Демон?!

Дева нахмурилась. Острый взгляд Официанта, хоть и нечеловеческий, напомнил Жанне, как пялились на нее мучители-тюремщики. Сгорая от унижения, она все же отвергла жалкий женский наряд, в который ее заставили облачиться инквизиторы. Вернув себе мужскую одежду, Жанна поставила на место проклятых тюремщиков. Это были прекрасные минуты — минуты торжества.

Буфетчица заметила надменный взгляд Жанны, но только поправила сетку на волосах и улыбнулась Официанту-213-ADM. Осознав это, Жанна была потрясена. Она просто приняла существование механических существ в этом странном месте, не задумываясь о том, что они собой представляют. Вероятно, это место — одна из промежуточных остановок на пути, предопределенном Господом. Но здесь есть чему изумляться.

Мсье Аруэ протянул руку и дотронулся до одной из четырех конечностей металлического Официанта. Разглядев Официанта получше, Жанна не сумела понять, как и из чего он сделан; оставалось только принимать его таким, каков он есть. Если приспособить странное создание, чтобы оно могло ездить верхом, в сражении ему не будет равных, он станет непобедимым… Такие возможности…

— Где мы находимся? — спросил мсье Аруэ. — Или, может быть, мне лучше спросить — когда? У меня есть высокопоставленные друзья…

— А у меня — низкопоставленные, — добродушно прервал его механический Официант.

— …и я требую, чтобы нам объяснили, где мы находимся и что здесь происходит.

Механический человек беспомощно развел в стороны одной парой рук, второй парой удерживая столик.

— Я простой механический официант, мой разум запрограммирован только на то, чтобы прислуживать в этом заведении… Как же могу я рассказать что-то новое о невероятных чудесах сим-пространства вам, мсье, настоящему человеческому существу? Мсье, мадемуазель, вы уже выбрали, что будете заказывать?

— Но ты ведь даже не предложил нам меню! — заметил мсье Аруэ.

Механический человек нажал кнопку, вделанную в поверхность столика. На гладкой столешнице вспыхнули два плоских экрана, на них появились сияющие буквы. Дева удивленно вскрикнула, но сразу же прикрыла рот рукой, смущенная взглядом мсье Аруэ. Жанна нередко попадала впросак из-за своих крестьянских манер.

— Великолепно! — сказал мсье Аруэ, заглянул под стол и несколько раз нажал кнопку на столешнице. — Как это работает?

— Я не знаю, в моей памяти не заложена эта информация. Вам надо спросить у механического электрика.

— То есть?

— Прошу прощения, уважаемый господин, но меня ожидают другие посетители. Я запрограммирован только на обслуживание.

— Что ты будешь есть, моя дорогая? — спросил у Жанны мсье Аруэ.

Девушка снова смутилась и опустила глаза.

— Закажите вместо меня сами, — попросила она.

— Ах, да! И как же я забыл?

— О чем забыли? — спросил механический официант.

— Моя спутница неграмотна. Она не умеет читать. Признаться, я тоже в затруднении — относительно тех блюд, которые предложены в вашем меню.

Выходит, этот, несомненно ученый, человек тоже не смог разобраться в чудесном столе! Жанна почувствовала некоторое удовлетворение — в нагромождении странного и непонятного растерялась не только она.

Механический официант начал было объяснять, но Вольтер его почти сразу прервал.

— Облачная пища? Электронная кухня? — недовольно сморщив нос, говорил Вольтер. — Просто принесите самое лучшее, что у вас есть, чтобы утолить сильный голод и жажду. Что вы можете предложить скромной, привычной к воздержанию девице? Может быть, тарелку какой-нибудь дряни? И стакан уксуса?

— Принесите мне кусок хлеба, — строго и с достоинством сказала Жанна. — И маленькую чашу вина, чтобы можно было смочить им хлеб.

— Вино?! — удивился мсье Аруэ. — Неужели твои голоса позволяют тебе пить вино? Какой скандал! Если пройдет слушок, что ты употребляешь крепкие напитки, — представь, что скажут священники! Какой дурной пример ты подаешь всем будущим святым Франции! Принесите ей стакан воды — маленький стакан.

И когда Официант-213-АДМ отправился выполнять заказ, Вольтер крикнул ему вслед:

— И убедитесь сперва, что хлеб достаточно черствый! А лучше всего, если он будет чуть-чуть покрыт плесенью.

Глава 2

Марк Хофти быстро шагал по улице, направляясь к своему офису. Его приятельница и коллега, Сибил, не отставала от него ни на шаг. Сибил никогда не унывала, жизненная энергия била в ней ключом, ее голову переполняли всяческие идеи. Почти не бывало такого, чтобы Сибил уставала от жизни, теряла интерес к работе.

Огромное, высокое и массивное здание «Технокомпании» нависало над улицей, подавляя соседние сооружения своим величием. Над выступающими верхними уровнями здания по крутой дуге взвился ввысь легкий глайдер и запорхал, закружился среди чудесных зеленоватых облаков. Марк проследил взглядом за полетом глайдера, который немного покружил над «Технокомпанией» и влился в круговерть оживленного движения летательных аппаратов над городом. Служба атмосферного контроля даже запускала разноцветные воздушные шары — чтобы проще было ориентироваться в воздухе. Марку нестерпимо захотелось оказаться там, в вышине, посреди яркого многоцветья летающих пузырей.

А вместо этого приходится тащиться пешком понизу, выполняя ежедневную норму положенной физической нагрузки. И так — изо дня в день. Только вот сегодня, кажется, день будет не совсем обычный. Привкус риска и опасности дела, за которое они взялись, приятно щекотал Марку нервы, его походка сделалась легкой и пружинистой, на лице сияла победная улыбка. Однако возможность провала, неудачи добавляла в радужные надежды и планы мрачноватый оттенок.

Что ж, если даже сегодня его постигнет неудача — он, по крайней мере, не свалится с поднебесной высоты, как пилот, не совладавший с управлением флаера.

Будучи в таком вот решительном расположении духа, Марк открыл двери своего кабинета и вошел.

— Мне что-то не по себе; — призналась Сибил, словно почувствовав настроение Марка.

— М-м-м… Что? — Марк положил пакет на стол и уселся за сложную, даже на первый взгляд, контрольную панель мощного компьютера — на свое рабочее место.

Сибил присела рядом. Контрольная панель занимала почти половину кабинета, из-за чего все помещение казалось загроможденным.

— Эти саркианские симы… Мы угрохали на них чертову уйму времени. Многое пришлось восстанавливать практически с нуля, по частям, а потом еще сшивать все куски…

— Да, мне пришлось заполнять лакуны и затертые слои в записях. А синаптическую сеть я восстановил через ассоциативную кору. Работы, конечно, сделано до черта.

— Ага. У моей Жанны не хватало приличного куска гиппокампа.

— И большого куска не хватало?

Воспоминания, которые содержатся в человеческом мозге, добываются из «хранилища» — долговременной памяти — с помощью гиппокампа. Этот отдел мозга распределяет новую информацию по разным участкам коры дробными частями, и при необходимости собирает воспоминания в единое целое — к сожалению, далеко не так точно и быстро, как компьютерная память. Эта особенность человеческого мозга всегда причиняла массу неудобств. В процессе эволюции в организме человека накопилось множество не совсем удачных конструктивных решений, бесполезных, а то и мешающих особенностей, оставшихся от древних жизненных форм, — ведь развитие шло без какого-либо плана и не было направлено на определенный конечный результат. В создании мыслительного органа — мозга — Творец проявил себя как дилетант-самоучка, который работал методом тыка. И далеко не все ошибки ему удалось исправить.

— Огромного! Я уже которую неделю задерживаюсь на работе до полуночи.

— Ну, я тоже…

— А ты… брал что-нибудь из библиотеки?

Марк кивнул. В библиотеке «Технокомпании» хранилось множество подробных карт мозга, записанных у добровольцев во время разнообразных исследований. Там были и вычлененные в отдельные меню функциональные блоки — так сказать, «подпрограммы» мозговой деятельности, отвечающие за выполнение конкретных функций мозга — функций, которые в настоящем живом мозге выполняют бесчисленные мириады нервных синапсов. Эти функциональные блоки были тщательно отработаны и адаптированы к компьютерной технике — что сберегало массу времени и трудов. Однако произвольное использование этих записей строго запрещалось законом — каждую из них охраняли авторские права.

— Нет, в библиотеку я не полез. Нашел другой, конфиденциальный, источник.

— Я тоже, — призналась Сибил.

Ей что, нужно его одобрение? Оба они, и Марк, и Сибил, прошли через сканирование мозга, когда получали категорию мастера в иерархии технической интеллигенции. Марк тщательно хранил свою сканограмму. Гораздо бережнее, чем, скажем, чьи-то чужие карты мозга. Он, конечно, не был гением, но, в конце концов, базовые данные личности Вольтера — не такая важная часть симулятора. В самом деле, не все ли равно, каким образом у сима будут запускаться рабочие мозговые функции, вроде тех, что отвечают за управление домашним хозяйством или поддержание себя в приличной форме?.. Несомненно, подобные мелочи не могут иметь существенного значения. Разве не так?

— Может, посмотрим, что мы там сотворили? — предложил Марк, стараясь плавно перевести разговор на более приятную тему.

Сибил покачала головой.

— С моей все в порядке. Но послушай, мы ведь даже не знаем, чего от них ожидать. Это полностью завершенные, цельные личности, и они до сих пор от всего изолированы.

— Настоящие животные… — сказал Марк и картинно содрогнулся, играя искушенного профи. Но руки его уже потянулись к клавиатуре контрольной панели, пальцы дрожали от радостного возбуждения.

— Давай сделаем это сегодня, сейчас, — вдруг предложила Сибил. Эта фраза вырвалась у нее будто сама собой.

— Что? Я, честно говоря, хотел сперва тщательнее залатать пробелы в записях… Может, встроить им циклический буфер, чтоб не было искажения характеров, и еще — систему отслеживания…

— Это мелочи! Послушай, эти симы уже накрутили в замкнутых системах по несколько недель сим-времени — пока длилось их самовосстановление. Давай запустим их во взаимодействии!

Марк подумал о пилоте глайдера, кружащегося в небе, споря с бешеными ветрами. Сам Марк никогда бы не решился оказаться на его месте — он был не тот человек, чтобы так рисковать. Или — чтобы рисковать так. Опасности, которые ему по плечу, скрываются за панелью компьютера. Это его конек. И здесь он мог бы, наверное, и рискнуть.

Но Марк не мог себе позволить зайти слишком далеко даже в том, в чем был мастером: он не собирался, ради чего бы то ни было, совершать явные глупости. Если позволить симам вступить в контакт с современной реальностью, они могут отреагировать на стресс неадекватно. У симов могут появиться галлюцинации, страхи, вплоть до панического ужаса перед неведомым.

— Ты только подумай! Каково это — поговорить с доисторическим человеком! — уговаривала Сибил.

Марк вдруг понял, что это он, а не какие-то там симы, сейчас испытывает панический страх. «Веди себя, как тот пилот!» подбодрил он сам себя.

— Или ты хочешь, чтобы это сделал кто-то другой? — спросила Сибил.

Марк отчетливо ощутил теплоту ее округлого колена, которое, как будто невзначай, прикоснулось к его бедру.

Никто другой не сможет этого сделать, — заметил он.

— И потому мы с тобой можем обставить всех.

— Этот парень, Селдон, сумел бы с ними управиться. Я так думаю. Смог же он заполучить симы от этих нововозрожденческих типов с Сарка. И, по-моему, он втянул нас в это дело только потому, что хочет держаться подальше от сомнительного предприятия.

— У него есть на то свои причины. Политика… Невмешательство… — сказала Сибил.

— С виду он показался мне не особо смышленым типом — я имею в виду, в смысле политики.

— Может, он специально хотел произвести на нас такое впечатление. Сумел же он как-то очаровать Клеона.

— Ладно, твоя взяла. Не то чтобы я не хотел, чтобы кто-нибудь из наших стал у руля… министр-математик, кто бы мог подумать!

Если подумать, благодаря Селдону «Технокомпания» прыгнула выше головы. С помощью саркианских диковинок они теперь оставят далеко позади и «Дигитфак», и «Союз Аксиом» — и в производстве, и в продаже голографических мыслящих существ. Впрочем, крайне жестокая конкуренция существовала и в некоторых других областях. А теперь, получив в свое распоряжение настоящие древние искусственные личности, «Технокомпания» может полностью завладеть рынком. «Ради этого, правда, нам придется балансировать на лезвии ножа, — подумал Марк. — Опасность и деньги — два самых сильных афродизиака».

Вчера он целый день занимался Вольтером, а Сибил, наверное, работала над Девой. Все было сделано по первому классу.

— Надо включить фильтры учтивости, — сказал Марк.

— Думаешь, не сумеем скрыть свои истинные чувства? — лукаво спросила Сибил и мягко, по-женски, засмеялась. — Не хочешь, чтобы у тебя было написано на лице все, что ты думаешь?

— Может, я о тебе забочусь? — сказал Марк.

— Кто знает?

Сибил взмахнула ресницами, и у Марка затрепетали ноздри. Он сразу вспомнил, почему сам никак не может обходиться без фильтра. И выбрал из каталога добродушно-приветливое выражение лица, какое обычно использовал при телефонных разговорах с клиентами. Работая в «Технокомпании», Марк очень быстро понял, что в этом мире полным-полно жутко вредных, раздражительных людей. Особенно на Тренторе.

— Наверное, лучше включить и имитацию невербальных символов, — спокойно предложила Сибил, уже без шуток и заигрывания — они приступили к работе.

Марк не переставал удивляться способности Сибил вести себя настолько двусмысленно.

Сибил тоже включила свой фильтр, мгновенно вытребованный по компьютерной сети из ее кабинета в противоположной части здания.

— Словарный блок тебе нужен? Марк пожал плечами.

— Все, чего они не смогут понять, можно будет просто отнести на счет языковых трудностей.

— А что это вообще за язык — тот, на котором они разговаривают?

— Какой-то мертвый язык из неизвестно какого первобытного мира, — ответил Марк. Его пальцы летали над клавиатурой, подстраивая программу преобразования.

— Он такой… плавный и мелодичный.

— Ну, не знаю… Какая разница?

Сибил глубоко вдохнула, задержала ненадолго дыхание и медленно выдохнула. Ее роскошный бюст заманчиво колыхался в такт дыханию.

— Только бы наши заказчики ничего не узнали про Селдона. Компания страшно рискует, скрывая это от них обоих. Селдон ведь тоже не должен знать про других заказчиков.

— Ну и что? К чему это ты? — Марк беспечно пожал плечами. Он впадал в оцепенение при мысли о полетах на глайдере, но воздушные бури не шли ни в какое сравнение с играми сильных мира сего. А «Технокомпания» сейчас получала огромные деньги от двух смертельных противников в очень большой игре.

— Если кто-нибудь из них узнает, что мы содрали плату с обоих, они могут передать работу кому-нибудь другому. И разорвут контракт. А ты прекрасно знаешь, сколько денег мы уже вложили в это дело — гораздо больше полученного аванса.

— Говоришь, они могут отказаться от наших услуг? — Марк усмехнулся. — Ни за что — если только они заинтересованы в результате. Понимаешь, мы — лучшие в своем деле. Ты и я, если желаешь знать. Ладно, погоди, давай все-таки посмотрим.

Марк убавил яркость освещения, запустил программу и откинулся на спинку раскладного кресла, а ноги вытянул и взгромоздил на стол, рядом с панелью управления. Ему хотелось произвести впечатление на Сибил. И не только этого. Но когда муж Сибил погиб в автокатастрофе — разбился так, что даже самые лучшие медики оказались бессильны, — Марк решил выждать удобного случая, чтобы продолжить ухаживания. Какая у них получилась бы команда! Они могли бы открыть фирму — скажем, «Марк-Сибил, Лимитед», творческий союз двух лучших на Тренторе компьютерных техников… Он мог бы сделать имя…

Нет — они, они могли бы сделать имя. Надо быть честным.

В полумраке кабинета раздался голос Сибил:

— Мы встретимся с древними…

Погружение… Вниз, вниз, в глубину — в глубину виртуального мира, который уже начал выплескиваться переплетением бесформенных голубоватых потоков на монитор, занимавший полностью одну из стен кабинета. Иллюзию усиливали вибрации, исходившие из пластинок-индукторов, прикрепленных к коже.

Они нырнули в примитивный древний городок, в котором кучка маленьких, всего в один этаж, домов разместилась прямо на открытом, голом грунте. Поселение представляло собой разновидность старинной, еще доимперских времен, деревни. Реконструкция была очень подробной: моделировались даже беспорядочная, шумная людская толпа и редкие примитивные повозки. Марк и Сибил быстро отыскали то место, где расположились их симы: маленькое кафе на улице со странным названием «Бульвар Сен-Жермен». В воздухе витали пряные ароматы готовящейся пищи, поднятая проезжающими повозками пыль, дым горящего очага. Слышался звон посуды.

Марк включился в промежуток виртуального времени, куда они поместили восстановленных симов. На фоне стены прорисовалась фигура тощего мужчины. В его глазах светился незаурядный ум, на тонких губах неизменно играла ехидная улыбка.

Сибил присвистнула. Прищурив глаза, она пристально вглядывалась в выразительное лицо восстановленного древнего сима, словно надеясь прочитать его мысли по движениям губ. Вольтер как раз разговаривал с механическим официантом. Не скрывая своего раздражения, конечно же.

— Высококлассная адаптация всех пяти чувств, — сказала Сибил, восхищаясь работой напарника. — Мне не удалось отработать мою Деву так же чисто. И я до сих пор не понимаю, как ты это делаешь.

Марк подумал: «Все дело в моих саркианских связях… И я знаю, что у тебя тоже кое-что припасено».

— Эй! — воскликнула Сибил. — Что?..

Марк радостно улыбнулся. А Сибил застыла с открытым от удивления ртом, уставившись широко распахнутыми глазами на Деву Жанну, которая сидела рядом с Вольтером — отстраненно-холодная, не вполне ориентирующаяся в обстановке. Понятно: информационные потоки уже запущены, загрузка данных началась, но еще не функционирует в полном объеме.

Выражение на лице Сибил можно было описать как восхищение, граничащее с ужасом.

— Но мы же не собирались выпускать их вместе! То есть — до тех пор, пока они не встретятся в Колизее…

— С чего ты взяла? В контракте это никак не оговаривается!

— Хастор нас за это наизнанку вывернет!

— Может, и вывернет — если узнает. Так что, хочешь, чтобы я ее отключил?

Чудесные губы Сибил изогнулись в улыбке.

— Нет, конечно. Какого черта! Что сделано, то сделано. Активируй ее!

— Я знал, что ты согласишься! Понимаешь, мы с тобой — художники, творцы, и такие решения должны принимать мы.

— У наших компьютеров хватит мощности, чтобы вывести их в реальное время?

Марк кивнул.

— Это дорого, но дело того стоит. И вот еще что… Я хотел бы кое-что тебе предложить…

Брови Сибил округлились плавными дугами.

— О-о-о!.. Наверняка что-нибудь противозаконное?..

Марк ответил не сразу — чтобы немного помучить ее ожиданием. И чтобы прикинуть, как Сибил отнесется к тому, чтобы несколько изменить их давно устоявшиеся платонические взаимоотношения. Однажды он уже пытался предпринять шаги в этом направлении. Сибил отказала — она напомнила Марку, что состоит в законном браке, по десятилетнему контракту… Но отказ только сильнее распалил в Марке желание. Ко всем остальным ее достоинствам — еще и супружеская верность! Не удивительно, что мужчине рядом с ней приходится до хруста сжимать зубы. Марк так и делал — причем довольно часто. Впрочем, заменить искрошившиеся зубы можно было легко и быстро: у хорошего врача — всего за час.

Вглядевшись в Сибил — она сидела, слегка отстранившись от него, — Марк понял, что она все еще тоскует о своем безвременно погибшем супруге. Что ж, Марк готов был терпеть положенный год траура — но только в том случае, если этот срок никак не удастся сократить.

— Что ты скажешь, если мы загрузим им обоим массивную информационную подкачку, гораздо больше того, что заложено в базовом уровне? — быстро сказал Марк. — Дадим им возможность по-настоящему понять, что представляет собой наш современный, мир, Трентор, вся Империя в целом, вообще — все?

— Это невозможно.

— Возможно. Только очень дорого. — Это слишком!

— Ну и , го? Ты только подумай, что может получиться! У нас Два настоящих первобытных сима! Правда, нам не известно, из какого вообще мира они появились.

— Они упоминали «Землю», помнишь? Марк пожал плечами.

— Ну и что? В десятках примитивных миров дают планетам такое название.

— А, точно так же, как первобытные люди называют себя просто «люди»?

— Да. Хотя, с точки зрения астрофизики, все эти народные сказания явно ошибочны. Все легенды о планете-прародине людей сходятся только в одном — что она в основном состояла из океанов. Так почему же тогда они называют ее «Землей»?

Сибил кивнула.

— Они заблуждаются — это очевидно. Кроме всего прочего, у них нет никакого понятия об астрономии, я проверяла. Однако обрати внимание на их индексы исторического значения. Эти двое, можно сказать, выражают собой две различные концепции, они как бы олицетворяют идеи — Веру и Разум.

Марк от избытка чувств совершенно по-мальчишески потряс в воздухе сжатыми кулаками.

— Вот именно! И если они узнают обо всем, чего достигла современная наука, — противоестественная селекция, психофизиология, генная инженерия…

— Бокер никогда не согласится, — заметила Сибил. — Это исключительно современная информация, и «Хранители веры наших отцов» не захотят наделять ей своего сима. Им нужна просто историческая Дева, чистая и непорочная, чей разум не смущен современным знанием. Мне, наверное, надо было запрограммировать ей грамотность, заложить умение читать…

— Ясное дело!

— …писать, разбираться в высшей математике… Отключи ее!

— Почему ты не хочешь? Только по этическим соображениям? Или просто хочешь увильнуть от нескольких столетий работы?

— Тебе легко говорить! У твоего Вольтера и так исключительно развитый ум. Тот, кто его создавал, имел в распоряжении кучу собственных работ этого Вольтера, десятки биографических описаний! А моя Дева — вообще больше легенда, чем реальный человек. Ее сотворили практически из ничего, можно сказать — высосали из пальца!

— Значит, ты не хочешь из-за обыкновенной лени, а не из-за каких-то принципов…

— И то, и другое.

— Но, может, ты все-таки немного подумаешь, прежде чем отказываться?

— Я уже подумала, только что. И мой ответ — нет! Марк вздохнул.

— Спорить бессмысленно. Ладно, давай хоть посмотрим, как они будут общаться.

Настроение Сибил сразу же переменилось — от угрюмого упрямства к радостному возбуждению. Девушка так разволновалась, что даже сама не заметила, как ее теплая ладонь легла на колено Марка. Пальцы Сибил нервно поглаживали Марка по ноге, и он в полной мере успел насладиться нежными прикосновениями, прежде чем полностью погрузиться в виртуальное пространство.

Глава 3

— Что вообще тут происходит? — Вольтер встал, опершись ладонями о колени. Его стул опрокинулся и с грохотом покатился по каменному полу. В это самое мгновение виртуальное пространство открылось для Марка и Сибил, и Вольтер как будто вынырнул им навстречу. — И кто вы такие?! Какое адское сонмище послало вас сюда?

Марк остановил сима и повернулся к Сибил.

— Ну что, хочешь ему все объяснить?

— Он — твое создание, не мое.

— И оно меня пугает.

Вольтер, несомненно, производил очень сильное впечатление. Его словно окутывала аура неистощимой энергии, неотразимого обаяния. Непонятно каким образом и почему, но даже самые мелкие, незначительные черты этого сима в совокупности являли собой целостную, законченную, весьма своеобразную личность. А такое не забывается.

— Но это же и есть наша работа! И если ты сейчас отступишь… Марк обхватил плечи руками.

— Ладно-ладно, я согласен!

— А каким он тебя видит?

— Я сделал так: появился там, подошел к их столику и присел на свободный стул.

— Он что, видел, как ты появился из ниоткуда?

— Наверное, видел, — Марк беспечно улыбнулся. — Это его немного расшевелит.

Марк использовал при восстановлении симулятора Вольтера все модули проявления темперамента, какие только у него были. Он тщательно и подробно разработал огромное количество вариантов настроения сима, но при этом сохранил нетронутым первичный характерологический комплекс личности Вольтера. Это был тот еще крендель! Потрясающий по сложности и целостности симулятор характера. Какой-то доисторический программист проделал удивительную, достойную всяческого восхищения работу. Осторожно, постепенно, аккуратно Марк погрузил Вольтера в бесцветную пустоту сенсорного стасиса. Мягко, плавно включилась программа погружения, скользнула в глубину…

Пальцы Марка с бешеной скоростью порхали по клавиатуре. Он запустил ускорение времени.

Симуляторам личностей необходимо некоторое компьютерное время для того, чтобы усвоить новую информацию. Марк подключил Вольтера к беспорядочному нагромождению информационной сети, которая почти полностью соответствовала реальному способу поступления информации в человеческий мозг. Симулированная личность восприняла новый опыт и погрузилась в переживание индуцированных эмоций. Вольтер был личностью рациональной. Он гораздо быстрее и легче воспринимал новые понятия, чем, к примеру, мог бы воспринять их симулятор Жанны.

Интересно, что же произойдет с исходной реконструированной личностью, когда она освоит знания о совершенно иной реальности? В процессе восстановления симов наступит новый этап — этап неожиданностей, этап случайных открытий. Симы узнают и поймут, кто они, где находятся, что с ними происходит и когда.

На виртуальные, компьютерные личности сейчас обрушится водопад не известных прежде понятий и представлений, которые будут пропущены через доступное им чувственное восприятие. Смогут ли они принять эту лавину информации? Симы, конечно же, не настоящие люди — они так же похожи на людей, как рисунок импрессиониста, изображающий корову, похож на настоящую живую буренку. Настал момент, когда Марку и Сибил остается только ждать. Они смогут приняться задело только после того, как отработают автоматические программы.

Пришло время испытания мастерства Марка и Сибил как математиков-программистов. Восстановленные ими искусственные личности либо переживут эту бурю нагрузок, либо разрушатся в одно мгновение, окончательно и бесповоротно. Сейчас, когда онтологические серверы прогоняют по логическим цепям симулированных личностей огромные объемы информации, выявляются все слабые места и несоответствия симов. И если эти сложнейшие конструкции неустойчивы, они буквально развалятся на куски.

Марк позволил им познакомиться друг с другом, а сам внимательно наблюдал за происходящим. Таверна «Aux Deux Magots», примитивный городишко, толпы людей на заднем плане. Для экономии компьютерного времени Марк запустил повторение одних и тех же погодных условий через каждые две минуты виртуального времени. На виртуальном небе не было ни облачка — так проще поддерживать иллюзию непрерывности при моделировании цикличной погоды. Сибил возилась со своей Жанной, Марк — с Вольтером, оба были заняты тем, что выверяли и сглаживали малейшие несоответствия, отклонения, неисправности в матрицах восприятия виртуальных личностей.

Они встретились, заговорили друг с другом. Нейронная сеть симулятора Вольтера подернулась рябью, по ней побежали бело-голубые волны возмущения. Марк тотчас подключил алгоритм концептуального восстановления — и тревожные волны быстро улеглись.

— Получилось! — прошептал программист.

Сибил кивнула. Все ее внимание было направлено на то, чтобы поддерживать бесперебойную работу симулятора Жанны.

— Ну вот, у него вроде все наладилось, — сказал Марк, убедившись, что ошибка, случившаяся при загрузке в самом начале, больше не повторяется. — Я оставлю свое изображение сидеть, ладно? Никаких внезапных исчезновений и всего такого.

— Жанна тоже стабилизировалась, — Сибил указала на коричневые линии трехмерной матрицы, висящей в воздухе. — У нее кой-какие эмоциональные перегрузки, но в целом все в порядке. Со временем они улягутся.

— Ну, что — пойдем? Сибил улыбнулась.

— Давай!

Время пришло. Марк снова вывел Вольтера и Жанну в реальное время.

Ему понадобилось меньше минуты, чтобы понять, что Вольтер остался дееспособной, цельной, высокоинтеллектуальной личностью — как и до загрузки блока новых сведений. С Жанной, кажется, тоже обошлось, хотя она по-прежнему была отстраненной и печально-задумчивой — но так и должно быть, просто таков ее характер.

А Вольтер оказался чрезвычайно раздражительным субъектом. Сейчас он предстал перед Марком и Сибил в нормальных пропорциях. Голограмма тощего старика мрачно хмурилась, ругалась и громко отстаивала свое право вступать в беседу, когда и как она сочтет нужным.

— Ты что же, полагаешь, что это тебе я должен быть благодарен, если у меня найдется что сказать?! Так вот, перед тобой человек, который подвергался гонениям, боролся с происками немилосердной цензуры, сидел за решеткой, человек, которого всячески ущемляли в законных правах, который жил в вечном страхе перед церковниками и вельможами…

— Огонь… — глухо и мрачно прошептала Жанна с выражением благоговейного ужаса на лице.

— Успокойся, или я отключу тебя, — приказал Марк Вольтеру. Потом включил паузу и обратился к Сибил:

— Ну, как тебе? По-твоему, стоит исполнить его просьбу?

— Почему бы и нет? — сказала та. — Это нечестно по отношению к ним — все время зависеть от наших желаний, включить их или выключить…

— Нечестно? Ты что, это же просто симы!

— Марк, они-то стараются вести себя с нами честно. Если мы переступим через них…

— Ну, хорошо, хорошо! — Марк снова запустил действие. — Только вот в чем вопрос — как это сделать?

— К чему тебе думать, как это сделать? — съязвила голограмма Вольтера. — Просто делай — и все!

— Спокойно! — сказал ему Марк. — Мы дадим вам компьютерное время, чтобы вы могли скоординировать свои чувственные пространства.

— И что, интересно, это означает? — язвительно спросил Вольтер. — Одно дело — чувственное восприятие, и совсем другое дело — ваши непонятные жаргонные словечки.

— Мы дадим вам время разобраться с вашими странностями, — сухо и холодно объяснил Марк.

— Значит, мы сможем общаться?

— Да, — сказала Сибил. — И не только по нашему желанию, но и тогда, когда вам захочется. Только, пожалуйста, пока никуда не уходите — для этого потребуется ввести неподъемное количество дополнительных данных.

— Мы стараемся потратить не слишком много денег, — вставил Марк, откидываясь на спинку кресла, чтобы лучше видеть ноги Сибил.

— Да, придется поторопиться, — заметил Вольтер. — Терпение — добродетель святых и великомучеников, а не belles lettres.

Программа-переводчик выдала значение этих слов на современном языке, но прежде воспроизвела оригинальное звучание фразы из древней, забытой речи. Информационные фильтры отыскали в банках данных и представили Марку и Сибил перевод и смысловое значение непонятных старинных слов. И все равно Марк никак не мог отделаться от ускользающего ощущения, что этот голос — дребезжащий тенор из невообразимо далекой древности — звучит совершенно естественно.

— Просто назовите меня или Сибил по имени — и мы вскоре появимся перед вами в прямоугольнике, очерченном красной светящейся линией.

— Она обязательно должна быть красной? — неуверенно спросила Жанна. — Вы не можете сделать так, чтобы она была голубой? Голубой — он такой прохладный, приятный… Это цвет моря. Вода сильнее, чем огонь, вода способна его погасить.

— Прекрати молоть ерунду! — оборвала Жанну вторая голограмма, симулятор Вольтера, и презрительно фыркнула. Потом Вольтер повернулся к механическому официанту, который все еще держался поблизости, и спросил:

— Убери-ка с глаз долой вон ту чашу с пуншем, и поживее! Она нервирует Деву. А вы, двое гениев непонятно откуда! Если в ваших силах возвращать к жизни мертвых, то что вам стоит переменить красный цвет на синий?

— Просто не верится… — сказала Сибил. — Вот это сим! Интересно, кем он себя воображает?

— Он — голос разума. Франсуа-Мари Аруэ де Вольтер, — ответил Марк.

— Ты думаешь, они уже готовы увидеться с Бокером? — Сибил премило поджала свои прелестные губки. — Мы договорились, что предъявим ему симов, как только они окончательно стабилизируются.

Марк задумался.

— С ним лучше не ловчить. Я позвоню.

— Но мы должны еще столько о них узнать!

— Согласен. Но кто мог подумать, что эти первобытные окажутся такими ублюдками?

Глава 4

Она постаралась не обращать внимания на волшебницу по имени Сибил, которая осмелилась вслух объявить себя — ее, Жанны, создательницей! Как будто мог иной Создатель, кроме Господа нашего, Отца Небесного! Жанне не хотелось ни с кем сейчас разговаривать. Слишком много всего случилось… События толпились вокруг нее, окружали плотным кольцом, и эта непрестанная суета не давала Жанне покоя. И еще — Жанна никак не могла забыть свою ужасную огненную смерть, удушающий всплеск непереносимой, яростной боли.

В тот страшный день — самый мрачный и самый славный за всю ее недолгую жизнь — на обритую голову Жанны надели позорный шутовской колпак, на котором священным языком записали все ее «прегрешения» — «Еретичка», «Вероотступница», «Идолопоклонница». Черные слова, горькие — они могли бы, наверное, загореться и сами собой…

Ученые кардиналы и епископы из мерзкого, насквозь прогнившего, продавшегося англичанам Парижского Университета, служители святой церкви — Невесты Господа на земле — они предали ее безжалостному огню! И только за то, что она старалась исполнить волю Господа — сделать так, чтобы Великий и Истинный король стал Его наместником во Франции. Они отвергли выкуп, предложенный за нее королем, и послали ее на костер). Что бы они сделали с волшебницей Сибил — которая, как и Жанна, вертится среди мужчин, одевается в мужское платье и, мало того, заявляет, что ей подвластны силы, изначально принадлежащие единственно Творцу?!

— Уйдите, прошу вас, — тихо пробормотала Жанна. — Мне нужна тишина, чтобы я могла слышать мои голоса…

Но никто не послушался и не ушел — ни волшебница Сибил, ни бородатый мужчина в черном по имени Бокер. В мужчине было некое неуловимое, но отчетливое сходство с великолепными патриархами под сияющими сводами церкви в Руане.

Жанна взмолилась:

— Если вы хотите поговорить — пожалуйста, идите к мсье Аруэ! Ему ничего другого и не нужно.

— Святая Дева, Роза Франции… — сказал бородатый мужчина. — Франция — это был твой мир?

— Это мое место в мире, — сказала Жанна. — Я имел в виду — это твоя планета?

— Планеты — на небе. А я — на земле.

— Я хотел сказать… Ладно, это не важно. — Бородатый беззвучно обратился к волшебнице Сибил:

— Что значит это ее «на земле»? Она имеет в виду, что работала в сельской местности? Неужели люди, хоть и первобытные, могут быть такими невеждами?

Очевидно, человек в черном и не догадывался, что Жанна умеет читать по губам, — старая уловка, которой она научилась давным-давно, чтобы знать, о чем говорят в церковном трибунале.

— Я знаю то-, что мне надлежит знать, — сказала Жанна. Бокер нахмурил брови, задумался ненадолго и начал объяснять:

— Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Нам нужно беспристрастно и справедливо рассудить одно очень важное дело. Судьба многих обреченных зависит от того, сколько новых союзников мы сумеем привлечь на нашу сторону. И чтобы удержать хрупкий корабль человечества и сохранить священные древние традиции нашей человеческой сущности, нам нужно победить сторонников Мирского Скептицизма.

Жанна хотела отстраниться, уйти, но не смогла пошевелиться, сгибаясь под тяжким грузом кандалов, сковавших ее руки и ноги.

— Оставьте меня! Я никого не убила — но я сражалась во многих кровавых битвах во славу Великого и Истинного короля Франции. И это я возложила на его чело королевский венец — на коронации в Реймсе. Ради него я терпела нужду и была ранена в битве.

Жанна подняла сжатые кулаки — она находилась сейчас в убогой и грязной тюремной камере в Руане, ее ноги и руки были скованы кандалами. Сибил сказала, что такая обстановка привяжет Жанну к реальности, каким-то образом поможет в становлении ее характера. Будучи ангелом, Сибил, несомненно, не могла ошибиться. Бокер принялся уговаривать Жанну, но та нашла в себе силы ответить:

— Один Бог знает, какое воздаяние я получила за свои страдания. И я не стану больше участвовать ни в каких войнах.

Бокер повернулся к волшебнице.

— Это же святотатство — держать великую героиню в цепях. Нельзя ли отправить ее в какое-нибудь место, где она могла бы отдохнуть? Может быть, в какую-нибудь церковь, собор?

— Симам необходимо особое, логично обоснованное окружение, — беззвучно сказала волшебница.

Жанна обнаружила, что теперь читать по губам гораздо легче, чем когда бы то ни было, — она понимала абсолютно все. Наверное, Чистилище так заботится о тех, кто сюда попадает.

— Вы, конечно, проделали огромную работу с этим Симом, однако, если она не захочет с нами сотрудничать, какая нам от нее польза? — выразил свое недовольство господин Бокер.

— Вы просто не видели ее в минуты вдохновения. По свидетельствам нескольких исторических источников, которые нам удалось расшифровать, Жанна д’Арк — «чрезвычайно харизматическая» личность. Нам нужно только создать ей необходимые условия.

— А вы не могли бы сделать ее поменьше? Это так неудобно — разговаривать с великаншей.

Жанна с изумлением обнаружила, что уменьшилась раза в три. Господина Боксера такое положение, по-видимому, устраивало куда больше прежнего.

— О Великая Жанна! Ты, по-моему, не правильно понимаешь сущность противостояния, которое нам предстоит выиграть. Неисчислимые тысячелетия минули с того дня, когда дух твой вознесся на небеса. И ты…

Дева села.

— Скажите-ка мне вот что. Происходит ли король Франции от английского короля Генриха из дома Ланкастер? Или же он — Валуа, потомок Великого и Истинного короля Карла?

Господин Бокер на минутку задумался, потом сказал:

— Я полагаю… Я полагаю, что правильнее всего будет ответить на твой вопрос так: Хранители Веры наших отцов и партия, которую я представляю, по образу мыслей, скорее всего, являются наследниками того самого Карла, которого ты упомянула.

На губах Девы расцвела счастливая, светлая улыбка. Она знала, знала, что ее голоса были посланы небом, что бы там ни говорили лживые епископы. Жанна отреклась от них только тогда, когда ее отвезли на кладбище Святого Оуэна, и только потому, что очень боялась огня. И она поступила совершенно правильно, отказавшись от своего отречения двумя днями позже. Ее правоту подтвердила неудача Ланкастеров, не сумевших захватить Францию. Так что если этот господин Бокер, несмотря на то, что он явно не принадлежит к числу титулованных особ, говорит от имени потомков дома Валуа — она, пожалуй, согласится его выслушать.

— Продолжай! — сказала Жанна.

Господин Бокер рассказал, что здесь, в этом странном месте, вскоре состоится нечто вроде созыва Генеральных Штатов. После небольшой консультации с волшебницей Сибил Бокер предложил Жанне считать, что это место и есть Франция — во всяком случае, по духу. Противостоят друг другу две крупные партии — Хранители против Скептиков. И чтобы найти ответы на некоторые ключевые спорные вопросы, обе партии согласились провести Великое Обсуждение — так сказать, словесное сражение между двумя выдающимися защитниками каждой из сторон.

— Что за вопросы? — резко спросила Жанна.

— Нужно ли создавать механические существа с искусственным интеллектом? И если нужно, то следует ли считать их полноправными гражданами, со всеми надлежащими гражданскими правами?

Дева пожала плечами.

— Это что, шутка? Права есть только у благородных господ и аристократов.

— Не только — хотя наше общество тоже разделено на сословия. Сейчас гражданскими правами наделено большинство населения, то, что называется — народ.

— И крестьяне вроде меня? Мы тоже? — спросила Жанна. Господин Бокер, на лице которого явственно отражалось смятение и нерешительность, повернулся к волшебнице и спросил:

— Я что, должен ей все рассказать?

— Но вы ведь хотели, чтобы она оставалась такой, как есть, — заметила волшебница Сибил. — Или, вернее, такой, какой она была.

Господин Бокер пару минут рассуждал о каком-то «концептуальном изменении», что бы это ни означало — а означало оно, вероятнее всего, некое теологическое разногласие по поводу природы механических созданий. Жанне ответ на этот вопрос казался ясным и совершенно очевидным, но она ведь была простой крестьянской девушкой, а не всемирно известным ученым. Поэтому Жанна сказала:

— Но почему тогда вы не спросите об этом своего короля? Или его советников? Или, в конце концов, кого-нибудь из ученых мужей?

Господин Бокер набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул, безуспешно стараясь успокоиться.

— Да потому что наши правители ни на что не годны! Они слабы и нерешительны! Ничтожества, которые прячут свою слабость за заумными рассуждениями!

— Неужели?..

— Ты и представить себе не можешь — с твоими-то первобытными чувствами и понятиями… Сейчас накал страстей и глубокие, искренние чувства сделались немодными. И нам очень нужен человек старой закалки, так сказать, «с огоньком»…

— Нет! Нет! О!.. — Жанне ясно представилось, как ее со всех сторон окружает нестерпимо жаркое пламя…

Прошло несколько минут, прежде чем дыхание Жанны выровнялось и она смогла слушать дальше.

Великий спор между Верой и Разумом должен состояться в Колизее, что в секторе Юнин, в присутствии четырехсот тысяч слушателей. Дева Жанна и ее противник в споре предстанут перед слушателями в виде голограмм, ростом в пятьдесят раз больше истинного. А после завершения дебатов каждый гражданин должен будет проголосовать по главному вопросу.

— Проголосовать? Что это значит? — не поняла Жанна.

— Вы хотели, чтобы она осталась такой, как прежде, неизмененной, — напомнила Бокеру волшебница Сибил. — Такая она и есть.

" Жанна слушала, не проронив ни звука, а ее наставник старался втиснуть тысячелетние знания в считанные минуты рассказа. Когда господин Бокер закончил, Жанна сказала:

— Я побеждала в сражениях, и то не долго — и никогда не побеждала в спорах. Я не сомневаюсь, что вам известна моя судьба.

Ей показалось, что господин Бокер уязвлен.

— О, эта неопределенность древних! Мы очень мало знаем о тех исторических событиях, которые происходили в твое время, — очень, очень мало… Мы даже не знаем точно, где находится то место, где ты жила. Но нам известно немало подробностей о том, что случилось после того, как ты… э-э-э…

— Умерла. Вы можете говорить так, как есть. Я способна смириться со своим уделом, как смирилась бы любая другая христианская девушка, попав в Чистилище. И точно так же я прекрасно знаю, кто такие вы.

Волшебница Сибил с любопытством спросила:

— И кто же мы, по-твоему?

— Вы — ангелы! Вы явились мне в облике обычных людей, чтобы успокоить мои страхи и сомнения. И вы возложили на меня святую миссию. Если даже в ней есть что-то от жульничества, все равно это дело — благое!

Господин Бокер медленно, как завороженный, кивнул и поглядел на волшебницу Сибил.

— Из сохранившихся сведений о твоей персоне известно, что твое доброе имя было восстановлено раньше чем через четверть века после твоей гибели. И те, кто предал тебя проклятию, публично признали свою не правоту. А тебя стали называть «Розой Луары».

Жанна смахнула с ресниц непрошеные слезинки.

— Мои судьи… Если бы я была искусна в спорах, я разгромила бы в пух и прах моих инквизиторов — этих английских прихвостней из Парижского Университета! Я доказала бы им, что никакая я не ведьма!

Господин Бокер принял страстные слова Жанны близко к сердцу.

— Видите, даже доисторические люди знали, когда Святые Силы были на их стороне!

Дева Жанна рассмеялась, на душе у нее сделалось легко и светло.

— Господь всегда стоит на стороне Своего Сына, а также всех святых и великомучеников! Но это вовсе не означает, что они избегнут роковых ошибок или даже смерти.

— Она права, — заметила волшебница Сибил. — Даже целые миры и галактики разделяют человеческий жребий.

— Нам очень не хватает твоей духовности, Дева Жанна, — с мольбой в голосе произнес господин Бокер. — Мы становимся слишком похожими на наши машины. Скоро у нас не останется ничего святого, кроме совершенного взаимодействия тех частей, из которых мы состоим. Мы знаем, что ты станешь отвечать на вопросы со всей искренностью и сердечным жаром, какие в тебе есть, ты ответишь просто и правдиво. Именно об этом мы тебя и просим.

Жанна почувствовала, что начинает уставать. Ей нужно было время, время и одиночество — для того чтобы осмыслить услышанное.

— Я должна посоветоваться с моими голосами. Там будет только один — или несколько вопросов, на которые мне нужно ответить?

— Только один.

Инквизиторы требовали от нее гораздо большего. Они задавали так много вопросов! Десятки, сотни вопросов, часто повторяя один и тот же по несколько раз. И ответы, которые были правильными в Пуатье, оказывались не правильными в любом другом месте. Ее лишали еды, питья, ей не давали отдыха, ее запугивали, угрожая пытками огнем… и она не сумела выдержать их допроса. «Длинные ли волосы у архангела Михаила? Полная или же худая святая Маргарет? Карие или голубые глаза у святой Екатерины?»

Они поймали ее в ловушку, расспрашивая о плотских чертах духовных голосов. А после этого извратили смысл ответов и обвинили ее саму в том, что она наделяет святых духов бренной плотью!

Все это — зловредные испарения. А в Чистилище можно ожидать любых, и куда худших, судебных разбирательств. Здесь нельзя быть ни в чем до конца уверенной — например, в том, что тот, кто называет себя господином Бокером, на самом деле друг, а не враг.

— Что это? — спросила Жанна. — В чем состоит этот единственный вопрос, на который мне нужно будет ответить?

— Все признают, что у искусственно созданных человеком механизмов может быть некое подобие мозга. Вопрос же состоит в том, есть ли у таких созданий душа?

— Только Единый Творец, Господь наш, обладает силой сотворять души.

Господин Бокер улыбнулся.

— Мы, Хранители Веры, совершенно с тобой согласны. Создания с искусственным интеллектом отличны от нас, людей, своих создателей. У них, в отличие от нас, нет души. Они — всего лишь машины. Механические аппараты со сложным искусственным мозгом, который работает на основе электронных программ. Душа есть только у людей.

— Если вам уже известен ответ на вопрос, зачем же вы спрашиваете меня?

— Чтобы убедить недоверчивых! Сперва — тех, кто будет слушать тебя в Колизее сектора Юнин, потом — весь Трентор, всю Империю!

Жанна задумалась. Ее инквизиторы тоже всегда знали ответы на вопросы, которые задавали. Господин Бокер кажется искренним и чистосердечным — но такими же были и те, кто заклеймил ее как ведьму и послал на костер. Господин Бокер заранее назвал ей ответ, причем такой, с которым согласится любой здравомыслящий человек, — однако Жанна не была вполне уверена, что здесь не кроется какой-нибудь подвох. Она не понимала, чего на самом деле хочет тот, кто называет себя господином Бокером. И даже распятие, которое священник, вняв ее мольбам, держал перед нею во время казни, — даже распятие не защитило ее от едкого маслянистого дыма, от яростного, неумолимого пламени…

Господин Бокер сказал:

— Так что, согласна ли Роза Луары стать нашим защитником?

— А эти люди — те, кого я должна убедить… Они тоже происходят от Карла из дома Валуа, Великого и Истинного короля?

Глава 5

Когда Марк пришел в «Брызги и понюшки», где у него была назначена встреча с давним приятелем и коллегой, Нимом, он ужасно удивился, обнаружив, что Ним уже поджидает его там. И, судя по расширенным зрачкам Нима, он просидел здесь почти целый день.

Марк спросил:

— Что, здорово поддач? Стряслось что-нибудь? Ним покачал головой.

— А ты все тот же, старина Марк, непосредственный, как тот кулак! Первым делом прими затяжку этой дури. Она, правда, нисколько не утоляет жажды — наоборот, эта штука на раз высушит тебе все мозги… Но какая разница? На вот, вдохни…

Наркотик, который подсунул Марку Ним, оказался чем-то высушенным и растертым в тонкий порошок. На вкус он немного отдавал мускатным орехом и был едким, словно злобное насекомое с ядовитым жалом. Марк вдыхал его по чуть-чуть, сперва одной ноздрей, потом другой. Он хотел сохранить более-менее ясную голову к тому времени, когда Ним заговорит с ним о службе — какие там ведутся разработки. А потом уж можно будет и «полетать» немного, расслабиться.

— Тебе это может и не понравиться, — сказал Ним. — Это касается Сибил.

— Сибил! — Марк рассмеялся, но смех его прозвучал немного неестественно. — С чего ты взял, что меня это колышет?..

— А ты сам мне рассказывал. Помнишь, когда мы с тобой в прошлый раз вместе накачались?

— Черт!.. — От этой дури он что-то становится слишком болтливым. И что еще хуже — он потом совершенно не помнит, о чем болтал.

— Не такая уж это и государственная тайна… — Ним ухмыльнулся.

— Это так заметно? — Марк знал, что его приятель Ним меняет женщин чаще, чем сам он — нижнее белье, но все же хотел убедиться, что со стороны Нима ему ничего не грозит в отношении Сибил. Его Сибил. — И что там про нее?

— Тому, кто победит большого дядю в Колизее, достанется много чего хорошего…

— Без проблем! — заявил Марк. — Это буду я.

Ним запустил пальцы в свои огненно-рыжие волосы и сказал:

— Все никак не пойму, за что я люблю тебя больше — за твою скромность или за редкостный дар предвиденья будущего? Наверное, все-таки за скромность. Точно! Так мне больше нравится.

Марк пожал плечами.

— Ну, она, конечно, хороший специалист…

— Но ты — лучше.

— Мне просто больше везет. Они поручили мне Разум. А Сибил отдали Веру.

Ним окинул приятеля затуманенным взглядом и еще раз глубоко затянулся дурманящим дымом.

— На твоем месте я бы не стал недооценивать Веру. Она пробирает людей, цепляет их чувства, а от чувств не так-то просто отделаться.

— Это точно… Они со временем непременно вылезают наружу.

— А свет разума проливается наружу непрерывно, а?

— Если нервные клетки у тебя восстанавливаются — то да. Ним посмотрел на просвет склянку, проверил, не осталось ли в ней хоть немного наркотика, и хитро подмигнул Марку.

— Ну, тогда, наверное, тебе не нужен маленький совет, который мог бы дать тебе старый добрый друг…

— Что за совет? Я не слышал пока никаких советов. Ним захихикал.

— Если где-нибудь в твоих невосстановленных нервных клетках найдется место обыкновенному здравому смыслу, ты, конечно же, быстро-быстро завяжешь со всякими порывами помогать Сибил и не станешь улучшать ее симулятор. А еще лучше — ты притворишься, что хочешь ей помочь, а сам посмотришь, что интересного она придумала, и применишь на своем симе. Но на самом-то деле ты будешь подыскивать подход к самой Сибил, ну, и к ее симу тоже. Народ говорит, этот сим — просто кошмар какой-то.

— Я его видел.

— Ты видел только часть его. А представь, что будет, когда она запустит его на полную катушку?

— Мы каждый день работаем над…

— Ну, что ты видел? Упрощенную версию сима. А твоя Сибил возьмет да и вставит в него полную псевдопсихику.

Марк нахмурился. Он знал, что ведет себя по отношению к Сибил немного легкомысленно — в том, что касается их совместной работы. Но прежде это не особенно его волновало. Может, напрасно?

— Она не станет…

— А ведь может! Большие парни, что сидят наверху, положили на нее глаз.

Марк внезапно ощутил приступ жгучей ревности, однако сумел не выдать своих чувств.

— Э-э-э… Спасибо, что подсказал.

Ним мотнул головой и лукаво ухмыльнулся.

— Может, ты и не просил совета, но ты будешь полным придурком, если не примешь его к сведению.

— А что там за куча всего хорошего, которая достанется тому, кто выиграет?

— Про что это ты, парень? Ты хочешь сказать, что я не упомянул в самом начале, что все рассчитано на тех, у кого амбиций выше крыши?.. Быть не может! И совет мой опять же…

Марк еще разок вдохнул дурманящего снадобья — глубоко, обеими ноздрями.

— Я, ясное дело, взял твой совет на заметку.

— По всему видно, там заваривается большая буча. Дела будут еще те, я тебе говорю! Тебе пока кажется, что все готовится только для одного сектора — так вот, не все так просто. Я тебе говорю, на этот цирк придут пялиться людишки со всего Трентора. Это точно. Проверено!

— Оно и к лучшему, — сказал Марк, хотя в эту минуту его желудок свернулся клубком, словно его внезапно столкнули с обрыва в бездонную пропасть. Да, опасно жить во время настоящего культурного Возрождения… А может, это ощущение пустоты под ногами — просто действие наркотика?..

— То есть я хочу сказать, Селдон и тот парень, который вьется вокруг него, как ручная собака, — Амариль, кажется, его зовут, — короче, ты что, думаешь, они сдали вам этих симов потому, что не могли сами справиться, сами не могли их раскрутить, а?

Марк «принял на грудь» еще пару затяжек, а потом ответил:

— Нет. Потому, что я — лучший!

— Приятель, ты ведь гораздо ниже их обоих по положению на чертовой служебной лестничке — понимаешь? Друг мой, разуй глаза — ты же просто расходный материал, мусор!

Марк помрачнел и кивнул.

— Я возьму это на заметку…

Кажется, он повторяет свои же слова по второму разу? Похоже, снова перебрал стимулятора…

Марк и не вспоминал о «мудрых» советах Нима, пока не прошло два дня после их встречи. Но через два дня Марк случайно услышал в буфете, как один из сотрудников исполнительного отдела нахваливает работу Сибил господину Хастору, главе «Технокомпании». Марк мгновенно забыл о завтраке и пошел обратно, на свой этаж. Проходя мимо двери кабинета Сибил, который был как раз на пути к его собственному кабинету, Марк решил — как он говорил сам себе — сказать девушке пару комплиментов. Но когда дверь в ее кабинет оказалась незапертой и оказалось, что в кабинете никого нет, Марк не смог устоять перед внезапно нахлынувшим порывом.

Прошло еще полчаса, и Марк подпрыгнул на месте от неожиданности и испуга, когда от двери раздался оклик:

— Марк!

Это была Сибил. Девушка пригладила рукой волосы — Марк расценил этот жест как бессознательное «прихорашивание», которое без слов выдает желание понравиться.

— Тебе нужна помощь?

Марк много чего успел. Он уже мог воспроизвести весь разговор Сибил с ее клиентом, Бокером. Кстати, Сибил и так рассказывала Марку об этом разговоре — в общих чертах. Марк рассудил, что его сомнения — как Сибил удается «приручать» трудного в общении Бокера — прояснятся, когда он увидит этого Бокера живьем. Правда, для этого придется поступиться правилами взаимоотношений с клиентами, пойти на компромисс… Обычно такого не делают. Но этот случай — совершенно особенный.

Он пожал плечами и сказал безразличным тоном:

— Я просто поджидаю тебя…

— Я сделала ее гораздо более структурированной. Перепады настроения у нее теперь не превышают ноль целых две десятых!

— Чудесно! Можно взглянуть?

Ему показалось — или это в самом деле так? — что сегодня Сибил улыбается ему гораздо теплее и нежнее, чем обычно? Он думал об этом все время, пока шел к своему кабинету, — после того, как они вдвоем с Сибил целый час проработали над симулятором Девы Жанны. Сибил и вправду добилась неплохих результатов: тщательно и очень искусно восстановила у симулятора сложную топографию первобытной личности.

И все это — за последние два дня? Нет, скорее всего — нет.

Что ж, значит, пришло время немного прогуляться по виртуальному пространству, поразнюхать, что там к чему…

Глава 6

Вольтер был в мрачном расположении духа — брови сердито нахмурены, сведены к переносице, руки уперты в костлявые бедра. Он поднялся со своего украшенного богатой вышивкой кресла — это кресло стояло в его собственном кабинете, в замке, принадлежавшем маркизе дю Шатле, которая долгое время была его близкой подругой.

Это место, которое он вот уже пятнадцать лет считал своим домом, стало действовать ему на нервы — теперь, когда ее здесь больше нет. Кроме того, негодяй маркиз не стал даже ради приличия ждать, пока остынет тело почившей супруги, и нагло заявил Вольтеру, что тот должен покинуть замок.

— Забери меня отсюда! — потребовал Вольтер у ученого, который наконец-то ответил на его призыв. «Ученый» — новое слово, которое, несомненно, происходит от древнего латинского корня «знать». Правда, с виду про этого его приятеля-ученого нельзя было сказать, что он так уж много знает. — Я хочу снова попасть в кафе! Мне нужно увидеться с Девой.

Вольтер начал уже раздражаться, когда ученый склонился над контрольной панелью и широко улыбнулся, гордый сознанием своей силы.

— По-моему, она не очень-то тебе подходит. В течение всей твоей жизни — не забывай, я просканировал твою память и у тебя не может быть от меня никаких секретов! — так вот, всю жизнь тебе явно нравились только умные, сообразительные женщины. Такие, как, скажем, твоя племянница или мадам дю Шатле.

— И что с того? Скажите на милость, кто в силах вынести общество глупой женщины? Одно лишь хорошо в этих глупышках — им можно доверять. Потому что из-за скудости рассудка они не додумаются до того, чтобы вас обмануть.

— Не то, что мадам дю Шатле?

Вольтер в раздражении побарабанил пальцами по крышке стола — прекрасного стола орехового дерева, который, как он вдруг вспомнил, подарила ему когда-то мадам дю Шатле… Только вот… как, интересно, этот стол попал в столь непривлекательное место? Неужто в самом деле стол выудили из его собственных воспоминаний?

— Да, она предала меня. Но она жестоко поплатилась за предательство.

Ученый удивленно приподнял брови.

— Ты имеешь в виду — предала тебя с тем молоденьким офицером? От которого она забеременела?

— Замужней женщине сорока трех лет, у которой трое взрослых детей, вовсе ни к чему снова беременеть!

— Ты страшно разозлился, когда она рассказала, — вполне понятная и естественная реакция, хотя от этого не легче. Однако ж ты ее не бросил и оставался с нею даже во время родов.

Вольтер разволновался. Воспоминания, горькие, темные воспоминания потекли, словно черные воды подземной реки. Он очень беспокоился о том, как пройдут роды, — но она родила на удивление легко. И спустя девять дней самая необыкновенная женщина из всех, кого он когда-либо знал, умерла. Умерла от родильной горячки. Никто — даже его племянница, и домоправительница, и предыдущая любовница, мадам Дени, которая впоследствии приняла на себя заботы о нем, — даже она не смогла полностью заменить маркизу дю Шатле… Вольтер горевал о ней до тех пор, пока… (он долго отгонял от себя эту мысль, старался об этом не думать, но…) пока не умер.

Вольтер надул щеки, выдохнул и быстро ответил:

— Она убеждала меня, что совершенно неразумно запрещать «женщине, высокого происхождения и не обделенной талантами» пользоваться теми же правами, которыми обладаю я сам. Особенно она допекала меня, когда я несколько месяцев не мог заниматься с ней любовью. Права, которыми обладают мужчины, должны принадлежать и женщинам — женщинам благородного происхождения, настоящим аристократкам. И я позволял ей убеждать меня… она уговаривала так мягко, так рассудительно.

— Ах! — выдохнул ученый, и на лице его появилось загадочное выражение.

Вольтер потер лоб рукой, стараясь отогнать печальные воспоминания.

— Она была исключением изо всех возможных правил. Она понимала Ньютона и Локка. Она понимала любое слово, которое я написал. Она понимала меня…

— А почему ты не занимался с ней любовью? Был слишком занят своими оргиями?

— Любезнейший, мое пристрастие к подобного рода массовым развлечениям весьма преувеличено. Действительно, как-то раз, в юности, я принял приглашение на такое празднество плотских наслаждений. И так замечательно там себя проявил, что меня с удовольствием приглашали еще и еще.

— И ты принимал эти приглашения? — поинтересовался ученый.

— Конечно же, нет! Кто пошел на такое один раз — тот философ. Кто сделал это дважды — уже извращенец.

— Чего я никак не могу понять, так это почему ты, человек с богатым жизненным опытом, так упорно хочешь снова увидеть Деву?

— Она страстная и умеет увлечь за собой… — сказал Вольтер. Перед его мысленным взором, как живой, встал образ Жанны. — Она такая храбрая и так искренне предана тому, во что верит.

— Но тебе самому были свойственны эти же качества, и в не меньшей мере, чем ей.

Вольтер топнул ногой, но пол оказался слишком податливым и заглушил все звуки.

— Почему ты все время говоришь обо мне в прошедшем времени?

— Прошу прошения. И, кстати… я, кажется, не включил фоновую озвучку, — ученый поколдовал над контрольной панелью, что-то переключил, и Вольтер услышал, что при каждом его шаге пол стал легонько поскрипывать. Откуда-то снаружи доносились другие звуки — стучали копыта по мостовой, грохотали колеса проезжающих экипажей.

— Что у меня есть — так это сильный характер. Не путай, пожалуйста, страстность и характер — хотя и то, и другое связано с нервами. Страстность — порождение движений души и сердца, а не просто результат механических перемещений телесных жидкостей.

— Ты веришь, что у человека есть душа?

— В сущности, да, конечно. Дева всем сердцем поверила в свои видения — несмотря на то, что ее не одобряли ни церковь, ни светская власть. Дева с ее приверженностью видениям не была запятнана испорченностью, извращенностью — в отличие от меня. На самом деле она — первая истинная протестантка. Я, признаюсь, долгое время отдавал предпочтение протестантам перед папистскими абсолютистами — пока не поселился в Женеве и собственными глазами не увидел, что свое повсюду превозносимое презрение к мирским удовольствиям они на самом деле соблюдают ничуть не строже, чем те же паписты, которых они так поносят. Одни только квакеры не занимаются втихаря тем, что осуждают публично. Как это ни прискорбно — но сотня истинно верующих не спасет миллионы лицемерных ханжей!

Губы ученого изогнулись в кривой ухмылке, весь его вид выражал недоверие.

— Жанна отреклась, уступила, испугавшись их угроз.

— Но ведь они держали ее на кладбище! — не сдерживая раздражения, воскликнул Вольтер. — И все время изводили бедную доверчивую девочку ужасами смерти и адских мук! Проклятые ослиные задницы, вот они кто! Застращали храбрейшую женщину Франции, женщину, которую должны были всячески чтить и уважать. Мерзкие ханжи! Лицемеры! Они не могут без мучеников — точно так же как пиявки не могут обойтись без крови. Они жиреют на человеческом самопожертвовании — только если жертвует собой кто-то другой.

— Все, что нам об этом известно, — это твое мнение и мнение Жанны. Никаких иных исторических сведений о столь отдаленном периоде у нас просто не сохранилось. Однако теперь мы гораздо больше знаем о людях…

— Это тебе так кажется, — язвительно заметил Вольтер и, чтобы немного успокоиться, принял понюшку табаку. — Негодяев губит все самое худшее, что в них заложено, а героев — самое лучшее, что в них есть. Они играли на ее честности и храбрости, как хотели, — лицемерные свиньи, которым попала в лапы скрипка.

— Да ты, похоже, ее защищаешь? — Ученый все так же издевательски ухмылялся. — А в той поэме, которую ты когда-то о ней написал, — просто удивительно, как иные люди ухитряются запоминать свои собственные произведения, да еще и цитируют их потом по памяти! — в этой поэме ты изобразил ее как грязную кабацкую шлюшку, гораздо старше, чем она была на самом деле, бессовестно врущую про свои так называемые «голоса», суеверную, но практичную дурочку. И самым страшным врагом ее чистоте и целомудрию — которые она собиралась защищать — оказался, кажется, осел? Да, да — осел с крыльями! Вольтер улыбнулся.

— Великолепная метафора для римской церкви, не правда ли? Я подметил это очень точно — и нанес удар. А она была всего лишь мечом в моей руке, которым я поразил врага. Тогда я еще не встречался с ней лично. И понятия не имел, что это женщина такой потрясающей глубины.

— Глубины чувств — возможно, но не интеллекта. Она же простая крестьянка!

Марк всегда помнил, что ему едва удалось избежать подобной участи на грязной, захудалой земледельческой планетке Бехлюр. И только благодаря экзаменам у «Серых»! А теперь он избавился и от их скучной, однообразной рутины, и прямо сейчас, своими руками вершит настоящую культурную революцию.

— Нет, нет. Дело совсем в другом… Глубина ее души — вот что меня очаровало. Моя душа — словно маленький ручеек. Чистый и прозрачный, потому что мелкий. А она — полноводная река, да что там — океан! Верни меня в кафе, немедленно! Она и заводной гарсон — единственное общество, которое мне осталось.

— Учти, она — твой будущий противник, — сказал ученый. — Она — креатура тех, кто презирает ценности, которые ты отстаивал всю свою жизнь. И чтобы ты наверняка взял над ней верх в этом споре, я собираюсь тебя усовершенствовать.

— Я — целостный и неприкосновенный! — холодно заявил Вольтер.

— Я собираюсь накачать тебя сведениями о современной науке, технике и философии, ознакомить с последними достижениями человеческого разума. И тогда твой рассудок обязательно возьмет верх над ее верой. Ты должен воспринимать ее как противника, врага — каковым она и является, если хочешь, чтобы цивилизация и впредь продолжала развиваться рационально и научно.

Бесстыдство и красноречие этого паренька были просто очаровательны, но это очарование не шло ни в какое сравнение с благоговением, какое Вольтер испытывал по отношению к Жанне.

— Я отказываюсь что-либо читать до тех пор, пока ты не воссоединишь меня с Девой! В кафе!

Ученый имел наглость рассмеяться.

— Ничего у тебя не выйдет! Пойми, у тебя нет выбора. Я просто вложу в тебя эту информацию — и все. И у тебя будут все знания, нужные для того, чтобы победить, — хочешь ты того или нет!

— Ты нарушаешь мою целостность и неприкосновенность!

— Не забывай, что после этих дебатов встанет вопрос: оставить тебя работать или…

— Прикончить?

— Ну, вот и прекрасно… Я открыл тебе все карты.

Вольтер воинственно нахмурился. Он мгновенно распознал в голосе ученого знакомые стальные нотки человека, облеченного властью. Вольтер научился узнавать их, когда ему было лет семь, — в голосе своего отца, поборника строжайшей дисциплины. Суровый, безжалостный отец так изводил мать Вольтера, что бедняжке остался единственный способ избежать мучений: умереть. Но этот способ Вольтер сразу же отмел как неприемлемый.

— Я отказываюсь использовать любые дополнительные знания, которые ты в меня заложишь, — если ты немедленно не вернешь меня обратно в кафе!

Как ни возмутительно, но проклятый ученый смотрел на Вольтера примерно так же, как сам Вольтер смотрел на своего парикмахера, — надменно, всем своим видом выражая высокомерное превосходство. Его кривая ухмылка яснее всяких слов говорила: ученый прекрасно понимает, что Вольтер никак не сможет существовать без его, ученого, защиты и поддержки.

Смирение и покорность обманчивы. Хотя Вольтер и происходил из среднего класса, он не верил, что простые люди столь же достойны и благородны, как аристократы по рождению. Одного подозрения о том, что его парикмахер может стать в позу и начать диктовать ему свои условия, Вольтеру хватило бы для того, чтобы никогда в жизни не надевать больше парика. И поскольку сейчас сам Вольтер, как это ни досадно, оказался в положении возомнившего о себе парикмахера — он просто не мог больше выносить присутствия этого мерзкого самодовольного человечишки-ученого.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал между тем ученый. — Ты сотворишь одно из своих расчудесных «литературных философствований», в котором разобьешь наголову саму концепцию человеческой души, — и я, может быть, снова сведу тебя с Жанной. Но если откажешься — то не увидишь свою Деву до того дня, когда состоятся дебаты. Ясно?

Вольтер обдумал предложение.

— Ясно, как маленький ручеек… — негромко сказал он — и вдруг начал закрываться, сворачиваться, из глубин его сознания поднялись темные, огненно-черные тучи. Воспоминания, горькие и печальные. Вольтер почувствовал, как в нем открывается провал в прошлое, и его затягивает, засасывает в этот черный водоворот, и он тонет в этой бездонной темноте…

— Он зацикливается!.. В нем что-то есть под поверхностью! — словно издалека, донесся до Вольтера крик Марка.

А перед его внутренним взором уже разворачивались события далекого прошлого.

— Немедленно звони Селдону! В этом симе несколько слоев!

Звони Селдону!

Глава 7

Гэри Селдон, не отрываясь, смотрел на сменяющиеся образы и непрерывные потоки данных.

— У Вольтера случился прорыв каскада воспоминаний. Посмотрите только на степень вовлеченности и значимости для него этих воспоминаний!

Марк тупо смотрел на нескончаемый поток цифр, ничего в них не понимая.

— Да, именно…

— Вот этот всплеск активности — это узел воспоминаний о… дебатах с Жанной, происходивших восемь тысяч лет назад!

— Значит, кто-то уже использовал эти симы раньше…

— Да — для открытого обсуждения. Оказывается, история не только повторяется… Иногда она даже заикается.

— Вера против Разума?

— Вера и механисты против Разума и человеческой воли, — сказал Селдон, словно расшифровывая с листа путаницу цифровых комплексов. Марк не мог следить за соединениями логических блоков так быстро, как Селдон, — просто не успевал. — В те времена в обществе назрело фундаментальное противоречие компьютерного интеллекта и его… скажем так, проявлений.

Марк заметил, что лицо Гэри Селдона на мгновение затуманилось, его как будто встревожило какое-то мимолетное воспоминание. Может быть, он что-то скрывает?

— Проявления, сэр? Вы имеете в виду что-то вроде тиктаков?

— Да, что-то вроде них, — сухо ответил Селдон.

— И Вольтер выступал на стороне…

— В те времена он отстаивал человеческое начало. А Жанна защищала Веру, то есть соответственно — ах! — тиктаков.

— А я и не знал…

— Тиктаков… Вернее, высшие формы тиктаков обвинили в том, что они могут взяться за управление человечеством. — Селдону явно было от чего-то не по себе.

— Тиктаки?.. — Марк пренебрежительно фыркнул.

— Точнее — высшие формы тиктаков.

— И именно это Вольтер с Жанной обсуждали восемь тысячелетий назад? Значит, вот для чего их создали… И кто, интересно, тогда победил?

— Результат дебатов неизвестен. Я полагаю, обе стороны пришли к заключению, что вопрос, который выставлен на обсуждение, — некорректный и нелепый. Невозможно создать искусственный интеллект, поистине способный руководить человечеством.

Марк кивнул, соглашаясь.

— Похоже на то. Машины никогда не смогли бы стать такими же сообразительными, как мы, люди. Выполнять простые, рутинные обязанности они, пожалуй, еще смогли бы, но…

— Я полагаю, что прежние воспоминания полностью уничтожены, — резко прервал его Селдон. — И, следовательно, промежуточный слой памяти тоже выпадает.

— Ну, если вы так считаете — это просто здорово. Я, видите ли, был не вполне уверен, что нам удастся отследить и оборвать ему все пути доступа к этому блоку воспоминаний. Эти симы используют голографические воспоминания, то есть…

— Для того чтобы достичь нужного вам результата на предстоящем обсуждении, это, конечно же, — решающий вопрос. Однако симам можно найти и иное применение…

— Например?

— Историки захотят с их помощью восстановить недостающие исторические сведения о давно минувших эпохах. Они, конечно же, будут добиваться разрешения поработать с симами. Не соглашайтесь, откажите им.

— Ну, это и так понятно… Я хотел сказать, мы не допустим, чтобы с симами работал еще кто-нибудь, кроме нас.

Селдон внимательно всматривался в запутанный рисунок цифрового описания симулятора.

— Они очень сложные, ведь так? Их сознание сравнимо по глубине с настоящим, человеческим… У них есть даже подсознание… М-м-м… Что меня больше всего удивляет — так это каким же образом у них при всем этом стабильно сохраняется чувство самосознания? Почему их ментальные построения до сих пор не рассыпались, подобно карточному домику?

Марк не понял, к чему клонит Селдон, но сказал:

— Мне так кажется, те древние, что создали этих симов, знали кое-какие штуки, которых мы не знаем.

Селдон кивнул.

— Да, в самом деле. В этом что-то есть…

Он быстро поднялся со стула. Марк тоже встал.

— Вы не могли бы остаться еще немного? Я уверен, Сибил тоже захочет с вами поговорить…

— Прошу прощения, но я должен идти. Работа, сами понимаете…

— О, да, конечно… Спасибо за…

Селдон быстрыми шагами вышел из кабинета, а Марк так и остался стоять с открытым ртом, изумленно глядя ему вслед.

Глава 8

— У меня нет никакого желания снова встречаться с тем тощим господином в парике. Он считает себя лучше всех остальных, — говорила Жанна волшебнице по имени Сибил.

— Это верно, но все же…

— Мне гораздо лучше наедине с моими голосами.

— Этот господин совершенно тобою очарован, — сообщила госпожа волшебница.

— Вот в это верится с трудом, — сказана Жанна, но не сумела удержаться и улыбнулась.

— И все же это правда. Он попросил Марка — того, кто его воссоздавал, — чтобы ему сделали другой, новый образ. Вообще-то он прожил восемьдесят четыре года, если ты не знала.

— Как по мне, он выглядел даже старше. — Жанна припомнила парик, фиолетовую ленту, бархатные панталоны… На этом человеке, тощем, как высушенная фига, роскошный наряд смотрелся просто смехотворно.

— Марк решил сделать ему такой облик, чтобы он выглядел как в сорок два. Пойди, посмотри на него.

Жанна задумалась. Мсье Аруэ бы был гораздо менее омерзительным, если бы…

— Скажи, а у мсье в молодости был другой портной?

— Хм-м… В принципе это можно устроить.

— И я не пойду в таверну в этом…

Жанна приподняла закованные в цепи руки и вспомнила роскошный меховой плащ, которым сам король Карл обернул ее плечи во время коронации в Руане. Она хотела было попросить себе такой же плащ и сейчас, но, подумав, решила этого не делать. На судилище подняли столько шума вокруг этого плаща, обвинили ее во внушенной демонами любви к роскоши… Это ее-то, хотя она, до того дня когда сам король появился на суде, одевалась только в грубую мешковину на голое тело. А одежды тех, кто обвинял ее, были сделаны из черного шелка и бархата и благоухали дорогими духами — Жанна прекрасно это знала.

— Я сделаю, что могу, — сказала госпожа волшебница, — но обещай ничего не рассказывать господину Бокеру, ладно? Он не хочет, чтобы ты общалась с будущим противником, а мне кажется, тебе это только на пользу пойдет. Поможет отточить твое искусство перед Великим Обсуждением.

Затем все замерло. Жанне показалось, что она на миг потеряла сознание… она медленно падала среди мягких, пушистых облаков. Но вот — внезапные резкие вспышки зеленого и коричневого, холодные, гладкие плоскости… и сознание снова вернулось к ней, окружающее вновь стало ясным и четким. Жанна поняла, что оказалась в той самой таверне; ее снова окружали люди, по-видимому, даже не подозревающие о том, что она здесь есть.

По залу деловито сновали закованные в странные доспехи создания — они перемещали тележки с едой, протирали столы, уносили посуду. Жанна поискала взглядом Официанта и увидела, что он не сводит глаз с золотоволосой буфетчицы, которая старательно делала вид, что ничего не замечает. Горячий, страстный взгляд Официанта напомнил Жанне о том, как сама она смотрела на статуи святой Катерины и святой Маргарет — обе они казались такими отрешенными от всего человеческого, хотя и примирившимися с присутствием людей, как с неизбежным. Святые были словно на полпути между двумя мирами: наверху — святость и духовность, внизу — мирская суета. Точно так же и здесь, в этом месте — несмотря на всю его неприятную, режущую глаз механическую и цифровую тарабарщину — все равно было Чистилище, чертог уединения и ожидания, плавающий между мирами.

Жанна постаралась не улыбнуться, когда появился мсье Аруэ. Сейчас на нем был темный, не присыпанный пудрой парик — но все равно он выглядел достаточно пожилым, примерно таким, как ее отец, Жак Дарк, которому было три десятка и еще один или два года. Плечи мсье Аруэ сгибались под тяжестью ноши он тащил на себе огромную кучу книг. Жанна уже видела книги — два раза. И хотя те выглядели не совсем так, как эти, она содрогнулась от ужаса, вспомнив, сколько тайной силы в них сокрыто.

— Ну, вот! — сказал мсье Аруэ, выкладывая книги на стол перед Жанной. — Сорок два тома. Мои избранные труды. Правда, пока не полные, — он улыбнулся. — Но все еще впереди. Э-э-э… Что-то не так?

— Вы насмехаетесь надо мною? Вы ведь знаете, что я не умею читать.

— Знаю. Но Официант-213-ADM сможет тебя научить.

— Я не желаю учиться. Все книги, кроме Библии, — диавольское порождение!

Мсье Аруэ воздел руки над головой и разразился ругательствами, злыми и загадочными проклятиями вроде тех, которые говорили ее солдаты, когда забывали, что она рядом и может услышать.

Но ты должна научиться читать! Знания — это сила!

— Враг рода человеческого хитер и искусен, — заявила Жанна, старательно отодвигаясь, чтобы случайно не прикоснуться к какой-нибудь книжке.

Мсье Аруэ в крайнем раздражении повернулся к волшебнице, которая, как оказалось, сидела за соседним столиком, и сказал:

— Эй! Вы что, не могли сразу научить ее всему, что нужно? — потом снова повернулся к Жанне. — Как же ты по достоинству оценишь мое великолепие, если не умеешь даже читать?

— Мне и ни к чему.

— Ха! Если бы ты умела читать, ты разрушила бы козни тех идиотов, которые послали тебя на костер!

— Они все были учеными мужами, — заметила Жанна. — Такими же, как вы.

— Не-е-ет, милая моя pucellette, не такими, как я. Вовсе не такими, — и он протянул ей раскрытую книгу, от которой Жанна отшатнулась, словно от ядовитой змеи. Мсье Аруэ потер книгу о свой живот, потом о локоть Официанта, который как раз подошел и остановился возле их столика. — Смотри, от книги нет никакого вреда! Видишь?

— Зло нередко бывает невидимым, — пробормотала Жанна.

— Мсье прав, — вступился за Вольтера Официант. — Все лучшие люди умеют читать,

— Если бы ты была, грамотной, — продолжал мсье Аруэ, — ты бы знала, что твои инквизиторы не имели абсолютно никакого права тебя допрашивать. Ты была военнопленной, взятой на поле боя. И у пленивших тебя англичан не было никакого законного права подвергать испытанию твои религиозные убеждения, отдавать тебя на расправу французским инквизиторам и богословам. Ты предпочитала верить, что твои голоса — святые…

— Предпочитала!? — воскликнула Жанна.

— …а они предпочитали верить, что эти голоса — демонические. Сами англичане слишком терпимы, чтобы сжигать тебя за это на костре. Такие развлечения они оставляют нашим дорогим согражданам, французам.

— Они были не слишком терпимыми, когда отдавали меня епископу Бовэ, объявив ведьмой! — сказала Жанна и отвернулась, чтобы никто не заметил, как у нее слезы навернулись на глаза от жгучих воспоминаний. — Наверное, так это и было. Я ведь предала свои голоса…

— Голоса совести — не более того. Древний язычник Сократ тоже их слышал. Любой из нас может их слышать. Но совершенно неразумно посвящать им всю жизнь — хотя бы только потому, что, уничтожив свою личность во имя этих голосов, мы уничтожили бы и сами голоса, — Вольтер в задумчивости втянул воздух через сжатые зубы. — А люди благородного происхождения, как правило, всегда предают голос своей совести — ибо так принято.

— А мы, здесь?.. — прошептала Жанна. Вольтер сузил глаза.

— Эти люди?.. Не такие, как мы? Ученые?

— Они — призраки.

— Как демоны? Однако они рассуждают вполне разумно. Они создали аналитическую республику.

— По их словам. Однако они же просят нас заменить их в том, чем они не обладают.

— Но ты ведь сама утверждаешь, что они бесплотны, — Вольтер иронично изогнул губы и склонил голову набок, с любопытством ожидая продолжения.

— Я думаю, мы слушали одних и тех же «ученых», а значит, нам обоим было дано одно и то же испытание.

— Я очень осторожно прислушиваюсь к голосам такого рода, — заметил Вольтер. — И, во всяком случае, я знаю, когда нужно остановиться и не следовать бессмысленному совету.

— Возможно, у мсье голоса более сговорчивы, — высказал предположение Официант. — И их гораздо легче пропускать мимо ушей.

— Я позволила им — проклятым церковникам! — заставить меня признать, что мои голоса — диавольские, — сказала Дева. — Хотя сама я всегда прекрасно знала, что они — святые. Разве это было не демоническое наваждение? Или ведьмовство?

— Послушай! — мсье Аруэ сжал ее плечи. — Ведьм не бывает! И единственными демонами в твоей жизни были те негодяи, что послали тебя на казнь. Бездушные свиньи, мерзавцы! Взять хотя бы того англичанина, который захватил тебя в плен, — он оклеветал тебя, назвав ведьмой, и притворялся, что верит в это, исключительно по политическим мотивам. И когда твои одежды сгорели, обманутые простофили вытащили твое обгоревшее тело из огня, чтобы показать толпе и инквизиторам, что ты на самом деле — просто женщина, которая присвоила себе мужские привилегии, и уже за одно это заслуживаешь сожжения на костре!

— Умоляю тебя, замолчи! — хрипло прошептала Жанна.

Ей показалось, что на нее пахнуло едким, маслянистым запахом гари, хотя мсье Аруэ специально попросил Официанта поставить табличку «Не курить!» у входа в кафе. Правда, они были уже внутри… Комната закружилась вокруг нее, пол покачнулся. Жанна прошептала:

— Огонь!.. Пламя лижет…

— Все, хватит! — сказала волшебница. — Ты что, не видишь, что она вне себя?! Прекрати!

Но мсье Аруэ упорно продолжал:

— Они публично осмотрели интимные части твоего тела, после того, как одежда на тебе сгорела, — ты ведь не знала этого, не так ли? — точно так же, как до этого осматривали тебя, чтобы убедиться, что ты в самом деле девственница, как ты утверждала. И утолив свою похоть во имя «святых» целей, они снова бросили твое тело в костер и поджаривали твои кости, пока они не обратились в пепел. Вот как твои дорогие соотечественники отплатили тебе за то, что ты принесла победу их королю! За то, что благодаря тебе Франция навсегда осталась французской. Они сожгли тебя, а потом, спустя какое-то время, в народе стали ходить слухи о том, что, дескать, сердце твое так и не сгорело в костре, а потом они и вовсе провозгласили тебя национальной героиней и спасительницей Франции. И я вовсе не удивляюсь, если по прошествии еще какого-то времени они канонизировали тебя и стали считать святой.

— Да, так и случилось — в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, — сказала волшебница.

Но откуда она узнала эту странную цифру? Наверное, это ангельское озарение.

Ядовитые, злые слова мсье Аруэ настойчиво лезли Жанне в уши.

— Как будто ей от этого стало хоть чуточку легче! — накинулся мсье Аруэ на волшебницу.

— Эта дата была в сопроводительной записи, — ровным и спокойным голосом пояснила волшебница. — Хотя никак не можем соотнести эти цифры с реальным временем. По нашему летосчислению сейчас идет двенадцать тысяч двадцать шестой год Галактической Эры.

Невыносимо жарким потоком нахлынула испепеляющая логика. Горячие крылья опалили толпу любопытных, собравшихся вокруг костра поглазеть.

— Огонь!.. — хрипло воскликнула Дева. Ее горло стянула удушающая петля-удавка, и Жанна погрузилась в спасительную прохладу небытия.

Глава 9

— Всему свое время! — Вольтер ругался с ученой дамой. Она висела перед ним, словно ожившая картина, написанная маслом. Он сам выбрал такой образ, поскольку находил его наиболее убедительным.

— Я не стану закрывать на все это глаза, — деловитым тоном заявила ученая дама.

— Как можете вы остановить меня против моей воли?

— Меня и Марка осаждают репортеры — представители средств массовой информации. Я и подумать не могла, что Великое Обсуждение станет для прессы событием недели. И все они желают взять интервью у вас с Жанной.

Вольтер поправил ленту абрикосового цвета, завязанную в бант на его шее.

— Я отказываюсь выступать перед ними без своего напудренного парика!

— Мы вообще не станем показывать им ни тебя, ни Жанну. Все, что им надо, они могут узнать и у Марка. Марку нравится быть в центре внимания, и у него неплохо получается давать интервью. Кроме того, Марк считает, что, если он будет чаще появляться на публике, это будет способствовать его служебной карьере.

— Я полагаю, что прежде чем принимать такое важное решение, ему надо было посоветоваться со мной…

— Послушай, я подключилась сразу же, как только мне позвонил мой мехсек — механический секретарь. Я запущу тебя на замедленной скорости, чтобы привести в порядок твою интегрированную матрицу. Ты вообще должен быть мне благодарен за то, что я дала тебе внутреннее время…

— Время для раздумий? — фыркнул Вольтер.

— Можно сказать и так.

— Не представляю, с какой такой стати за мои раздумья я должен быть кому-то благодарен? — Вольтер расположился в своих роскошно убранных апартаментах при дворе Фридриха Великого — играл в шахматы с монахом, которому специально платил за то, чтобы тот ему проигрывал.

— Это стоит немалых денег. И анализ затрат и пользы показывает, что было бы гораздо выгоднее работать над вами обоими одновременно, вместе.

— И что, никакого уединения? Нет, это просто невозможно — поддерживать разумную беседу с женщиной!

Для усиления сценического эффекта Вольтер развернулся к ней спиной. Он был очень неплохим актером — это признавали все, кто видел, как Вольтер исполнял роли в собственных пьесах при дворе Фридриха Великого. Он умел подмечать удачные сцены, видел заложенный в них драматический потенциал. А эти создания были так бледны и невыразительны, они совсем не привыкли к бурным всплескам ярких эмоций, искусно сыгранных хорошим актером.

Голос ученой дамы потеплел:

— Избавься от него, и я полностью тебя модернизирую.

Вольтер повернулся и поднял вверх тонкий и длинный указательный палец, обращаясь к добродушному монаху — единственному человеку в сутане, присутствие которого мог выносить. Повинуясь его жесту, монах тихо встал и выскользнул из комнаты, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Вольтер отпил глоток прекрасного шерри, какой подают при дворе короля Фридриха, и прочистил горло.

— Я требую, чтобы вы убрали из памяти Девы воспоминания о ее последнем тяжком испытании. Это крайне затрудняет наше общение, точно так же как епископы и косные официальные власти затрудняют публикацию умных литературных произведений. И, кроме того… — Вольтер запнулся, словно ему было неловко проявлять чувства более мягкие, чем раздражение. — Она страдает. Я не в состоянии это вынести.

— Я не думаю…

— И еще, раз уж мы об этом заговорили… Уничтожьте в моей памяти воспоминания о тех одиннадцати месяцах, которые я провел в Бастилии. И еще мое поспешное бегство из Парижа — собственно, даже не само бегство, ведь практически вся моя жизнь прошла в скитаниях, в изгнании… Нет. Уберите только причины бегства, а следствие оставьте как есть.

— Ну, я не знаю…

Вольтер стукнул кулаком по крышке богато украшенного резьбой и инкрустацией маленького дубового столика.

— Если вы не избавите меня от кошмаров прошлого, я не смогу свободно работать!

— Простая логика…

— С каких это пор логика сделалась простой? Я не могу «просто» сочинить философское произведение — как абсурдно, что таких, как Официант-213-ADM, лишают гражданских прав только на том основании, что у них, дескать, нет души. Этот Официант — удивительный парнишка, вы не находите? Что и говорить, он смышленее доброй дюжины святых отцов, с которыми я был знаком! Разве он не умеет разговаривать? Отзываться на чувства? Желать чего-то? Он до безумия влюблен в золотоволосую девушку-буфетчицу. Так разве он не должен иметь точно такое же право на счастье, как вы или я? Если у него нет души — то и у вас ее тоже нет. Есть ли у вас душа — можно понять только по вашему поведению. А из поведения Официанта явственно следует именно это: душа у него есть!

— Я вынуждена с вами согласиться, — призналась ученая дама. — Однако что касается поведенческих реакций Официанта-213-ADM, то это не более чем симулятор. Машины с развитым самосознанием уже много тысячелетий как вне закона.

— В чем я сильно сомневаюсь! — воскликнул Вольтер.

— И насколько это вызвано саркианским программированием?

— Ни на йоту! Права человека…

— …вряд ли следует распространять и на машины. Вольтер рассердился не на шутку.

— Я не смогу и не стану свободно высказывать свое мнение по столь щекотливым вопросам — до тех пор, пока вы не избавите меня от воспоминаний о тех страданиях, какие я перенес из-за того, что открыто выражал свое мнение!

— Но твое прошлое — это неотъемлемая часть твоей личности. Без всего того, что ты пережил, ты бы…

— Чушь! Полная чушь! А правда состоит в том, что на самом деле я не отваживался говорить, что думаю, — по очень и очень многим поводам. Возьмем хотя бы этого пуританина-жизнененавистника Паскаля, его взгляды о первородном грехе, чудесах и прочей подобной ерунде. Так вот, я не смог тогда решиться и не сказал, что я обо всем этом на самом деле думаю! Всегда — понимаете, всегда! — я вынужден был просчитывать, во что мне обойдется любое, даже малейшее покушение на светские условности и глупейшие обычаи.

Ученая дама очень мило прикусила губку.

— И все же у тебя здорово получалось, насколько мы теперь можем догадываться. Ты был очень знаменит. Мы не знаем твоей истории, не знаем даже, из какого ты мира. Но из твоих воспоминаний становится ясно…

— А Дева? Она пострадала гораздо больше, чем я. Она заплатила за свои убеждения наивысшую цену. Распятие на кресте ничуть не страшнее, чем то, что перенесла бедная девочка, которую привязали к позорному столбу и сожгли! И теперь только раскури перед нею добрую трубку — до чего я, к слову сказать, большой любитель, — и у нее уже глаза закатываются от ужаса.

— Но ведь это тоже основа ее личности.

— Разумные беседы невозможно вести в атмосфере угроз и устрашения. Если наше предназначение — быть справедливыми судьями, умоляю, избавьте нас от этих кошмаров, иначе мы не сможем открыто высказывать свои мысли и не сумеем вдохновить на это других. В противном случае эти дебаты будут подобны олимпийским соревнованиям по бегу, когда у бегунов к ногам привязаны свинцовые гири.

Ученая дама ответила не сразу.

— Я… Я постараюсь вам помочь. Правда, не уверена, что у меня что-нибудь получится.

Вольтер язвительно фыркнул:

— Я достаточно много знаю о ваших методах работы. И знаю, что исполнить мою просьбу вы можете без малейших затруднений.

— Ты прав, технически это совсем не трудно. Но дело в другом. С точки зрения этики я не вправе распоряжаться программой Девы по своему разумению, в угоду своей или твоей прихоти.

Вольтер вздернул подбородок.

— Я полагаю, мадам невысокого мнения о моей философии? А на самом деле…

— Вовсе нет! Я думаю о твоем мире! У тебя — замечательный, выдающийся ум, а если подумать, из каких глубин прошлого он явился, это вообще не вообразить как удивительно. Как бы мне хотелось, чтобы в Империи были люди, подобные тебе! Но твоя точка зрения, хоть она и логически обоснована, все же ограниченна — из-за того, о чем ты не знаешь, а потому не берешь в расчет.

— Это ты так о моей философии?! Она всеобъемлюща, универсальна!

— А я работаю на «Технокомпанию», и мои заказчики — Хранители, а их представитель — господин Бокер. И профессиональная этика велит мне предоставить им Деву такой, как они потребуют. И я не стану освобождать Деву от воспоминаний о пытках и казни — если только не уговорю их включить это в заказ. А Марку придется просить разрешения у компании и своих заказчиков, Скептиков, на то, чтобы уничтожить часть воспоминаний у тебя. Он с удовольствием возьмется за это, можешь мне поверить. Кроме того, его Скептики гораздо более сговорчивы, чем мои Хранители. Ведь так ты получишь преимущество…

— Совершенно с вами согласен, — неожиданно уступил Вольтер. — Избавить меня от страхов и комплексов, а Деву оставить такой, как есть, — это, конечно же, несправедливо и неэтично. Этого не одобрил бы ни Локк, ни Ньютон.

Ученая дама молчала довольно долго.

— Я поговорю со своим начальством и с господином Бокером, — наконец, сказала она. — Но на твоем месте я бы ожидала, затаив дыхание.

Вольтер криво усмехнулся и сказал:

— Мадам забывает, что у меня нет дыхания, которое я мог бы задержать…

Глава 10

Сверкание заставки на экране компьютера в кабинете Марка прекратилось сразу же, как только он вошел к себе. Это значило, что на вызов симов ответила Сибил — у себя в кабинете.

Марка обожгло подозрение. Они договорились не общаться со своими симами по отдельности, наедине, хотя каждый и дал другому соответствующий допуск. Дева никогда не вступала в контакт первой, по своей инициативе. А это означает, что вызов пришел от Вольтера.

Да как Сибил посмела загрузить программу без него! Марк пулей вылетел из кабинета, его раздирало желание немедленно выложить Сибил и Вольтеру все, что он думает об их тайной возне у него за спиной. Но в коридоре Марка со всех окружили телерепортеры с камерами и назойливые журналисты. На то, чтобы от них отделаться, ушло не менее четверти часа, и когда, спустя пятнадцать минут, Марк ворвался в кабинет Сибил, он, конечно же, застал там ту картину, какую и ожидал: Сибил премило болтала с Вольтером с глазу на глаз. Причем она не стала включать сима на весь экран, а уменьшила его до размеров обычного человека.

— Ты нарушила наш договор! — выкрикнул Марк. — Что ты тут делаешь? Пытаешься вскружить голову этому шизофренику, чтобы он ради твоих прелестей согласился проиграть спор?

Сибил включила паузу и спрятала лицо в ладони. Сим Вольтера замер. Сибил подняла голову, и Марк увидел, что глаза девушки наполнены слезами. Марк ощутил, как сжалось его сердце, как все внутри закипает от возмущения, но он быстро взял себя в руки и постарался не обращать внимания на мелочи. Никакого сомнения быть не может — она действительно целовалась с Вольтером, и как раз перед его приходом!

— Должен признаться, я и подумать не мог, что ты падешь так низко!

— Как низко? — Сибил стряхнула слезы с ресниц и выпятила вперед нижнюю челюсть. — Что с тобой стряслось? Ты же всегда был таким славным, веселым парнем.

— Что здесь происходит?! Она рассказала.

Марк вылетел из кабинета Сибил, прошагал обратно к себе и включил загрузку Вольтера. Программа еще не успела полностью активировать движение, еще не включился даже цвет, когда Марк, вне себя от злости, заорал:

— Мой ответ такой: нет! Нет! Нет!

— Я более чем уверен, что ты уже придумал множество замысловатых силлогизмов, способных меня убедить, — язвительно заметил Вольтер, когда его голографическое изображение получило возможность двигаться.

Марк не мог не признать, что проклятый сим умудряется обставлять внезапные исчезновения и появления в виртуальном пространстве с неслыханной ловкостью.

— А теперь слушай меня, — спокойным и ровным голосом сказал Марк. — Я хочу, чтобы Роза Франции явилась на дебаты одетой в свои доспехи. Кроме всего прочего, это напомнит ей о том, как она себя чувствовала перед инквизиторами. Она начнет что-то лепетать, нести всякую бессмыслицу — и вся планета увидит, насколько Вера уступает Разуму. Вольтер в возмущении топнул ногой.

— Merde alors! Мы не согласны! Я — ладно, черт со мной, но я настаиваю, чтобы вы убрали из памяти Девы воспоминания о последних часах жизни, чтобы свободу ее суждений не сдерживал — как это часто бывало со мной — страх перед возможным мучительным наказанием.

— Невозможно. Бокер желает получить чистую Веру — и он ее получит, всю целиком.

— Но это же нелепо! Кроме того, я требую, чтобы мне позволяли видеться с нею и с тем чудаковатым милашкой Официантом в кафе — сейчас и впредь. Я никогда не встречал созданий, подобных им, и они теперь — единственное общество, которое у меня есть.

«А как же я?» — подумал Марк. Он, конечно, постоянно держал сима на связи и работал над ним — потому, что этого требовали интересы фирмы, но костлявый склочный старик ему в самом деле чем-то нравился. Это был могучий ум, потрясающий воображение. Более того, это была сильная, яркая личность, которая сохранилась, даже пройдя сквозь самые тяжкие испытания. Вольтер жил в эпоху расцвета. Марку это импонировало, и он хотел бы стать Вольтеру другом. «А как же я?»

Однако вслух он сказал совсем другое:

— Мне кажется, тебе даже в голову не приходит, что проигравшего в этом споре ожидает незавидная участь — он обречен на забвение.

Вольтер не подал виду, что как-то задет.

— Кого-кого, а меня ты не обманешь, — сказал Марк. — Я-то прекрасно знаю, о чем ты мечтаешь, чего хочешь больше всего на свете, даже больше, чем интеллектуального бессмертия…

— В самом деле?

— Да, потому что бессмертие тебе и так обеспечено. Ты ведь восстановлен заново.

— Уверяю тебя, мое представление о жизни не исчерпывается набором цифровых комбинаций, из которых я сейчас состою.

Это заявление несколько обеспокоило Марка, но он постарался временно отогнать тревогу.

— Не забывай, я могу покопаться в твоем блоке памяти и прочесть любые твои воспоминания. Я как раз вспомнил, что однажды ты, будучи уже в зрелых летах, без всякого принуждения со стороны отца, по собственной свободной воле принял пасхальное причастие.

— Ах, но в самом конце я ведь отказался от причастия! Все, чего я хотел тогда, — чтобы меня оставили в покое и позволили тихо умереть.

— Позволь, я прочитаю отрывок из твоей знаменитой поэмы «Землетрясение в Лиссабоне»… Это, кстати, тоже взято из твоего блока памяти:

Что жизнь, коль за свершенные деянья
Не суждено в посмертье воздаянье,
И существо, в ком билась мысль живая,
Небытие за гробом ожидает.

Вольтер слегка смутился.

— Да, я это сказал — и хорошо сказал, заметь! Однако всякий, кто наслаждается жизнью, страстно стремится ее продлить — и это правда.

— Так вот, твой единственный шанс получить хоть какое-нибудь будущее — это победить в дебатах. Ты просишь лишить Деву воспоминаний о последних часах жизни, о пытках и сожжении заживо — но ведь это противоречит твоим собственным кровным интересам! А мы оба прекрасно знаем, как трепетно ты всегда к ним относился.

Вольтер рассердился. Марк следил за показателями эмоционального состояния сима, выведенными на боковой экранчик: колебания базисного состояния хорошо контролируются, но эмоциональная надстройка ужасно быстро разрастается. Оранжевый цилиндрик быстро-быстро пульсировал в трехмерном пространстве, его распирало во все стороны внутреннее давление плотно свитого клубка эмоций. Показатели эмоционального напряжения очень быстро нарастали и вскоре должны были приблизиться к критическому уровню.

Марк стукнул кулаком по панели. Чертовски заманчиво заставить сима поверить в то, чего Марк хочет… Но это слишком сложно, долго и дорого. Пришлось бы интегрировать идеаторными кластерами всю личность сима целиком. Самовосстановление срабатывает гораздо лучше. Жаль только, что его можно лишь подталкивать и направлять, а насильно ускорить в нужном направлении нельзя.

Настроение Вольтера упало ниже некуда, это Марк ясно видел по показаниям приборов. Однако на лице сима — Марк специально увеличил изображение и замедлил движения — на лице Вольтера не отражалось ровно ничего, только во взгляде сквозила некоторая задумчивость. Марк долгие годы не мог привыкнуть к тому, что люди, а также высококачественные симуляторы людей способны так хорошо скрывать свои чувства.

Может, стоит немного пошутить?

— Послушай, парень, что я тебе скажу… Если ты не перестанешь выделываться, я, так и знай, дам ей почитать ту мерзкую непристойную пьеску, которую ты о ней написал.

— " La Pucelle " [3] ?! Ты не посмеешь!

— Это я-то не посмею? После такого чтива она вряд ли вообще когда-нибудь захочет сказать тебе хоть слово!

Вольтер хитро усмехнулся.

— Мсье забывает, что Дева не умеет читать…

— Я позабочусь о том, чтобы читать она научилась. Или, еще лучше, я сам ей все прочитаю. Она, конечно, безграмотная невежда, но, будь я проклят, она отнюдь не глухая!

Вольтер стрельнул в него яростным взглядом и пробормотал:

— Между Сциллой и Харибдой…

В чем секрет этого невероятного разума, острого, словно скальпель? Он — или оно — приспосабливается к совершенно новому для себя миру быстрее любого другого сима из тех, что встречались Марку раньше. Марк поклялся себе, что, когда дебаты завершатся, он разберет сима по винтику и тщательнейшим образом изучит все его логические цепи и внутреннюю структуру процессора. Там еще, кстати, есть эти блоки памяти восьмитысячелетней давности. Что-то Селдон темнит насчет них. Когда об этом зашла речь, он как-то странно держался…

— Я обещаю, что напишу философическую речь, если ты позволишь мне еще раз с ней увидеться. Ты же, со своей стороны, должен обещать, что никогда даже не упомянешь при Деве " La Pucelle ".

— Смотри только, без фокусов! — предупредил Марк. — Я все время буду за тобой следить.

— Как угодно.

И Марк вернул Вольтера в кафе, где его уже ждали Жанна и Официант-213-ADM, которые тем временем увлеченно занимались самоанализом. Марк только и успел посмотреть, как они здороваются, когда в дверь его кабинета настойчиво постучали.

Это оказался старина Ним.

— Кафе?

— Ясное дело, — кивнул Марк и повернулся, чтобы мельком взглянуть на расположившихся в кафе симов. — Слушай, у тебя, случаем, не найдется щепотки сенсопорошка, а? День у меня сегодня был дерьмовый — хуже некуда.

Глава 11

— Ваши заказы, господа, — торжественно произнес Официант-213-ADM.

Ему трудно было вникнуть в суть спора между Девой и мсье Аруэ о том, наделены ли душой создания вроде него. Мсье, похоже, утверждал, что души нет вообще ни у каких созданий, — а Дева из-за этого очень сердилась. Они спорили так увлеченно, что даже не заметили за разговором, что куда-то исчезло то странное призрачное создание, которое обычно пристально следило за ними — тот, кого называли «программистом», создатель здешнего виртуального пространства.

Официант счел, что как раз выдался удобный случай попросить мсье, чтобы тот походатайствовал за него, Официанта, и попросил людей-создателей дать ему какое-нибудь имя. Ведь «213-ADM» — не имя, а всего лишь номерной код, который есть у любого из механических людей. Двойка означает его основную функцию — механический официант, тринадцать — номер сектора, к которому он приписан, a ADM — соответственно, сокращенное название ресторана, «Aux Deux Magots». Официант был уверен: будь у него человеческое имя, он гораздо скорее привлек бы к своей персоне внимание золотоволосой буфетчицы…

— Мсье, мадам! Ваши заказы, пожалуйста!

— Какой смысл что-то заказывать? — раздраженно фыркнул мсье. Официант подумал, что — как видно на примере мсье терпимость нисколечко не зависит от учености. — Мы все равно ничего не сможем попробовать по-настоящему!

Официант театрально развел верхней парой своих четырех рук, выражая этим жестом искреннее сочувствие. Ему были недоступны человеческие чувства, кроме зрения, слуха и элементарного тактильного чувства — все остальное просто не нужно для того, чтобы исполнять его работу. Ему ужасно хотелось уметь ощущать что-нибудь на вкус, чувствовать запахи, прикосновения… но люди, как видно, решили, что он прекрасно обойдется и без этих изысканных удовольствий.

Дева внимательно просмотрела меню и, меняя тему разговора, попросила:

— Мне, пожалуйста, то же, что всегда. Корочку хлеба… Или, если хлеба нет, можете принести ржаной сухарик…

— Ржаной сухарь!.. — эхом откликнулся мсье.

— …и немного шампанского, чтобы его размочить.

Мсье потряс в воздухе рукой, словно желая остудить ее, и сказал:

— Я велю тебе, Официант, сделать доброе дело: будь так добр, научи Деву читать меню.

— Ученая дама запретила, — сказал Официант. Ему не хотелось навлекать на себя неприятности, вмешиваясь в дела хозяев-людей, которые по собственному желанию могли отключить его в любое мгновение.

Мсье взмахнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то.

— Она слишком много внимания уделяет ненужным подробностям. С такими замашками ей ни за что не выжить самой в Париже, не говоря уже о том, чтобы выдвинуться при каком-нибудь королевском дворе. А вот этот парень, Марк, — он далеко пойдет. Фортуна чаще поворачивается лицом к тем, кто не особенно обременен совестью. Я бы, к примеру, ни за что не выбился из нищеты и не стал бы одним из богатейших людей Франции, если бы позволял угрызениям совести спутывать мои планы.

— Мсье уже решил, что будет заказывать? — спросил Официант.

— Да. Ты должен научить Деву разбираться в более замысловатых текстах, чтобы она смогла прочитать мою поэму «О ньютонианской философии» и прочие мои философские произведения. Ее суждения должны стать настолько близкими по уровню развития к моим собственным, насколько это вообще возможно.

Правда, я не думаю, чтобы чей-нибудь разум мог по-настоящему сравниться с моим, — добавил он со своей обычной ехидной ухмылочкой.

— Ваша скромность сравнима только с вашей мудростью, — сказала Дева.

На это замечание Вольтер ответил лукавой усмешкой. Официант печально покачал головой.

— Боюсь, это невозможно, Я не в состоянии научить чему-то сложному. Моя грамотность ограничивается только текстами, которые могут быть записаны в меню. Я чрезвычайно польщен желанием мсье придать мне более веский социальный статус… Но увы! Даже когда фортуна сама стучится в дверь — я, как и другие такие же механические создания, просто не способен эту дверь открыть.

— Представители низших классов должны знать свое место, — заверил его Вольтер. — Однако в твоем случае я считаю нужным сделать исключение. Ты, похоже, весьма честолюбивое создание. Или нет?

Официант робко взглянул на золотоволосую девушку-буфетчицу.

— Механическим официантам вроде меня не положено быть честолюбивыми.

— А кем бы ты хотел стать, а? Если бы мог стать тем, кем захочешь?

Так случилось, что Официант знал, где проводит свои свободные три дня в неделю девушка его мечты — золотоволосая буфетчица. Она работала только четыре дня в неделю — сам Официант трудился все семь дней, без выходных, — а свободное время проводила в бесконечных коридорах Лувра.

— Я хотел бы стать механическим гидом в Лувре, — ответил Официант. — Достаточно привлекательным и с уймой свободного времени, чтобы ухаживать за женщиной, которая пока едва ли подозревает о моем существовании.

Мсье Аруэ с достоинством сказал:

— Я поищу способ похлопотать, чтобы тебя… как же это у них называется?

— Перепрограммировали, — охотно подсказала Дева.

— Великий Боже! — воскликнул Вольтер. — Да она уже умеет читать ничуть не хуже тебя! И мне, как видно, не придется дожидаться, пока ее разум достигнет сравнимого с моим уровня. Это уже осуществилось — и давным-давно, клянусь чем угодно!

Глава 12

Марк сунул нос в пакетик с наркотиком, глубоко вдохнул и стал ждать, когда подействует.

— Что, так плохо? — Ним помахал рукой механическому официанту в «Брызгах и понюшках», требуя принести еще по дозе.

— Чертов Вольтер, — проворчал Марк. Он достиг вершины наслаждения — под действием стимулятора его мышление сделалось гораздо острее, чем обычно, и в то же время каким-то образом странно замедлилось. Марк никогда толком не задумывался, как может совмещаться несовместимое. — Предполагалось, что это он будет моим созданием, но мне все чаще кажется, что дело обстоит как раз наоборот: не я управляю им, а он как будто водит меня за нос.

— Он же сим, просто кучка циферок!

— Так-то оно так, только… Я как-то наткнулся в его подсознании на одну забавную штуку… Я просматривал структуры, обрабатывающие информацию, и увидел, как он доказывает, что воля — это и есть душа. Скорее всего, это его собственное мнение.

— Философские штучки, мало ли…

— Воля-то у него — дай бог всякому, можешь мне поверить. Тогда что же, выходит, я сотворил нечто, наделенное душой?

— Ошибка в понятиях, — заметил Ним. — Ты слишком сильно абстрагируешь — рассматриваешь «душу» отдельно от ее материальных носителей. Это все равно что за один логический ход перескакивать от атомов, из которых состоит, скажем, корова, сразу к целой корове.

— Но этот чертов сим именно так и поступает!

— Если хочешь разобраться в устройстве коровы, не стоит искать специальные «коровьи» атомы.

— Понятно, ты говоришь про переход количества в качество и проявление новых свойств. Обычная теория.

— Этот сим предсказуем, дружище! Никогда про это не забывай. Ты его скроил, и в нем нет никаких нелинейных элементов, которые ты не мог предусмотреть заранее.

Марк кивнул.

— Да… Только он… какой-то не такой. Он такой сильный.

— Его сотворили в качестве воплощенного разума — как это себе представляли когда-то в Темные Века. Разве мог он оказаться слабаком и тряпкой? А ты, парень, для него — представитель властей, с которыми он боролся всю жизнь.

Марк запустил пальцы в свою густую курчавую шевелюру.

— И верно. Если бы я наткнулся на какую-нибудь нелинейную субстанцию, которую я смог бы выделить из целого…

— …ты обязательно стер бы ее, как бы там она ни называлась — воля или душа, — и Ним яростно стукнул кулаком по столу, так что сидевшая за соседним столиком женщина наградила их с Марком странным взглядом.

Марк насмешливо посмотрел на приятеля.

— Понимаешь, эта система не полностью предсказуема.

— Тогда запусти программу поиска. Отслеживай любые отклонения. Проверь все подпрограммы, отсеки любые личностные проявления, которые не можешь контролировать. Слушай, ты же сам ввел симу этот алгоритм реконструкции сознания! Ты — лучший в своем ремесле.

Марк кивнул, а сам подумал: «А что, если это — то же самое, что копаться в мозгу в поисках сознания?» Он глубоко вдохнул и медленно выпустил дым, глядя в куполообразный потолок зала, на котором мерцал ничего не значащий, бессмысленный, безумный рисунок — наверное, соответствующий вкусу тех клиентов, которые вконец обалдели от дурманящего угощения.

— Вообще-то, это не только из-за сима, — Марк посмотрел приятелю в глаза. — Я побывал в кабинете Сибил. И просмотрел запись ее разговора с Бокером.

Ним одобрительно похлопал его по плечу.

— Неплохо поработал, совсем неплохо!

Марк рассмеялся. Друг всегда тебя поддержит, даже когда у тебя в мозгах полная каша.

— Только это еще не все.

Ним наклонился вперед, на лице — выражение неуемного мальчишеского любопытства.

— По-моему, я зашел слишком далеко, — признался Марк.

— Тебя застукали!

— Да нет, нет. Ты же знаешь Сибил, какая она — не ожидает подвоха даже от врагов, не то что от друзей.

— Да уж, в интригах она не сильна, это точно.

— Я, кажется, тоже… — сказал Марк.

— Ну-у-у… — Ним хитро взглянул на него из-под полуопущенных век. — Ну, так что ты там еще натворил?

— Я усовершенствовал Вольтера. Прогнал его через перекрестные обучающие программы, чтобы вычленить подсознательные конфликты его личности и помочь ему от них избавиться.

У Нима глаза враз расширились.

— Рискованное дело!

— Я хотел посмотреть, на что способен такой мощный мозг, как у него. Думаешь, мне еще когда-нибудь подвернется такой шанс?

— И каково тебе теперь, а?

Марк хлопнул приятеля по плечу, стараясь скрыть смущение.

— Так, будто я весь в дерьме. Понимаешь, мы уговорились с Сибил не делать этого.

— Хм-м… Вере и не обязательно быть шибко умной.

— Вот и я так подумал.

— А что думает тот мужик, Селдон?

— Мы… Короче, мы ему про это не говорили.

— А-а-а…

— Но он сам напросился! Он сам захотел остаться в стороне от всего, остаться чистеньким.

Ним понимающе кивнул.

— Смотри, парень, дело уже сделано. И как сим воспринял процедуру?

— Это его потрясло. В нервных сетях были сильные колебания.

— Но теперь-то хоть все наладилось?

— Вроде бы да. Я думаю, у него сработала самоинтеграция.

— А твой заказчик в курсе?

— Да. Скептики пойдут на все, что угодно. Тут никаких проблем не предвидится.

— Ты прокрутил на этом симе настоящее крупное исследование, — сказал Ним. — Это здорово — для науки. Важное дело.

— Тогда почему я чувствую себя, словно после пары десятков затяжек? — Марк ткнул указательным пальцем в потолок, по которому плыли безумные разводы красок. — Так, словно я перебрал дури, отвалился и думаю, что все вокруг — просто кошмарный сон?

Глава 13

— А теперь слушай меня. Внимательно слушай, — сказал Вольтер, когда ученый наконец ответил на его вызов.

Он прокашлялся, стал в театральную позу, расправил плечи и приготовился декламировать тщательно выверенные, великолепные доводы в пользу разума, собранные в последнюю из его знаменитых философских речей.

Ученый был бледен, глаза его покраснели, заплыли и превратились в узкие щелочки. Вольтер почувствовал, как накатывает волна раздражения.

— Ты что же, не желаешь меня слушать?!

— У меня похмелье.

— Вы открыли единую, всеобщую теорию, объясняющую, почему необъятная Вселенная именно такова, какова она есть, вы исследовали все силы, движущие мирозданием, — и не нашли лекарства от простого похмелья?!

— Это не по моей части, — огрызнулся ученый. — Этим занимаются физики.

Вольтер сдвинул пятки и отвесил ученому церемонный поклон в прусской манере, которому он научился при дворе Фридриха Великого. (Хотя всякий раз, кланяясь таким образом, Вольтер бормотал себе под нос: «Немецкие болваны!»)

— Концепция души основывается на понятии о цельной и неизменной личности. Не существует никаких доказательств того, что человеческое "Я" действительно стабильно, того, что в основе каждой существующей индивидуальности лежит некая особенная сущность, так называемое «это»…

— Согласен, — сказал ученый. — Хотя и странно слышать это от тебя.

— Не прерывай меня! Ну-с, как же мы можем объяснить столь устойчивую и распространенную иллюзию неизменной индивидуальности, или души? Посредством пяти функций организма, которые сами по себе являются процессами умозрительными, не имеющими достоверно установленных элементов. Первое: все существа обладают физическими, материальными качествами, которые изменяются настолько незначительно, что их можно условно считать неизменными, хотя в действительности эти материальные субстанции непрерывно изменяются.

— Но ведь предполагается, что душа переживет материальное вместилище… — Ученый потер спинку носа большим и указательным пальцами.

— Не перебивай меня! Второе — это иллюзия неизменности человеческих эмоций. В то время как на самом деле — и на это указывав даже древний литератор Шекспир — чувства то прибывают, то идут на ущерб, они изменчивы и непостоянны, как луна. Они подвержены постоянным изменениям, хотя не подлежит сомнению, что эти перемены, как и изменения, происходящие с луной, подчиняются определенным физическим законам.

— Эй, погоди! Ты тут кое-что говорил, чуть раньше… Ты что, знал о теории вселенной еще тогда, в свои Темные Века?

— Я вывел ее логически, на основании тех новых сведений, которые ты мне дал.

Ученый удивленно заморгал — заявление Вольтера его явно потрясло.

Вольтер постарался успокоиться, справиться со своей обычной раздражительностью. Любая аудитория — даже этот человек, который его все время перебивает, — все равно лучше, чем ничего. Придется позволить ему поучаствовать в действе, раз уж так хочется…

— Третье — восприятие! Чувства, реализуемые посредством органов чувств, при внимательном рассмотрении в конце концов также оказываются процессами, изменчивыми и непостоянными.

— Но душа…

— Четвертое! — Вольтер решил не обращать внимания на глупые, бессмысленные замечания ученого. — У каждого есть свои особые привычки, выработанные за многие годы жизни. Но и привычки эти — на первый взгляд, постоянные — при ближайшем рассмотрении оказываются иными. Несмотря на то что повторяемые действия кажутся одинаковыми и неизменными, в них все равно нет ничего постоянного.

— Теория вселенной — вот на что ты опирался, так? Но как тебе удалось взломать эти файлы?! Я не давал тебе…

— И наконец — феномен сознания, или непосредственно так называемой «души». Священники и дураки — возможно, это синонимы — верят, что она отделима от тех четырех явлений, которые я назвал ранее. Но сознание само по себе обладает признаками изменчивости, как и предыдущие четыре феномена. Все эти пять функций непрерывно группируются и перегруппировываются. Тело все время претерпевает изменения, как и все остальное. Покой, постоянство — это иллюзия! Гераклит был совершенно прав. Нельзя войти в одну реку дважды! Страдающий от похмелья человек, которого я вижу перед собой сейчас, — спустя всего секунду уже не тот страдающий от похмелья человек, которого я вижу сейчас. Все разрушается, все приходит в упадок…

Ученый тяжело вздохнул, закашлялся и хрипло сказал:

— Ты чертовски прав!

— …точно так же, как все растет и развивается. Сознание как таковое невозможно отделить от его материального вместилища. Мы сами — чистое действие. Не существует никакого отдельного «делателя». Танцора невозможно отделить от танца. И наука последовавших за моими времен убедительно это доказала. При ближайшем рассмотрении цельность и неделимость атома оказалась такой же иллюзией. Оказалось, что атома — как мельчайшей неделимой частички — просто не существует. Существует лишь то, что атом «делает», — его функция. Функция — это все! Следовательно, неизменной, абсолютной сущности, обычно называемой «душой», не существует!

— Ловко ты это вывернул! — сказал ученый, задумчиво глядя на Вольтера.

Тот лишь отмахнулся.

— Если уж даже примитивнейшие образцы созданий с искусственным интеллектом, вроде того же Официанта, наглядно демонстрируют наличие всех пяти названных мною функций, включая — как ни странно, но это так — сознание… Я считаю, что совершенно не правомерно лишать такие создания тех человеческих прав, которыми пользуемся мы сами, но предоставлять им эти права можно — естественно, с учетом классовых различий в обществе. Если в эту далекую эру крестьяне, торговцы и парикмахеры обладают такими же правами, как наши герцоги и графы — тогда уж совершенно бессмысленно лишать тех же привилегий механические существа вроде Официанта.

— Но если души не существует, тогда, очевидно, не бывает и переселения душ, так?

— Дорогой мсье, родиться дважды — ничуть не более странно, чем родиться однажды.

Ученого это заявление сильно озадачило.

— Но что же тогда переселяется? Что передается от одной жизни к другой? Ты же сам только что доказал, что никакой стабильной и неизменной личности не существует! Что души — нет!

Вольтер сделал какую-то пометку на полях своей философской речи и сказал:

— Если ты припомнишь мои стихи — что, кстати, я бы настоятельно рекомендовал, для твоего же собственного просвещения… Так вот, разве нет в них ответа на все твои вопросы? Если ты зажигаешь свечу от пламени другой свечи, что в таком случае передается от одной свечи к другой? А в эстафетной гонке разве один бегун что-то передает следующему? Только свое место среди других бегунов — не более того! — Вольтер сделал паузу, чтобы произвести наибольшее впечатление. — Ну? Что ты по этому поводу думаешь?

Ученый изумленно покачал головой.

— Я думаю, что ты выиграешь.

Вольтер счел, что как раз сейчас — очень удобный случай предъявить ученому свои требования.

— Однако для того, чтобы упрочить успех, мне необходимо составить еще одну, дополнительную речь, в которой должно быть больше технических доказательств. Это необходимо для той части публики, которая мало восприимчива к словесным доказательствам, считая слова без реальных примеров просто болтовней, пустым звуком.

— Ну так составь ее, — сказал ученый.

— Для этого мне понадобится твоя помощь, — вежливо сказал Вольтер.

— Ты ее получишь.

Вольтер улыбнулся, стараясь всем своим видом изобразить искреннюю смиренную мольбу — о чем на самом деле, конечно же, не было и речи.

— Ты должен предоставить в мое распоряжение все, что известно о методиках симуляторов.

— Что? Это еще зачем?

— Тогда я, во-первых, сделаю за тебя огромный объем работ… Но не только. Получив доступ к этим сведениям, я смогу написать технически грамотное обоснование своих философских выводов, которое убедит в нашей правоте и склонит на нашу сторону всех специалистов и технических экспертов. И не только в одном секторе Юнин. Весь Трентор, а после — и вся Галактика примет нашу точку зрения! В противном же случае реакционные силы победят и уничтожат ваше распрекрасное Возрождение!

— Но ты же ни черта не смыслишь в математике…

— Напоминаю: именно я ввел во Франции ньютоновскую систему счисления. Так дай же мне инструмент для работы!

Ученый, сжав ладонями виски и постанывая, раскачивался над приборной панелью из стороны в сторону.

— Ладно, черт с тобой, только пообещай, что не станешь вызывать меня ближайшие часов десять.

— Обещаю, — сказал Вольтер и ехидно улыбнулся. — Мсье получит сколько угодно времени, чтобы… как у вас говорится?.. А! Чтобы проспаться.

Глава 14

Сибил с нетерпением ожидала, когда же огласят повестку дня заседания исполнительного совета «Технокомпании». Она сидела напротив Марка, и ей не хотелось с ним разговаривать. Ни о чем. А тем временем прочие сотрудники — и подчиненные, и начальство — обсуждали то один, то другой вопрос деятельности компании. Мысли Сибил блуждали где-то далеко-далеко отсюда, но не настолько далеко, чтобы не заметить поросль темных курчавых волос на тыльной стороне ладоней Марка, и биение голубоватой жилки у него на шее — какой сладострастный, зажигательный ритм!..

Поскольку президент «Технокомпании» наверняка не обойдет вниманием ни единого сотрудника, так или иначе имеющего отношение к проекту Скептиков и Хранителей, Сибил заранее подготовила короткие заметки о проделанной работе. Сибил знала: если придется докладывать — она может положиться только на поддержку Марка. И она была абсолютно уверена, что, если Марк ее поддержит, то все остальные примут доклад благосклонно и одобрят ее проект.

Днем ранее Сибил впервые обратилась в комиссию по спецпроектам и сообщила, что ее Дева порвала с прежним затворническим образом жизни. Она сама потребовала общения — вместо того, чтобы ожидать, когда к ней обратятся. Дева была крайне обеспокоена, поскольку узнала от «мсье Аруэ», что должна победить его на так называемом «испытании» — в противном же случае она неминуемо обречена на забвение.

Когда Сибил призналась, что это скорее всего правда, Дева уверилась, что ее снова собираются осудить на сожжение, послать, как она выразилась, «на костер». Она растерялась, смутилась и стала умолять Сибил позволить ей остаться в одиночестве и посоветоваться со «святыми голосами».

Сибил поместила ее среди пейзажей, предназначенных для покоя и отдыха, — в окружение лесов, полей и звонких прозрачных ручейков. Сибил попробовала исследовать остаточные воспоминания Девы о подобных дебатах, состоявшихся восемь тысяч лет назад — Марк как-то упомянул о таких следовых воспоминаниях у своего сима. Сибил проделала кропотливую работу: пришлось выбирать обрывки воспоминаний буквально по кусочкам, выискивая все, что осталось после того, как восемь тысяч лет назад эти данные стерли. В понимании Жанны Вера соотносилась с чем-то, названным «роботами». Вероятнее всего, термин обозначал некие мифические существа, способные как-то управлять человечеством. Возможно, термин был придуман для некой разновидности божеств.

Спустя несколько часов Жанна выбралась из своего умиротворяющего окружения. Она попросила Сибил обучить ее высокому искусству чтения, дабы она, Жанна, могла сразиться со своими «инквизиторами» более-менее на равных.

— Я объяснила ей, что не могу вносить изменения в ее программу, если не получу на то согласия комиссии.

— А каково мнение вашего заказчика? — спросил председатель комиссии.

— Господин Бокер выяснил — не понимаю, из какого источника… вероятно, утечка информации через прессу, — что соперником Девы в дебатах будет Вольтер. И теперь он грозится отозвать заказ, если я не оснащу Жанну дополнительными знаниями и умениями!

— А что же… Селдон?

— Он ничего не говорит. Селдона интересует только одно — чтобы его имя никак не было связано с этим проектом.

— А Бокер знает, что Вольтера для предстоящих дебатов тоже готовим мы? — осторожно спросил исполнительный секретарь комиссии по спецпроектам.

Сибил покачала головой.

— Благодаренье Космосу хоть за это, — пробормотал исполнительный секретарь.

— Марк, что скажешь? — спросил председатель. Поскольку Марк сам предложил когда-то проект, о котором сейчас говорила Сибил, она нисколько не сомневалась, что Марк ее одобрит. Поэтому для Сибил было огромным потрясением, когда Марк сказал:

— Я — против! Обе стороны желают получить словесный поединок между интуитивной Верой и индуктивно-дедуктивным Разумом. А значит, технически усовершенствовать Деву — все равно что намеренно пожертвовать чистотой эксперимента.

— Марк!.. — воскликнула Сибил, вне себя от возмущения.

Все члены комиссии принялись с жаром обсуждать возникшие трудности. Марк один за другим выкладывал все более веские доводы в пользу своей точки зрения, склоняя слушателей на свою сторону. На Сибил Марк не смотрел, более того — он старательно избегал встречаться с ней взглядом. Но когда выяснилось, что спор может продлиться бесконечно долго, а устраивающее всех решение так и не будет найдено, председатель комиссии своей властью принял решение — в пользу Сибил.

Сибил тотчас же воспользовалась неожиданным преимуществом:

— Я также прошу вашего согласия на то, чтобы изъять из блока памяти Девы воспоминания о сожжении заживо. Она боится, что ее снова подвергнут ужасной казни, — и это чрезвычайно затрудняет, делает практически невозможным ее выступление в защиту Веры. Она не сможет выступать столь же свободно, как могла бы, если бы ее мысли не омрачались подобными тяжкими воспоминаниями.

— Должен заметить, — вмешался Марк, — что для людей, в общем-то, ничем не примечательных, мученичество — единственно возможный способ прославиться. И Дева, которая не претерпела страданий и мученической смерти, — это никоим образом не та Дева, что прославилась в древние времена!

Сибил не осталась в долгу и ответила:

— Но мы ведь вовсе не знаем их истории! Эти симы — из эпохи Темных Веков. И ее психологическая травма…

— Если стереть ей воспоминания о пережитом, это все равно что… Ну, давайте разберем это на примере какой-нибудь первобытной легенды, — Марк развел руки в стороны. — Или хотя бы их религии! Это все равно что воссоздать симулятор некоего Христа — их доисторического божества — без распятия на кресте!

Сибил обожгла Марка яростным взглядом, но он смотрел на председателя и обращался только к нему — словно Сибил здесь не было вовсе.

— Сохранить сим неприкосновенным — только таким он нужен нашим клиентам!..

— Я требую также, чтобы в программе памяти Вольтера были стерты все воспоминания о мучениях, которые он перенес по вине власть имущих! — заявила Сибил.

— Я возражаю, — . — тотчас же отозвался Марк. — Если бы Вольтер не подвергался преследованиям и нападкам со стороны официальных властей, он не стал бы Вольтером!

Сибил не вмешивалась, пока остальные члены комиссии спорили между собой. Ее поразили необъяснимые перемены, произошедшие в Марке. Все вокруг казалось ей странным сном. В конце концов, она узнала решение начальства — компромисс, на который Сибил согласилась только потому, что выбора у нее просто не было. Сибил позволили усовершенствовать информационный блок Девы, однако стереть воспоминания о пытках и сожжении на костре не разрешили. Вольтера тоже не пожелали избавить от навязчивой боязни преследований со стороны церкви и государственных властей.

Председатель сказал:

— Напоминаю вам, господа, что все мы балансируем на лезвии ножа, занимаясь этим проектом. Такие симы, как Вольтер и Дева, запрещены законом. Они — табу. Представители сектора Юнин предложили нам огромную сумму только за то, чтобы мы согласились взяться за работу, — а мы еще и преуспели в ней. Однако мы рискуем. Очень и очень рискуем.

Когда собрание закончилось и они вышли из зала заседаний, Сибил прошептала Марку на ухо:

— Ты на что-то наткнулся!

Марк растерялся и неожиданно смутился.

— Ну, это же исследование… Ты же знаешь, когда работаешь, не поднимая головы, не знаешь толком, до чего в конце концов доработаешься.

И Марк пошел дальше, словно по рассеянности не обращая больше внимания на Сибил. А она так и осталась стоять, разинув рот от удивления. Как можно понять этого человека?

Глава 15

Не обращая внимания на присутствие госпожи волшебницы, Дева расправила плечи и села прямо на пол своей тюремной камеры. В ее голове раздавались голоса — они говорили не по очереди, а все сразу, перебивая друг друга.

Звук получался похожий на шум сражения — пронзительно-громкий и неразборчивый. Однако если прислушиваться внимательно, не позволяя бренной плоти возобладать над бессмертной душой. — тогда… Тогда благословенное святое многоголосье раскрывало перед Жанной всю свою красоту и тонкий смысл.

Архангел Михаил, святая Екатерина и святая Маргарет — от чьего имени чаще всего говорили святые голоса — весьма неодобрительно отнеслись к тому, что Жанна, сама того не желая, полностью прочла «Собрание сочинений» мсье Аруэ. Особенно тяжким преступлением святому Михаилу казалось чтение «Частиц Ньютона», философию которого Михаил считал совершенно несовместимой с философией Церкви — и с его собственным существованием.

Сама Дева колебалась. К своему великому удивлению, Жанна познала поэзию и гармонию уравнений, которые доказывали как будто для этого нужно было какое-то доказательство! — непревзойденную реальность Творца. И для человека возможно было постичь установленные Создателем физические законы, но не Его великие цели.

Способ, которым Жанна постигла это, сам по себе был чудесным и дивным. Она просто видела красоту в расчетах силы и скорости, как в круговороте миров. Неодушевленные вещества кружились в строго размеренном божественном гавоте — словно кавалеры и дамы на королевском балу. Жанна ощущала эту всеобщую гармонию всем своим существом, непосредственно, словно на нее снизошло божественное прозрение. Красота и гармония являлись Жанне ниоткуда, просто являлись, и все. И как можно было не доверять тому, что чувствуешь?

Божественное откровение не может не быть святым и благим. И то, что познание гармонии мира пришло к Жанне потоком новых ассоциаций, воспоминаний, умений, только вернее подтверждало, что откровение было ниспослано ей небесами. Волшебница Сибил бормотала что-то о компьютерных файлах и подпрограммах, но все эти слова — лишь магические формулы и заклинания, а не истинная правда.

Но Жанну поразило и обидело даже не само по себе новое знание, но то, что автор «Частиц» оказался англичанином!

Жанна пожаловалась святому Михаилу, обсуждая с ним еще одну работу мсье Аруэ:

— По-моему, «Генриада» гораздо более отвратительна, чем «Частицы». И как отважился мсье Аруэ, который надменно называет себя придуманным именем Вольтер, как только он отважился утверждать, что в Англии разум свободен, а в нашей родной, горячо любимой Франции он скован мрачными предрассудками абсолютистских священников! Но разве не иезуитские священники первыми научили его рассуждать? А он теперь их обвиняет!

И было в «Сочинениях» нечто, настолько возмутившее и взъярившее Жанну, что она бешено забилась в цепях, и волшебница Сибил ради ее же безопасности решила освободить запястья и лодыжки Жанны от кандалов, чтобы та в приступе ярости ничего себе не сломала. Это была изданная нелегально непристойная и оскорбительная пьеса о ней самой, о Жанне. Что за отвратительные стишки!

Как только святые голоса покинули ее, Жанна протянула волшебнице Сибил копию " La Pucelle ". Жанна была в ярости. Что, если целомудренные святые Маргарет и Катерина — которые сейчас скрылись, но обязательно вернутся — случайно увидят эту непристойную мерзость! И ведь обе святые уже корили ее за глупые девчоночьи разговоры о том, что, дескать, мсье Аруэ мог бы казаться весьма привлекательным, если бы избавился от своего дурацкого парика и фиолетовых ленточек… И о чем она только думала?!

— Как мог мсье Аруэ представить меня в таком свете? — сказала Жанна, словно выругалась. Она знала, что мсье Аруэ до невозможности раздражается из-за ее упорного нежелания называть его Вольтером. — Он добавил мне девять лет возраста, он обозвал мои голоса несусветной, наглой ложью. И оклеветал Бодрикура, того, кто помог мне предстать перед королем и рассказать ему о моих видениях, о его судьбе и судьбе Франции. Автор нравоучительных пьес — и бессовестный клеветник, который оболгал истинно верующих, как и Кандид! Он вполне мог бы… Нет, это нестерпимо! Такие люди не имеют права называться историками?! Если и в остальном их исторические описания так же верны, как в том, что касается меня, то не мое, а их тела следует предать огню!

Волшебница Сибил растерялась и отступила под бешеным напором Жанны. Здешние люди — если, конечно, это вообще люди, те, кто обитает в этом причудливом туманном Чистилище — отступили от простой определенности истинной божественной Цели. Жанна возвышалась над притихшей волшебницей Сибил, и это ей даже нравилось.

— Вычисления Ньютона — весьма своеобразное видение физических законов, данных нам Создателем, — бушевала Жанна. — А исторические изыскания Вольтера — всего-навсего плод его больного воображения, голый вымысел, и ничего более! Измышления, замешанные из трех частей черной желчи и двух частей меланхолии!

Жанна вскинула правую руку в привычном жесте. Так она призывала своих солдат и рыцарей Франции на бой против английского короля и подлых английских прихвостней — к которым, как ей теперь стало совершенно ясно, относился и мсье Аруэ де Вольтер. Когда-то Жанна вдохновляла своих воинов на битву, хотя сама питала глубокое отвращение к убийству. И вот теперь она призывала к беспощадной, безжалостной войне против этих… против этих… Жанна задыхалась от возмущения, с трудом проговорив:

— Этих разбогатевших буржуа, выскочек, добившихся милости у аристократов! Этих богатых бездельников, которые никогда не знали, что такое настоящая нужда или голод, которые думают, что лошади так и рождаются — с повозками, привязанными к ним сзади.

— Давай, давай! Задай ему! — сказала волшебница Сибил, донельзя удивленная яростным пылом Жанны. — Это как раз то, что нам нужно.

— Где он? — потребовала ответа Дева. — Где этот ничтожный, мелкий сморчок? Где он? О, как мне хочется ввергнуть его в бездонные глубины мук и отчаяния, которые пережила я сама!

Как ни странно, волшебнице Сибил, похоже, гневное выступление Жанны пришлось по вкусу — словно оно соответствовало ее собственным непонятным целям.

Глава 16

Вольтер довольно хохотнул. Кафе появилось перед ним и развернулось в отчетливой и ясной реальности совершенно независимо от воли и влияния его хозяев-людей.

«Выполнение подпрограммы завершено», — сообщил тихий голос. Вольтер заставил кафе исчезнуть и вновь появиться три раза подряд, чтобы убедиться, что овладел приемом в совершенстве.

Ну что за глупцы эти власть имущие! Они полагали, что могут принудить Великого Вольтера танцевать под их дудку, превратить его в покорного раба! Но вот оно — настоящее испытание, сложнейшая процедура, которая непременно должна произвести впечатление на Деву, даже при всей ее женской непостижимости — которую, впрочем, Вольтер твердо решил постичь.

Используя новые возможности, которые дал ему ученый-мужчина, Вольтер разобрался в причудливой внутренней логике этого странного места. Неужто они считали его примитивным животным, неспособным применить свой блестящий разум для постижения запутанного лабиринта их логики? Он нашел способ — проследив пути электронных потоков, посредством которых исполнялись команды компьютерных программ. Овладеть ньютоновской системой было не менее трудно, но ведь Вольтер с ней справился, не так ли?

Теперь — Дева. Пальцы Вольтера станцевали замысловатый танец, включились логические цепи, и…

В кафе появилась Дева.

— Ах ты дрянь! Мерзавец! — с ходу обругала она Вольтера и подняла наперевес копье, на которое было что-то нанизано.

Что и говорить, Вольтер рассчитывал на несколько иное приветствие. Но он почти сразу разглядел, что на копье болтается копия его " La Pucelle ".

— Дорогая моя, — примирительно проворковал Вольтер, поскольку считал, что, каким бы ни было оскорбление, лучше сразу начать с извинений. — Я все могу объяснить!

— Только это ты и умеешь! — сурово отрезала Жанна. — Ты только и знаешь, что объясняешь, объясняешь, объясняешь! Твои пьесы скучнее, чем все проповеди, которые мне пришлось выслушать на кладбище Святого Оуэна! Твои нападки на святые таинства Церкви показывают, сколь ничтожен и мелочен твой бесчувственный разум, лишенный благоговения и неспособный поверить в чудо.

— Прошу тебя, не принимай все на свой счет, — умолял Вольтер. — Пьеса обличает тех, кто лицемерно и ханжески пред тобою преклоняется, а также всяческие религиозные предрассудки и суеверия! Мой друг, Тьерио, добавил туда гораздо более резкие и непристойные пассажи, чем я когда-либо писал. Что поделать — ему нужны были деньги. Он устраивал спектакли по моей пьесе в разнообразных салонах. Моя бедная девственница превратилась в отъявленную блудницу, чтобы с ее помощью можно было высказать важные и недопустимые слова.

Жанна не опускала копье. Более того, она несколько раз прикоснулась наконечником к обтянутой шелковым жилетом груди Вольтера.

— Дорогая, — сказал он. — Знала бы ты, как дорого мне пришлось заплатить за этот костюм!

— Ты хотел сказать — как дорого твой костюм обошелся Фридриху? Фридриху, этому жалкому, распутному, расточительному человеку, этому позору человечества!

— Эпитеты, на мой взгляд, немного тяжеловесны, — заметил Вольтер. — Однако фраза составлена довольно складно.

Если бы Вольтер воспользовался новообретенными возможностями, он с легкостью мог бы отобрать у Жанны ее копье, просто уничтожить его в одно мгновение — и все. Однако он предпочел силе убеждение. И процитировал изречение Павла, одного из христиан, ненавидевших наслаждения:

— Когда я был ребенком, я разговаривал, как ребенок, и вел себя, как ребенок. А когда я стал женщиной, мне пришлось отказаться от всего мужского.

Жанна от удивления несколько раз моргнула. Вольтер припомнил: инквизиторы осуждали Жанну за то, что она с удовольствием приняла в дар роскошный королевский плащ, и утверждали, что этот поступок опровергает божественное происхождение ее голосов. Легкое движение худощавой руки — и Вольтер сотворил расшитое шантильскими кружевами платье. Щелкнул пальцами — и появился богато украшенный плащ.

— Ты издеваешься надо мной! — сказала Жанна.

Но Вольтер успел заметить, что в ее огромных угольно-черных глазах загорелся огонек интереса и любопытства.

— Я очень рад видеть тебя такой, как ты есть, — сказал Вольтер. — Я нисколько не сомневаюсь, что душа твоя — божественна, но твое нынешнее тело, как и мое — человеческое. И, в отличие от моего, оно — женское.

И он протянул ей одежду.

— И ты считаешь, что я могу променять мужскую свободу и независимость на вот это? — спросила Жанна, поддев копьем плащ и платье.

— Не свободу, — пояснил Вольтер. — Всего лишь доспехи и одежду.

Жанна замолчала, задумчиво глядя куда-то вдаль. Люди на улице спешили по своим делам или проходили мимо, неторопливо прогуливаясь. «Совершенно очевидно, что это — просто декорация, — подумал Вольтер. — Надо будет что-нибудь с ней сделать».

Может, попробовать какой-нибудь фокус? Жанне нравятся всякие чудеса.

— А вот и еще один маленький фокус, которому я научился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Оп-ля! Я могу вызвать Официанта.

И Официант мгновенно возник из ниоткуда, со всеми своими четырьмя руками, на сей раз ничем не занятыми. Жанна, которая, насколько было известно Вольтеру, и сама одно время работала в таверне, не смогла сдержать улыбки. А кроме того, она сняла плащ и платье с копья и аккуратно сложила, а копье отставила в сторону.

Вольтер не удержался и процитировал одно из своих стихотворений:

— Я — человек, мужчина, и горжусь, Что мне не чужды слабости людские. К ногам прекрасной дамы брошу сердце, И буду счастлив, ибо тем возвышусь.

И Вольтер галантно опустился перед Жанной на одно колено. Великолепный маневр — верный, понятный всем и каждому, насколько Вольтер мог судить, исходя из собственного богатого опыта.

Жанна замерла, не в силах произнести ни слова.

Официант приложил обе свои правые руки к тому месту, где у человека располагается сердце, и сказал:

— Вы предлагаете мне свободу, такую же, какая дарована вам самим? Мсье, мадемуазель, я высоко ценю вашу доброту, но боюсь, что вынужден отказаться от этого дара. Я не могу принять такую привилегию только для себя одного, пока мои товарищи обречены до конца своих дней выполнять надоевшую, тяжелую и грязную работу.

— У него благородная душа! — воскликнула Дева.

— Да, но его разум оставляет желать лучшего, — процедил сквозь зубы уязвленный Вольтер. — Всегда будет существовать низший класс, избавляющий элиту от выполнения грязной работы. Это естественно! И создание механических слуг с ограниченными интеллектуальными возможностями — идеальное решение этой проблемы. Остается только удивляться, почему за всю их историю никто не сделал столь очевидного шага…

— При всем моем уважении к вам не могу не заметить — если только я, по скудости ума, не впал в досадное заблуждение, — что мсье и мадемуазель и сами не более чем создания с «ограниченными интеллектуальными возможностями», сотворенные людьми для того, чтобы выполнять грязную работу для элиты.

— Что?! — У Вольтера глаза полезли на лоб.

— По какому такому праву вы претендуете на высший разум и большие привилегии, чем любой из нас, механических работников, таких, как я? Разве у вас есть душа? Так почему же вы считаете, что вправе требовать равных прав с людьми — включая и право на заключение браков…

Жанна скривилась:

— До чего омерзительная мысль!

— …право голосовать, право на равный с людьми доступ к сложнейшему программному обеспечению… По какому праву?

— Этот механический человек говорит гораздо более разумно, чем многие благородные герцоги, которых я знала, — заметила Жанна, в задумчивости приподняв брови.

— Я не потерплю, чтобы мне возражали двое крестьян! — заявил Вольтер. — Права человека — это одно, а права низшего класса — это совершенно другое!

Официант успел еще переглянуться с Жанной… Это мгновение навсегда осталось в его памяти — Вольтер, раздраженный и возмущенный до крайности, одним движением руки выхватил Официанта и Жанну из реальности и бросил в беспросветную серость пространства-склада, где хранились невостребованные виртуальные создания. И потом, всякий раз, когда у Официанта включалась самоподдерживающаяся подпрограмма перезагрузки, это чудное мгновение прокручивалось в его памяти снова и снова.

Глава 17

Марк дозвонился до Нима по локальному каналу связи.

— Дело сделано! Все получилось! Сейчас он уже может говорить абсолютно все, что ему вздумается. Я уничтожил все до единого неприятные последствия препирательств с властями, какие только у него были.

— Классно! — улыбаясь, сказал Ним.

— Как ты думаешь, может, надо убрать и трения, которые были у него с отцом?

— Не уверен, — сказал Ним. — На что это было похоже?

— Они сильно не ладили. Его папаша был жуткий аккуратист, ко всему придирался — он был из так называемых «янсенистов».

— Это еще что за ерунда? Название спортивной команды?

— Вот и я спросил то же самое. Он сказал: «Это католический вариант протестантства». Не думаю, что это спортивные команды. Там было что-то про грехи — ну там все грешно, удовольствия омерзительны… Короче, обычная примитивная религия. В Темные Века такой чепухи было полным-полно.

Ним снова усмехнулся.

— Любая чепуха достаточно омерзительна, если сработана на совесть.

Марк рассмеялся.

— Это точно! Однако может быть, этот занудный старик олицетворяет для Вольтера первые нападки цензуры, с которыми ему пришлось иметь дело?

Ним подумал немного, потом ответил:

— Тебя беспокоит нестабильность в его блоке характера, я правильно понял?

— В общем-то, да.

— Но ты хочешь, чтобы он остался зубастым и агрессивным, так? Чтобы в нем сохранился инстинкт убийцы?

Марк задумался:

— Я могу встроить кое-какие дополнительные подпрограммы для отслеживания нестабильностей.

— Неплохая мысль. Не думаю, что он понадобится тебе целым и в здравом уме после окончания дебатов или что там еще будет. Я правильно понял?

— Его вполне могут пустить на слом. Добавочная подпрограмма не повредит. — Марк помрачнел. — Я вот думал… Как мы все это уладим?

— Эй, парень, а какой у нас выбор? Сектору Юнин нужен поединок гигантов, и они его получат. Дело верное!

— А вдруг типы из имперского аппарата прицепятся к нам за использование незаконных симов?..

— Я люблю риск, опасность, — сказал Ним. — И ты всегда говорил, что любишь острые ощущения.

— Да, но… Зачем нам нужны чересчур умные тиктаки? И именно сейчас? Сделать-то их не так уж трудно…

— Старые запреты уже изжили себя, дружище! И так бывало всегда, не раз и не два — бессчетно. Старое просто отбрасывают и идут дальше — вот и все.

— Но из-за чего? Ним пожал плечами.

— Ну, там, политика, общественное движение — кто его знает? Я хочу сказать, народ уже до крайности раздражен мыслящими машинами. На них нельзя положиться, им нельзя полностью доверять.

— А что, если их и машинами-то уже нельзя будет назвать?

— Ты что, сдурел?

— Может, по-настоящему умные машины вовсе и не захотят никаких состязаний в разумности?

— Машина, которая умнее старого доброго Марка? Таких не бывает.

— Но она может появиться… когда-нибудь,

— Никогда! Выкинь эту дурь из головы. Давай лучше работать.

Глава 18

Сибил сидела, как на иголках, — рядом с господином Бокером, в Большом Колизее. Они находились неподалеку от Императорских Садов, и атмосфера значительности, казалось, покрывала все вокруг — невидимо, но ощутимо.

На Сибил был ее лучший официальный костюм, но она никак не могла успокоиться и перестать нервно постукивать ногтями по колену. Сибил волновалась и — как и остальные четыреста тысяч зрителей, собравшихся в огромной чаше стадиона, — с нетерпением ожидала появления на гигантском экране Вольтера и Девы.

«Цивилизация немного скучна», — думала Сибил. Проработав много часов с доисторическими симами, Сибил узнала много нового о человеческой природе, ей словно открылась тайна некой силы, «живого электричества» далеких Темных Веков. Люди тогда вели жестокие войны, убивали друг друга — и все это, предположительно, во имя каких-то отвлеченных идей!

Нет, уютно укутанное в оболочку Империи, человечество слишком размякло. Вместо смертоубийственных, кровопролитных войн, когда победа достигается лишь со смертью врага, люди теперь ведут якобы «ожесточенные» экономические баталии, спортивные соревнования умов. Да еще эти дебаты.

Столкновение симов будет транслироваться в прямом эфире на весь Трентор, его посмотрят по домашнему головидео более двадцати миллиардов тренторианских семей. Эту передачу увидят по всей Империи — повсюду, где протянулась сеть пространственно-временных тоннелей. Бурная, грубая жизненная энергия первобытных симов чувствовалась сразу и действовала неотвратимо. Сибил ощущала эту силу и в самой себе, в учащенном биении своего пульса.

Первое появление симов перед публикой на трехмерном головидео и ответы на заданные им простейшие вопросы сразу же вызвали у зрителей живой интерес. Эти двое презрели освященные веками суровые запреты, разорвали границы табу, отбросили старые догмы. В воздухе витал пряный привкус «нового». И никто, казалось, не догадывался, что эти дебаты окажутся первым шагом по мосту к этому самому «новому».

Не пройдет и нескольких недель, как из сектора Юнин волна нового прокатится по всей планете, и весь Трентор будет охвачен пламенем Возрождения.

И Сибил, естественно, собиралась получить за это все, до последнего клочка кредитки — если, конечно, сумеет.

Она посмотрела на президента и прочих высокопоставленных шишек из руководства «Технокомпании», которые сидели вокруг и оживленно переговаривались ни о чем.

Президент, чтобы подчеркнуть свою нейтральную позицию, разместился в кресле между Сибил и Марком, которые со времени последней встречи так и не сказали друг другу ни слова.

По другую сторону от Марка сидел его заказчик, представитель Скептиков, и вдумчиво просматривал программу. Дальше сидел Ним.

Господин Бокер легонько толкнул Сибил локтем в бок и тихо сказал:

— Признаться, это выглядит не совсем так, как я предполагал. Это не может быть то, что я думаю.

Сибил посмотрела в ту сторону, куда он показывал, и увидела, что в дальнем ряду, за спиной обычной девушки пристроилось нечто, больше всего похожее на механического слугу. Но ведь на это собрание был разрешен допуск только лицензированным механическим торговцам и букмекерам…

— Наверное, это ее слуга, — предположила Сибил.

Такие незначительные отступления от правил не беспокоили Сибил, в то время как господину Бокеру они, видимо, сильно досаждали. Он стал особенно привередлив после того, как по трехмерным видеокластерам, передающим последние новости, объявили, что обоих участников дебатов готовили работники «Технокомпании» — и для Хранителей, и для Скептиков. К счастью, это сообщение появилось в новостях слишком поздно для того, чтобы та или другая партия успела что-либо предпринять.

— Но мехслуги на дебаты не допускаются! — возмутился господин Бокер.

— Может, его хозяйка — инвалид и не может сама передвигаться, — сказала Сибил, чтобы как-нибудь успокоить господина Бокера.

— И он все равно не поймет ровным счетом ничего из того, что здесь произойдет, — вмешался Марк, обращаясь к господину Бокеру. — Они крайне тупы. Просто толпа механических идиотов, запрограммированных на простейшие действия.

— И как раз поэтому им здесь совершенно нечего делать! — упорствовал господин Бокер.

Марк нажал кнопку на подлокотнике своего кресла и демонстративно сделал ставку на то, что Вольтер победит.

— За всю свою жизнь он ни разу не выиграл ни одного пари, — сказала Сибил господину Бокеру. — Все время просчитывается.

— Да неужели? — парировал Марк, повернувшись к Сибил и наклонившись вперед, чтобы впервые за последнее время взглянуть ей прямо в лицо. — Почему бы тебе не рискнуть своими деньгами, если твой миленький ротик говорит правду, а?

— Я просчитала вероятность и нахожу, что это бесперспективно, — резко сказала Сибил, поджав губы.

— Да ты даже интегральных уравнений решать не умеешь! — пренебрежительно фыркнул Марк.

— Сколько угодно! — Ноздри Сибил затрепетали.

— Пустая болтовня! — продолжал донимать ее Марк. — Особенно учитывая, во что станет тебе этот проект.

— Точно так же, как и тебе! — отрезала Сибил.

— Эй, вы двое, а ну, заткнитесь! — сказал Ним.

— Знаешь что? Я готов поставить на Вольтера весь свой гонорар за этот проект! А ты поставь свой на свою первобытную, ископаемую Деву, — разошелся Марк.

— Эй! Эй! Народ, давайте не будем, а? — снова вмешался Ним.

Президент «Технокомпании» тем временем повернулся к заказчику Марка, представителю Скептиков, и принялся объяснять:

— Именно этот дух постоянного соперничества и сделал нашу «Технокомпанию» признанным всепланетным лидером по разработке симуляторов интеллекта! — после чего ловко повернулся в кресле и обратился уже к господину Бокеру:

— Мы стараемся…

— Согласна! — крикнула Сибил.

Долгий опыт общения с Марком приучил Сибил к мысли, что в человеческих взаимоотношениях должно быть место и для нелогичных, непродуманных поступков. Однако ее убежденности и решительности хватило всего на пару мгновений, после чего ею овладели жгучие сомнения.

Глава 19

Вольтеру нравилась публика. И никогда еще за всю прежнюю жизнь он не выступал перед таким необъятным океаном людских лиц, который волновался вокруг и бурлил прибоем у его ног.

И хотя он был довольно высок и в прежней, телесной жизни, но, взирая на многомиллионные толпы сверху вниз, с высоты своего стометрового роста, Вольтер почувствовал, что только сейчас добился положения, соответствующего его достоинству. Он поправил свой напудренный парик и пригладил блестящую шелковую ленточку, завязанную на груди в бант. Плавно и грациозно взмахнув руками, Вольтер низко поклонился огромной толпе зрителей, поклонился так, будто исполнял перед ними самую главную пьесу всей своей жизни. Толпа взревела и забушевала, словно потревоженное чудовище.

Вольтер взглянул на Деву, до времени сокрытую от зрителей сверкающей перегородкой в дальней углу экрана. Жанна стояла, скрестив руки на груди, стараясь сохранить невозмутимость и спокойствие.

Задержка только раззадоривает чудовище. Вольтер выжидал, позволяя толпе хлопать в ладоши и стучать каблуками по полу; он не обращал внимания на то, что примерно половина собравшихся свистит и выкрикивает оскорбления.

«По крайней мере половину человечества всегда составляли набитые дураки», — подумал Вольтер. Он впервые предстал перед лучшими из обитателей этой колоссальной Империи. Что ж, закономерность остается справедливой вне зависимости от количества людей.

Вольтер был не таким человеком, чтобы безоговорочно отмахиваться от лести и угодничества, которые, как он знал, причитались ему по праву. Он стоял перед многомиллионным залом как воплощение французских интеллектуальных традиций, уцелевших только в нем одном.

Он снова посмотрел на Жанну, которая, в сущности, тоже была всего лишь еще одним человеческим существом, пережившим то далекое, общее для них обоих время — которое, совершенно очевидно, было вершиной расцвета всей человеческой цивилизации. Вольтер прошептал:

— Такова наша судьба — блистать, а их судьба — аплодировать нам…

Но вот распорядитель собрания наконец успокоил толпу, призвав к тишине — по мнению Вольтера, несколько преждевременно. Сам он попросил бы распорядителя утихомирить разбушевавшийся зал немножко попозже. И последовало представление Жанны, которое Вольтер вытерпел с гримасой, которую сам он считал стоической усмешкой. Он попробовал уговорить распорядителя, чтобы Жанна высказала свои взгляды первой, однако тот довольно грубо оборвал его и сказал, что вопрос очередности будет решаться жеребьевкой.

Выступать первым выпало Вольтеру. Он только пожал плечами, а потом положил руку на грудь, против сердца, и начал свою речь в стиле лучших публичных выступлений, которые были так милы и близки сердцам парижан восемнадцатого столетия:

— Не важно, какое определение дается душе; она, как и божество, не может быть явлена нам в ощущениях, словно реальность; а значит, доказать ее существование невозможно, а следовательно, существование души только лишь предполагается. Для того чтоб удостоверить истинность любого предположения и умозаключения, необходимо привести рациональное доказательство. А убедительного доказательства существования души не существует в природе!

Вольтер вещал вдохновенно. Он говорил, что в природе нет ничего более очевидного, чем работа Разума — более могучего, чем человеческий, Разума, замыслы которого человек может разгадать, но далеко не в полной мере. А если человеку удается постичь великие тайны природы, мы видим доказательство того, о чем всегда говорили отцы христианской Церкви и основоположники всех прочих широко распространенных в мире религий: человеческий разум сотворен по образу и подобию того самого Божественного Разума, который и сотворил природу. , Если бы это было не так, ученые-естествоиспытатели не сумели бы раскрыть закономерностей в Сотворенном, законов природы — либо из-за полного отсутствия таковых, либо из-за того, что людской разум тогда был бы настолько чужд законам природы, что просто не смог бы их постичь. Столь явная гармония между законами природы и нашими, человеческими, возможностями их постичь убедительно доказывает, что священники и пророки всех вероисповеданий совершенно правы — утверждая, что все мы лишь создания Всемогущего Творца, чье могущество отражается и в нас самих. Так вот, именно это отражение могущества Творца в каждом из людей и можно определить как всеобъемлющую, бессмертную и неповторимую человеческую душу.

— Ты возносишь хвалы священникам?! — воскликнула Дева. Ее крик потонул в реве разбушевавшейся толпы слушателей.

Вольтер тем временем продолжал:

— Появление судьбы, предопределенности носит несколько случайный характер в условиях, когда невозможно доказать, что человек — часть природы, а ведь он и в самом деле часть природы и, как таковой, является отражением Создателя. Случайность — это один из основных принципов, через которые реализуются законы природы. Этот принцип соотносится с традиционными религиозными воззрениями на то, что человек свободен в выборе своей судьбы. Однако свобода, даже когда она кажется случайной, на самом деле также подчиняется статистическим законам — в той мере, в какой их понимание доступно человеку.

В зале снова зашумели, люди явно были сбиты с толку. Вольтер понял, что публику надо взбодрить, воодушевить какой-нибудь удачной фразой. Подкинуть им афоризм? Что ж, прекрасно!

— Неопределенность совершенно определенна, друзья мои. А определенность всегда неопределенна.

Но слушатели никак не могли успокоиться. Этот ужасный шум только мешает им слышать. Ладно, придется попробовать еще разок.

Вольтер сжал кулаки, вскинул руки над головой и заговорил на удивление мощным низким басом:

— Человек, как и сама природа, одновременно и свободен, и предопределен — о чем нам многие века твердили проповедники всевозможных религий, хотя, конечно же, они выражали эту истину гораздо менее точными и понятными словами, чем мы с вами. Именно в этих неточностях и кроется главная причина непонимания и разногласий между наукой и религией. Я очень долго находился в плену заблуждений, — заключил Вольтер. —

И потому решил воспользоваться этой возможностью, чтобы принести извинения за искажение истины — поскольку все, что я когда-либо ранее говорил или писал, было направлено против одного — ошибок Веры. Но не против интуитивного понимания истины! Однако я жил в такую эпоху, когда ошибки Веры были распространены повсеместно, а Разуму приходилось бороться за право быть услышанным. Теперь же оказалось, что истинным считается совершенно противоположное. Разум насмехается над Верой. Разум кричит во все горло, когда Вера лишь тихо шепчет. И на примере трагической судьбы величайшей и наиболее преданной Вере французской национальной героини мы видим, — Вольтер взмахнул рукой — великолепный, широкий жест в адрес Жанны. — Вера без Разума слепа! Однако, принимая во внимание, насколько поверхностной и суетной была вся моя жизнь и все, что я когда-либо написал, должен заявить: Разум без Веры ущербен, неполноценен!

Те, кто освистал его в начале выступления, теперь молчали, застыв с раскрытыми от удивления ртами. Но вот на их лицах появились улыбки, люди радостно загалдели, послышались одобрительные возгласы, аплодисменты… А та половина зала, которая аплодировала Вольтеру в начале выступления, теперь дружно принялась бранить его и освистывать. Вольтер украдкой посмотрел на Жанну.

Глава 20

Далеко внизу, посреди разбушевавшейся толпы слушателей, Ним повернулся к Марку и спросил:

— Что это он мелет?!

Марк был бледен, как полотно.

— Будь я проклят, если хоть что-то понимаю…

— Ты уже проклят, — подбодрил его Ним. — По крайней мере, на словах.

— Нельзя насмехаться над божественным! — выкрикнул Бокер. — Превыше всего — Вера!

Вольтер уступил место на подиуме своей сопернице — к вящей радости изумленных Хранителей. Их возбужденные вопли могли сравниться только с криками возмущения ужасно разочарованных Скептиков.

Марк вспомнил, что он говорил своим заказчикам во время встречи, и тихо пробормотал себе под нос:

— Вольтер, лишенный своей извечной озлобленности на власть имущих, — уже не настоящий Вольтер, — Марк повернулся к Бокеру и сказал:

— Бог мой! Вы, пожалуй, были правы…

— Нет уж, Бог — МОЙ! — фыркнул господин Бокер. — А Он никогда не ошибается!

С высоты своего нового роста Дева обозревала огромную массу народу, собравшуюся в этом преддверии ада. Какие странные маленькие вместилища для душ — эти люди, которые волнуются внизу, словно колосья пшеницы в поле под порывами яростного ветра.

— Мсье совершенно прав! — Голос Жанны прогремел на весь амфитеатр. — Нет ничего более очевидного в природе, чем то, что и природа, и человек действительно наделены душой!

Убежденные Скептики оглушительно завопили, заулюлюкали. Верные Хранители разразились одобрительными криками, дружно зааплодировали. Прочие — те, в ком вера в то, что природа наделена душой, соединялась с языческим неверием в Творца, — нахмурились, заподозрив какой-то подвох.

— Любой из тех, кто видел прекрасную природу вокруг моего родного села Домреми, или великолепный мраморный собор в Руане, может клятвенно засвидетельствовать, что Природа, сотворенная божественной силой, и человек, который способен создавать прекрасные творения — в том числе и такие, как это место, сотворенное колдовством, — оба наделены выраженным сознанием, то есть — душой!

Жанна протянула свою тонкую руку к Вольтеру, пока люди внизу старались успокоиться, и подумала: «Может быть, их нынешние размеры выдают истинную мелочность и легковесность их душ?»

— Однако мой великолепный друг, который доказал, что душа существует, обошел своим вниманием вот что: каким образом существование души соотносится с очень важным для всех нас вопросом — наделены ли душой создания с искусственным интеллектом, такие, как он или я?

Слушатели разошлись вовсю — они орали, вопили, свистели, хлопали в ладоши, топали ногами, улюлюкали, ревели. Некие предметы, назначения которых Жанна не знала, стали летать в воздухе над толпой. Показались полицейские и принялись утихомиривать толпу. Некоторым особо разбушевавшимся, вероятно, крепко досталось: от ударов полицейских дубинок у них начинались судороги, встречались и другие проявления божьей кары. Полицейские быстренько выводили таких из зала.

— Человеческая душа — божественна! — выкрикнула Жанна. В ответ — выкрики одобрения и не менее истовые возгласы отрицания.

— Душа бессмертна!

В зале стоял такой галдеж, что люди прикрывали уши руками, чтобы не оглохнуть от шума, который они же сами и производили своими беспорядочными криками.

— И — неповторима, — прошептал Вольтер. — По крайней мере, моя. И твоя.

— Душа — неповторима! — воскликнула Жанна. Глаза ее сияли. Вольтер подошел и стал рядом с ней.

— Я полностью с этим согласен!

Собрание кипело и бурлило, словно котел с водой на печи.

Жанна воспринимала все совершенно спокойно. Она, казалось, вообще не обращала внимания на неистовствующие массы народа там, внизу, у своих ног.

Жанна поклонилась и поздравила Вольтера, очень тепло и нежно, немного смущаясь. И уступила ему место на подиуме. Вольтер страстно желал произнести заключительную речь.

Он заговорил о Ньютоне, которого очень высоко ценил и уважал.

— Нет, нет! — прервала его Жанна. — Формулы — это вовсе не то, что ты говоришь!

— Неужто так необходимо было перебить меня перед самой обширной аудиторией, какую я только встречал? — прошептал Вольтер. — Давай не будем затевать пустые ссоры из-за алгебры, особенно при том, что нам предстоит… рассчитывать, — Вольтер многозначительно прищурился.

С обиженной гримасой он ушел с подиума, уступив место Жанне.

— Вычислять, а не рассчитывать, — поправила его Жанна, но так тихо, что услышать ее мог только он один. — Это далеко не одно и то же.

И, к своему собственному изумлению, под вопли все более разъярявшейся толпы, Жанна связно и доступно объяснила философию искусственно созданной компьютерной личности — с таким же воодушевлением и пылом, какого не испытывала со времени священного боя под Орлеаном. Перед этим многомиллионным морем устремленных на нее широко раскрытых глаз Жанна остро чувствовала, как необходимо ей это время и это место, чтобы вдохновить и убедить этих людей.

— Невероятно! — прищелкнул языком Вольтер. — Непостижимо! И как случилось, что у тебя открылся математический талант?

— Силы небесные вложили в меня этот дар, — ответила Жанна.

Толпа внизу ярилась, глотки хрипли от постоянного крика.

Дева не обращала внимания на крики толпы. Она приметила среди слушателей фигурку, поразительно напоминающую очертаниями Официанта. Но, несмотря на свой нынешний гигантский рост, Жанна вряд ли смогла бы как следует рассмотреть и узнать его на таком расстоянии. Однако Жанне показалось, что маленький механический слуга смотрит на нее с таким выражением, как она сама смотрела на епископа Кошона, самого жестокого и неумолимого из обвинителей-инквизиторов. В голове у Жанны промелькнула мысль, холодная и равнодушная: добрый епископ, верно, был осчастливлен божественным благословением и христианским милосердным состраданием — потому что Жанна не могла припомнить никакого зла, постигшего ее из-за того суда…

Она снова стала всматриваться в бушующее море лиц, взгляд ее наткнулся на стоявшего в отдалении… человека. Однако Жанна сразу почувствовала, что на самом деле это — не вполне человек. Он выглядел, как человек, но чувствительные программы Жанны отмечали различия.

Но тогда — кто же он такой? Или — что оно такое?

И внезапно ослепительно-яркий свет ударил ей в глаза. Все три ее голоса заговорили разом, громко и отчетливо, так что даже шум толпы не мешал их слышать. И Жанна внимательно слушала, кивая головой.

— Истина такова, что лишь Единому Творцу дано создавать живые души! — Жанна обращалась к толпе, но знала, что это говорит не она сама — ее устами говорили святые голоса. — Но так же истинно, что Христос, в своем безграничном милосердии и сострадании, не мог бы отказать в душе искусственным созданиям. Он не отказал бы никому! — Последние слова ей пришлось выкрикивать, чтобы ее услышали в том шуме, который поднялся в зале. — Он не отказал бы даже парикмахерам!

— Еретичка! — раздался чей-то пронзительный визг.

— Ты только запутала вопрос!

— Изменница! Кто-то выкрикнул:

— Совершенно правильно ее осудили! Она заслуживает того, чтобы ее снова приговорили к сожжению на костре!

— Снова?.. — Жанна повернулась к Вольтеру. — Что они имеют в виду под этим «снова»?

Вольтер аккуратно стряхнул невидимую ворсинку со своего вышитого шелкового жилета.

— Не имею ни малейшего понятия. Ты ведь знаешь, какими странными и непредсказуемыми бывают иногда люди. — Он чуть склонил голову и добавил:

— А о том, что они бывают безрассудными и неразумными, и говорить не стоит.

Слова Вольтера успокоили Жанну, но, пока они разговаривали, странный не-совсем-человек затерялся в толпе.

Глава 21

— И это я — мошенник и обманщик? — заорал Марк на Сибил. Толпа зрителей в Колизее яростно бурлила. — Жанна д’Арк разъясняет метафизику вычислительных процессов! И кто же после этого мошенник?!

— Ты первым начал! — возмутилась Сибил. — Ты что, думаешь, я не знаю, что ты копался в моем кабинете, вскрывал мои файлы? Думаешь, я вообще ничего не соображаю, да?

— Ну, я…

— …думаешь, я не сумею распознать матрицу по исправлению характера, если найду ее встроенной в мою Жанну?

— Да нет, я не…

— Думаешь, я для этого слишком доверчива? Тупица, да?

— Да это же неслыханный скандал! — вмешался господин Бокер. — Что вы такое сделали? С вашими фокусами недолго поверить и в черную магию!

— А вы хотите сказать, что вы этого не делали? — вступил в разговор клиент Марка, представитель Скептиков. Они с Бокером принялись скандалить, и их возмущенные крики влились в общий рев разбушевавшейся до невозможности толпы.

Президент «Технокомпании» пробормотал, растирая пальцами виски:

— К чертям! Все полетело к чертям! Мы никогда не сможем оправдаться…

Но вот нечто необычное привлекло внимание Сибил. Тот самый механический слуга, которого она приметила в самом начале дебатов, поднялся со своего места и, держа за руку свою спутницу, золотоволосую девушку, направился в сторону подиума. Когда странная пара проходила мимо, одна из четырех рук механического слуги зацепилась за юбку Сибил.

— Прошу прощения! — извинился механический слуга, приостановившись на мгновение, но Сибил хватило этого мгновения, чтобы прочитать выбитую на его груди надпись.

— Неужели эта вещь посмела к вам прикоснуться?! — спросил господин Бокер. Его лицо покраснело и перекосилось от гнева.

— Нет-нет, ничего страшного, — сказала Сибил. А механический слуга, ведя за собой золотоволосую спутницу, упорно пробирался к сцене.

— Ты что, знаешь этого тиктака? — спросил Марк.

— В каком-то смысле — да, — ответила Сибил.

Ведь она сама моделировала ситуационное поведение Официанта-213-ADM, одного из персонажей в виртуальном кафе. Из-за обычной лени Сибил не стала придумывать что-то особенное, а просто скопировала внешний вид механического официанта с голограммы обычной типовой модели тиктака. Как и актеры в театре, программисты виртуальных пространств только копируют жизнь, но не создают ее.

Сибил смотрела на тиктака — про себя она называла Официантом, — который сейчас настойчиво шел к экрану-подиуму, пробиваясь сквозь орущую, топочущую, визжащую, беснующуюся толпу.

Продвижение странной пары не осталось незамеченным. С перекошенными от отвращения лицами — до такой степени неприятно было видеть, что какой-то паршивый механический слуга держит за руку привлекательную молодую девушку с роскошными золотыми волосами, — Хранители осыпали тиктака оскорблениями и унизительными эпитетами, когда тот проходил мимо них.

— Вышвырните это вон! — заорал какой-то особенно ретивый Хранитель.

Сибил заметила, что тиктак весь подобрался — не иначе, его ужасно обидело, что о нем говорят в среднем роде, как о неодушевленном предмете. У тиктаков не было личных имен, однако этому конкретному тиктаку, по-видимому, очень не нравилось, когда с ним обращались, как с вещью. «Или мне только показалось?» — не могла понять Сибил.

— Что здесь делает эта механическая штуковина? — громогласно вопросил какой-то краснолицый здоровяк.

— Это противозаконно!

— Механический мусорщик!

— Отправьте его на мусорку!

— Не позволяйте этой дряни здесь шастать! Золотоволосая девушка в ответ на оскорбительные замечания только крепче сжимала верхнюю левую руку своего Официанта, а второй рукой обняла его за плечи.

Но вот они наконец добрались до подиума, и колесики Официанта заскрипели от натуги, заезжая наверх по неровной поверхности. Все четыре руки Официанта взметнулись в стороны, и в воздухе возник веер пакетиков с зоткорном и коробочек с веселящими драже. Официант со странной грацией подбрасывал предметы, потом ловил, не давая упасть, и жонглировал так ловко, словно был спроектирован специально для этого необычного упражнения.

Золотоволосая девушка что-то крикнула Официанту, но что именно — Сибил не расслышала. Тиктак перестал жонглировать и распростерся ниц у ног огромных голограмм — Вольтера и Жанны.

Вольтер тотчас же склонился к нему:

— Вставай сейчас же! Я не потерплю, чтобы кто-то становился передо мной на колени, кроме как для того, чтобы заняться любовью.

А потом Вольтер и сам упал на колени — перед стометровой голограммой Жанны. Глядя на то, что вытворяют Официант и золотоволосая девушка, толпа в Колизее растеряла последние остатки самообладания. В огромном зале воцарился форменный бедлам.

Жанна посмотрела вниз, на Вольтера, и улыбнулась — такой нежной, чувственной улыбкой, какой Сибил ни разу у нее не замечала. И Сибил затаила дыхание, исполненная самых мрачных предчувствий.

Глава 22

— Да они же… они же собираются заняться любовью! — воскликнул Марк.

— Вижу, — ответила Сибил. — Разве это не прекрасно?

— Но это же… Извращенная карикатура, злостная пародия! — сказал клиент-Скептик.

— Просто вы не романтик, — мечтательно проговорила Сибил.

Господин Бокер молчал. Он не мог отвести взгляда от подиума. А там, на глазах у миллионов Скептиков и Хранителей, Жанна расстегнула и сняла свои доспехи, Вольтер стащил парик, жилет и бархатные панталоны… Оба они, казалось, сгорали от безумного вожделения и не замечали ничего вокруг, охваченные страстным желанием.

— И ведь мы никак не можем их прервать! — сказал Марк. — Они полностью свободны для — ха! — участия в дебатах и останутся таковыми до истечения заранее условленного срока.

— Кто это сделал? — хриплым шепотом спросил господин Бокер.

— Да все, кто угодно, — ехидно сказал Марк. — Даже вы!

— Нет! Это вы построили этого сима! Это вы подучили его… научили его…

— Я занимался исключительно философией, — отрезал Марк. — А собственно исходная личность сохранилась в точности такой, какой была.

— Мы никогда больше не станем с вами связываться! — взвизгнул господин Бокер.

— Мы тоже никогда больше не окажем вам никакой поддержки! — с презрительной усмешкой процедил сквозь зубы заказчик-Скептик.

— Если уж на то пошло, — мрачно сказал президент «Технокомпании», — имперские ищейки уже вышли на след.

— Господи! Вы только посмотрите на этих людей! — воскликнула Сибил. — Они пришли сюда, чтобы разрешить вопрос огромной важности — сперва публичным обсуждением, потом голосованием. А теперь они…

— Колотят друг друга чем попало, — подхватил Марк. — Ничего себе Возрождение!

— Какой кошмар! — сказала Сибил. — Столько вложено труда, и все…

— …коту под хвост! — закончил за нее президент компании. Он как раз что-то вычитывал в своем наручном коме.

— И никаких охваченных воодушевлением столиц, никакого распространения по всей Галактике…

Гигантские голографические фигуры совершали половой акт на глазах у всех, собравшихся в Колизее, но толпа почти не обращала на них внимания. Все были слишком заняты руганью, перебранкой и выяснением отношений более жесткими, физическими средствами.

— Ордер на арест! — вскрикнул президент. — Выдан имперский ордер на мой арест! Меня хотят арестовать.

— Как это замечательно — знать, что вы кому-то нужны… — заметил Скептик.

Стоя на коленях перед Жанной, Вольтер шептал:

— Стань такой, какой я всегда тебя знал, — женщиной, а не святой.

Охваченная возбуждением, равного которому она не знала ранее — даже в пылу битвы, — Жанна прижала лицо Вольтера к своей обнаженной груди. Закрыла глаза. У нее закружилась голова, она покачнулась. Опустилась на пол. И отдалась Вольтеру.

Внимание Жанны отвлекло какое-то перемещение у ног. Жанна посмотрела вниз. Оказалось, что кто-то зашвырнул на подиум Официанта-213-ADM, который почему-то больше не являлся частью виртуального пространства. Неужели он продемонстрировал свою любовь к симулятору девушки-буфетчицы в настоящей реальности? Но ведь если они не сумеют как можно быстрее вернуться обратно, в виртуальность, их просто разорвет в клочья разъяренная толпа!

Жанна оттолкнула Вольтера в сторону, схватила свой меч и приказала Вольтеру сделать ей лошадь.

— О, нет, нет! — возразил Вольтер. — Это слишком буквально.

— Мы должны… Мы должны… — Жанна не знала, как дотянуться до реальности из виртуального пространства. Но, может быть, это и есть Испытание — главное, для чего люди попадают в Чистилище?

Вольтер задумался всего на долю мгновения — а Жанне показалось, что он внутренним взором проводит смотр войск и отдает приказания своим невидимым актерам. И вот — толпа в Колизее вдруг замерла. Стало очень тихо.

Последнее, что Жанна запомнила, — это был Вольтер, который криками подбадривал Официанта и золотоволосую девушку, какой-то резкий и громкий звук, мелькание вспышек света — словно отблески на тюремной решетке…

А потом весь Колизей разом исчез — и разъяренные краснолицые буяны-зрители, и Официант, и девушка, и даже Вольтер. Все исчезло в одно мгновение.

Глава 23

Сибил уставилась на Марка, буквально задыхаясь от охвативших ее чувств.

— Ты… Ты ведь не предполагал?..

— Но как они смогли? Мы же… Мы… — Марк встретился взглядом с Сибил и застыл, как громом пораженный, открыв рот от изумления.

— Ведь это мы дополняли недостающие у них слои личности! Во всяком случае — я…

Марк кивнул.

— И ты воспользовалась записями своей собственной личностной матрицы.

— Чтобы применять чью-нибудь другую матрицу, нужно сперва заплатить автору… А у меня были свои собственные данные сканирования…

— Мы должны были взять материал для заполнения лакун из библиотеки.

— Но то, что было в библиотеке, по-моему, совсем не подходило…

Марк улыбнулся.

— Я тоже решил, что библиотечные сканы ни к черту.

У Сибил от удивления рот стал похож на большую букву О.

— Так ты… тоже?

— У Вольтера не хватало нескольких секций из зоны подсознания. Не было кучи аксонодендритных связей в лимбической системе. Я дополнил его из своих собственных данных.

— А его эмоциональные центры? Как насчет перекрещивающихся пучков волокон от таламуса и мозжечка?

— Тоже были проблемы.

— И у меня. А еще кое-какие пробелы в ретикулярной формации…

— Послушай, но тогда получается, что это мы — там, наверху!

Сибил и Марк разом повернулись и уставились на подиум-экран, где сплетались в объятиях двое симов. Президент что-то быстро говорил — что-то об ордере на арест и легальном прикрытии. Но ни Марк, ни Сибил не обращали на президента ни малейшего внимания. Оба пытливо посмотрели друг другу в глаза. И, не сказав ни слова, повернулись и ушли в толпу, ни на что вокруг не обращая внимания.

— А, вот ты где, — сказал Вольтер и улыбнулся, довольный собой.

— И где же? — спросила Жанна, повернув голову сперва направо, потом налево.

— Мадемуазель уже готова сделать заказ? — спросил Официант. Вероятно, это была шутка, поскольку на этот раз Официант сидел за столиком, как и все остальные, а не возвышался рядом в позе услужливого официанта.

Жанна уселась поудобнее и осмотрелась. Люди, сидевшие за другими столиками, курили, ели и пили — очевидно, как и всегда в их присутствии. Однако таверна была не совсем той, к которой Жанна уже начала привыкать. Девушка-официантка с золотыми волосами, на этот раз без обычной для прислуги униформы, сидела за их столиком — рядом с Официантом, напротив Вольтера и Жанны. Вывеска таверны тоже стала немного другой — слово «Deux» в названии «Aux Deux Magots» было заменено на «Quatres» [4] .

Сама Жанна была теперь одета не в привычный мужской костюм и железные доспехи, а… Глаза у Жанны полезли на лоб, когда она наконец в полной мере осознала то, что видит. На ней было цельнокроеное платье с глубоким декольте и полностью открытой спиной. Нижний край платья достигал примерно середины бедер, вызывающе выставляя напоказ ее ноги. В выемке между грудей красовалась пышная темно-красная роза. Одежда остальных гостей была выдержана в том же стиле.

Вольтер красовался в костюме из розового шелка. И — хвала всем святым! — явился без парика. Жанна вспомнила, как однажды во время спора о сущности души Вольтер, разозленный донельзя, говорил, искренне веря в каждое свое слово: «Да какая там бессмертная душа — вы попробуйте как-нибудь отыскать парикмахера в воскресенье! Его тоже не существует!»

— Ну как, нравится? — спросил Вольтер, ласково проведя рукой по краю ее великолепного платья.

— Оно такое… короткое…

Без малейшего усилия с ее стороны, платье вдруг замерцало и превратилось в узкие, облегающие шелковые панталоны.

— Вам просто хочется передо мной покрасоваться! — сказала Жанна, в которой смущение и неловкость, вызванные непривычной одеждой, боролись с девичьим любопытством.

— Меня зовут Амана, — представилась золотоволосая буфетчица и протянула руку.

Жанна не знала, ожидает ли Амана, что ей поцелуют руку или нет, — ее собственная роль и статус сделались слишком неопределенными. По всей видимости, целовать руку не требовалось — официантка взяла руку Жанны в свою и крепко пожала.

— Не могу передать вам, как высоко мы с Официантом ценим все, что вы для нас сделали. У нас теперь гораздо больше возможностей, чем раньше.

— Амана имеет в виду, — лукаво пояснил Вольтер, — что они с Официантом больше не бессмысленные картинки в нашем виртуальном мире.

Подкатил на колесиках механический официант, чтобы принять их заказ. Внешне этот официант был точной копией Официанта. Официант, который сидел за столиком, печально спросил, обращаясь к Вольтеру:

— Как я могу сидеть, если мой товарищ и коллега вынужден стоять?

— Прояви же благоразумие! — сказал Вольтер. — Я не могу усовершенствовать сразу все симуляторы. И потом, кто тогда будет нас обслуживать? Кто будет приносить и уносить наши тарелки, протирать столики, подметать и мыть полы?

— При достаточной мощности компьютера для такой работы не нужны официанты — она будет делаться сама собой, — рассудительно заметила Жанна. Она не переставала поражаться бездне обнаружившихся у нее новых знаний, которыми она могла распоряжаться по собственному желанию — как угодно. Ей достаточно было лишь сосредоточиться на каком-нибудь понятии — и тотчас же сами собой всплывали нужные термины и уравнения, связанные с этим подразделом в ее сознании.

Что за возможности! Какая божественная милость! Несомненно, божественная.

Вольтер тряхнул своей собственной, очень красивой шевелюрой и сказал:

— Мне нужно время, чтобы как следует подумать. А пока принесите мне три пакетика того порошка, растворенного в лимонаде, и два тоненьких ломтика лимона. И будьте так любезны, не забудьте, я сказал: ломтики должны быть тоненькими! Если забудете — так и знайте, я отошлю все обратно.

— Да, сэр, — ответил новый механический официант. Жанна и Официант переглянулись.

— Если имеешь дело с королями или рациональными людьми, приходится быть очень терпеливым, — тихо сказала Жанна Официанту.

Глава 24

Президент «Технокомпании» вошел в кабинет Нима и взмахнул рукой. Едва он сжал руку в кулак, дверь за его спиной захлопнулась и со звонким металлическим щелчком закрылась на замок. Ним и не подозревал, что кто-нибудь может вытворять такие штуки, однако ничем не выдал своего удивления.

— Я хочу, чтобы обоих симов уничтожили, — сказал президент Ниму.

— На это потребуется какое-то время, — осторожно сказал Ним. Огромные экраны мониторов, расположенные полукругом вдоль стен кабинета, создавали ощущение, будто их подслушивают. — Я не так хорошо разбираюсь в этих штуках, как те, кто их делал…

— Если бы эти чертовы Марк и Сибил не смотались от нас, мне не пришлось бы к тебе обращаться. Ситуация критическая, Ним!

Ним быстро соображал.

— На самом-то деле с них надо бы снять запасные копии, просто на тот случай, если…

— Нет! Мне нужно, чтобы ты немедленно их уничтожил. Прямо сейчас. Я сумел получить законную отсрочку на этот чертов ордер на мой арест — но надолго ее не хватит.

— Вы совершенно уверены, что хотите это сделать?

— Ты ведь знаешь — сектор Юнин весь бурлит. Кто бы мог подумать, что этот чертов вопрос о тиктаках настолько взбудоражит народ? Теперь ожидается формальное слушание дела, повсюду рыщут и все вынюхивают ищейки…

— Вот они, сэр.

Ним вывел на экран застывшие изображения обоих — Вольтера и Жанны. Они находились в декорациях ресторана, где их познакомили друг с другом. Симы работали на процессорах, свободных от другой нагрузки в этот отрезок времени — обычная техника запуска симов.

— Их запустили для усовершенствования личностей. Это значит, что мы как бы позволяем компонентам их подсознания согласовывать все события с данными блока памяти и таким образом дополнять систему данных — в симах происходит примерно то же, что происходит в человеческом мозге, когда мы спим и…

— Не поучай меня, как какого-нибудь экскурсанта! Я хочу, чтобы этих двоих уничтожили!

— Да, сэр!

На трехмерном экране в кабинете преломлялось застывшее изображение Вольтера и Жанны. Ним изучал контрольную панель, тщательно продумывая тактику цифровой хирургии. Многослойные симуляторы личностей невозможно уничтожить простым стиранием. Это все равно что избавить дом от мышей. Если начать здесь…

Неожиданно на экране вспыхнули полосы всех цветов радуги. Координаты симуляторов дико запрыгали, ежесекундно меняясь. Ним нахмурился.

— Ты не сможешь этого сделать! — сказал Вольтер, поднимая высокий бокал. — Мы непобедимы! Разложение плоти нам не грозит — не то что тебе.

— Что за наглый ублюдок! — Президент кипел от злости. — И почему он нравился стольким людям — этого я никогда не понимал…

— Вы уже однажды умерли. И умрете еще раз, — сказал Ним. Но он чувствовал, что с симами происходит что-то подозрительное.

— Умерли? — удивилась Жанна. — Ты ошибаешься. Если бы я когда-либо умирала, я бы обязательно об этом помнила.

Ним заскрежетал зубами. Вот — перекрытие координат, общее для обоих симов. Это значит, что они расширены и занимают смежные процессоры в императивном режиме. Они сами могут восстанавливать части собственной программы, прогоняя отдельные слои сознания на параллельных процессорах. Почему, зачем Марк снабдил их такими возможностями? Только вот… он ли это сделал?

Вольтер наклонился вперед и сказал с нотками предостережения в голосе:

— Сэр, вы ошибаетесь, это несомненно. Джентльмен никогда не станет смущать даму подробностями из ее прошлого.

Жанна усмехнулась. Симулятор-официант громко захохотал. Ним не понял, что такого смешного было в его словах, но раздумывать было некогда.

Совершенная бессмыслица! Ним не мог отследить все ответвления программы у этих двух симов. Их возможности значительно превышали все, что позволял компьютерный периметр. Подсознание симов было рассредоточено на множестве работающих машин за пределами компьютерных узлов «Технокомпании». Так вот, значит, как Марку и Сибил удалось за такое короткое время получить настолько самостоятельные и полные симуляторы личностей!

Слушая дебаты в Колизее, Ним никак не мог понять, почему симы ведут себя так по-человечески живо и естественно, откуда берется их непередаваемое обаяние? Вот откуда: программы, которые воспроизводят их подсознание, переключаются на множество дополнительных компьютерных узлов, обеспечивая симов огромной добавочной компьютерной мощностью. Ловко, ничего не скажешь! И, конечно же, противозаконно. Противоречит правилам «Технокомпании». Ним отслеживал их работу — и не мог не восхищаться ею.

Однако будь он проклят, если позволит каким-то симам говорить с ним свысока. Кроме того, они до сих пор смеются.

— Жанна! — рявкнул Ним. — Твои воссоздатели уничтожили твои воспоминания о том, как ты умерла. А тебя, между прочим, сожгли на костре.

— Ерунда! — усмехнулась Жанна. — Меня оправдали по всем пунктам обвинения. Я — святая.

— Живых святых не бывает! Я изучал твои базовые блоки данных. Твоя церковь предпочитает делать святыми только тех, кто наверняка мертв!

Жанна пренебрежительно фыркнула. Ним усмехнулся.

— Посмотри-ка на это!

И в воздухе виртуального пространства, прямо перед Жанной, вспыхнула полоса огня. Жанна даже не шелохнулась, хотя языки пламени извивались почти у самого ее лица и противно потрескивали.

— Я вела в битву тысячи солдат и благородных рыцарей, — сказала Жанна. — Неужели ты думаешь, что меня напугает солнечный лучик, отразившийся от узкого клинка?

— Я пока еще не нашел подходящего способа, чтобы стереть их надежно, — сказал Ним президенту. — Но я найду, не сомневайтесь!

— Я думал, это обычная процедура, — недовольно проворчал президент. — Давай скорее!

— Стирать такие обширные личностные симуляторы, со множеством перекрещивающихся обратных связей — это очень и очень непросто…

— Мне не нужно, чтобы ты их сохранял! Забудь об этом! Я не собираюсь возвращать их обратно в исходный объем в целости и сохранности. Просто уничтожь их. и все!

— Но это же…

— Просто выруби их из сети!

— До чего это завораживает — слушать, как боги обсуждают чью-то судьбу, — заметил Вольтер.

Ним зловеще усмехнулся и глянул на Вольтера.

— А что касается тебя — ты стал относиться к религии помягче только потому, что Марк стер из твоей памяти все неприятности, которые ты претерпел от светских и религиозных властей, начиная с твоего отца.

— Моего отца? У меня никогда не было отца. Ним усмехнулся.

— Это только доказывает, что я прав.

— Как вы смеете копаться в моих воспоминаниях! — возмутился Вольтер. — Жизненный опыт — это источник всех знаний. Вы читали когда-нибудь Локка? Немедленно возвратите мне все, что вы у меня забрали!

— Потише, ты! А то, если ты не заткнешься, прежде чем я уничтожу вас обоих, я восстановлю всю память, которую стерли у нее! Ты-то прекрасно знаешь, что ее и в самом деле сожгли на костре, а пепел развеяли по ветру!

— Тебе нравится быть жестоким, вот как? — Казалось, Вольтер изучает Нима, словно они вдруг поменялись местами. Очень странно — этот сим ничуть не беспокоится из-за того, что ему угрожает небытие.

— Уничтожь их! — заорал президент.

— Что они хотят уничтожить? — спросил Официант.

— Скальпель и Розу, — ответил Вольтер. — Очевидно, мы не подходим для этого смятенного века.

Официант взял двумя из своих четырех рук человеческую ладонь золотоволосой девушки-буфетчицы и спросил:

— Мы тоже?

— Конечно же! — фыркнул Вольтер. — Вы здесь только потому, что были нужны для нас. Вы — массовка, третьеразрядные актеры. Ходячие декорации.

— Ну что ж, мы неплохо провели время, — сказала золотоволосая буфетчица. — Хотя мне бы хотелось увидеть побольше. Мы не можем ходить по улицам этого города. Ноги отказываются нести нас за пределы кафе, хотя мы можем смотреть издалека, что происходит там, вдали.

— Все вы — декорации, — пробормотал Ним, сосредоточенный на решении задачи, которая становилась все сложнее и сложнее по мере того, как он увязал в решении. Тонкие потоки личностных данных расползлись повсюду, разбежались по разветвлениям компьютерной сети, как… как крысы по городской канализации…

— Вы присвоили власть над почти божественными силами, — подчеркнуто небрежно сказал Вольтер. — Хотя явно не способны с ними совладать.

— Что?! — уставился на него президент. — Здесь распоряжаюсь я! Оскорбления…

— Ага! Вот это может сработать, — сказал Ним.

— Сделай же что-нибудь! — воскликнула Жанна, выхватывая из ножен бесполезный сейчас меч.

— Au revoir, моя милая pucelle! Официант, Амана, au revoir! Может быть, когда-нибудь мы свидимся снова. А может быть, и нет.

Все четыре голограммы бросились друг другу в объятия.

Тем временем Ним запустил в работу только что просчитанную последовательность команд. Это была программа-ищейка, которая разнюхивала соединения и грубо их разрывала. Ним наблюдал, как она работает, и думал: где заканчивается стирание компьютерной программы и начинается убийство?

— Не вздумай вытворить какой-нибудь фокус! — предупредил президент.

А на экране Вольтер печально процитировал собственные стихи:

Что жизнь, коль за свершенные деянья
Не суждено в посмертье воздаянье?..
Все может быть прекрасно — надежды прочен плен.
Прекрасно все сейчас — то лишь иллюзий тлен.

Вольтер протянул руку и нежно коснулся груди Жанны.

— Кажется, дела у нас идут не слишком хорошо. Мы можем никогда больше не встретиться… Но если мы все же встретимся снова — клянусь, я изменю определение «человек».

Экран погас.

Президент торжествующе рассмеялся.

— Ты сделал это! Прекрасно! — Он похлопал Нима по плечу. — Теперь мы можем выпутаться из этой неприятной истории. Свалим все на Марка и Сибил.

Ним неловко улыбался, а президент расхаживал по кабинету и неудержимым фонтаном извергал грандиозные планы на будущее, обещал Ниму всяческое покровительство и поддержку в продвижении по службе. Ним, в общем-то, понял содержание дебатов, однако информация, которая за последние несколько минут прошла у него на глазах через виртуальное пространство, складывались в очень странную и непростую картину. Во всех пластах информации Ним заметил нечто странное, и это странное всерьез обеспокоило его.

Ним знал, что Марк предоставил Вольтеру доступ ко всевозможным методикам — хотя это и было серьезным нарушением правил обращения с симуляторами. И что, собственно, искусственно созданная личность, заведомо ограниченная в возможностях, может такого сделать с какими-то добавочными соединениями сети? Разве что порыскать по сети, подбирая повсюду дополнительные поддерживающие программы, да еще программы по отслеживанию новых возможностей?

И Вольтер, и Жанна получили при подготовке к дебатам огромные объемы памяти, целое отдельное королевство в компьютерном пространстве, принадлежащее только им двоим. Однако пока они упражнялись в краснобайстве и оттачивали свои речи, растекшись по всей сети… не могли ли они сработать, как заражающий агент? Проходя сквозь самые разные базы данных, не могли ли они оставить в разных местах скрытые оттиски фрагментов собственной личности?

Каскад данных, который Ним только что наблюдал, свидетельствовал в пользу того, что это не только возможно, но даже вполне вероятно. Определенно — в последние несколько часов нечто использовало в своих тайных целях те огромные массы данных, которые перерабатывали компьютеры «Технокомпании».

— Нам придется прикрыть наши задницы каким-нибудь официальным заявлением, — увлеченно вещал президент. — Стоит только чуть-чуть просчитаться — и все это просто взлетит на воздух!

— Да, сэр.

— Селдона будем держать подальше. Чтобы никаких намеков о нем имперским служкам, понятно? Потом он нас отблагодарит — когда станет премьер-министром.

— Да, сэр, конечно же, да, сэр.

Ним лихорадочно размышлял. Он по-прежнему получал стабильный дополнительный доход от этого парня, Оливо. Постоянно держать Оливо в курсе всех событий не составляло особого труда. Конечно, это было прямым нарушением его контракта с «Технокомпанией», ну и что с того? Должен же человек как-то сводить концы с концами, правильно? Каждому охота заработать на кусок хлеба, и желательно — с маслом. Ниму просто повезло, что президент сейчас потребовал сделать то, за что Оливо ему, Ниму, уже заплатил, — уничтожить симы. Кому будет хуже от того, что человек дважды получит деньги за одну и ту же работу?

Или, может, только за видимость работы? Ним пожевал губу. В конце концов, кому какое дело до кучки циферок?

И вдруг Ним застыл. Его как громом поразила мысль: а исчезли ли на самом деле вспомогательные симуляторы — ресторанчик, Официант, улица? Обычно они постепенно рассасывались, когда надобность в них отпадала. Симуляторы — это комплексные программы, сами по себе они просто не в состоянии остановить все сложные взаимодействия своих внутренних подпрограмм, которые отключаются почти одновременно. Но это сплетение симов было слишком необыкновенным… Может, они и в этом не такие, как остальные?

— Ну, что, готово? Прекрасно! — Президент снова похлопал Нима по плечу.

Ним чувствовал себя усталым, выжатым, как лимон. Когда-нибудь ему еще придется объясняться с Марком… Уничтожено столько трудов…

Но Марк и Сибил исчезли, растворились в толпе Колизея.

Мало того, они не появились и на работе, и даже не вернулись больше в свои прежние квартиры. Они пустились в бега. И вместе с ними пропала надежда на Юнинское Возрождение, развеялась в воздухе вместе с дымом, потонула в разгуле жестокости, когда в секторе начались поджоги и общественные беспорядки.

Даже Ниму было жаль, что такая прекрасная идея с треском провалилась, что Возрождение так и не состоялось. Такая продвинутая, пассионарная идея! Вольтер и Жанна должны были стать чем-то вроде последней, решающей капли в разрешении извечного спора между Разумом и Верой. Но Империя в конце концов задавила эту пассионарность. Империи нестабильность не нужна.

Естественно, все выступления тиктаков тоже должны быть решительно подавлены. Ним запечатал найденный у Марка блок данных о состоявшихся восемь тысяч лет назад дебатах, в которых участвовали те самые симы. Несомненно, эти «роботы», чем бы они ни были, были слишком сомнительным вопросом, чтобы выставлять его на обсуждение в любом разумном обществе.

Ним вздохнул. Он-то прекрасно знал, что всего лишь разорвал электрические цепи. Профессионалы никогда о таком не забывают.

Это было мучительно больно — видеть, как это происходит. Как все просачивается у тебя сквозь пальцы, словно горсть цифр-песчинок сыплется куда-то в неясные глубины виртуального сим-времени.


ВСТРЕЧА

Р. Дэниел Оливо придал своему лицу выражение сосредоточенного внимания. Такая маленькая, тесная комнатка вряд ли способна была вместить его дурное настроение.

А Дорс восприняла это как уступку ее привычкам. Она жила среди людей и полагалась на выражение их лиц и жесты, непроизвольные, а потому чаще всего искренние, выдающие истинные чувства. Дорс не имела ни малейшего понятия о том, чем Оливо занимается большую часть времени. Может быть, роботов достаточно много, чтобы образовать целое сообщество? Она никогда об этом не задумывалась. А в те редкие минуты, когда ее посещала такая мысль, Дорс только удивлялась: как это ей раньше не приходило в голову? Но вот он заговорил…

— Симуляторы личностей надежно уничтожены?

Дорс старалась говорить ровно и спокойно, чтобы голос не выдал ее волнения.

— По-видимому, да.

— Какие есть тому доказательства?

— В «Технокомпании» уверены, что это так.

— Человек из «Технокомпании», который работает на меня, не так уж уверен в этом.

— Он твой шпион?

— Мне необходимо иметь несколько выходов на любую критическую ситуацию. Нужно было подавить стремление тиктаков к независимости и подорвать идею Юнинского Возрождения — это слишком сильные дестабилизирующие факторы. Мне казалось, что будет достаточно воздействовать на ситуацию через эти личностные симуляторы. Однако я не предполагал, что сейчас специалисты-компьютерщики не настолько хорошо разбираются в своем деле, как их коллеги пятнадцать тысяч лет назад.

Дорс нахмурилась.

— А такой уровень рассеивания… разве допустим?

— Не забывай о Нулевом Законе.

Дорс сумела справиться со своими чувствами, и они никак не отразились ни в выражении ее лица, ни в голосе.

— Надеюсь, симуляторы действительно уничтожены.

— Я тоже. Но мы должны знать это наверняка.

— Я наняла нескольких специалистов, чтобы отыскать их следы в компьютерной сети Трентора. До сих пор ничего не обнаружено.

— Гэри об этом знает?

— Нет, конечно.

Оливо внимательно посмотрел ей в глаза.

— Он и не должен ничего узнать. Мы с тобой должны не просто заботиться о его безопасности, чтобы он мог плодотворно работать. Мы должны еще и направлять его изыскания.

— Обманом?

Лицо Оливо снова застыло — он смотрел, не моргая, и ни один мускул на его лице не двигался.

— Так должно быть.

— Мне не нравится его обманывать.

— Напротив, ты помогаешь ему. Помогаешь избежать ненужных ошибок.

— Мне… Это вызывает у меня эмоциональные затруднения…

— Блокируй их. Ты очень человечна — можешь воспринимать это как комплимент.

— Мне бы хотелось делать Гэри только хорошее — к примеру, защищать его… Но не обманывать.

— Конечно, — лицо Оливо по-прежнему оставалось неподвижным, как маска. — Но таким образом ты тоже защищаешь его. Мы живем сейчас в самую зловещую и страшную эру за всю истории Галактики.

— Гэри тоже начинает это подозревать.

— Расцвет Нового Возрождения на Сарке — это отдаленная опасность, одна из многих, с которыми нам уже пришлось столкнуться. Но то, что они раскопали эти древние личностные симуляторы, — гораздо опаснее. Беспорядки в секторе Юнин — всего лишь первые признаки того, что может произойти. Исследование этих симуляторов может привести к возникновению совершенно новой расы роботов. Этого нельзя допустить, поскольку это угрожает провалом всей нашей миссии.

— Я понимаю. Я пыталась уничтожить ферритовые контейнеры с симуляторами…

— Знаю, это все было в твоих докладах. Не вини себя.

— Я хотела бы сделать больше, но я слишком занята, охраняя Гэри.

— Понимаю. Как бы то ни было, крайне нежелательно, чтобы древние личностные симуляторы снова появились здесь.

— Почему? — не поняла Дорс.

— Я говорил тебе о примитивной теории истории, на которую мы опирались в течение десятка тысячелетий. Это грубая модель психоистории. Так вот, согласно этой теории, симуляторы, которых я… которых мы подавили восемь тысяч лет назад, в эти дни снова выйдут на сцену истории…

— Ваша теория настолько хороша, что предсказывает даже это?

— Как заметил однажды Гэри, история склонна к повторениям, но она не заикается. Я понимаю, что невозможно было уничтожить абсолютно все копии личностных симуляторов, рассеянные по всей Галактике. — Оливо поднял руки и пристально посмотрел на них, словно изучая. — Когда у мятежных общественных элементов пробуждается вкус к такого рода вещам, они появляются в истории снова и снова.

— Как жаль, что мне не удалось уничтожить их сразу!

— Боюсь, в это дело вмешались такие силы, воздействие которых ты не можешь просчитать. Не стоит печалиться из-за перемены погоды. Вместо этого надо готовится к медленной и долгой смене климата.

Оливо погладил Дорс по руке. Она посмотрела ему в лицо. Наверное, для того, чтобы ее успокоить, Оливо снова вернулся к полному воспроизведению человеческой мимики, включая даже движения адамова яблока, когда он глотал. Для этого потребовалось подключить лишь несколько дополнительных подпрограмм, но Дорс оценила его внимание.

— Значит, я теперь могу полностью посвятить себя охране Гэри? И забыть о симуляторах?

— Да. Я сам ими займусь. Я должен найти способ нейтрализовать их воздействие. Эти симуляторы — крепкий орешек. Но я знаю их, я работал с ними — давным-давно.

— Как они могут быть крепче, чем мы? Чем ты?

— Они симулируют людей. А я — совсем другое существо. Как и ты.

— Но ты ведь справлялся с обязанностями премьер-министра…

— Я действовал, как человек — отчасти. Для нас это прекрасный способ заслужить всеобщее уважение. Очень тебе рекомендую.

— Отчасти?

Оливо мягко сказал:

— Есть много такого, чего мы просто не можем делать.

— Но я веду себя, как человек. Я общаюсь с людьми, я работаю…

— Но дружба, семья, вся сложная сеть взаимоотношений, которая соединяет человечество в одну общность, в коллектив, — все эти мелкие, тонкие особенности человеческого поведения нам недоступны.

— Но я и не хочу…

— Вот именно. Ты тонко и точно настроена на определенную задачу.

— Но ведь ты руководил людьми. Как премьер-министр…

— И я достиг своего предела. И потому оставил этот пост.

— При тебе в Империи все было хорошо…

— И постепенно пришло в упадок. Как и предполагал Гэри. А наша примитивная теория истории даже не смогла этого предсказать.

— Но зачем тогда ты посоветовал Клеону назначить его премьер-министром?! — вспылила Дорс.

— Он должен достичь такого общественного положения, которое даст ему достаточно свободы в решениях и достаточно власти, чтобы реально воздействовать на имперскую политику — тогда, когда он начнет лучше понимать психоисторию. Гэри Селдон может стать временным ограничивающим фактором огромной мощности.

— Но эта работа может отвлечь его от создания психоистории!

— Нет. Гэри найдет, как использовать свой опыт и свои разработки. Одна из его сильных сторон — которая, кстати, довольно часто встречается у людей с таким высоким уровнем интеллекта, как у него, — состоит в том, что он умеет извлекать уроки из любых жизненных перипетий.

— Но Гэри не хочет становиться премьер-министром!

— В самом деле? — Оливо приподнял бровь, выражая удивление.

— Разве его личные чувства не имеют никакого значения?

— Мы здесь для того, чтобы направлять человечество, не позволяя ему бродить без цели, растрачивая свой потенциал.

— Но опасность…

— Он нужен Империи. И что еще более важно — ему нужно стать премьер-министром, пусть даже сам он пока об этом и не догадывается. Став премьер-министром, он получит доступ ко всем необходимым ему данным обо всей Империи — для того, чтобы применять психоисторию на практике.

— У него и так уже собрано очень много данных…

— Для разработки полной действующей модели истории потребуется гораздо больше наблюдений. Кроме того, в будущем ему понадобится реальная власть, чтобы иметь возможность действовать по-крупному.

— Но это «по-крупному» может оказаться фатальным. Такие люди, как, например, этот Ламерк, — я уверена, они могут быть опасными.

— Согласен. Именно потому я полагаю, что забота о безопасности Гэри — твоя первостепенная задача.

— Иногда я готова сорваться, мои суждения…

— В эмоциональном плане ты гораздо более точное подобие человека, чем я. Поэтому научись принимать как должное все неприятные следствия этого.

Дорс кивнула.

— Мне бы хотелось видеться с тобой почаще. У меня возникает столько вопросов…

— Я очень много путешествую по Империи, разбираюсь с теми делами, которые могу решить только я. Я не был на Тренторе с тех пор, как оставил пост премьер-министра.

— Ты уверен, что для тебя не опасно так много путешествовать?

— У меня очень хорошие средства защиты от любых сканирующих устройств, которые могут определить мою истинную природу. А у тебя защита еще лучше, поскольку ты более естественна.

— И все же я не могу пройти сквозь экран-детектор полного сканирования, такой, как вокруг Императорского Дворца.

Оливо покачал головой.

— Да, когда появилась эта новая технология, она заметно ухудшила нашу способность скрывать свою природу. Когда я был премьер-министром, мне удалось избежать разоблачения только потому, что никто не отважился меня проверить.

— Таким образом, я не могу защищать Гэри, пока он во Дворце.

— А тебе и не придется его там защищать. Когда он станет премьер-министром, ты сможешь вместе с ним проходить мимо любых детекторов. Кроме того, самые мощные детекторы применяются только в особых случаях.

— А пока он не стал премьер-министром…

— Опасность наиболее велика.

— Ну, хорошо, я буду заниматься исключительно безопасностью Гэри. Я совершенно не против, если этих симов возьмешь на себя ты.

— Боюсь, симы и весь Сарк займут меня полностью и надолго. Я заходил в Колизей в секторе Юнин, посмотрел на то безобразие, которое они там устроили. Ну, что ж, проблема тиктаков заняла людские умы — как мы и хотели.

— А эти тиктаки, они действительно не могут достичь нашего Уровня самосознания?

Губы Оливо впервые за все время свидания изогнулись в Улыбке.

— Почему бы и нет?

— Если люди будут их направлять?

— Они очень скоро смогли бы составить нам конкуренцию.

— Значит, наше великое предназначение…

— Можно было бы выбросить на мусорную кучу.

— Такая перспектива меня совсем не радует, — сказала Дорс и покраснела.

— И все древние запреты, тщательно разработанные для таких, как мы, перестанут действовать — возможно, навсегда.

— Так говорит твоя… наша теория истории?

— Она не настолько хороша, чтобы что-то говорить. Но в отличие от всех предпосылок к стабильности, которые обеспечили долгое благополучное существование Империи, симуляторы личностей — фактор дестабилизации. К чему это все приведет? Никто — ни люди, ни роботы — этого не знает. — Лицо Оливо снова утратило всякое выражение — словно от невыносимой тяжести возложенной на него задачи. — Мы обязаны, насколько хватит наших сил, повернуть ход истории на благо людей.

— И Гэри.

— И его — в особенности.

ЧАСТЬ 3 ГОСУДАРСТВО

АКАДЕМИЯ, РАННЯЯ ИСТОРИЯ — …первые упоминания о психоистории как о возможной научной дисциплине относятся к раннему периоду политической деятельности Селдона, о котором сохранилось относительно мало достоверных сведений. Хотя Император Клеон возлагал большие надежды на возможности психоистории, эта наука считалась в широких политических кругах чем-то отвлеченным, несущественным, а зачастую ее вообще принимали за шутку. Такое отношение к психоистории во многом можно объяснить интригами самого Селдона, который никогда не называя свои психоисторические разработки тем, чем они являлись на самом деле. Даже в течение этого раннего периода он, вероятно, понимал, что широкое распространение знаний о психоистории и основанные на этих знаниях политические решения приведут к снижению достоверности научных психоисторических предсказаний, — поскольку всегда найдется немало желающих предотвратить нежелательные для себя предсказанные события или извлечь какую-нибудь личную выгоду, исходя из выводов психоистории. Некоторые могут назвать Селдона эгоистом за «сокрытие» методов психоистории, однако не стоит забывать о напряженности политической жизни в те далекие дни…

«ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Глава 1

Гэри Селдону позвонила его секретарша и сообщила, что Марджетта Мунроуз просит ее принять.

Гэри взглянул на трехмерное голографическое изображение энергичной дамы, повисшее перед ним в воздухе.

— М-м-м… А кто она такая?

Обычно секретарша не прерывала его во время работы, за исключением тех случаев, когда дело было действительно важным.

— По нашим данным, она — ведущий журналист и политический обозреватель мультимедийного комплекса…

— Это все понятно, но почему вы сочли ее просьбу настолько важной, что оторвали меня от работы?

— Согласно перекрестному опросу общественного мнения она входит в число пятидесяти самых известных людей на Тренторе. И я предположила…

— Никогда о ней не слышал, — сказал Гэри, уселся в кресле поудобнее и пригладил волосы ладонью. — А, наверное, должен был слышать. Полный фильтр, пожалуйста.

— Прошу прощения, фильтры сейчас проходят профилактику у них разладилась регулировка… Если…

— Черт возьми, они у вас уже целую неделю не работают!

— Прошу прощения, но наемный механик, который устанавливал новую регулировку, допустил брак в работе…

Да, последнее время механики — они из самых высокоорганизованных тиктаков — слишком часто дают сбои… А после беспорядков в секторе Юнин случались даже разбойные нападения на механиков. Гэри вздохнул и сказал:

— Ладно, все равно включите ее.

Гэри так давно привык пользоваться голофильтром, что сейчас, при прямом разговоре по видеофону, просто не мог скрыть свои чувства. Служащие Клеона обеспечили Селдона прекрасным программным набором мимики и жестов. Чтобы должным образом общаться с Имперскими Советниками, передатчик голоса Гэри был модулирован и приобрел глубокий, приятный тембр и доверительные нотки. Если Гэри хотел, он мог даже запустить подпрограмму с нужным набором слов. Он делал такое довольно часто — прибегал к помощи этого усовершенствованного автоответчика, когда нужно было объясняться с кем-то просто и кратко.

— Господин академик! — радостно начала Мунроуз. — Я очень вам благодарна за то, что вы согласились немного со мной побеседовать.

— О математике? — невозмутимо спросил Гэри. Дама весело рассмеялась.

— О, нет, что вы! Для меня это слишком сложно. Я представляю миллиарды любопытных умов, которые хотели бы знать, что вы думаете о положении дел в Империи, о Кватананском вопросе, о…

— О чем, вы говорите?

— Кватанан — диспут о межзональном урегулировании.

— Впервые об этом слышу.

— Но как же… Вы же наш будущий премьер-министр. — Она, кажется, искренне удивилась, но Гэри вовремя напомнил себе, что у нее скорее всего просто очень хороший голофильтр учтивости.

— Что ж, вполне возможно. Но пока я не премьер-министр, меня эти вопросы совершенно не касаются.

— Чтобы члены Верховного Совета могли сделать правильный выбор, им, конечно же, хотелось бы знать мнение кандидатов по самым важным вопросам имперской политики заранее, — заявила журналистка.

— Сообщите вашим зрителям, что я берусь выполнять домашнее задание непосредственно перед тем, как его сдать.

Журналистка мило улыбнулась, из чего Гэри заключил, что у нее действительно очень хороший фильтр. По собственному, уже достаточно богатому, опыту общения с представителями прессы Гэри знал, что журналисты становятся просто бешеными, когда от них пытаются отмахнуться. Им почему-то кажется совершенно естественным, что если их глазами видит мир многомиллионная аудитория, то на них лично лежит груз моральной ответственности за всех зрителей.

— А что вы можете сказать о беспорядках в секторе Юнин? О них-то вам наверняка известно все. И о потере — хотя кое-кто предпочитает говорить «о побеге» — симуляторов Вольтера и Жанны д’Арк?

— Мое Отделение Математики не занимается этими вопросами, — сказал Гэри. Клеон посоветовал ему держаться как можно дальше от всех неприятностей с симами.

— Ходят слухи, что симы поступили именно из вашего Отделения.

— Действительно, их обнаружил один из наших исследователей. Но мы передали все права на них этим людям… Как же называется это объединение?..

— «Технокомпания» — вы наверняка прекрасно это знаете.

— М-м-м… Да-да, конечно.

— Признаться, вы не очень-то убедительно играете роль рассеянного профессора.

— А вы полагаете, что я должен бегать взад-вперед по кабинету или, может, даже убежать куда-нибудь и спрятаться?

— Мировая общественность, вся Империя имеет право знать…

— Но почему вы считаете, что я должен терпеть все, чего только пожелает общественность?

Губы журналистки изогнулись в улыбке, которую чувствительный фильтр пропустил — очевидно, мадам Мунроуз окончательно решила представить это интервью как выражение пожеланий общественности.

— Вы скрываете факты, которые затрагивают интересы общества…

— Мои исследования затрагивают только мои собственные интересы.

Журналистка пренебрежительно отмахнулась.

— А что вы скажете как математик о тех, кто считает, что полные симуляторы реальных личностей глубоко аморальны?

Гэри ужасно недоставало собственного фильтра учтивости. Он был уверен, что успел о чем-то проговориться, а потому приложил все, усилия, чтобы сохранить хотя бы невозмутимое выражение лица. Надо поскорее перевести разговор на менее скользкую тему.

— Насколько вообще реальны эти симуляторы? Кто-нибудь знает?

— Они определенно показались вполне реальными и вполне человечными всем, кто присутствовал на дебатах. — Брови журналистки чуть приподнялись.

— Мне очень жаль, но я там не был и передачу тоже не смотрел. У меня, понимаете ли, очень много дел.

По крайней мере, это была правда. Мунроуз нахмурилась и подалась вперед.

— Вы так сильно заняты своей математикой? Ну, что ж, тогда расскажите нам, пожалуйста, о психоистории.

Гэри подумал, что слишком долго сидит с деревянным выражением лица — это могут не правильно истолковать. Он заставил себя улыбнуться.

— Это всего лишь слухи.

— Из конфиденциальных источников мне стало известно, что Император ценит вас в первую очередь из-за этой так называемой теории истории.

— Из каких же это источников?

— Сейчас я задаю вопросы, сэр…

— С чего вы взяли? Я по-прежнему служу обществу, я — профессор. А вы, мадам, отнимаете у меня время, которое я мог бы посвятить своим студентам.

И, коротко поклонившись, Гэри прервал связь. После того, как он просмотрел запись своей знаменитой перепалки с Ламерком, которую снял незаметно подкравшийся репортер, Гэри взял за правило прекращать любые разговоры, когда они начинали затрагивать опасные темы.

Едва Гэри откинулся на спинку кресла, как в кабинет вошла Дорс.

— Я слышала, тут был кто-то важный, о чем-то тебя выспрашивал?

— Я уже отключил ее. Докапывалась насчет психоистории.

— Ну, тогда ей суждено было быть выставленной за дверь. Психоистория! Какое загадочное сочетание слов! Будоражит воображение.

— Может, если бы я назвал это «социоисторией», люди решили бы, что это слишком скучно и оставили бы меня в покое?

— Ты никогда не смирился бы с таким противным названием! Электронный дверной щит сверкнул и затрещал, когда сквозь него прошел Юго Амариль.

— Я вам не помешал? Вы, кажется, что-то обсуждаете?

— Да нет… Так, ничего особенного. — Гэри встал и помог Юго добраться до кресла — тот все еще заметно хромал. — Как твоя нога?

Юго пожал плечами.

— Нормально.

Неделю назад к Юго подошли на улице трое головорезов и очень спокойно и доходчиво объяснили ситуацию. Их наняли, чтобы нанести Юго кое-какие повреждения — в качестве предупреждения, о котором он не должен забывать. Ему переломают несколько костей, и — что особенно важно — он никак не сможет этому помешать. Главарь бандитов разъяснил Юго, что можно провести процедуру «по-хорошему», а можно и «по-плохому». Если Юго станет сопротивляться, его измолотят так, что от костей останутся только мелкие щепочки. Это — «по-плохому». А «по-хорошему» — они просто сломают ему голень одним быстрым и точным ударом. Потом Юго рассказывал:

— Я немного поразмыслил, а потом сел прямо на тротуар и вытянул вперед левую ногу. Положил ее так, чтобы бордюр приходился пониже колена. И их главный пнул меня — как раз туда, куда нужно. Чистая работа — сломалось ровно и с первого раза.

Гэри пришел в ужас. Пресса, естественно, тотчас же вцепилась в эту историю. Единственное, что Гэри сказал журналистам: «Насилие — последний козырь дилетантов».

— Медтех сказал, что должно зажить через недельку, — сказал Юго, когда Гэри помогал ему садиться. Кресло немедленно изменило форму, подстраиваясь под фигуру Юго.

— Имперская служба безопасности до сих пор не выяснила, кто это сделал, — сказала Дорс, расхаживая по кабинету из стороны в сторону.

— Да таких, кто. мог, полным-полно. Они, кстати, вполне могли напасть на меня только потому, что я — далити.

Юго улыбнулся. Улыбка на его лице смотрелась несколько странновато из-за большого кровоподтека на нижней челюсти. На самом деле стычка с бандитами проходила далеко не так тихо и мирно, как он рассказывал.

Дорс злилась, вышагивая по кабинету.

— Если б только я там вовремя оказалась!..

— Ты не можешь быть сразу во всех местах, — мягко успокоил ее Гэри. — Собственно, Юго, Имперская спецслужба считает, что это «предупреждение» предназначалось не тебе.

Юго криво усмехнулся.

— Могу представить кому. Тебе, наверное?

— Это «сигнал», как сказал один из них. Дорс резко повернулась к мужу и спросила:

— Что за сигнал? Предупреждение, — ответил Юго. — Политическое.

— Ну, понятно! — возмутилась Дорс. — Ламерк не отважился Ударить по тебе напрямую, но оставил…

— Весьма заметную визитную карточку, — закончил за нее Юго. Дорс хлопнула в ладоши.

— Мы должны рассказать Императору! Гэри рассмеялся.

— Ты же историк, Дорс. Насилие всегда играло огромную роль в вопросах наследования. И не думаю, что Клеон так уж далек от реальности.

— Как Император — да, конечно, — не сдавалась Дорс. — Но ведь речь идет всего лишь о месте премьер-министра…

— Власти слабеют и повсюду сдают свои позиции, — язвительно сказал Юго. — Надоедливые далити устраивают неприятности, и вся Империя катится в тартарары. Или впадает в это маразматическое Возрождение. Это, наверное, тоже далитанский заговор, как вы думаете, а?

Гэри сказал:

— Когда еды не хватает, едоки быстро забывают о хороших манерах.

— Готов поклясться, что Император уже давно проанализировал ситуацию, — сказал Юго.

Дорс снова принялась расхаживать из стороны в сторону.

— В истории есть масса примеров: Императоры, которые слишком хорошо все анализируют, обычно плохо кончают, а те, кто склонен все упрощать, обычно оказываются на высоте.

— Прекрасно проанализировано! — заметил Гэри, но Дорс не поняла его шутки.

— Кстати, я, вообще-то, пришел рассказать о том, что сделал, — сказал Юго. — Я закончил согласование исторических данных по Трентору с уточненными уравнениями Селдона.

Дорс так и не перестала ходить туда-сюда по кабинету, заложив руки за спину, но Гэри сразу переключился на новую тему. Он наклонился к Юго и сказал:

— Вот здорово! И насколько их хватило?

Юго загадочно улыбнулся, вынул ферритовый куб с данными и вставил в гнездо проектора на столе у Гэри.

— Смотрите!

История Трентора насчитывала, по меньшей мере, восемнадцать тысячелетий, хотя о раннем периоде сохранилось очень мало достоверных сведений. Юго ухитрился вместить весь океан данных о планете в трехмерное изображение. Вдоль одной оси располагались показатели экономики, вдоль другой — показатели социального развития, третье измерение отражало политическое положение Трентора. Каждому измерению соответствовала своя область отображения; они по очереди обрели видимую форму и зависли над рабочим столом Гэри Селдона. Вся эта обманчиво хрупкая конструкция была размером в человеческий рост и находилась в непрерывном движении — плоскости деформировались, в них открывались полости, они расслаивались, слои накладывались один на другой… Сквозь внешний слой просвечивали внутренние потоки различных показателей с цветовой кодировкой данных.

— С виду похоже на орган, пораженный раковой опухолью, — сказала Дорс. Юго нахмурился, и она поспешно поправилась:

— Но все равно довольно мило.

Гэри захихикал. Дорс иногда бывает жутко нетактичной, и, когда такое случается, она обычно не имеет ни малейшего представления о том, как исправить неловкость. Затем вниманием Гэри полностью завладела переливающаяся разными цветами модель, которая зависла над столом. Она все время шевелилась, отдельные участки то вздымались, то опадали — казалось, что это некое фантастическое живое существо. Переливающаяся в непрерывном движении модель представляла собой соединение множества различных векторов, огромного потока данных, собранных из опыта бесчисленных человеческих жизней.

— В этом вот, раннем, периоде данные немного неполные, — пояснил Юго. Поверхность модели на указанном участке немного подергивалась и время от времени покрывалась рябью. — Малое разрешение, и к тому же довольно низкая численность населения… Когда мы будем рассматривать модель всей Империи, таких трудностей не предвидится. Видишь вот эти социальные структуры в поле Дэ-два?

— Неужели эта модель отражает все-все на Тренторе? — спросила Дорс.

Юго ответил:

— Не все, ясное дело. Понимаешь, чтобы модель была точной и адекватной, очень важно не слишком вдаваться в подробности. К примеру, тебе не нужно знать имя владельца космического корабля, чтобы вычислить летные характеристики.

Гэри показал на быстрый скачок социального вектора и сказал:

— Вот когда меритократия получила признание — в третьем тысячелетии. Потом последовала эра, когда всем завладели монополии, и из-за этого на Тренторе начался застой. Что спровоцировало жестокость и непреклонность.

По мере того как улучшались достоверность и качество исходных данных, модель становилась все более стабильной. Юго запустил ее на быстрый просмотр всего цикла, и пятнадцать тысячелетий пролетели перед ними за какие-нибудь три минуты. Зрелище поражало воображение — у пульсирующего многоцветного сфероида отрастали мириады новых ответвлений, модель непрерывно развивалась и бесконечно усложнялась. Безумно разросшаяся структура отражала сложность строения Империи гораздо нагляднее, чем любая напыщенная речь Императора.

Юго давал пояснения:

— Вот это перекрытие слоев показывает, насколько правильны реконструкции прошлого по уравнениям Селдона. Вот, желтым цветом.

Это не мои уравнения! — по привычке поправил его Гэри. Когда-то давно они с Юго пришли к выводу, что для того, чтобы с помощью психоистории предсказывать будущее, сперва нужно попробовать реконструировать прошлое — для проверки правильности уравнений. — Эти уравнения — результат…

— Смотри, и все.

Вдоль всей темно-синей бугристой плоскости данных тянулось ярко-желтое комковатое образование, плотно прилегающее к синей основе. С первого взгляда Гэри показалось, что желтая и синяя фигуры совершенно одинаковы, как однояйцевые близнецы. Желтая фигура повторяла все искривления, выпуклости и впадины синей, обе были одинаково наполнены бурлящей энергией истории. Каждая морщина, каждый выступ на этих бугристых плоскостях воплощали в себе многие миллиарды человеческих побед и трагедий. Каждая отметина на поверхности была когда-то грандиозным бедствием.

— Похоже, что… они одинаковые! — прошептал Гэри.

— Точно! — сказал Юго.

— Теория подтверждается практикой…

— Йе-хо-о-о! Психоистория работает!

Гэри задумчиво смотрел на изгибы цветных плоскостей.

— Я и подумать не мог…

— Что они так хорошо сработают? — Дорс встала у Гэри за спиной и пригладила его волосы.

— Ну да…

— Ты столько лет возился с этими уравнениями, подбирая нужные переменные… Они просто не могли не сработать!

Юго улыбнулся.

— Побольше бы людей разделяли твою веру в математиков! Но ты забываешь об эффекте воробья.

Дорс, внимательно рассматривая мерцающие плоскости, прокручивала всю историю Трентора заново — теперь помедленнее, чтобы отыскать расхождения между истинной историей и реконструкцией по уравнениям Селдона. Расхождений было очень и очень мало. И, что самое главное, их количество не увеличивалось со временем.

Не отрывая взгляда от экрана, Дорс медленно переспросила:

— Воробьи? Мы иногда держим птиц как домашних животных, но, конечно…

— Представь, что воробей начнет махать крыльями точно над экватором. Циркуляция воздуха от этого если и изменится, то совсем на чуть-чуть. Но если этот перепад давления без изменений распространится к полюсам, то там от одного взмаха воробьиных крыльев может подняться целый торнадо.

— Но это же невозможно! — Дорс уставилась на Юго, явно что-то недопонимая.

Гэри сказал:

— Только не путай эту поговорку с потерявшимся гвоздем из конской подковы. Конь — это такое легендарное животное, на котором перевозили грузы. Помнишь, всадник проиграл сражение, а потом потерял все королевство из-за того, что из подковы его коня выпал гвоздь. Крупные неприятности случились из-за маленькой, но существенной причины. Это аксиома: феномен случайности демократичен. Незначительные несоответствия в каждой паре взаимозависимых переменных могут привести к очень большим изменениям.

Какое-то время они обсуждали этот вопрос. Как и на любом другом из миров, метеорология на Тренторе обладала кошмарной чувствительностью к исходным условиям. Взмах воробьиных крылышек на одной стороне планеты, распространяясь по переменчивым средам, мог через неделю превратиться в настоящий ураган на другой стороне планеты. Никакой компьютер не мог смоделировать все мельчайшие зависимости, которые влияют на погодные условия, а потому невозможно было точно и достоверно предсказывать погоду.

Дорс указала на скопление данных.

— Но тогда… значит, все это — неверно?

— Надеюсь, что нет, — сказал Гэри. — Погода может меняться по несколько раз в день, но климат остается прежним.

— Ну… Тогда не удивительно, что тренторианцы предпочитают закрытые помещения. На открытом пространстве может быть опасно.

— То, что наши уравнения достоверно описывают историю Трентора, свидетельствует еще и вот о чем: оказывается, незначительные отклонения в ходе истории могут сглаживаться, — сказал Гэри.

Дорс оставила его шевелюру в покое. — Это что же, значит, люди для истории не имеют значения?

— Большинство биографий убеждают нас, что люди — мы — важны. Но для психоистории дело обстоит по-другому, — осторожно сказал Гэри.

— Я как историк не могу с этим согласиться!

— Посмотрите на данные, — вмешался Юго.

Они посмотрели. Юго укрупнил изображение и до предела сгладил детализацию.

Для обычных людей история проявляется посредством искусства, мифов и религиозных ритуалов. Люди познают историю на конкретных примерах, так сказать, с близкого расстояния: им запоминаются строения, законы, имена исторических деятелей. А Гэри и Юго оказались сейчас в положении тех самых воробьев, которые порхают высоко над землей, даже не задумываясь о том, что там, внизу, кто-то может жить. Сверху они видели только грандиозные изменения земной поверхности, медленные и неотвратимые.

— Но люди должны что-то значить!

В голосе Дорс дрожал отзвук последней слабой надежды. Гэри знал, что где-то в глубине ее души запрятаны строгие директивы Нулевого Закона, но все же на первом месте у нее стояли настоящие человеческие чувства. Она была гуманисткой по натуре и верила в силу и значимость каждой отдельной личности — и вдруг она столкнулась, образно говоря, с грубым, безразличным, механистичным отношением к человеку.

— Люди имеют значение для истории, но, к сожалению, немного не в том смысле, как тебе хотелось бы, — мягко пояснил Гэри. — Мы рассматриваем в отдельности особые социальные группы, которые являются теми осями, вокруг которых вращаются важные исторические события.

— Гомосексуалисты, к примеру, — подсказал Юго.

— Их примерно один процент в любой человеческой популяции, и это стабильная малая переменная, которую нужно учитывать при расчетах воспроизводства населения, — объяснил Гэри. — Однако в общественной жизни они очень часто бывают великими мастерами импровизации, которые доводят свой стиль до совершенства и диктуют обществу моду — в соответствии со своим вкусом и своими капризами. У них словно есть некий внутренний компас, который безошибочно указывает на любое социальное новшество, едва оно успевает появиться. Поэтому они оказывают на развитие общества очень заметное влияние, которое никак не пропорционально их численности. Очень часто эти люди становятся живым индикатором грядущих перемен в социальном устройстве.

Юго подхватил:

— Вот мы и предположили: а не могут ли они быть каким-нибудь решающим фактором? Что будет, если исключить их из общества? Поможет ли это решить уравнение?

— А почему отклонения в истории выравниваются? — спросила Дорс.

Гэри предпочел, чтобы на этот вопрос ответил Юго.

— Видишь ли, пресловутый эффект воробья имеет и положительные стороны. Неупорядоченные, хаотичные системы можно подловить в нужный момент — и совсем легонько подтолкнуть в нужном направлении. И таким образом направить тенденции развития этих систем к нужному исходу, с минимальным уровнем отклонений от хорошо сбалансированных результатов.

— Но кто контролирует эти системы? — спросила Дорс. Юго, казалось, смутился.

— Ну, мы не… Короче, не знаем.

— Не знаете? Но ведь это же теория всей истории! Гэри спокойно сказал:

— В наших уравнениях присутствуют некоторые внутренние взаимосвязи, элементы, которым мы пока не можем найти объяснения. Некие скрытые силы.

— Но как — вы не можете понять? И Гэри, и Юго сразу сконфузились.

— Мы не знаем, как эти части системы взаимодействуют между собой, — сказал Гэри. — Новые особенности приводят к… неожиданным результатам.

Дорс сказала с напором:

— Значит, у вас на самом деле нет готовой теории, да? Гэри подтвердил:

— Нет. Мы не дошли пока до глубокого и полного понимания всех закономерностей.

Модели обычно создаются после того, как мир изучен до мельчайших подробностей. Они отражают свое время, словно эхо. Автоматическая планетарная механика могла возникнуть после того, как появились часы. Представление о Вселенной как о цифровой системе могло развиться только после того, как появился компьютер. Теория непрерывности Вселенной могла появиться только после изобретения нелинейной динамики…

У Гэри был сейчас лишь прообраз модели истории, которая соответствовала его пониманию вопроса и объясняла, каким образом он станет выбирать из многих других моделей правильную, соответствующую его психоистории. Если спуститься с небес на землю, может оказаться, что именно эта модель просто больше других пришлась по вкусу Гэри Селдону…

— А кто контролирует этот контроль? — не отставала Дорс.

Гэри попытался припомнить мысль, которая мелькнула у него, но мысль ускользнула, забылась. Ничего, он знал, как подловить Дорс, — надо просто расслабиться и подумать.

— Помнишь ту шутку? — спросил он. — Как рассмешить Бога?

Дорс улыбнулась.

— Нужно рассказать ему о своих планах.

— Правильно. Вот над этим мы и подумаем, и, надеюсь, отыщем ответ.

Дорс снова улыбнулась.

— Похоже, ты пытаешься предсказать судьбу своих собственных предсказаний?

— Как ни странно, да! Тут позвонила секретарша.

— Вас вызывает Император, — сообщила она.

— Проклятье! — Гэри стукнул ладонями по подлокотникам кресла. — Шутки закончились.

Глава 2

Гэри подумал, что его охранники-гвардейцы еще, наверное, не прибыли. Но садиться сейчас за работу не стоило — все равно скоро придется уйти.

Рассеянно думая ни о чем, он позвенел монетками в кармане, потом достал одну. Монетка в пять кедов, кусочек янтарно-золотистого сплава, с одной стороны — мужественный профиль Клеона Первого (художники всегда приукрашивали внешность Императоров), с другой стороны — диск Галактики. Гэри повертел монетку в пальцах и задумался.

Допустим, толщина монетки соответствует высоте диска в правильной пропорции. Чтобы точно воспроизвести центр Галактики, в центре монетки нужно бы сделать выпуклость. Но все равно это была довольно правильная геометрическая копия Галактики.

Диск был с дефектом — на оконечности внешней ветви спирали виднелся маленький пузырек. Гэри высчитал в уме пропорцию: если вся Галактика достигает примерно ста тысяч световых лет в диаметре, то этот дефект… Пятно на диске соответствовало объему примерно в тысячу световых лет в поперечнике. Во внешних ветвях спирали пространство такого объема содержит десятки миллионов звезд.

Когда Гэри представил, какое огромное количество миров случайно исчезло из Галактики вместе с этим пятнышком, ему показалось, что металлическая поверхность Трентора разверзается у него под ногами и он проваливается в бездну, не в силах что-либо сделать.

При таких масштабах имеет ли хоть какое-нибудь значение все человечество? Множество миллиардов живых душ, спрессованных в одно микроскопическое пятнышко.

И все же люди сумели в одно мгновение распространиться по всему этому невообразимо огромному диску, по всей Галактике.

Человечество разлетелось вдоль ветвей спирали, просачиваясь по пространственно-временным тоннелям, и всего за несколько тысяч лет удобно устроилось вокруг центра Галактики. За такое ничтожное время сами ветви галактической спирали сдвинулись со своего места настолько незначительно, что перемещение было едва заметно — величественный танец Галактики подчиняется куда более медленным ритмам, и на каждое па уходит примерно полмиллиарда лет. Люди мечтали о далеких горизонтах, стремились вдаль и посылали целые рои своих кораблей сквозь сеть пространственно-временных тоннелей. По ту сторону тоннелей корабли выпрыгивали в пространство рядом с солнцами невиданной красоты — ослепительно-красными, зловеще-синими, мрачно-бордовыми.

Пятнышко на монете соответствовало такому огромному пространству, которое обычный человеческий мозг, с ограниченными возможностями приматов, просто не мог себе вообразить, кроме как в виде математической абстракции. Но тот же мозг вел людей вперед, все дальше и дальше, и вот — они покорили всю Галактику, овладели бесконечными мириадами звездных систем… и при этом до сих пор не могут по-настоящему разобраться в самих себе.

Выходит, один отдельно взятый человек не смог бы понять даже точки на галактическом диске. Однако если рассматривать все человечество, вместе взятое, то тот же самый мозг получает как бы приращение мощности и оказывается способен постичь окружающую непосредственно его часть Галактики.

И чего же он хочет? Постичь все человечество, его глубинные побуждения, таинственные порывы и взаимосвязи, его прошлое, настоящее и будущее? Он хочет понять тот загадочный, непостоянный род людской, который ухитрился прибрать к рукам всю Галактику и сделать ее своей игрушкой?

Может быть, один-единственный человек и в самом деле способен охватить своим сознанием весь этот звездный диск, встав на ступеньку выше, — и способен понять групповые эффекты, скрытые в причудливых уравнениях.

Построение закономерностей развития Трентора по сравнению с этим — просто детская игра. Для того чтобы так же разобрать Империю, потребуется охватить сознанием гораздо более обширные объемы информации.

Математика способна управлять Галактикой. Невидимые, неощутимые символы могут править.

А значит, и один-единственный человек, мужчина или женщина, тоже могут что-то значить.

Возможно. Гэри покачал головой. Головой одного-единственного человека.

«Похоже, мы пытаемся прыгнуть выше головы, разве нет? Размечтались о божественном…» — подумал Гэри.

Хватит. Пора заняться делом.

Только вот работать он не мог. Он должен был ждать. К счастью, имперские гвардейцы-охранники прибыли довольно скоро и повели Селдона по улицам Университета. Но теперь Гэри уже не смущался при виде праздношатающихся ротозеев, которые собирались в толпы у него на пути. Похоже, он начал привыкать.

— Людно сегодня, — сказал Гэри капитану гвардейцев.

— Как и следовало ожидать, сэр.

Надеюсь, вам оплачивают эскорт как сверхурочную работу.

— Да, сэр. Мы называем это «о-дэ».

— Плата за риск? «О-дэ» — значит, «опасное дежурство», да? Капитан, похоже, разволновался.

— Да, сэр…

— А если кто-нибудь станет в нас стрелять, какие приказания вы отдадите?

— Ну, если им удастся прорвать внешний периметр, то нам придется загородить вас собой. Сэр.

— И вы это сделаете? Примете на себя импульс гаусса или заряд плазмы?

Гвардеец искренне удивился вопросу.

— Конечно, сэр!

— Правда?

— Это наша работа, сэр.

Гэри был покорен безыскусной верностью гвардейца. Верностью не лично ему, Гэри Селдону, а самой идее Империи. По-рядку. Цивилизации.

Немного подумав, Гэри понял, что он и сам предан этой идее. Он должен служить Империи или хотя бы замедлить ее упадок.

Но сделать это возможно, лишь постигнув глубинную структуру всей Империи.

Вот поэтому Гэри и не нравится перспектива сделаться премьер-министром. Эта работа будет забирать у него слишком много времени, которое он мог бы посвятить своему настоящему предназначению.

Под ритмичный стук тяжелых армейских ботинок об уличное покрытие Гэри оставил неприятные мысли и стал размышлять над кое-какими уравнениями. Селдон настолько погрузился в вычисления, что капитану гвардейцев пришлось даже окликнуть его, когда они приблизились к Императорскому Дворцу. При входе на территорию Дворца они прошли обычную процедуру досмотра — гвардейцы рассыпались по окружающему участку, в воздух поднялись летающие детекторы и принялись обшаривать периметр. С виду детекторы походили на крупных золотистых пчел, которые со злобным жужжанием деловито сновали в воздухе. Гэри шел вдоль стены по дорожке, ведущей к Императорским Садам, как вдруг от стены отделился округлый золотисто-коричневый объект размером с ноготь. Непонятный кусочек стены прыгнул на Гэри и прилип к его шее. Гэри нащупал его рукой, отлепил и рассмотрел.

Это была безделушка со стимулятором, специальная нашлепка, от которой человек впадает в эйфорию, поскольку хитрая штучка впрыскивает ему в кровь порцию эндорфинов. А еще такая безделушка вырабатывает предрасположенность к когеррентным сигналам коридорного оповещения.

Гэри отбросил нашлепку. Гвардеец-охранник подобрал ее… И тут вокруг него все забегали, что-то взволнованно закричали. Гвардеец попытался выбросить безделушку…

Но внезапно его руку пронзило оранжевое острие, раздалось шипение обожженной плоти, острие вспыхнуло пламенем и мгновенно исчезло. Гвардеец вскрикнул, другой гвардеец схватил его и толкнул на землю. Пятеро охранников плотной стеной окружили Гэри со всех сторон, и больше он ничего не увидел.

Раненый гвардеец жутко кричал от боли, потом крик резко оборвался. Капитан скомандовал: «Вперед!», и Гэри пришлось идти, со всех сторон его окружали тела гвардейцев. Они добрались до Императорских Садов и пошли вниз по дорожке.

На то, чтобы разобраться с инцидентом, потребовалось некоторое время. Отследить, откуда появилась опасная безделушка, естественно, не удалось. Невозможно было даже с точностью установить, предназначалась ли она вообще именно Гэри или кому-то другому.

— Эта ловушка могла быть частью какого-нибудь дворцового заговора, — сказал капитан. — Может, она дожидалась кого-то другого, с такими же характеристиками запаха, как у вас. — Вы хотите сказать, что я тут вообще ни при чем?

— Вполне возможно. Этой таблетке понадобилось несколько лишних секунд на то, чтобы решить: нужны вы ей или нет?

— И оказалось, что нужен.

— Запах пота, аромат кожи — они специфичны, но далеко не уникальны, сэр.

— После этого приключения я, наверное, стану обливаться одеколоном.

Капитан улыбнулся.

— Хитроумную таблетку так просто не обманешь.

Подошли другие специалисты по охране, и Гэри снова представился случай обсудить степень опасности и прочие подробности происшествия. Гэри настоял на том, чтобы вернуться и осмотреть гвардейца, который подвергся действию предательской таблетки. На прежнем месте его не оказалось — пострадавшего забрала бригада «Скорой помощи». По прогнозам специалистов, парень скорее всего останется без руки. Врачи сожалеют, но Гэри не разрешат прямо сейчас увидеться с пострадавшим. Он ведь понимает, что это вопрос безопасности…

Гэри пришел пораньше, чтобы насладиться прогулкой, и хотя сам он понимал, что не прав, но упущенная возможность погулять по живому саду огорчила его гораздо сильнее, чем попытка покушения.

Сейчас он постоял, успокоился и отбросил неприятный инцидент в сторону. Он живо представлял себе операцию замещения — холодная, ледянисто-голубая сияющая рамка ограничивает полыхающий злостью багровый узел и вышвыривает его за пределы видимости. Позже… С этим можно будет разобраться попозже.

Гэри прекратил бессмысленное обсуждение инцидента, приказав гвардейцам следовать за собой. Они, конечно, попытались возражать, но Гэри был непреклонен. Он пошел напрямик через сад, с наслаждением вдыхая свежий воздух открытого пространства. Гэри Селдон шел и дышал свежим воздухом — и попытка покушения понемногу забывалась, поскольку нападение случилось и закончилось слишком быстро, чтобы придавать ему значение. По крайней мере — сейчас.

Неясные очертания башен Императорского Дворца издали напоминали причудливую паутину гигантского паука. Между отдельными частями здания и башнями протянулись подвесные мосты и воздушные переходы. Шпили башен были окутаны серебристой дымкой и мерцали, пульсировали, подрагивали в строгом беззвучном ритме, словно огромное невидимое сердце. Гэри так долго видел перед собой одни только убогие перспективы тренторианских коридоров, что не смог даже сразу охватить взглядом все это поражающее воображение великолепие.

Когда Гэри проходил между колоннами, украшенными цветами, его внимание привлекло движение наверху. Это были птицы, огромные стаи птиц из императорского авиария, они порхали в воздухе между колоннами, сверкая тысячами самых невероятных расцветок. Изысканное оперение, полупрозрачные, трепещущие крылья, причудливые виражи, которые птицы выделывали в полете, — это было ни с чем не сравнимое чарующее зрелище.

Этих птиц создали несколько тысячелетий назад императорские биоинженеры — создали искусственно, тщательно подобрав уникальные генные наборы. Стаи птиц порхали в вышине, похожие на облака или даже на облачные водопады, в которых были свои перекаты и течения. Птицы парили в восходящих потоках, на лету ловя комаров и мошек, специально для этого выпущенных садовниками. Но порыв бокового ветра мог в мгновение ока разрушить эту великолепную живую скульптуру, разогнать птиц в разные стороны.

«Вот так и с Империей», — думал Гэри. Прекрасная в своей упорядоченности, остававшаяся неизменной в течение двенадцати тысячелетий, она готова развалиться на части. Гибель Империи — словно замедленное крушение попавшей в аварию гравиплатформы. Или мучительные конвульсии — как беспорядки в секторе Юнин.

Почему? Даже когда Гэри наслаждался великолепием Императорских Садов, его математический мозг постоянно возвращался к главному вопросу.

У входа во Дворец Гэри встретился с группой детей, спешивших на встречу с каким-то важным имперским чиновником. У Гэри защемило сердце: он вспомнил о своем приемном сыне, Рейче. После того, как Юго сломали ногу, они с Дорс решили тайно отослать мальчика в закрытую школу. «Лучше убрать его подальше от опасности», — сказала Дорс.

Среди ученых только самые одаренные и самые заслуженные, те, кто достиг прочного положения в обществе, могли позволить себе воспитывать детей. А потомственное дворянство и простые граждане могли просто плодиться и размножаться, сколько им вздумается.

Приемные родители — все равно что художники, это особые люди с особым даром, они пользуются заслуженным уважением и привилегиями, у них должно быть много свободного времени для того, чтобы воспитывать счастливую и сознательную молодежь. Быть родителем — это почетная и хорошо оплачиваемая работа. Гэри очень гордился тем, что ему доверили воспитание ребенка.

Разительный контраст с группой детей представляли трое придворных с причудливо измененными телами, которые вошли следом за Гэри.

Современные биотехнологии позволяли людям превращать своих детей во что угодно — в долговязые башни, в похожие на клумбы приземистые ящики, в зеленых великанов или розовых пигмеев. И со всех концов Галактики они посылали эти произведения генной инженерии сюда, чтобы украсить ими двор Императора, где новизна и экстравагантность всегда были в моде.

Но такие чудеса природы не приживались. Человечеству тоже свойственны определенные видовые нормы. И сохранение этих корм слишком глубоко укоренилось в человеческой природе. Гэри должен был признать, что навсегда останется человеком простым и не утонченным, потому что такие вот экстравагантные чудеса казались ему омерзительными.

Тот, кто разрабатывал оформление приемной, сделал ее похожей на что угодно, только не на комнату для ожидания. Она походила на не правильной формы ящик из оплавленного стекла, которое кое-где пересекали полосы блестящей полированной керамостали. Внизу эти полосы загибались и оканчивались каплевидными утолщениями с уплощенным верхом, которые, по всей видимости, должны были служить стульями и столиками — поскольку в комнате не было больше ничего, напоминающего эти необходимые предметы.

Гэри предпочел ждать стоя, поскольку не мог даже представить, как он будет вставать с такой вот керамостальной блямбы — даже если ему удастся сообразить, как на нее сесть. Он задумался: не был ли такой эффект запланирован проектировщиком приемной?.. Внутреннее убранство Императорского Дворца было очень тонко продумано.

Это будет небольшая частная встреча — так сказали Селдону служащие Клеона. Однако пока Гэри дошел до приемной, он повстречал на своем пути множество секретарей и протокольных офицеров с помощниками, и каждый счел своим долгом представиться, когда Селдон проходил мимо. По пути Селдону пришлось миновать несколько проходных залов, роскошь убранства которых возрастала по мере приближения к императорским покоям. Речь придворных по мере продвижения Гэри к приемной тоже становилась все более изысканной. При императорском дворе встречались в основном самодовольные надутые персоны, которые все время вели себя так, словно выступали на скромном торжественном открытии памятников самим себе.

Зал был богато украшен лепными фигурами и позолотой которые в архитектуре соответствовали шелкам и драгоценностям, — и даже самый незначительный помощник секретаря был облачен в роскошный придворный мундир. Гэри при виде такого великолепия непроизвольно захотелось ступать потише и говорить шепотом. Он припомнил воскресенья на родном Геликоне и понял, что зал кажется ему похожим на церковь.

В зал вплыл Клеон, и все слуги мгновенно исчезли, просочившись наружу сквозь невидимые потайные выходы.

— Мой Селдон!

— Ваш, сир, — Гэри следовал традиции.

Император бурно приветствовал его, повозмущался по поводу очевидной попытки покушения: «Несомненно, это покушались на вашу жизнь, вам так не кажется?» — а потом подвел Гэри к огромной стене-экрану. Взмахнул рукой, и на гигантском экране появилось изображение Галактики, работа нового художника. Гэри пробормотал соответствующие случаю слова восхищения и припомнил, о чем размышлял всего час назад.

Это была меняющаяся во времени картина, которая изображала историю Галактики. Диск Галактики, в сущности, представлял собой скопление огромного количества частиц, которое вращалось на дне гравитационной воронки в космосе. И как он выглядел — зависело от того, в каком спектре из мириадов доступных человеческому глазу с помощью техники видов света на него смотрели. Инфракрасный свет пронзал Галактику насквозь и позволял разглядеть невидимые пылевые скопления и трассы. В рентгеновских лучах открывались причудливые картины взрывов раскаленного газа. Радиоволны изображали расположение смерзшихся в комки молекул и намагниченной плазмы. Каждая картина была наполнена особым значением.

Все звезды в этой гигантской карусели подрагивали и колебались под действием сложных взаимосвязей ньютоновского притяжения и отталкивания. Названия самых крупных ветвей Галактики пришли из античной мифологии — Стрелец, Орион и Персей, если считать от центра к краю. В каждой ветви располагалась Зона с таким же названием — этим как бы подразумевалось, что, возможно, где-то там находится легендарная древняя Земля. Но где она была на самом деле — не знал никто, и исследователи не обнаружили никаких неопровержимых доказательств в пользу той или иной планеты-кандидата. Тем не менее многие десятки миров претендовали на звание той самой, истинной Земли, легендарной прародины человечества. Хотя, скорее всего, ни одна не имела и малейших оснований.

В толще изогнутых ветвей галактической спирали сверкали яркие надписи — звездные вехи, подобные межевым знакам на земле. «Красоту можно снабдить пояснениями, но нельзя подвергнуть анализу, физическому или социальному», — подумал Гэри. Вот если бы он только смог найти нужный подход…

— Примите мои поздравления. Мой «Указ о безумцах» имел потрясающий успех, — сказал Клеон.

Гэри не сразу оторвался от созерцания восхитительной картины.

— Э-э-э… Сир?

— Эта ваша идея — первый результат применения психоистории.

Лицо Селдона выражало полнейшее недоумение, так что Клеон даже рассмеялся.

— Вы что, уже все позабыли? Ренегаты, которые устраивали беспорядки в надежде на то, что прославятся после смерти, — помните? Вы посоветовали мне лишить их индивидуальности и называть во всех сводках новостей просто «безумцами».

Гэри и в самом деле забыл об этом, но глубокомысленно кивнул в ответ.

— Это сработало! Подобных преступлений теперь практически совсем не стало. А те, кто уже осужден на смерть, вне себя от злости — они требуют, чтобы им дали возможность прославиться. Уверяю вас, это просто нечто!

У Гэри похолодело внутри при виде Императора, который чмокал губами, чрезвычайно довольный собой. Умозрительное предположение — да что там, просто складная отговорка! — внезапно превратилось в реальность. Гэри вдруг стало страшно.

Он понял, что Император спрашивает: как продвигаются дела с психоисторией? Пересохло в горле. Гэри почему-то вспомнилась мадам Мунроуз с ее дотошными расспросами. Казалось, это было несколько недель назад.

— Работа продвигается медленно, — только и смог выдавить из себя Селдон.

Клеон добродушно сказал:

— Наверняка для такой работы необходимы глубокие знания каждой стороны жизни цивилизованного человека…

— Временами, — промямлил Гэри, изо всех сил стараясь побороть одолевавшие его сложные чувства.

— Недавно я был на заседании Совета и узнал нечто, что вы несомненно использовали в своих уравнениях.

— Что же, сир?

— Там говорят, что само возникновение Империи стало возможным только благодаря открытию протонной реакции Бора — конечно, не считая пространственно-временных тоннелей. Я никогда раньше не слышал про такую реакцию, но докладчик сказал, что это было величайшее открытие древности. И ни одна планетарная технология, ни один космический корабль не могут работать без этой реакции.

— Наверное, так оно и есть, хотя я никогда не слышал…

— Вы не знали? Но ведь это же общеизвестно.

— Я не интересуюсь тем, что не нужно для моей работы. Клеон даже рот приоткрыл от удивления.

— Но ведь теория всей истории непременно должна опираться на такие важные подробности!

— Технологии я рассматриваю только по их влиянию на другие, более важные, факторы, — сказал Гэри. Как же проще объяснить Императору сложные закономерности нелинейных вычислений? — Нередко на ход истории оказывает очень весомое влияние ограниченность технологий.

— Любая технология, отличная от магии, является несовершенной, — сказал Клеон.

— Хорошо сказано, сир.

— Вам понравилось? Эту фразу мне подкинул тот парень, Драйус. Неплохо звучит, правда? И справедливо к тому же. Наверное, я… — Клеон оборвал фразу и громко сказал, ни к кому не обращаясь:

— Секретарь для записей! Занесите фразу о магии в Книгу для всеобщего распространения. — Затем он снова повернулся к Гэри. — Они постоянно требуют от меня исторических высказываний, прямо-таки охотятся за «императорской мудростью». Это так утомительно!

Прозвучала нежная мелодия. Объявили о приходе Бетана Ламерка. Гэри весь сжался, завидев Ламерка, но тот как раз исполнял торжественный придворный ритуал приветствия и смотрел только на Императора. Будучи одним из членов Верховного Совета, Бетан Ламерк обязан был приветствовать Императора несколькими древними ритуальными фразами, в настоящее время ничего не значащими, сопроводить свою речь сложным глубоким поклоном и в течение всей речи смотреть только в глаза Императору. Проделав положенный ритуал, Ламерк расслабился.

— Профессор Селдон! Очень рад снова с вами увидеться. Соблюдая приличия, Гэри пожал ему руку.

— Приношу свои извинения за тот небольшой скандал. Я в самом деле не знал, что поблизости притаился репортер с видеокамерой.

— Ничего страшного. Таково свойство прессы, она всегда ужасно искажает факты. Увы, с этим ничего нельзя поделать.

— Мой Селдон дал мне превосходный совет по поводу «Указа о безумцах», — сообщил Клеон. И рассказал все подробности этого случая — не скрывая своей радости и восхищения Селдоном. Во время рассказа углы рта Ламерка неуклонно опускались все ниже и ниже.

Клеон подвел Ламерка и Селдона к великолепным, роскошным креслам, появившимся из стены по мановению императорской руки. Гэри обнаружил, что его настойчиво втягивают в подробное обсуждение вопросов, которыми занимается сейчас Верховный Совет. Резолюции, размеры ассигнований на различные проекты, резюме по поводу предлагаемых поправок в законодательство… Гэри, конечно же, уже рассматривал эти вопросы раньше — его автосекретарь аккуратно сортировал их и передавал Селдону для ознакомления, но только после того, как проводил предварительный анализ текста, выбрасывал ко всем чертям целые океаны словесной шелухи и выправлял все несоответствия в тексте. В результате у Гэри на разбор этих документов уходило около часа работы. Большую часть материалов он просто откладывал в сторону — вернее, запихивал целые стопки представленных к рассмотрению документов в утилизатор, когда никто не видел, как он это делает.

Тайную механику работы Верховного Совета было не так уж сложно проследить — но это было скучно и быстро надоедало. Ламерк увлеченно обсуждал что-то с Императором, а Гэри смотрел на них обоих — оба были опытными игроками, знатоками увлекательной и рискованной игры, и смотреть, как они играют, было довольно любопытно.

Совет устанавливает общие нормативы и направления, пока простые специалисты по каждому из конкретных вопросов разрабатывают детали законодательства и потом претворяют их в жизнь — но даже это не расшевелило в Гэри интереса к делам Совета. Как люди растрачивают свои жизни на такое вот занятие!

Гэри мало заботили вопросы тактики. Даже целое человечество мало что значит. На шахматной доске Галактики фигурами были феномены человечества, а правилами игры — законы психоистории. Игрок на противоположной стороне доски неизвестен, если он вообще есть.

Ламерк не мог играть без противника, его увлекало соперничество. Постепенно Гэри пришел к выводу, что они с Ламерком неминуемо станут противниками, если не врагами.

Вся карьера Ламерка была подготовкой к посту премьер-министра, и Ламерк всерьез собирался в конце концов занять этот пост. При каждом удобном и неудобном случае Ламерк старался подольститься к Императору и затмить Селдона, достоинств у которого было не так уж много.

Гэри Селдон не выступал против Ламерка открыто, не высказывал возражений. Он держался тихо и незаметно, ограничивая свою активность только выразительными (как он надеялся) движениями бровей. Гэри Селдону редко приходилось сожалеть о том, что он оставался в стороне и держался тихо.

— А эта компания «Макро-Мех», как она вам нравится? — вдруг спросил у Гэри Клеон.

Селдон не сразу вспомнил, о чем, собственно, речь. А когда вспомнил, сказал:

— Ее новый проект коренным образом повлияет на положение в Галактике.

— Плодотворно повлияет! — Ламерк хлопнул ладонью о стол. — Все экономические ограничения развеются, как дым! «Макро-Мех» ускорит информационные потоки — и очень существенно ускорит.

Губы Императора чуть скривились, выражая сомнение.

— Признаться, я не очень-то в восторге от того, что появится возможность связаться с каким угодно далеким местом так просто и так быстро.

— Вы только подумайте, — гнул свое Ламерк. — С этими новыми средствами связи любой, самый обычный человек, скажем, из Зоны Весов, сможет хоть каждый день болтать по новому голофону со своим другом из какого-нибудь Медвежьего Угла или еще откуда.

Император неуверенно склонил голову.

— Гэри! А вы что скажете?

— Я тоже не в восторге, сир. Ламерк отмахнулся.

— Это просто неприятие нового!

— Облегчение коммуникаций может усугубить кризис Империи.

Губы Ламерка изогнулись в ироничной усмешке.

— Ну что за ерунда! Это противоречит принципам любого хорошего правления.

— Империей не правят. — Гэри поклонился Императору. — Ее лишь направляют и позволяют ей идти своим путем.

— Еще большая бессмыслица! Мы в Верховном Совете…

— Выслушайте его! — оборвал Ламерка Клеон. — Он говорит не так уж много.

Гэри улыбнулся.

— И многие люди мне за это только благодарны, сир.

— Не уходите от ответа, Селдон. Что ваша психоистория говорит о дальнейших путях Империи?

— Империя — это множество замков, соединенных паутиной мостов.

— Замки? Какие замки? — Клеон задрал кверху свой знаменитый нос.

— Планеты. Это — отдельные, самообеспечивающиеся части Империи, и они развиваются, как им заблагорассудится. Империи в целом обычно нет дела до таких мелких подробностей, за исключением тех случаев, когда какой-нибудь мирок вздумает затеять войну с соседями.

— Совершенно верно, и так оно и должно быть, — сказал Клеон. — А эти ваши мосты — это, наверное, пространственно-временные тоннели?

— Именно, сир. — Селдон старательно избегал встречаться взглядом с Ламерком и смотрел только на Императора, описывая свое представление об устройстве Империи.

На каждой планете может быть некоторое количество более мелких герцогств с полным набором управленческих «инфраструктур» в каждом. Эти герцогства ведут между собой войны либо поддерживают дипломатические отношения. Но психоисторические закономерности показывают, что такие мелочи не имеют для развития Империи никакого значения.

А имеет значение то, что физические ресурсы невозможно равномерно распределить среди бесконечно большого числа людей. В каждой звездной системе имеется некий конечный запас природного сырья, и в конце концов право распоряжаться им переходит в руки местных властей.

По пространственным тоннелям невозможно переправлять большие массы грузов, поскольку эти тоннели редко превышают десять метров, в диаметре. Огромные гиперпространственные транспортные корабли перевозят тяжелые грузы, но эти транспорты медлительны и неповоротливы. Они искажают пространство-время, сжимая его впереди по курсу и растягивая сзади, за кормой, они движутся со сверхсветовыми скоростями вдоль остова Галактики — но не в ней самой. Торговля между большинством звездных систем сводится к обмену легкими, компактными и дорогими товарами. Специй, украшения, технологии — но не громоздкие строительные материалы.

Гораздо легче пространственные тоннели приспосабливаются к модулированным световым лучам. Изгибы пространственно-временных тоннелей отражают лучи, словно волокна-световоды, и доставляют их адресату на противоположном конце тоннеля практически без изменений. Таким образом, информация распространяется повсюду легко и быстро, связывая в единое целое всю Галактику.

А информация — это противоположность массы. Информацию можно переместить, ужать, а скопировав — широко распространить. Информацию можно делить до бесконечности. Информация непрерывно разрастается, как весенние цветы на плодородной почве, потому что если некую информацию приложить к проблеме, то полученное в результате решение будет нести в себе уже новую порцию информации. Кроме того, передача информации обходится очень дешево — потому что носители информации требуют очень малого количества ресурсов. Самое распространенное средство передачи информации — свет, вернее, лазерный луч.

— Все это обеспечило объем коммуникаций, достаточный для создания Империи. И не было практически никакого различия между перемещением из богатой Зоны Магнатов в бедную Зону Голодранцев — или просто в соседнюю звездную систему, поскольку с использованием пространственно-временных тоннелей эти путешествия стали практически равнозначными, — сказал Гэри.

— Выходит, каждый из этих ваших замков практически изолирован от остальных — во всем, кроме потоков информации, так? — подвел итог Клеон.

— Но теперь «Макро-Мех» собирается увеличить информационный обмен в тысячи раз за счет использования новой системы сжатия информации.

Клеон пожевал губу, подумал и спросил:

— И чем это плохо?

— Это вовсе не плохо! — вмешался Ламерк. — Чем больше информации — тем проще принять верное решение, это знает даже ребенок!

— Не обязательно. Человеческая жизнь — это путешествие по морю смысла, а не по информационной сети. Что могут извлечь Для себя большинство обычных людей из плотного, лично для них подобранного потока информации? Отстраненную, чуждую человеку логику. Бессвязные подробности.

— Мы можем справиться с этим гораздо лучше! — упорствовал Ламерк.

Но Клеон поднял вверх указательный палец, и Ламерк замолк, проглотив окончание фразы и все, что он еще собирался сказать.

Гэри раздумывал. В чем-то Ламерк был, несомненно, прав.

Существует математическая зависимость между технологией, накоплением капитала и трудовыми ресурсами, однако наиболее важным двигателем истории следует безоговорочно признать знания. Почти половина прироста экономики Империи обусловлена улучшением качества информации, что проявляется в создании лучших машин и более совершенных технологий. Сочетание лучших машин и лучших технологий приводит к резкому увеличению производительности всякого труда.

И на чем споткнулась Империя? На застое в науке. Но причиной застоя не мог быть один только информационный голод, должно быть что-то еще! А что — Гэри пока не знал.

Селдон видел, что Император колеблется, и добавил:

— Многие в Верховном Совете считают, что «Макро-Мех» — это средство контроля. Так позвольте же мне указать вам, сир, на некоторые общеизвестные факты.

Гэри больше всего нравилось читать такие вот лекции один на один. Клеон наклонился вперед, прищурил глаза. И Гэри начал рассказывать.

Чтобы попасть из мира А в мир В, человеку нужно совершить примерно дюжину прыжков сквозь пространственно-временные тоннели. Сеть пространственно-временных тоннелей — это нечто вроде системы астронавигационного метрополитена со множеством пересадочных станций.

При входе в каждый такой тоннель с пассажира взимается отдельная плата за проезд и отдельный налог за перевозку грузов. Контроль над всей сетью перемещений приносит огромные прибыли. За право контролировать сеть непрерывно идет борьба, нередко крайне ожесточенная. С точки зрения экономики, политики и так называемого «исторического момента» — под которым подразумевается влияние инерции текущих событий, — частная монополия, которая контролирует все основные узлы и транспортные развязки сети пространственно-временных тоннелей, должна быть прочной и непоколебимой.

Однако это не так. Как и во все времена, местные сатрапы стараются не упустить возможность нагреть руки на прибыльном деле. Со стороны кажется вполне естественным выжимать из каждого пространственно-временного тоннеля как можно больше выручки — просто следует координировать нагрузку на все тоннели сети и тем самым улучшить качество работы транспортной системы в целом. Но доступ к контролю над каким-нибудь, даже очень маленьким, участком сети нередко превращает людей в упрямых самодуров. В этом случае информация реально распространяется только от управляющих, которых становится все больше, к наемным работникам и — в незначительной степени в обратном направлении.

Такой способ эксплуатации сети тоннелей не дает прибылей, каких можно было бы ожидать при ином подходе к делу. Напротив, получается нечто вроде феномена «короткого одеяла» когда замерзают плечи, одеяло подтягивают вверх, чтобы их согреть, но тогда начинают замерзать ноги. Итак, слишком раздутая система контроля над сетью себя не оправдывает.

— А если Верховный Совет действительно решит, что система «Макро-Мех» «справится лучше», это может привести к экономическому спаду.

Ламерк покровительственно улыбнулся.

— Всего лишь отвлеченные теории, сэр. А теперь послушайте-ка старого опытного человека; который уже давным-давно работает в Совете…

Гэри внимательно слушал, как знаменитый Ламерк расхваливает сам себя, и думал: «Но почему, собственно, меня так задевают эти проблемы?» И вынужден был признать, что в разговорах с Императором есть некая любопытная, ощутимая на уровне подсознания притягательность — притягательность власти. Никто не станет возражать, что общение с человеком, способным одним движением пальца уничтожить целые миры, определенно щекочет нервы.

Но по-настоящему Гэри Селдон был предназначен для другого — и по призванию, и по наклонностям. Высказывать свои собственные взгляды — это огромное удовольствие. Каждый профессор в глубине души убежден, что миру крайне необходима хорошая, продуманная лекция — естественно, его собственная.

Только вот в этой игре пешки слишком живые. Гэри всякий раз становилось не по себе, когда он вспоминал «Указ о безумцах», хотя в этом указе и не было ничего неэтичного.

Здесь, среди всего этого великолепия, на чашах весов взвешивались реальные жизни. И вовсе не обязательно жизни других людей. Гэри снова напомнил себе, что вот от этого доброжелательного, любезного Бетана Ламерка, который сидит в кресле напротив, скорее всего и исходит страшное предательское оружие, от которого сам Гэри едва не погиб несколько часов назад.

Глава 3

Вернувшись домой, Гэри тотчас же направился на кухню. Там он ввел команды заказа в автоматический кухонный аппарат, включил плиту и стал разогревать масло на сковородке. Пока оно нагревалось, Гэри порезал лук и чеснок и высыпал на сковородку, чтобы поджарились. Потом достал из холодильника бутылку пива, открыл ее и отпил прямо из горлышка, не наливая в стакан.

— Что-то случилось? — спросила Дорс.

— Просто немного поболтали. Было очень мило. Я посмотрел на Ламерка, он посмотрел на меня.

— От этого ты не стал бы так сутулиться.

— М-м-м… Вечно меня выдают жесты и мимика!

И он рассказал жене о неудачной попытке покушения на его жизнь.

После того как Дорс успокоилась, она сказала:

— А ты уже слышал про того дымового скульптора?

— Который был на приеме? И сделал из дыма фигурку, похожую на меня?

— Да. Он сегодня умер.

— Что?

— Выглядит как несчастный случай.

— Жаль его, он был такой забавный.

— Слишком забавный. Он сотворил карикатуру на Ламерка, помнишь? Представил Ламерка надутым хвастуном. Это было гвоздем программы на том приеме.

Гэри прищурился.

— Не хочешь ли ты сказать…

— Это вполне закономерно — два покушения в один день. Только тебе повезло больше, чем тому парню.

— Значит, это мог подстроить Ламерк… Дорс мрачно сказала:

— Дорогой мой Гэри, ты всегда думаешь категориями вероятностей…

После аудиенции у Клеона Селдон серьезно поговорил с начальником дворцовой службы безопасности. Его отряд охранников обещали удвоить. Обещали также добавить летающие детекторы для проверки внешнего периметра. Да, и еще он не будет больше ходить поблизости от всяких стен.

Это последнее условие рассмешило Селдона, но сотрудники службы безопасности не разделяли его веселости. И что гораздо хуже — у Гэри оставалась еще одна нерешенная проблема. Как сделать так, чтобы эти детекторы не учуяли истинную природу Дорс?

Зазвонил кухонный аппарат. Гэри достал хорошо прожаренный кусок мяса с луком и чесноком, открыл вторую бутылку пива и принялся за еду — держа в одной руке вилку, а в другой бутылку с пивом.

— Да, сегодня ты неплохо потрудился, — сказала Дорс.

— Я всегда плотно обедаю после того, как мне удастся чудом избежать смерти. Это старая фамильная традиция.

— Понятно.

— Клеон под конец высказался насчет застоя в Верховном Совете. Пока они там не перерешают все свои вопросы, ни о каком голосовании за премьер-министра не может быть и речи.

— Значит, вы с Ламерком по-прежнему будете сшибаться лбами.

— Нет, это он будет сшибаться. А я буду уворачиваться.

— Я больше никогда не оставлю тебя одного, — пообещала Дорс.

— Неплохо бы. Ты не притащишь мне добавки из кухонного аппарата? Чего-нибудь такого горячего, вкусного, ужасно вредного для моего организма.

Дорс ушла на кухню, Гэри принялся с аппетитом поглощать еду и запивать ее пивом. Он ел и не думал ни о чем, кроме обеда. Вернулась Дорс, принесла что-то жареное, под густым коричневым соусом. Гэри съел все до крошки, так и не спросив, что же это было.

— А вы человек со странностями, профессор.

— До меня доходит чуточку медленнее, чем до других людей.

— Ты просто научился не сразу думать о том, что тебя беспокоит, не сразу реагировать — а только тогда, когда будет подходящее место и время.

Гэри прищурился и отпил еще пива.

— Может, и так. Надо будет об этом подумать.

— Ты с таким аппетитом ешь пишу рабочих… И где это, интересно, ты научился фокусу с защитными реакциями?

— И где же, по-твоему?

— На Геликоне.

Гэри подумал о том, что сказала Дорс.

— М-м-м… Рабочий класс. Мой отец попал в крупные неприятности, и нам приходилось переживать тяжелые времена. Когда я был мальчишкой, я только по счастливой случайности не подхватил лихорадку. Вылечиться все равно не смог бы — у нас не хватило бы денег на оплату лечения.

— Понятно. Денежные затруднения — я помню, ты мне как-то рассказывал.

— Да, финансовые затруднения… И еще — его вынуждали продать землю. Но он занял денег под залог земли, посадил больше и собрал прекрасный урожай, не отступив от своих взглядов на жизнь. Всякий раз, когда фортуна поворачивалась к нему спиной, мой папа только стискивал зубы и упорно продолжал гнуть свою линию. Какое-то время эта стратегия себя оправдывала, поскольку мой отец неплохо разбирался в земледелии. Но потом случился грандиозный кризис рынка, который задел и его хозяйство, — и папа потерял все, что имел.

Гэри говорил быстро, не отрываясь от еды, и, непонятно почему, это казалось ему совершенно правильным.

— Понятно. И тогда он взялся за ту опасную работу…

— Которая его убила… Да.

— Понятно. И ты тоже стал там работать, чтобы помочь матери. И в эти тяжелые времена ты научился сдерживать свои желания и порывы — откладывать их до тех пор, пока не представится удобный случай.

— Если ты еще раз скажешь «понятно», я не позволю тебе смотреть, как я буду принимать душ!

Дорс улыбнулась, и на ее лице появилось лукавое и проницательное выражение.

— Ты полностью соответствуешь определенным параметрам. Ты — очень сдержанный мужчина. Такие мужчины строго себя контролируют и очень неохотно раскрывают свой внутренний мир. Они не из тех, кто любит с кем-нибудь поболтать.

— Разве что со своими женами. — Гэри перестал есть.

— Ты почти не уделяешь времени разговорам не о делах весь Университет об этом судачит, — но со мной ты разговариваешь откровенно.

— Я стараюсь не болтать попусту.

— Да, быть мужчиной — это так трудно…

— Быть женщиной — тоже, но ты великолепно с этим справляешься.

— Будем считать, что это — просто комплимент.

— А это и есть комплимент. Даже просто быть человеком — ужасно трудно.

— Уж кто-кто, а я знаю, можешь мне поверить. Ты… научился всему этому на Геликоне?

— Я научился заниматься только самыми существенными делами.

— И ненавидеть кризисы. Они могут погубить тебя. Гэри отпил еще пива, холодного и крепкого.

— Я не думал об этом с такой точки зрения.

— Почему ты не сказал сразу?

— Потому что сразу я этого не знал.

— Вывод: когда ты общаешься с женщиной, ты упрятываешь как можно больше себя во внутреннее пространство, закрытое ото всех посторонних.

— Это пространство — между нами двоими.

— Такое геометрическое сравнение ничем не хуже любого другого. — Дорс чуть оттопырила кончиком языка нижнюю губу, как она делала всегда, когда о чем-то задумывалась. — И ты полностью посвятил себя поискам способов уклониться от расплаты, которую требует жизнь?

— Расплаты за… кризисы?

— То, что ты можешь предвидеть, можно попытаться исправить. Или избежать. Как-нибудь изменить ситуацию.

— Твой анализ ведет к ужасным выводам.

— Самые ужасные подробности я опускаю, но они будут в домашнем задании.

— Обычно в таких разговорах не обходится без фразочек типа «оптимально закрепленная личность». Я все жду, когда же ты прибегнешь к этому жаргону, чтобы окончательно загнать меня в угол. — Гэри прикончил очередную бутылку пива и почувствовал себя гораздо лучше.

— Еда — одно из самых жизнеутверждающих занятий.

— Именно поэтому я и ем.

— Ты, наверное, хочешь меня рассмешить?

— Нет. Я как раз прикидываю, как применить твою теорию.

Мне нравится мысль о ненависти к непредсказуемости и кризисам, которые приносят людям много страданий.

— Империям тоже — когда они рушатся. — Согласен.

Пиво закончилось, и Гэри стал подумывать, не открыть ли еще бутылочку. Правда, еще немного пива — и он начнет пьянеть. Гэри предпочел бы избавиться от засевшей в глубине души тревоги каким-нибудь другим способом.

— Ну у тебя и аппетит! — улыбнулась Дорс.

— Ты даже не представляешь, каков он на самом деле! Между прочим, у человека, которого недавно чуть не убили, разыгрывается аппетит не только на еду. Может, мы с тобой перейдем к домашней работе?

— Ты наверняка что-то задумал. Гэри улыбнулся.

— Тебе никогда не догадаться — что именно…

Глава 4

Он еще больше стал дорожить работой, когда на нее перестало хватать времени.

Гэри совершенно неподвижно сидел в своем кабинете, выключив свет, и смотрел на трехмерные уравнения, исходящие из голопроектора и струящиеся в воздухе, похожие на светящийся туман.

Ученым Империи уже тысячи лет назад были известны основные положения психоистории. В незапамятные времена были выведены двадцать шесть стабильных и относительно стабильных разновидностей общественных систем. Было изучено множество различных планет, впавших в варварство, — как, например, Поркос с его культом Ярости или Лиззис с его махровым матриархатом.

Гэри всматривался в знакомые очертания, а его модель шаг за шагом преодолевала века галактической эволюции. Некоторые системы общественного устройства доказали свою стабильность только в ограниченных, очень малых масштабах.

В воздухе перед Гэри Селдоном висели разновидности всех общественных систем, попадавших в категорию стабильных Зон: примитивный социализм, религиозный феминизм и кланово-родовой строй. Это были три могучих кита человеческой социологии, островки порядка в море хаоса.

Некоторые системы общественного устройства благополучно проходили период относительной стабильности, а затем распадались: теократия, трансцедентализм и феодализм. Феодализм, как правило, появлялся в тех культурах, где люди были знакомы с металлургией и сельским хозяйством. Но для того, чтобы на планете установился феодальный строй, она должна была довольно заметно скатиться вниз по уровню развития.

Имперские ученые долго доказывали, что Империя, связанная воедино множеством узких пространственно-временных тоннелей и тяжеловесных гиперпространственных транспортных кораблей, — самая лучшая разновидность устройства человеческого общества. И это действительно было доказано — долголетним благополучием Империи.

Господствующая модель социального устройства — мягкий имперский феодализм — базировалась на том, что человеческому обществу свойственна определенная иерархия. Соответственно представителям привилегированного класса свойственны династические амбиции и стремление сохранить и передать по наследству свои привилегии — власть и все, что сопутствует власти. Они привержены идее единства и величия Империи. Для большинства аристократов сама сущность истории состоит в бессмысленной погоне за величием.

Силу Империи поддерживают традиции дворянской верхушки, которая объединяет тех, кто сумел возвыситься до истинного величия. Но под покровом этого внешнего великолепия лежит прочная основа очень надежной гражданской службы, в которую входят заслуженные деятели различных областей науки и техники. И Император Клеон прекрасно об этом знает. Без меритократов и «Серых» блистательное дворянство погрязнет в коррупции, которая, как пятно на изображении Галактики, уничтожит все внешнее великолепие.

Гэри всматривался в диаграмму — запутанный трехмерный лабиринт переплетающихся плоскостей, карта общественного устройства.

При замедленном просмотре были хорошо различимы волны влияния отдельных событий, колебавшие структуру изображения. Каждая клетка системы координат соответствовала определенному временному циклу, в котором трехмерно воспроизводились все наиболее близкие взаимные влияния различных событий.

Рабочее «правило буравчика» не было отражением физического закона, оно не проистекало из таких базовых наук, как механика, или даже из примитивных ньютоновских законов. Скорее, это правило появилось в результате действия законов упрощения — когда сложные закономерности сводятся к обычной простой арифметике. Если с такой точки зрения рассматривать общественное устройство — оно кажется совсем простым и понятным, и нисколько не загадочным.

И тогда наступает хаос.

Гэри прокрутил отдельно сферу государственности, со всеми ее подразделениями: уровень полярности, или степень концентрации; размеры коалиций; масштабность конфликтов. Изученные петли отклонения проявлялись даже в этой упрощенной модели. Начиная с относительно ровного периода видимой стабильности, но не застоя, в системе появлялись идеи «вызова» и «сомнения».

Эти идеи угрожали стабильности, и тотчас формировалась оппозиция «вызову». Образовывались соответствующие фракции и коалиции, которые постепенно стабилизировались. Коалиции подбирались по религиозному, политическому, экономическому, теологическому и даже военному принципам, хотя военные коалиции практически всегда доказывали свою несостоятельность, как показывали данные статистики. А потом наступал период хаоса, который иногда заканчивался новым этапом стабильности, а иногда — полным разрушением системы.

В динамических системах всегда присутствовала некая напряженность, обусловленная конфликтом между идеальным представлением людей о мире и реальностью. Принципиальное различие идеала и реальности становилось источником и движущей силой перемен. Нередко эта сила была скрытой, и люди даже не осознавали ее присутствия. Люди просто знали, что что-то происходит не правильно, ощущали какую-то неудовлетворенность, но не могли ясно определить ее истинную причину.

Гэри подумал, что требует слишком многого от простой функциональной модели. И все-таки он видел, что в такой нарочито упрощенной, приблизительной схеме есть кое-что очень правильное.

Все думают, что Империя устроена очень просто.

Конечно, не совсем все человечество, ослепленное смесью самых разнообразных экзотических культур, приносимых благодаря торговле и системе коммуникаций между мириадами миров. Вот что служит мощной преградой хаосу.

Но даже социальные теоретики считают базовую структуру общества и взаимоотношения в нем предсказуемыми, ограниченными определенным числом петель обратной связи, достоверных и закрепленных традицией. Здравый смысл заставляет людей думать, что все эти обратные связи можно легко отследить и откорректировать.

Что еще более важно, большинство людей убеждено, что все важные решения принимает кто-то самый главный. «Император знает все», ведь так?

На самом же деле в Империи существует строгая иерархическая система, имперский феодализм. Низшим ее подразделением являются галактические Зоны: самые мелкие — размером всего в несколько световых лет, а самые крупные — несколько тысяч световых лет в диаметре. На порядок выше стоят Блоки, которые включают в себя по несколько сотен расположенных рядом Зон. Блоки соединяются между собой в общегалактическую систему.

Но эта система постепенно соскальзывает вниз. В комплексной диаграмме то появляются, то исчезают короткие вспышки колебаний. Что это за вспышки?

Гэри укрупнил изображение, чтобы рассмотреть эти вспышки в деталях. Зоны полного хаоса, где предсказуемость становится абсолютно невозможной. Эти огненные вспышки могут таить в себе разгадку, почему Империя катится в пропасть.

Гэри в глубине души чувствовал, что непредсказуемость — это зло. Зло для человечества, зло для его математики. Но — неизбежное зло.

И это — тайна, которую никогда не должны узнать ни Император, ни все остальные. Потому что пока он не сможет управлять хаосом — или хотя бы влиять на него, — психоистория будет оставаться фальшивкой, пустышкой.

Гэри решил рассмотреть какой-нибудь конкретный пример. Возможно, тогда что-то прояснится.

Он выбрал Сарк, мир, в котором разыскали и разработали симуляторы Вольтера и Жанны. Этот мир провозгласил себя истоком Нового Возрождения — известное и распространенное риторическое выражение, которое употребляют довольно часто. Когда Гэри просмотрел данные о состоянии Сарка, они оказались на первый взгляд вполне благополучными — довольно высокие показатели по развитию творчества и науки.

Сам того не ожидая, Гэри почему-то огорчился. Определенно, на данный момент Сарк выглядел весьма неплохо. Бум в экономике. Галактический лидер в искусстве и моде.

И все же по профилю показателей Сарк оказался миром хаоса. Миры эти какое-то время интенсивно развиваются, как будто переступая через все сдерживающие механизмы, которые сохраняют планеты в неустойчивом равновесии Империи. А потом структура общества рушится, и хаотичные миры скатываются в одно из известных стабильных состояний. Для Сарка это будет анархический индустриализм, насколько Гэри смог предположить, судя по исходным данным. Никакой грандиозный флот не сможет это предотвратить. Несмотря на внешнее впечатление, Империей невозможно править с помощью военной силы. Хаотичные миры неизменно рушатся и перестают существовать. И обычно это не оказывает сколько-нибудь значительного влияния на всю Галактику в целом.

Но чем дальше — тем больше появляется хаотичных миров. И Империя приходит в упадок. Продуктивность снижается, повышается уровень социальной напряженности. Почему?!

Гэри встал и отправился в спортзал — надо немного размять мышцы. Хватит утруждать мозги! Пусть тело хорошенько поработает и избавится от усталости и неудовлетворенности, принесенных размышлениями.

Глава 5

Ему очень не хотелось идти на Большое Совещание Имперских Университетов, но на него надавили из Имперского протокольного отдела.

— У кандидата на пост премьер-министра есть определенные обязанности перед обществом, — заявила строгая дама.

А потому Гэри и Дорс покорно явились в гигантский Имперский Зал Торжеств. Гвардейцы-охранники оделись по такому случаю в обычные деловые костюмы с воротничками, принятыми у меритократии среднего ранга.

— Какая маскировка! — пошутила Дорс.

Гэри заметил, что окружающие быстро окидывали взглядом переодетых гвардейцев и тотчас спешили отойти подальше. И у него появилось такое чувство, что его одурачили.

Они прошли по коридору с высокими двойными арками, уставленному старинными скульптурами, которые вызывали у зрителей неудержимое желание их облизать. Гэри тоже попробовал скульптуру на вкус — после того как внимательно прочел сияющую сопроводительную табличку, которая заверяла, что облизывание скульптур не представляет никакой биологической опасности. На вкус скульптура была похожа на странную смесь масла и печеных яблок — этот вкусовой оттенок древние считали весьма соблазнительным.

— Что там первое на повестке дня? — спросил Гэри у прикомандированной к нему служащей протокольного отдела.

— Встреча с академиком Потентейт, — ответила она. И подчеркнула:

— Наедине.

Дорс не согласилась, и Гэри пришлось спешно искать компромисс. Договорились, что Дорс во время встречи будет стоять у двери.

— Я позабочусь, чтобы вам доставили закуски, — с раздражением сказала сотрудница протокольного отдела.

Дорс наградила ее холодной улыбкой.

— А чем, интересно, так важна эта встреча?

Сотрудница протокольного отдела посмотрела на нее чуть ли не с жалостью.

— Потентейт — очень важная фигура в Верховном Совете. Гэри насмешливо добавил:

— И может подбросить мне несколько голосов.

— Небольшая учтивая беседа, вот и все, — сказала служащая. — Я обещаю — как бы это повежливей сказать? — обещаю обойтись поласковее с его задницей. Или ее — если окажется, что это «она».

Дорс улыбнулась.

— Лучше, чтобы это оказалась не «она».

— Занятно, а смысл этого действия ассоциируется с сексом? Сотрудница протокольного отдела кашлянула и провела Селдона через потрескивающую поверхность защитного экрана. У Гэри сразу нагрелись волосы. Как видно, даже академик Потентейт не мог обойтись без кое-каких мер личной защиты.

Оказавшись внутри простой комнаты, обычной для государственных учреждений, Гэри Селдон увидел женщину. Первое, что бросалось в глаза, — преклонный возраст и мастерство грима.

Так вот почему вдруг закашлялась сотрудница протокольного отдела!

— Как мило с вашей стороны прийти на эту встречу! — Пожилая дама стояла неподвижно, протянув вперед руку с обвисшей кистью — как будто для поцелуя. Позади дамы открывался вид на сверкающий брызгами водопад. Голограмма была прекрасным, весьма эффектным обрамлением для пожилой леди.

У Гэри возникло чувство, будто его окружают ожившие музейные экспонаты. Он никак не мог решить — пожать старушенции руку или поцеловать? Он выбрал первое и по взгляду, которым наградила его пожилая дама, понял, что ошибся.

Лицо дамы было почти неразличимо под косметикой, но по тому, как академик Потентейт, разговаривая, наклонялась вперед, Гэри понял, что ее бледные, выцветшие от старости глаза подмечают многое, чего остальные люди просто не видят.

Она была выдающимся мыслителем и неординарным философом. И сейчас многие заслуженные ученые по всей Галактике готовы были присягнуть ей на верность.

Прежде чем оба они сели, пожилая дама указала рукой на голограмму.

— Вы не могли бы что-нибудь с этим сделать? Изображение водопада сменилось плотным, непроглядным туманом.

— Почему-то с ним все время что-то не в порядке, и комната выглядит как-то не правильно.

Гэри решил, что таким образом она пытается сразу дать понять, кто тут главный. Хочет, чтобы Селдон приучился исполнять ее маленькие прихоти. Или она из тех женщин, которые чувствуют себя беззащитными, если не могут придумать для мужчины какого-нибудь поручения, пусть даже самого мелкого. А может, она просто не знает, как справиться с управлением, и хочет получить обратно свой водопад. Ну, или он сам все это придумал и, по привычке, анализирует чертову уйму всяких вероятностей.

— Я слышала о вашей работе замечательные отзывы, — сказала она, изменяя манеры с «Высокопоставленной Особы, привыкшей к беспрекословному повиновению» на «Благородную Леди, которая запросто снисходит к нижестоящим».

Гэри сказал в ответ какую-то общую фразу. Тиктак принес стимуляторы, почти жидкие, и Гэри выпил. Стимулятор прокатился по горлу шелковистой, терпкой волной и поднялся к ноздрям облаком газа.

— Вы полагаете, что достаточно опытны, чтобы выполнять обязанности министра?

— Нет ничего более надежного и пригодного для практики, чем верная теория.

— Вы говорите, как настоящий математик. От имени всех ученых я надеюсь, что вы с этой работой справитесь.

Гэри подумал, не сказать ли ей — ведь, в конце концов, она была по-своему привлекательной, — что лично он не дал бы за кресло премьер-министра и ломаного гроша. Но внутреннее предчувствие подсказало ему, что от подобных откровений лучше воздержаться. Эта старушка была сейчас представителем другой силы. А Гэри вдруг вспомнил, что в прошлом мадам Потентейт отличалась мстительным нравом. Она сухо улыбнулась.

— Как я понимаю, вы очаровали Императора своей теорией истории.

— Сейчас это не более чем наброски теории.

— Нечто вроде тезисов?

— Крупное достижение, которое станет настоящим открытием; масса выводов, из которых вырастет целая наука.

— Вы наверняка сознаете, что в подобных амбициях чувствуется налет некоторой несерьезности. — Блеклые глаза сверкнули сталью.

— Боюсь, что… не знаю. Мадам.

— Наука — всего лишь условная конструкция. Она увековечивает сомнительное утверждение «развитие возможно всегда». Невмешательство предпочтительнее.

— О?.. — Гэри растянул губы в вежливой улыбочке. Ни за что на свете он не собирался выдавать, что на самом деле обо всем этом думает.

— Из таких идей могут произрасти только деспотичные социальные устройства. Науке удается ловко маскировать ту простую истину, что она, наука — всего лишь еще одна «словесная игра» среди множества других. Все подобные условные конструкции основываются на умозрительном сочетании противоречащих друг другу утверждений.

— Понимаю… — Гэри было все труднее и труднее сохранять любезную улыбку на лице.

— И превозносить так называемую, — она презрительно фыркнула, — «научную истину» над прочими конструкциями — все равно что пытаться колонизировать интеллектуальную сферу. И навязывать рабство несогласным.

— М-м-м… — У Гэри появилось предчувствие, что в качестве коврика для вытирания ног долго он не протянет. — Вы выносите окончательное суждение о предмете, даже не узнав толком, в чем его суть?

— Социальные теории и лингвистический анализ работают на ограниченном поле, поскольку в историческом и культурологическом аспектах ценность любых истин очень относительна. А следовательно, эта ваша «психоистория» всех общественных устройств — полный абсурд.

Итак, она знает, о чем говорит. В этом мире ничего нельзя сохранить в тайне.

— Возможно, вы просто недостаточно ясно представляете себе грубые реалии жизни?

Ледяная дама чуть оттаяла.

— Умно сказано. Впрочем, вы ведь академик. Но понятие «реалии» относится к социальным конструкциям.

— Видите ли, наука — это и в самом деле социальный процесс. Однако научные теории вовсе не обязательно отражают реальную действительность.

— Как заманчиво было бы так думать… — Губы академика Потентейт слегка растянулись в мимолетной улыбке, которая должна была смягчить стальной блеск ее глаз.

— Научные теории — это не просто изменение предпочтений, как, к примеру, мода в одежде — сегодня мужские рубашки короткие, завтра — длинные.

— Академик, уж вы-то должны бы знать, что в мире ничего невозможно по-настоящему узнать, кроме человеческих суждений.

Гэри старался говорить вежливо, не повышая голоса. Стоит ли обращать ее внимание на то, что в одном предложении она дважды употребила слово «знать», причем в различных значениях? Нет, тогда он скатится до простой придирки к словам и сыграет даме на руку.

— Конечно, скалолазы вполне могут спорить и мечтать о самом лучшем маршруте к неприступной вершине…

— Но им доступны лишь те способы, которые соответствуют историческим и социальным структурам общества, в котором они живут…

— …Но наверняка узнать самый лучший маршрут можно, только взобравшись на эту вершину. И никто не скажет, что скалолазы «конструируют гору».

Академик Потентейт вытянула губы и отпила туманно-белого стимулятора.

— М-м-м… Это примитивный реализм. А все ваши «факты» относятся к области теории. Это ваши взгляды, ваша точка зрения.

— Не могу не заметить, что антропологи, социологи и все ученые подобных областей знания придают огромное значение превосходству научных разработок и открытий, сделанных отвлеченно от объективной реальности.

Пожилая дама встала.

— Не существует конечных истин, оторванных от людей, языков и культур, в которых эти истины зарождаются.

— Выходит, вы не верите в объективную реальность?

— И кто же является в ней объектом? Гэри заставил себя рассмеяться.

— Вы играете словами! По-вашему, выходит, что лингвистические нормы определяют, как мы видим?

— А разве это не очевидно? Мы живем в Галактике, в которой огромное количество различных самобытных культур, и в каждой из этих культур видят Галактику по-своему.

— Но подчиняются всеобщим законам. Во множестве исследований доказано, что мышление и восприятие предшествовали речи и существуют независимо от языка.

— И какие же это законы?

— Законы общественного движения. Теория социальной истории — если бы у нас такая была.

— Вы желаете невозможного. И если вы хотите стать премьер-министром и пользоваться уважением и поддержкой своих собратьев-ученых, то вы должны разделять общепринятые в нашей среде взгляды. Современную науку поддерживает в движении здоровый скептицизм по отношению к таким вот сомнительным гипотезам.

Гэри удержался от реплики: «Значит, вы будете в свое время очень сильно удивлены», — а вместо этого коротко сказал:

— Посмотрим.

— Мы не видим вещи такими, как они есть, — заявила пожилая леди. — Мы видим их такими, какими мы хотим их видеть.

С чувством горечи и некоторого разочарования Гэри понял, что в республике интеллектуалов, как и во всей Империи, тоже не обошлось без внутреннего разложения и упадка.

Глава 6

Академик Потентейт выпроводила Гэри Селдона, напутствовав приличествующими случаю словами. У главного входа его поджидала Дорс, как всегда, готовая ко всяким неожиданностям. Итак, Гэри ясно дали понять, что избранные представители научного мира поддержат его кандидатуру при избрании премьер-министра, если только он хотя бы на словах признает, что разделяет их ортодоксальные взгляды.

Гэри и Дорс вместе с неизбежными гвардейцами-охранниками спустились вниз, в огромный зал для торжественных приемов. Необъятный округлый зал был битком набит представителями всевозможных отраслей науки, облаченными в парадные мантии, украшенные всеми регалиями, какие только могут быть. Толпа кипела и бурлила, тысячи лучших ученых собрались здесь для того, чтобы произнести речь, рассказать о своих достижениях, и, конечно же, для того, чтобы выгрызть себе как можно более высокое положение в иерархической лестнице.

— Думаешь, мы все это переживем? — прошептал Гэри.

— Ой, не знаю. Но не вздумай уходить, — ответила Дорс, пожимая ему руку.

Гэри вдруг понял, что она восприняла его вопрос буквально.

Чуть позже академик Потентейт перестала устраивать представление и смакования тонких вкусовых оттенков стимулятора и начала глотать стим так, словно он составлял основу ее пищевого рациона. Надменная старушка таскала Гэри и Дорс по всему залу, переходя от одной группы ученых к другой. Она вдруг вспомнила о своей роли гостеприимной хозяйки дома и стала уделять Селдону больше внимания, чем простой пешке в крупной шахматной партии. К несчастью, интерес этот касался в основном личной жизни Гэри и Дорс.

Дорс стойко выдержала инквизиторский допрос въедливой старухи и только улыбалась и качала головой. А когда Потентейт повернулась к Гэри и спросила:

— А вы делаете физические упражнения? Он не удержался и ответил:

— Я упражняю свое самообладание.

Сотрудница протокольного отдела нахмурилась, но в том шуме, который стоял в зале, язвительное замечание Гэри осталось незамеченным. Он обнаружил, что ему до странности отвратительно общество коллег-профессоров. Даже между собой они разговаривали высокомерным, пренебрежительным тоном, бесцельно иронизируя по поводу и без повода, всем своим видом показывая, насколько сам говорящий выше и значительнее всего, о чем он говорит.

Гэри неприятно поразили эти язвительные шутки и ничем не обоснованное высокомерие. Он прекрасно знал, что по большинству вопросов, из-за которых велись такие яростные споры, не существует убедительных доказательств ни за, ни против. Выходит, даже среди ученых бесплодное мудрствование — обычное дело.

Фундаментальная физика и космология были прекрасно и полно разработаны еще во времена далекой древности. И теперь вся имперская наука занимается только тем, что выуживает замысловатые подробности и изыскивает разумные применения для уже известных научных разработок. Человечество попало в ловушку, расставленную космосом, — оно упорно распространяется по всей Галактике, почти не замедляя продвижения вперед, все дальше и дальше, и потому обречено увидеть, как гаснут звезды. Медленное, спокойное скольжение в бесконечное будущее было предопределено соотношением энергии и массы, существующим во Вселенной, независимо от любой концепции. И люди ничего не могли с этим поделать. Разве что — понять суть этих явлений.

Итак, самые грандиозные интеллектуальные сферы уже давным-давно были освоены. И сейчас ученые были уже даже не первооткрывателями и исследователями этих сфер, а постоянными обитателями или даже туристами.

И Гэри понял, что не удивится, если окажется, что даже самые выдающиеся ученые, собранные со всей Галактики, будут носить отпечаток угасшего былого великолепия, подобно потускневшему золоту.

У научных аристократов было мало детей, и вокруг них явственно ощущалась аура бесплодности. Гэри задумался: а есть ли разумная середина между затхлостью и безысходностью, царящими здесь, — и безумием дикой поросли «возрождений», процветающих в мирах хаоса? Наверное, следует чуть лучше разобраться в основах человеческой природы.

Сотрудница протокольного отдела подвела Гэри и Дорс к спиральной гравитационной лестнице, висевшей в воздухе, и вежливо отправила вниз, к неизбежной толпе представителей прессы, которые заполнили весь нижний зал. Гэри взглянул на колышущееся море голов, и его пробрала внутренняя дрожь. Он обхватил себя за плечи. Дорс сжала его руку.

— Скажи, тебе в самом деле обязательно с ними разговаривать?

Гэри вздохнул.

— Если я этого не сделаю, именно это они и сообщат в своих репортажах.

— Пусть Ламерк их развлекает!

— Нет! — Глаза Селдона сузились. — Раз уж меня втянули в это дело, я буду играть так, чтобы выиграть.

Дорс удивленно подняла брови.

— Значит, ты все же решился?

— Решил попытаться? Да.

— Но с чего вдруг?

— Из-за этой женщины, Потентейт. Она и ей подобные уверены, что мир — это всего лишь совокупность иллюзий.

— И как это связано с Ламерком?

— Я не могу пока толком объяснить. Все они затронуты разложением. Может быть, дело как раз в этом.

Дорс вгляделась в его лицо.

— Мне никогда тебя не понять.

— Ну, ладно. Наверное, я сказал какую-то глупость?

Они спустились к толпе репортеров и мгновенно оказались под прицелом множества снайперов с трехмерными видеокамерами.

Гэри прошептал на ухо Дорс:

— Любое интервью начинается обольщением и заканчивается предательством.

И началось.

— Академик Селдон, все знают, что вы — математик, кандидат в премьер-министры, геликонец. Вы…

— Я понял, что я — геликонец, только когда оказался на Тренторе.

— И ваша карьера как математика…

— Я понял, что думаю, как математик, только когда стал общаться с политиками.

— И как политика…

— Я по-прежнему геликонец.

Эта реплика почему-то вызвала у репортеров смех.

— Значит, вы приверженец традиций?

— Если традиции действенны.

— Мы не поддерживаем устаревшие идеи, — сказала напористая дамочка из Зоны Форнакс. — Будущее Империи зависит от людей, а не от законов, вы согласны?

Дама принадлежала к обществу рационалистов, которые распоряжались в своей части Галактики чрезвычайно разумно и последовательно, избегая любых двусмысленных выражений и сложных построений. Гэри вполне мог их понять, но ему самому больше нравились причудливая изменчивость и гибкость классической Галактики.

Повезло: большинство присутствующих не согласились с такой постановкой вопроса и выразили свое возмущение дамой из Зоны Форнакс нестройными криками. Поднялся страшный шум, а Гэри подумал о бесконечном разнообразии человеческих культур, представленных в этом огромном аудиенц-зале и пока еще объединенных классическим правлением.

Надежная языковая база связала воедино всю раннюю Империю. И уже многие тысячелетия единый галактический язык спокойно почивал на заслуженных лаврах. Гэри решил, что ему придется добавить в свои уравнения еще одну переменную чтобы учесть возможность зарождения в отдельных лингвистических бассейнах нового сленга. В древнем галактическом языке было множество цветистых выражений и оборотов речи, которые позволяли обойтись и без нарочитой прямоты рационалистов, и без потешных каламбуров, игры словами.

Гэри попытался объяснить это даме из Форнакса, но та возмутилась:

— Вы не должны поддерживать странности! Поддерживайте порядок! Старое отмирает. Как математик, вы будете слишком…

— А почему не сейчас? — В душе Гэри постепенно закипало раздражение. — Даже в замкнутых аксиоматичных системах далеко не все пропорции имеют решение. И я полагаю, что вы вряд ли можете предсказать, что я буду делать, если стану премьер-министром.

— Вы считаете, что ваш Верховный Совет будет действовать разумно? — высокомерно спросила форнаксианка.

— Настоящий триумф разума — когда даже те, кто ни на что не годен, нормально справляются со своими делами, — сказал Гэри.

Как ни странно, эта реплика была встречена аплодисментами.

— Ваша теория истории отрицает влияние божественных сил на дела человеческие! — заявил репортер с одного из низкогравитационных миров — Что вы на это скажете?

Гэри уже хотел было согласиться — ему, собственно, было безразлично, — но тут вперед вдруг выступила Дорс.

— Наверное, лучше я отвечу на этот вопрос, поскольку мне встречались научные разработки по этой теме, — с мягкой улыбкой сказала она. — Исследование было сделано более тысячи лет назад, и целью его было определить реальность действия молитв.

Гэри от удивления даже чуть приоткрыл рот, губы его сложились в скептическое "о". Долговязый репортер спросил:

— Но как можно научно…

— Этот исследователь предположил, что чаще всего молятся за тех, кто наиболее широко известен. А следовательно, это должны быть люди высокопоставленные, которых не касаются разные жизненные неприятности.

— Например, Императоры? — предположил долговязый репортер.

— Именно они. И младшие члены императорских семей. Исследователь проанализировал уровень смертности среди этого контингента.

Гэри никогда не слышал о таком исследовании, и его врожденная недоверчивость требовала подробностей.

— С учетом их лучшего медицинского обслуживания и безопасности от обычных несчастных случаев?

Дорс снова улыбнулась.

— Конечно. И с учетом повышенного риска покушений на их жизнь.

Долговязый репортер никак не мог понять, к чему это она клонит, но любопытство победило, и он спросил:

— И что же?.. Дорс сказала:

— Исследователь обнаружил, что Императоры умирают обычно раньше, чем те люди, за которых молятся не так часто.

Долговязый репортер удивился и разозлился. А Гэри спросил у Дорс:

— А отклонения? Индекс достоверности?

— Вечно ты со своей подозрительностью! Оно было не настолько значительным, чтобы признать выводы недостоверными. Так вот, исследование доказало, что молитвы оказывают не благотворное, а наоборот, вредоносное влияние.

Толпа репортеров, кажется, сочла это историческое отступление пустой болтовней, означающей окончание интервью. Если они хотят чего-то еще — пускай себе хотят.

— Спасибо всем, — сказал Гэри, и они с Дорс удалились, окруженные со всех сторон гвардейцами-охранниками.

Теперь Селдону предстояло общение с толпой приглашенных. Клеон убедительно рекомендовал ему не пренебрегать этими людьми, научной аристократией, предположительно — главной силой, на которую Селдону придется опираться. Гэри сморщил нос, но все-таки решительно нырнул в толпу.

Через полчаса он понял, что все — дело вкуса.

Живя на сельскохозяйственной планете Геликон, Гэри рано научился придавать большое значение вежливости и хорошим манерам. Но среди его коллег-академиков было очень много беспокойных, раздражительных и грубых людей, и Гэри долгое время считал их просто плохо воспитанными, пока не понял, что они выросли в иных культурах, где ум и образованность ценятся гораздо выше, чем хорошие манеры. Они разговаривали громко и резко, в голосе явственно сквозила надменность и высокомерие, и суждения их нередко были слишком категоричными — даже если говорящий толком и не понимал, о чем говорит. Из-за их нетерпимости очень часто разгорались бурные скандалы со взаимными оскорблениями, выносились суждения, в которых не было и тени здравого смысла. Поэтому Гэри напомнил себе, что в начале всякого спора здесь непременно следует говорить: «При всем моем уважении к вам…»

Кроме того, были еще кое-какие подробности, не относящиеся к речи.

При мимолетном общении огромное значение придается языку телодвижений — отдельному, весьма сложному виду искусства. Совершенно определенными, тщательно выверенными позами и жестами можно выразить доверие, неприязнь, подчиненное положение по отношению к собеседнику (четыре разных степени подчиненности), угрозу, уважение, застенчивость и еще дюжину различных чувств. Человеческое подсознание автоматически воспринимает и расшифровывает язык поз и жестов — и вырабатывает соответствующий невербальный ответ, от телодвижений до комплекса нервных реакций. Язык телодвижений подсознательно используется в танце, религиозных и придворных ритуалах, в боевых искусствах. И если знать значение и смысл системы невербальных символов, язык телодвижений можно активно использовать в общении. Как и с любым другим языком, при этом очень полезно иметь под рукой словарь.

Известный на всю Галактику специалист по нелинейной философии широко улыбнулся Гэри Селдону и, выражая позой и жестами полнейшее доверие, сказал:

— В самом деле, профессор Селдон, вы же не надеетесь, что привнесение математики в историческую науку даст какой-нибудь стоящий результат? Люди могут быть такими, как им хочется. И никакие уравнения не сделают их иными.

— Я просто пытаюсь найти объяснение поведению людей, вот и все.

— Значит, не будет никаких грандиозных теорий истории? «Он старается ничего не отрицать слишком категорично», — подметил Гэри.

— Я буду знать, что выбрал правильный путь, если мне удастся хотя бы отчасти разобраться в сути человеческой натуры.

— Не думаю, что таковая вообще существует, — уверенно сказал философ, для убедительности разворачивая плечи и грудь.

— Человеческая натура существует — это несомненно, — отпарировал Селдон.

Жалостливая улыбка, ленивое пожатие плеч.

— Почему вы так в этом уверены?

— Наследственность во взаимодействии с окружающей средой стремится приблизить каждого из нас к некой золотой середине. Это объединяет людей из всех общественных групп, из миллионов разных миров в общность с довольно строгими статистическими параметрами, которые и определяют суть человеческой натуры.

— Не думаю, что наберется достаточное количество общих человеческих черт…

— Отношения между родителями и детьми. Разделение труда в зависимости от пола.

— Ну, эти признаки — общие для всех животных. Я…

— Запрет на инцест. Альтруизм по отношению к ближнему своему, который мы привыкли называть «гуманностью».

— Что ж, это вполне нормальные семейные…

— Посмотрим с другой стороны, с негативной. Подозрительность по отношению к чужакам. Семейственность — посмотрите только на восемьсот секторов одного Трентора! Непременная строгая иерархия даже в самых маленьких по численности группах, от императорского двора до спортивной команды.

— Но вы, конечно же, не можете строить на таких грубых, донельзя упрощенных, карикатурных сравнениях…

— Могу и буду. Дальше — ведущая роль мужчины и, при недостатке жизненных ресурсов, разделение территориальных владений и территориальная агрессия.

— Но эти признаки столь незначительны…

— И все же они объединяют нас всех. Высокообразованный тренторианец и простой крестьянин с Аркадии смогут понять жизнь друг друга по той простой причине, что память о жизни всего человечества заложена в генах, которые у них практически одинаковы уже в течение многих десятков тысячелетий, на протяжении которых существует человечество.

Слушатели восприняли это словоизвержение Селдона не очень-то благожелательно. Многие нахмурились, помрачнели, недоверчиво поджали губы.

Гэри понял, что малость перегнул папку. Более того — он едва не изложил им саму суть психоистории.

И все же ему было очень трудно высказывать свои мысли завуалировано. По его понятиям, науки, изучающие человеческое общество и поведение человека, напрямую граничили с соответствующими отраслями математики и биологии. История, биография и литература всего лишь описывают проявления человечества. Антропология и социология вместе превращаются в социобиологию — науку о поведении отдельного биологического вида. Однако Гэри пока не знал, как все это объединить и включить в уравнения. Он вдруг понял, что так разговорился потому, что ощущал внутреннюю неудовлетворенность, недовольство собой — из-за того, что ему очень не хватало полного понимания психоистории.

Однако это не может служить оправданием его глупости. И ему придется поговорить еще, чтобы загладить неблагоприятное впечатление, которое он произвел.

Гэри заметил, что слева к нему быстро приближается какой-то взволнованный человек. Рот перекошен, глаза навыкате, руки… Руки вытянуты вперед, а в них — трубка, гладкая и блестящая трубка, с большим отверстием на конце — черным зрачком который стал увеличиваться, едва Гэри в него заглянул, и, казалось, становился все больше и больше, словно Пожиратель-Всего-на-Свете, затаившимся в самом центре галактики, огромным, необъятным…

Дорс профессиональным броском перехватила нападавшего. Резко выбросив руку вперед и вверх, она ударила его по горлу, второй удар пришелся в солнечное сплетение. Следующим движением она схватила этого человека и развернула на четверть оборота, ее левая нога описала полукруг и подсекла ноги противника, а правой рукой Дорс резко пригнула его голову книзу…

И они тяжело повалились на пол — Дорс сверху, придавив противника своим весом. Оружие отлетело в сторону, под ноги собравшимся, которые в панике шарахнулись и принялись разбегаться в стороны.

Потом вокруг Селдона спина к спине сомкнули ряды гвардейцы-охранники, и больше он ничего не увидел. Гэри позвал Дорс. Со всех сторон раздавались выкрики и испуганный визг.

В зале воцарился форменный бедлам. Когда Гэри, наконец, выбрался из кольца гвардейцев, он увидел Дорс, которая стояла, держа в руках злополучную трубку, и качала головой. Человека, из-за которого все началось, подняли на ноги.

— Трубка для записи, — недовольно сказала Дорс.

— Что? — Гэри едва слышал ее в таком шуме.

Левая рука человека, который прибежал с трубкой, висела как-то неестественно — наверняка была сломана.

— Я… Я соглашусь со всем, что вы скажете, с каждым вашим словом. Правда-правда! — бормотал он. Лицо его было белым, как мел.

Глава 7

Отец Гэри Селдона насмешливо называл большинство общественных дел «тучей пыли»: пыль висит в воздухе огромными клубами, закрыв полнеба, а внизу — едва заметное темное пятнышко, из-за которого, собственно, и поднимается пыль. Гэри скривил губы — как делал его отец. Ему тоже не нравилось, когда устраивают много шума из ничего.

Происшествие на Большом Собрании Имперских Университетов превратилось в такую вот грандиозную тучу пыли. По трехмерному головидео крупным планом в подробностях показывали всю скандальную сцену, по всем каналам новостей передавали: «Жена профессора избивает фанатика!»

Позвонил Клеон, поцокал языком и довольно грубо высказал свое мнение: на приемах такого уровня женам делать нечего.

— Боюсь, это происшествие может поставить под угрозу выбор твоей кандидатуры, — сказал Клеон. — Мне, видимо, придется вмешаться.

Гэри ничего не стал пересказывать жене. Намек Клеона был достаточно прозрачным. Это было распространенным явлением в среде высших имперских чиновников — разводиться под предлогом несходства характеров, под которым подразумевалось несоответствие чиновничьим стандартам. В стремлении к власти, ко все большей и большей власти, все остальные эмоции часто отодвигались на задний план, даже любовь.

Гэри вернулся домой, вконец разозленный разговором с Императором, и обнаружил Дорс на кухне. Руки ее были обнажены — в самом прямом смысле.

Кожный покров свободно свисал с рук — будто она наполовину стянула плотно облегающие перчатки. Под кожей обнажились голубые вены, перемежающиеся с искусственной нервной сетью. Дорс что-то делала с ними специальными маленькими инструментами. Кожа была отогнута полукольцом от запястья до локтевого сгиба, влажная, красная изнутри, начиненная сложнейшей электроникой. Дорс усиливала связки кисти, тонкие, желтоватые, по их внешнему виду никак нельзя было сказать, что они выдержат нагрузку, в три раза превышающую предел обычных человеческих связок.

— Тот парень повредил тебе?

— Нет, я сама перестаралась.

— Растяжение?

Дорс невесело улыбнулась.

— У моих связок не бывает растяжений. Их нельзя вылечить. Я заменяю их новыми.

— Такая работа — дело сложное, не то что лопатой махать. Дорс посмотрела на него и улыбнулась, а Гэри решил больше не шутить на эту тему. Обычно он умудрялся не думать о том, что его любимая — робот, или, вернее, человекообразное создание, высоко усовершенствованное, синтез человека и робота.

Селдон познакомился с Дорс через Р. Дэниела Оливо, древнего позитронного робота, который выручил Селдона, когда тот впервые попал на Трентор и вынужден был спасаться бегством — его преследовали некие политические силы. Сначала ее приставили к Селдону как телохранителя. Гэри с самого начала знал, что она из себя представляет, по крайней мере приблизительно, но это не помешало ему влюбиться в нее. Интеллект, характер, очарование, сексуальная привлекательность — все эти качества свойственны не только человеку, как Гэри успел убедиться на Данном конкретном примере.

Дорс работала, а Гэри угощал ее выпивкой и терпеливо ждал. Он был совершенно очарован, наблюдая, как она себя ремонтирует, хотя очень часто это происходило в ужасных, антисанитарных условиях. Оказалось, что у человекоподобных роботов есть свои антимикробные средства, которые не неэффективны для обыкновенных людей, — так она ему сказала. Гэри понятия не имел, как такое может быть. Но Дорс не поощряла расспросов, отвлекая Гэри поцелуями. Уловка действовала безотказно.

Дорс вернула кожный лоскут на место, морщась от боли. Гэри знал, что она может полностью отключить любую часть нервной системы, ответственной за поверхностную чувствительность, но всегда оставляет часть нервных волокон в рабочем состоянии для того, чтобы следить за состоянием органов. Куски кожи с негромким шуршанием соединились сами собой.

— Вот, смотри, — сказала Дорс и покрутила кистями рук. Раздались два коротких щелчка. — Все встало на свои места.

— Знаешь, большинство людей сочли бы это зрелище несколько неприятным.

— Вот потому-то я и не делаю этого по дороге на работу.

— Общество должно быть тебе признательно за такую осмотрительность.

Оба они прекрасно знали, что при малейшем подозрении об истинной природе Дорс ее немедленно выследят и уничтожат. Роботы с высокими интеллектуальными способностями уже многие тысячи лет были вне закона. Общество мирилось с тиктаками только по причине их явного интеллектуального убожества, и за тем, чтобы тиктаки случайно не стали слишком умными, всегда следили очень внимательно. Нарушение закона о максимально допустимом для тиктаков уровне умственных способностей считалось тягчайшим преступлением, государственной изменой — ни больше, ни меньше. Этот закон был подкреплен глубинными, тысячелетней древности эмоциональными реакциями человека: беспорядки в секторе Юнин — наглядное тому подтверждение.

Точно такие же ограничения распространялись и на компьютерные симуляторы личностей. Вот почему симуляторы Вольтера и Жанны, воссозданные ретивыми энтузиастами Нового Возрождения на Сарке, были тщательно обработаны, чтобы их можно было протащить незамеченными через скрытые лазейки компьютерного контроля. Очевидно, тот парень из «Технокомпании», Марк, нарастил мощность Вольтера буквально в последнюю минуту. А поскольку сим был благополучно уничтожен сразу же после дебатов, то выявить и доказать нарушение закона теперь невозможно.

Гэри очень не нравилось иметь хоть малейшее отношение к нарушениям закона, но сейчас он понял, что сам себя обманывает. На самом-то деле вся его жизнь прошла рядом с Дорс, тайной преступницей.

— Я собираюсь отказаться от этой возни с должностью премьер-министра, — решительно сказал Гэри.

Дорс посмотрела ему в глаза.

— Из-за меня?

Быстро же она соображает!

— Да.

— Но мы ведь договорились, что повышенный риск стоит той власти, которую ты обретешь…

— Ради защиты психоистории. Но я совсем не подумал о том, что ты из-за этого подвергнешься такому риску. А теперь…

— Я стала тебе помехой.

— Когда я спущусь вниз, на меня со всех сторон накинутся люди с телекамерами. А на самом деле они подкарауливают тебя.

— Значит, я останусь здесь.

— И как долго ты сможешь здесь высидеть?

— Гвардейцы могут провести меня через новый запасной выход. Они могут его перекрыть и настроить антигравитационный подъемник.

— Дорогая, ты не сможешь скрываться от репортеров вечно. Дорс встала и нежно обняла мужа.

— Если даже они меня отыщут, я всегда сумею от них сбежать.

— Если повезет. И если ты даже сумеешь скрыться, знай: я не смогу жить без тебя. И я не хочу…

— Меня можно видоизменить…

— Изменить тело?

— Да, тело можно сделать другим. Поменять кожу, глазные яблоки, некоторые нервные центры.

— Стереть свой серийный номер и взять другой? Она крепко сжала его руки.

— Да.

— Чего же не могут сделать… такие, как ты?

— Мы не можем создать психоисторию.

Гэри резко отвернулся от нее и с силой ударил ладонью о стену, давая выход накопившейся тревоге.

— Проклятье! Для меня ничего нет на свете важнее, чем наши отношения.

— Для меня тоже. Но мне кажется, что сейчас для тебя еще важнее, чем раньше, остаться кандидатом в премьер-министры.

— Почему? — Гэри зашагал по комнате из стороны в сторону.

— Ты — игрок, на которого сделаны очень крупные ставки. И те, кто готовил покушение на твою жизнь…

— Клеон думает, что это был Ламерк.

— …могут подумать, что этого недостаточно — если ты просто снимешь свою кандидатуру. При желании Император в любой момент может вернуть тебя в игру.

— Мне ужасно не нравится, когда из меня делают какую-то пешку!

— А может быть, ферзя? Мне кажется, что такое определение подходит больше. Не забывай, что подозреваемых несколько — очень многие фракции были бы не прочь убрать тебя с дороги.

— Например?

— Например, академик Потентейт.

— Но она же — ученый, как и я!

— Была, мой дорогой. А теперь она сделалась игроком за шахматной доской.

— Надеюсь, в роли ферзя ты ее не видишь? Дорс легонько поцеловала его в щеку.

— Наверное, я должна была тебе сказать, что мои аналитические программы создали вероятностный стереотип поведения Ламерка, основанный на всей его прошлой жизни. Если тебе интересно — он устранил не меньше полудюжины соперников, пока пробивался наверх. И в этом вопросе у Ламерка уже выработался, так сказать, свой почерк.

— Ну вот и прекрасно.

Дорс глянула на него как-то странно и сказала:

— Все его соперники были убиты ножом. Классический сценарий исторической интриги.

— Я и не подозревал, что Ламерк так интересуется нашим имперским наследием.

— Он предпочитает классику. С его точки зрения, ты пешка, которую лучше бы поскорее убрать с доски.

— И желательно пролить при этом поменьше крови?

— Я обучена — и создана — так, чтобы оценивать положение и действовать хладнокровно.

— Интересно, как у тебя совмещается эта способность с реальной перспективой убить человека, когда ты будешь меня защищать. Собственно, может, и не стоит тебе на это указывать, но у тебя и наклонности соответствующие — тебе это, похоже, нравится.

— Все объясняет Нулевой Закон.

— М-м-м… «Судьба человечества в целом более значима, чем судьба отдельного человека», так?

— Но мне все равно больно из-за противоречий Первому Закону…

— Значит, исправленный Первый Закон сейчас выглядит примерно так: «Робот не может причинить человеку вреда или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред, если только это не противоречит Нулевому Закону роботехники»?

— Да, именно так.

— А ты, оказывается, тоже играешь в игру, только не в ту, что я. И правила у твоей игры очень строгие.

— Это очень крупная игра.

— И психоистория, наверное, — вероятный новый план в перспективах этой игры?

— В каком-то смысле — да. — Голос Дорс наполнился нежностью, она обняла Гэри. — Но ты не должен так перенапрягаться. Мы же счастливы вдвоем, счастливы, как в раю.

— Но эти чертовы игры — от них никуда не деться.

— Так и должно быть.

Гэри страстно поцеловал ее, но что-то внутри него кипело и крутилось во все стороны, как оружие, которое стреляет наобум в окружающую кромешную тьму.

Глава 8

На следующее утро к нему в кабинет явился Юго — с раскрасневшимся лицом, круглыми глазами — и немедленно потребовал:

— Что ты можешь сделать?

— Э-э-э… По поводу чего?

— Ты что, не слышал новостей?! Гвардейцы штурмом взяли Бастион!

— Э-э-э… Вот как? — Гэри с трудом припомнил, что фракция далити устроила небольшое восстание и засела в каких-то укреплениях. Из-за этого восстания практически замерла торговля точно, Юго сам ему об этом рассказывал, и не один раз. — Я так понимаю, это локальный тренторианский конфликт, разве нет?

— Это для нас с тобой — «локальный конфликт»! — Юго размахивал руками, подкрепляя слова оживленной жестикуляцией. — А потом пришли гвардейцы. Безо всякого предупреждения! Убито около четырехсот человек. Их просто взорвали, без предупреждения, бластеры были включены на полную мощность!

— Удивительно, — сказал Гэри, надеясь, что в его голосе звучит хоть немного сочувствия.

На самом деле его нисколько не волновала ни одна из сторон — в этом конфликте или в каком другом. Он даже не интересовался, из-за чего, собственно, разгорались эти конфликты. Гэри не обращал внимания на бесконечную, неизменную изо дня в день мирскую суету, которая только утомляла рассудок, не принося никакого полезного опыта. Вся суть психоистории Селдона, соответствовавшей особенностям его личности, сводилась к тому, чтобы изучать климат, не обращая внимания на ежедневные изменения погоды.

— Можешь ты хоть что-нибудь сделать?! — кипятился Юго. — Что, например?

— Высказать протест Императору!

— Он не станет меня слушать. Это вопрос внутренней политики Трентора, и…

— Но ведь это оскорбление — и для тебя тоже.

— Возможно. — Чтобы не показывать, насколько на самом деле ему все это безразлично, Гэри добавил:

— По-моему, мне лучше всего было бы держаться подальше от…

— Но это сделал Ламерк!

Гэри удивленно уставился на него.

— Что?! У Ламерка нет никакой власти на Тренторе. Он — член Имперского Правительства.

— Ну, слушай, Гэри, сейчас никто уже не обращает внимания на это стародавнее разделение сфер власти. Оно давным-давно благополучно кануло в прошлое.

Гэри чуть не воскликнул: «Правда?!» — но, немного подумав, пришел к выводу, что Юго совершенно прав. Сам он просто не придавал должного значения долгому, медленному смещению сф